ПРИЗЫВАТЕЛЬ ШТОРМА

АВТОР: НИША ДЖ. ТУЛИ

СЕРИЯ: ШТОРМБРЕЙКЕР

КНИГА: 2

ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Общество «Щит»

Карта Нового Северо-Востока

Всем, кто сумел поставить точку, даже если финал оказался не тем, на который вы надеялись

Ранее в серии «Штормбрейкер»

Нью-Манхэттеном — миром, который терзают смертельные шторма, — правят Щит и четыре господствующих Дома. Девятнадцатилетняя Поэт Грейвс, наследница Дома Фиама, вскоре поступит в академию Эмери, где после серии испытаний должна официально принести клятву своему Дому. Но у неё есть тайна, способная стоить ей жизни: Поэт — одна из тех, кого называют Хранителями, и может касаться шторма, не получая вреда. Поскольку Хранители со временем нередко теряют рассудок и впадают в неконтролируемое насилие, на них охотятся Гасители, которые затем «решают проблему».

В Эмери Поэт тянет к Руку Атиру — Одиночке из Пустошей. Она проходит испытания, но всё складывается не по плану. Вместо Дома Фиама Поэт выбирает соперничающий Дом Ария и в результате отдаляется от семьи и жениха. Во время подготовки к службе Штормбрейкера Поэт узнаёт, что Рук тоже Хранитель. Эта общая тайна сближает их, даже когда Хранителей обвиняют в череде убийств, охвативших город. К концу учебного года Поэт и Рук решают любой ценой не попасть в руки Гасителей. Они разрабатывают план проникновения в офисы Щита, надеясь найти сведения, которые могут их спасти.

На выпускном маскараде лучшая подруга Поэт разоблачает её как Хранителя. В последовавшем хаосе и во время взлома записи с камер наблюдения раскрывают три потрясающие истины: брат Поэт, Рейн, вовсе не погиб при нападении Одиночек, как все считали; Рук находился там в ночь нападения; а генерал Сол забрала тело Рейна. Рук убеждает Поэт, что в Нью-Манхэттене ей больше небезопасно. Несмотря на все тайны, которые он от неё скрывал, выбора у Поэт нет: она соглашается, и они бегут в Пустоши, где их задерживает группа Одиночек.

Примечание переводчика

Штормбрейкеры, как мы помним из первой части, это солдаты Штормовой гвардии. В тексте будет встречаться сокращенный вариант «Брейкеры» (пер. укротители)

Глава 1

Когда я проникла в сверхзащищённую башню Щита, чтобы добраться до секретной информации, а потом сбежала из родного города, я прекрасно понимала, что меня могут арестовать.

Вообще-то я была готова к целому набору весьма неприятных последствий.

Оглядываясь назад, могу сказать: немного посидеть за решёткой было бы едва ли не самым предсказуемым событием за последние двадцать четыре часа.

Вот только я никак не ожидала, что арестуют меня в Пустошах.

— Руки вверх, — говорит невысокая девушка лет двадцати с небольшим, обнаружившая нас с Руком, сбившихся в кучку на твёрдой земле, куда мы рухнули несколько часов назад.

Он бледный, весь в поту и морщится, когда шевелится рядом со мной. Я смотрю на тёмное пятно на его рубашке — там, где ещё недавно из раны хлестала кровь, пока я не зашила её.

Девушка решительно направляется к нам. Тонкая, но мускулистая. Ни намёка на мягкость — ни в резких чертах лица, ни в густых каштановых волосах, стянутых в тугую косу. Сначала я принимаю её одежду за тактическое снаряжение, но формованная кожа и перекрёстная строчка больше напоминают доспехи на старых изображениях времён Эпохи Потепления.

Довершает устрашающий образ густая чёрная краска, размазанная вокруг прищуренных голубых глаз.

Она красивая. Грозная. И совершенно точно злая как чёрт.

— Что ты делаешь так далеко от дома, Атира? — рычит она, упирая руку в бок.

Рук отвечает лишь стоном: глаза у него закрываются, и он медленно опускается обратно на землю.

— Он ранен, — говорю я, словно это и без того не очевидно, одновременно пытаясь осознать тот факт, что она знает Рука.

Ещё суток не прошло с тех пор, как мы покинули академию Эмери и Нью-Манхэттен через сеть подземных тоннелей под городом. Теперь мы в Пустошах, тоннель за нами обрушился, а Нокс…

Я сглатываю.

Меня до смерти достало его дерьмо, но мысль о том, что он, возможно, погиб, переносится куда тяжелее, чем я ожидала. Несмотря ни на что, нас связывало прошлое, и такой участи я не пожелала бы никому. Даже ему.

Бровь девушки приподнимается, когда она замечает кровь на коже Рука, его испорченную рубашку и засохшие ржаво-коричневые потёки на моих руках.

Она вздыхает и кивает кому-то за спиной.

— Уэсс, займёшься этим?

Нас окружает с десяток людей в армейских ботинках и похожем кожаном снаряжении. Их глаза тоже обведены чёрным, отчего все они похожи на призрачные видения. У каждого есть нож, у некоторых — станнер.

Вернее, нечто похожее на привычные мне станнеры, но с изменениями, которые, подозреваю, полностью меняют способ их действия. Вместо гладкого белого сплава — тёмный блестящий металл и куда более острые грани.

От толпы отделяется женщина. Кожа у неё слегка загорелая, тёмно-русые волосы аккуратно собраны в пучок. Одетая почти как первая, только в коричневую, а не чёрную кожу, она останавливается возле Рука и задумчиво его осматривает.

— И что мне с ним делать? — спрашивает она. — Облегчить ему смерть?

Из меня вырывается возмущённый писк, но первая девушка не даёт мне ответить.

— Поставь его на ноги, чтобы смог идти. Мы забираем его с собой.

Не уверена, что этот вариант лучше.

Уэсс сбрасывает рюкзак, опускается на колени на потрескавшуюся землю и начинает доставать медицинские принадлежности, аккуратно раскладывая их в ряд на узкой полоске выжженной травы.

Когда она тянется к Руку, я инстинктивно подаюсь вперёд и заслоняю его рукой. Я понятия не имею, кто эти люди. Они, может, и знают Рука, но дружелюбием тут и не пахнет.

Уэсс откидывается на пятки и закатывает глаза.

— Каллиопа, сама разберёшься?

Первая девушка складывает руки на груди и расставляет ноги шире.

— Дай ей помочь ему, — бросает мне Каллиопа. В её голосе нет ни терпения, ни сочувствия.

Я стискиваю зубы и снова оглядываю круг. Рук дышит тяжело, с хрипом, будто внутри у него перекатываются мокрые камешки.

— Ладно, — шепчу я, сжимая кулаки на бёдрах.

— Вот умница, — говорит Каллиопа, пока Уэсс поднимает рубашку Рука и обнажает наложенную мной повязку.

Я вспоминаю, как Нокс замахнулся на меня. Как блеснул клинок в его руке. Снова и снова прокручиваю момент в голове, пытаясь понять, когда именно Рука ранили.

Я знаю только одно: он пытался меня защитить.

И я понятия не имею, что с этим делать.

Уэсс снимает повязки, открывая наскоро зашитую рану.

— Кто это сделал? — спрашивает она, и по её лицу ясно: увиденное ей совсем не нравится.

— Я, — признаюсь я.

Она поворачивается ко мне и оценивающе скользит взглядом сверху вниз.

Я жду, что она рассмеётся и назовёт меня идиоткой, но Уэсс отворачивается и принимается за дело, осторожно разрезая и вытаскивая кривые, пропитанные кровью нити.

Каллиопа цокает языком, и я поднимаю голову. Она смотрит на Рука со смесью презрения и веселья.

— Потрёпанный какой-то, да? — насмешливо бросает она, вызывая смешки у остальных. — Жизнь среди Сливок оказалась не такой, как ты себе представлял, Руки-дорогуша?

Сливок?

Ресницы Рука снова вздрагивают, мутный взгляд находит Каллиопу.

— Да пошла… ты, — выдыхает он под новый взрыв смеха вокруг поляны.

Её глаза сужаются и перемещаются на меня.

— И ты ещё одну с собой притащил…

Я невольно морщусь от яда в её голосе. Очевидно, она уже меня ненавидит.

Пока Уэсс промывает рану Рука, заново зашивает её и бинтует, я разглядываю остальных. Их странные кожаные доспехи дополнены кусками ткани, закреплёнными на бёдрах и плечах, но кое-что из снаряжения мне знакомо: тёмно-синий тактический жилет, точь-в-точь как у Патруля, блестящая фиолетовая сбруя Штормовой гвардии.

Они воруют у Нью-Манхэттена.

Именно так, как нас всегда предупреждал Щит.

Высокий мужчина с бритой головой замечает, что я глазею, и одаривает меня ледяным взглядом. Его ладонь скользит по станнеру, зажатому в огромных руках, а палец ложится на спусковой крючок.

Как же я хочу, чтобы Рук был сейчас в лучшем состоянии. Не только потому, что до ужаса за него боюсь, но и потому, что он мог бы объяснить, кто, мать их, эти люди и что сейчас с нами будет.

Мы явно в опасности.

Вопрос только — насколько серьёзной?

Над поляной повисает звенящая тишина, пока Уэсс заканчивает заниматься Руком. Он по-прежнему бледен и покрыт потом, но хотя бы больше не кровит. Она открывает футляр с прозрачными стеклянными ампулами, набирает дозу в инъекционный картридж и, прежде чем я успеваю возразить, вонзает его Руку в грудную мышцу.

Всё тело Рука напрягается, а затем он с тихим выдохом расслабляется. Глаза снова открываются, на секунду встречаются с моими, после чего его голова откидывается назад.

— Он сможет идти? — спрашивает Каллиопа.

— Это снимет боль, — отвечает Уэсс. — Дайте ему минут тридцать.

— Он не может идти! Посмотрите на него! — возражаю я, почти не успев подумать.

Все взгляды на поляне разом поворачиваются ко мне, и мне хочется уменьшиться до пылинки.

— Хочешь сама его нести, Сливка? — спрашивает Каллиопа, выплёвывая это слово так, будто речь о куске дерьма, прилипшем к подошве её сапога. — Потому что мы, блядь, точно не понесём.

Я смотрю на Рука. Я бы с радостью потащила его сама, но далеко мы не уйдём.

Его глаза снова приоткрываются, на этот раз взгляд уже яснее. Что бы Уэсс ему ни вколола, препарат явно возвращает Рука к жизни.

Каллиопа приседает рядом с ним на корточки и сцепляет руки.

— Я не пропускаю Сливок через свои тоннели, Атира. Ты это знаешь.

Он поджимает губы; на лице мелькает раздражение, тут же сменяясь болезненной гримасой.

— Позволь вымолить твоё прощение, — отвечает он и каким-то образом умудряется прозвучать нахально, хотя каждое слово даётся ему с трудом.

С учётом нашего положения это кажется слегка безрассудным.

Каллиопа усмехается и указывает на высокого бритоголового мужчину, который только что молча мне угрожал.

— Август, подними её.

Август выходит из круга и уверенно направляется ко мне. Вблизи он ещё выше; кожа бронзовая, на выступающих частях скул заметны следы от солнца. Серые глаза буквально буравят меня, когда он хватает меня за локоть и рывком ставит на ноги.

Я поднимаюсь, спотыкаясь, и едва не врезаюсь в его огромную тушу, когда колени подкашиваются. После удара станнером в подвале Эмери конечности всё ещё дрожат, а чувствительность в пальцах рук и ног вернулась всего несколько часов назад.

Август подхватывает меня так, словно я набита соломой, и с раздражённым ворчанием тяжело ставит на ноги.

— Я стою, стою, — настаиваю я, вырывая руку и чудом сохраняя равновесие.

— Теперь его, — говорит Каллиопа, указывая на Рука.

Август наклоняется, хватает Рука за бицепсы и поднимает без особой деликатности. Я морщусь от его стона, но Руку всё же удаётся, пошатываясь, встать; волосы падают ему на глаза. Тридцати минут, о которых говорила Уэсс, ещё и близко не прошло, но готова поспорить, Каллиопе на это плевать.

Рук сгибается пополам, упираясь ладонями в колени и жадно хватая воздух.

— Ты как? — спрашиваю я, и он качает головой.

Каллиопа фыркает; уголок её красивого, похожего на лук рта приподнимается. — Блядь, она даже говорит как богачка, слышите?

Рук расширяет глаза и смотрит на меня так, будто говорит: «Вот видишь, я же предупреждал», — и я вспоминаю ночь нашего первого поцелуя у бального зала после церемонии принятия в Общество.

Кажется, будто это было в другой жизни.

Я уже почти на грани истерики и едва не разражаюсь совершенно неуместным смехом. Вместо этого крепко сжимаю губы, подавляя его, и клянусь молчать, пока мы не выберемся от этих людей.

Если это вообще возможно.

— Чего ты хочешь, Кал? — спрашивает Рук, прижимая ладонь к боку. — Если ведёшь нас к Фишеру — веди. Иначе у нас есть дела.

Я моргаю, услышав, как непринуждённо он сокращает имя Каллиопы.

Рук явно знает её достаточно хорошо, чтобы разговаривать таким тоном. И теперь, присмотревшись, я понимаю, что она ближе к нам по возрасту, чем показалось сначала. Просто уверенность и роль предводительницы небольшого отряда заставили меня принять её за более взрослую.

Каллиопа ещё секунду холодно разглядывает Рука. — И куда, по-твоему, ты пойдёшь в таком состоянии?

Тут с ней не поспоришь.

— Кал, — с явным раздражением говорит Рук. — Мы обязательно должны это разыгрывать?

Она заставляет его замолчать одним убийственным взглядом.

— Фишер захочет узнать, что ты здесь делаешь и почему таскаешься со Сливкой.

Он открывает рот, но она тут же перебивает.

— Прибереги. Мне неинтересно, какую ложь ты заготовил. Он всё равно вытянет из тебя правду.

Только сейчас до меня доходит, насколько я ко всему этому не готова. Мне надо скрывать, что Рук учился в Эмери? Они знают, что мы пришли из города, но какую именно «правду» он прячет? Я вспоминаю, как видела его на стене мониторов в кабинете мистера Робинса. Он что-то искал. Что-то, в чём до сих пор мне не признался.

После того как меня парализовал станнер, Рук сказал, что ему многое нужно мне рассказать.

Мы встречаемся взглядами, и я отчаянно хочу уметь читать его мысли.

Несмотря на всю его ложь, во мне поднимается яростное желание защитить его.

Ты — самая прекрасная неприятность, которую я встретил в своей жизни.

Его слова возвращаются, будто удар под дых. То, с какой нежностью он их произнёс. Словно чувствует нечто такое, чему я слишком долго боялась дать имя.

Или я просто дура, если всё ещё верю хоть одному его слову.

Сильная рука обхватывает моё запястье, и Август начинает тащить меня за собой.

— Эй! — Я отшатываюсь, ноги путаются в юбке. На мне всё ещё наряд с выпускного маскарада, хотя разорванное, заляпанное кровью платье пережило лучшие времена. Неудивительно, что они все на меня косятся. Выгляжу я нелепо. Хорошо хоть сапоги и кожаная куртка остались.

— Убери. От неё. Руки, — рычит Рук. Он всё ещё согнут пополам и едва дышит, поэтому угроза звучит не так внушительно, как могла бы. — Клянусь, блядь, если ты её тронешь, Август, я вспорю тебя от подбородка до самой задницы. И буду наслаждаться каждой грёбаной секундой.

В глазах Августа вспыхивает злость. Челюсть напрягается.

А потом он отпускает меня.

Я подавляю желание потереть ноющее запястье — боюсь реакции Рука. Сейчас он и муху не прибьёт.

Каллиопа разражается жестоким смехом.

— О, это уже слишком. Ты защищаешь Сливку? Фишеру определённо будет интересно послушать.

Рук тяжело вздыхает.

— Если пообещаешь не причинять вреда ни одному из нас, мы пойдём спокойно, а я с ним поговорю.

Не понимаю, зачем он вообще пытается торговаться. Выбора у нас очевидно нет: их с десяток, нас двое. Рук всё ещё одной ногой в могиле, а я сама вот-вот либо упаду в обморок, либо меня вырвет. А может, и то и другое.

Каллиопа несколько секунд изучает его.

— До Пятой станции вы под моей защитой. Живые и более-менее целые. Это всё, что я предлагаю.

Она обводит руками круг, и все приходят в движение, выстраиваясь в чёткий, отработанный порядок, так что мы с Руком оказываемся в центре. Нас не связывают — наверное, потому что бежать всё равно некуда. К тому же Рук явно не способен на быстрый побег, а эти штуки, похожие на станнеры, без труда нас уложат.

Рук смотрит на меня, сжав губы в тонкую линию.

Я читаю послание в его глазах: молчи, не высовывайся, доверься мне.

Будто у меня есть выбор.

— Наши рюкзаки, — хрипит Рук.

Каллиопа закатывает глаза и кивает двум сопровождающим — мужчине и женщине, похожим на близнецов, с золотисто-коричневой кожей и янтарными глазами. Они подбирают наши рюкзаки и закидывают их на плечи.

— Ещё требования будут? — спрашивает Каллиопа.

Рук резко мотает головой. — Только обещанная защита. Больше мне ничего не нужно.

Она презрительно фыркает.

Рук прижимает руку к боку и, прихрамывая, делает несколько шагов. Мне хочется помочь, но подозреваю, это лишь вызовет новую порцию насмешек.

И тут прямо за моей спиной раздаётся голос Каллиопы:

— Под моей защитой — да. Но я ничего не обещаю после того, как до вас доберётся командир Стерлинг.

Я резко оборачиваюсь, собираясь потребовать объяснений, и вижу только приклад её оружия, летящий мне в голову.

А потом всё гаснет.

Глава 2

Когда я прихожу в себя, меня катит по земле; наконец я останавливаюсь в грязи, а голова идёт кругом. Я смотрю в сумеречное небо, пока вокруг расплываются тихие голоса и движущиеся фигуры.

Кто-то пинает меня по ноге.

— Вставай. Мы пришли.

Пришли. Куда?

Через мгновение надо мной появляется Рук.

— Поэт, — говорит он и осторожно касается моего лба. Я морщусь, вспоминая, как Каллиопа вырубила меня.

Вот ведь ведьма.

— Ты как? — спрашивает он.

Я стону: висок тупо пульсирует.

— Что происходит?

Он помогает мне сесть, и я оглядываю горизонт. Нью-Манхэттена нет. Значит, пока я была без сознания, кто-то меня нёс.

Желудок сводит от неприятного клубка чувств. Страх. Растерянность. Шок. Я моргаю, глядя на Рука и вспоминая всё, что он говорил во время нашего побега.

Обещания. Предупреждения.

И тут моё внимание перехватывает низкое гудение. Я оглядываюсь через плечо и вижу поразительную вещь — ограду, сотканную из мерцающего серебристого света.

Не Искра. Просто электричество, кажется мне.

За оградой до самой средней дали раскинулся целый комплекс зданий. Они совершенно не похожи на высоченные монументы цивилизации, среди которых прошла вся моя жизнь. Эти строения низкие, прочные, явно постоянные — из металла, дерева и стекла.

Я моргаю. Здесь не должно быть ничего. Пустоши — мёртвая, безжизненная земля. Пустота.

Очевидно, это неправда.

— Поднимите её, — говорит Каллиопа, подходя к нам.

Рук разводит руки, заслоняя меня собой.

— Даже не подходи, блядь.

Каллиопа закатывает глаза и проходит мимо. Остальные следуют за ней, кроме Августа — он ждёт, пока мы с Руком встанем. Меня шатает, голова словно набита туманом.

— Пошли, — говорит Август.

Несколько секунд я не могу двинуться.

Желудок проваливается, будто я балансирую на краю обрыва.

Ещё один шаг — и моя прежняя жизнь исчезнет навсегда.

— Сейчас, — сквозь зубы произносит Каллиопа, не оставляя мне ни секунды на внутренний срыв. Интересно, чувствует ли она, насколько я близка к тому, чтобы рассыпаться? Может, ей самой хочется чуть-чуть меня подтолкнуть — просто ради развлечения.

Не дождётся.

Рук двигается осторожно, всё ещё бережёт раненый бок, но хотя бы не выглядит так, будто вот-вот рухнет и умрёт. Уже прогресс.

Мы подходим к высоким металлическим воротам, гудящим от электричества. Двое крупных мужчин с коротко остриженными волосами держат те самые странные станнеры. Каллиопа без колебаний направляется к ним. Она едва достаёт им до груди, и оба наклоняются, пока она тихо говорит что-то, чего я не разбираю.

Сначала их взгляды находят меня, потом Рука.

Глаза у обоих расширяются.

Тот, что слева, сгибается в поясе в знак почтения.

Что здесь происходит?

Рук смотрит прямо перед собой, а я изучаю его профиль, запутавшись окончательно. Я считала его просто парнем, который решил поступить в Эмери ради лучшей жизни, но теперь начинаю подозревать, что ошибалась с самого начала.

Он говорил, что у него есть начальство. Люди, перед которыми он отчитывается.

Говорил, что Щит лжёт.

А теперь этот мужчина ему кланяется.

Вопросы теснятся в голове, сливаясь в одну пульсирующую массу за глазами.

Мужчина слева открывает какую-то панель и нажимает несколько кнопок. Энергия, гудевшая по воротам, гаснет, оставляя свободный проход в лагерь.

— Добро пожаловать домой, — говорит он.

Мы проходим внутрь гуськом; электричество потрескивает на вертикальных столбах по обе стороны входа.

По территории снуют десятки людей. На них всё те же формованные кожаные доспехи, смешанные с разномастным тактическим снаряжением, которое я узнаю по Нью-Манхэттену.

Каллиопа жестом велит нам с Руком следовать за ней, а Август плетётся у меня за спиной, как назойливая тень.

— И куда, по-твоему, я собираюсь сбежать? — спрашиваю я, указывая на гудящие ограды вокруг.

Он только ворчит.

Остальные сопровождающие расходятся, исчезая в удлиняющихся тенях между зданиями, но несколько человек останавливаются посмотреть, как мы проходим. Интересно, часто ли здесь принимают новичков.

Хотя «принимают» — пожалуй, слишком сильное слово.

Я сжимаю пальцы у боков, подавляя желание нервно ёрзать, и стараюсь выглядеть уверенно. Не знаю, насколько мне это удаётся.

Одиночки.

Всю жизнь мне твердили, что они почти не люди: разбросаны по Пустошам и гоняются за полудохлыми животными, чтобы хоть чем-то прокормиться. Потом в Эмери появился Рук и начал разрушать этот образ, а теперь я стою перед неопровержимым доказательством: всё, чему меня учили, было ложью.

Они организованы. Они построили нечто похожее на город. И пусть это совсем не Нью-Манхэттен, здесь нет той дикой бесплодной пустоты, которую я ожидала увидеть.

Мы проходим мимо зданий из гофрированного металла и кирпича. Из самого большого тянутся запахи еды — похоже, там столовая. На другом висит красный крест — больница. Крыши всех зданий покрыты сеткой солнечных панелей, наклонённых к небу.

Сначала я решила, что мы попали во временный лагерь, но чем дальше идём, тем сильнее убеждаюсь: это дом.

Ничего временного здесь нет. Это постоянное место.

Каллиопа заворачивает за угол, и перед нами открывается площадка с маленькими круглыми палатками. У входа каждой висит фонарь. Между ними горят костры, вокруг стоят стулья, а люди с кружками в руках негромко разговаривают, время от времени разражаясь смехом.

Здесь так… уютно.

Так просто — и при этом поразительно до глубины души.

Всё это было ложью.

А что, если Щит просто ошибался? Что, если во времена жизни генерала Сол в Пустошах всё было иначе? Что, если они вообще не знают о существовании этого места?

Но уверенность словно прорастает сквозь мои пятки и намертво привязывает к настоящему — к этой правде.

Нам лгали. Рассказывали об Одиночках и Пустошах то, что не соответствовало действительности. Учили бояться и сторониться всего, что лежит за пределами Нью-Манхэттена.

Вопрос лишь в том — зачем.

Чем дальше мы углубляемся в лагерь, тем быстрее угасает весёлая атмосфера, пока вокруг не становится совсем тихо. Август и Каллиопа кивают знакомым, но центром всеобщего внимания теперь стали мы с Руком.

Мы подходим к группе людей перед большой палаткой, светящейся изнутри. В сочетании с мягким сиянием мерцающей ограды вдали всё вокруг выглядит странно и по-своему тихо красиво.

Люди расступаются, открывая мужчину с бледной кожей, песочно-каштановыми волосами и ярко-голубыми глазами. На вид он лет на пять старше Рука, красив жёсткой, резкой красотой: сильная челюсть, прямой нос. И размером почти с Рука — высокий, широкоплечий, в чёрной коже, плотно облегающей тело.

— Кал, — говорит он так, будто удивлён её видеть.

— Фишер, — отвечает она, и голос у неё вдруг совсем не такой, как раньше. Чуть мягче, выше. Почтительнее. Даже будто без дыхания.

Я тут же задаюсь вопросом: она в него влюблена?

Фишер.

Тот самый мужчина, которого уже несколько раз упоминали.

Командир Стерлинг.

— Мы нашли этих двоих в Пустошах, — докладывает Каллиопа, возвращаясь к привычному рычащему тону. — Они вышли из Нью-Манхэттена через восточный тоннель. Теперь его больше нет.

Все поворачиваются к нам. Судя по значкам и знакам отличия на одежде, это, вероятно, высшее командование лагеря. Возраст у них разный, но всех объединяет одна и та же жёсткость. Сила, выкованная суровой жизнью.

Командир Фишер Стерлинг склоняет голову набок; сначала его взгляд находит меня. Скользит по лицу, одежде, даже сапогам, а потом поднимается к глазам.

— Ты нашла Сливку? — спрашивает он без особого презрения, скорее с любопытством, будто перед ним странная загадка.

Каллиопа фыркает.

— Поверь, мы все были в шоке.

Внимание Фишера смещается влево, к Руку. Он вздыхает и качает головой.

— Атира. Почему я совсем не удивлён? Какого хрена ты здесь делаешь?

Мне приходит в голову, что хотя бы своё настоящее имя Рук мне сообщил, и почему-то это утешает куда сильнее, чем должно.

Рук приподнимает бровь и улыбается.

— Ты же знаешь, как я обожаю внезапно заглядывать в гости.

— Ты пришёл из города?

Рук не отвечает, только напрягает челюсть.

Фишер вздыхает.

— Вечно у тебя тайны. Отец знает, где ты?

Рук просто стоит со скрещёнными руками и не отводит взгляда. Очевидно, отвечать не собирается. Похоже, не только от меня он что-то скрывает.

Жалко, конечно, но мне от этого становится чуточку легче.

— Моё дело тебя не касается, — наконец отвечает Рук после долгой неловкой паузы, за которую, клянусь, никто вокруг не сделал ни вдоха.

Фишер фыркает, засовывает большие пальцы за петли ремня и не спеша подходит ближе.

— А мне всё-таки любопытно. Вполне естественно, разве нет?

Он останавливается нос к носу с Руком. Они почти одинаковы ростом и сложением, и теперь я замечаю другие сходства — вокруг глаз и рта, в форме носов. Из-за разной внешности это не сразу бросается в глаза, но мне точно не мерещится.

Кем они друг другу приходятся?

— Может, пытками выбью из тебя информацию, — небрежно предлагает Фишер, склоняя голову. — Или… — Его взгляд перескакивает на меня. — Выжму её из неё? Готов поспорить, кричит она очень сладко.

Я настолько ошарашена, что даже не могу отреагировать.

Из горла Рука вырывается рычание. Фишер расширяет глаза, а потом разражается смехом и хлопает себя ладонью по груди.

— Ох, Рук, — говорит он, вытирая несуществующую слезу из уголка глаза. — Ты что, запал на Сливку? Что на это скажет великий верховный командир Атира?

Кто?

Рук медленно выдыхает через нос. У этих двоих явно есть общее прошлое, и приятным его не назовёшь.

— Просто отпусти нас, — сквозь зубы говорит Рук. — Мы не пришли вам мешать. — Он делает паузу, опускает руки и чуть расслабляет стойку. — К тому же мы оба знаем, что кишка у тебя тонка пытать кого-то из нас, верно?

Он специально хочет задеть. Я вижу это по злому блеску в его глазах. Со мной Рук был добр — если не считать лжи, — и я как-то успела забыть, на что он вообще способен.

Чего я не понимаю — зачем он сейчас намеренно провоцирует Фишера. В невыгодном положении здесь мы, но по Руку этого никогда не скажешь.

Небрежность Фишера исчезает мгновенно; глаза сужаются.

— Ты знаешь, что я тебя не отпущу, — отвечает он. — Не раньше, чем получу ответы: что ты делал в городе и почему путешествуешь со Сливкой.

На этот раз Фишер выплёвывает слово «Сливка» с таким презрением, что я чувствую себя чем-то ниже человека. Видимо, именно этого он и добивается.

— А ты знаешь, что я не могу ответить, — говорит Рук. — Информация засекречена.

Уголок рта Фишера поднимается.

— Верховный командир и его тайны.

Он переводит взгляд на меня, словно опасается сказать лишнее в моём присутствии.

— Скоро всё узнаешь, — отвечает Рук. — А пока ничего от меня не получишь, пока я не вернусь домой и не доложу старшему командованию.

Они сверлят друг друга взглядами.

— Нам нужна еда и горячий душ. И наши рюкзаки, — добавляет Рук, и в его голосе появляется нечто, чего я от него ещё не слышала. Властность. Почти как у принца — а не бродячего Одиночки, за которого я его всё это время принимала.

— Ладно, — выплёвывает Фишер. — Значит, переночуете у нас в качестве гостей.

Он отворачивается и на этот раз действительно плюёт — комок слюны падает на землю слева. Затем показывает большим пальцем через плечо нескольким своим людям.

— Заприте их.

Глава 3

Фишер скрывается в палатке, полог падает за его спиной. Больше никто не произносит ни слова, пока к нам не подходят парень и девушка примерно нашего возраста.

— Куда их? — спрашивает один у Каллиопы.

— Двенадцатая жилая палатка пустует, — отвечает она. — Поставьте охрану. Не хочу, чтобы они шатались где попало.

Каллиопа на секунду задерживает взгляд на Руке, затем разворачивается и входит в палатку Фишера, даже не оглянувшись.

— Всегда рад тебя видеть, Кал! — кричит Рук ей вслед, и вокруг раздаются смешки.

— Рук, — обращается к нему один из наших новоиспечённых конвоиров. Высокий, худощавый, с рыжевато-коричневой кожей и чёрными волосами, заплетёнными вдоль головы аккуратными рядами. На нём кожаная безрукавка, открывающая густо татуированные руки.

— Как ты, Коул? — спрашивает Рук.

Коул улыбается.

— Не жалуюсь.

— Сафира, — говорит Рук девушке.

— Классные волосы.

Я смотрю на её каре, выкрашенное в серебряный с фиолетовыми прядями, и вынуждена согласиться.

Сафира встряхивает кончиками волос. — Решила попробовать что-нибудь новое.

Мой взгляд мечется между ними. Почему Рук знает столько людей, которые собираются нас запереть?

— Она похожа на Сливку, — ворчит Коул, глядя на Сафиру.

— Прекрати! Я мило выгляжу. — Потом её взгляд падает на меня, явно отмечая мои собственные фиолетовые волосы, спутанными прядями лежащие по спине. — Правда же, новенькая?

Она и правда милая: маленький нос, полные губы, большие карие глаза.

— Конечно, — отвечаю я. Сафира довольно вскидывает подбородок и показывает Коулу язык. — А кто-нибудь объяснит, что значит «Сливка»? Меня все так называют.

Сафира отмахивается, будто ничего важного.

— «Сливки общества». Старое выражение времён Эпохи Потепления — так называли богачей.

— А-а, — говорю я.

— Не знаю, кто первым сократил до «Сливок», — продолжает она, пожимая плечами.

— Вы так называете всех из Нью-Манхэттена?

— Ага, — отвечает Сафира.

— Но не все в городе богатые.

— А. Ну…

— Зато ты богатая, — говорит Коул, указывая на меня. — По голосу слышно.

— Да, — выдыхаю я с раздражением, чувствуя, как Рук изо всех сил сдерживает смех. — Мне уже говорили.

— Смотрю, опять влип, — говорит Коул Руку. — Что нового?

— Не люблю скучать, — отвечает тот, пожимая плечами и тут же морщась, когда тянет раненый бок. — Наши рюкзаки принесёте?

— Разумеется, Ваше Величество, — говорит Сафира. — Всё устроим.

Рук фыркает от смеха и тут же морщится.

Весь этот разговор настолько не вяжется с обстановкой, что я просто таращусь на него. Он шутит с людьми, которые держат нас в плену, и я не понимаю, должно это меня успокаивать или пугать ещё сильнее.

Мы идём за Коулом и Сафирой через лагерь, мимо палаток, зданий и десятков людей, среди которых немало детей. Они глазеют на меня с огромными глазами и раскрытыми ртами, пока взрослые не отгоняют их, сами одаривая меня недоверчивыми взглядами. Хочется сказать, что я никому не желаю зла. Что я потерялась, осталась одна и хочу домой. Но вряд ли кому-то здесь есть до этого дело.

Нас приводят в другую часть лагеря, где несколько небольших палаток стоят кругом. Здесь тише, нет той тёплой общности, что царила на главной поляне.

Коул подводит нас к палатке и поднимает полог.

— Заходите. Ваш замок на ночь — или сколько там командир будет мериться членом.

Двенадцатая жилая палатка оказывается круглой, внутри три узкие кровати. Одеяла выглядят колючими, но одного вида подушки и матраса достаточно, чтобы я вспомнила: мои конечности ощущаются так, будто налиты камнем.

— Выбирайте любую, — говорит Сафира, заходя следом. — Здесь будете только вы двое. Настоящие королевские покои.

— Почему здесь пусто? — спрашивает Рук, оглядывая тесное пространство. Между кроватями едва ли фут, так что протискиваться приходится боком.

Коул склоняет голову. — Несколько месяцев назад… — Он обрывается, смотрит на меня, потом снова на Рука. — Обычная история.

— Понял, — отвечает Рук. — Соболезную.

Коул пожимает плечами и разводит руками в жесте «что поделать», пока я перевожу взгляд с одного на другого, пытаясь понять, о чём они говорят.

— Мы найдём ваши рюкзаки и сразу пришлём еду. Следующие несколько часов вас сторожит Сафира. — Он подмигивает мне. — Не бойся. Она не кусается. Почти.

После этого зловещего заявления они оба выскальзывают из палатки.

Я слышу, как снаружи они с кем-то разговаривают, а затем полог снова откидывается, и внутрь входит Уэсс с медицинским набором. Она настороженно смотрит на меня и обращается к Руку.

— Дай проверю повязки.

Рук поднимает рубашку, а она начинает ощупывать и осматривать его, прикусив язык от сосредоточенности.

— Похоже, жить будешь.

— Спасибо, Уэсс, — искренне говорит он.

— Не благодари, — отвечает она, обматывая его свежими бинтами. — Кал велела сохранить тебе жизнь. Да и мне совсем не хочется переходить дорогу верховному командиру.

Рук поджимает губы.

Верховный командир. То есть верховный командир Атира.

Кто-то из его родителей? Или хотя бы родственник.

Пока Уэсс заканчивает, меня накрывает волна головокружения, и я опускаюсь на кровать. Место на голове болезненное при прикосновении; на пальцах я чувствую подсыхающую корочку от пореза — значит, в какой-то момент кровь всё-таки шла.

— Её тоже можешь осмотреть? — спрашивает Рук.

Уэсс бросает на меня недоверчивый взгляд.

— Нет, — твёрдо отвечает она. — Сливок я не лечу.

— Уэсс, — одёргивает её Рук. — Не надо так. Поэт ничего плохого не сделала.

Уэсс начинает собирать вещи, избегая моего взгляда.

— Могу оставить вам кое-какие принадлежности.

Челюсть Рука напрягается; видно, что он хочет спорить, но плечи опускаются. — Ладно.

Уэсс кивает, раскладывает несколько предметов на кровати, затем открывает футляр с ампулами и вводит Руку ещё одну дозу обезболивающего.

И это тоже сбивает меня с толку. У них есть лекарства и медицинские запасы. Они умеют заботиться о себе — и это совсем не так уж отличается от того, как живём мы.

Словно читая мои мысли, Уэсс презрительно фыркает.

— Они все одинаковые, — говорит она Руку и защёлкивает футляр.

А потом уходит, впервые с момента нашего захвата оставляя нас с Руком наедине. Он собирает оставленные Уэсс вещи и опускается передо мной на одно колено.

Сначала он не смотрит мне в глаза. Может, ему просто невыносимо на меня смотреть. Чувствует ли он хоть какую-то вину за своё предательство? Он был там в ночь, когда забрали Рейна. Когда я рассказала ему, что увидела на записи, он сказал, что собирался всё мне объяснить. Но что именно? Я никак не могу протолкнуть вопрос через онемевший язык. Наверное, потому, что сама не уверена, готова ли услышать ответ.

Живот урчит, и я пытаюсь вспомнить, когда ела в последний раз. Ужин в столовой с Домино и Джорни, когда они дразнили меня из-за поцелуя с Руком.

Сердце сжимается при мысли о нашей уютной маленькой комнате. Поцелуи в полумраке. Прикосновения в свете огня. Шёпот о мечтах и надеждах.

Наконец он поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Сердце трепещет в груди, и я мысленно приказываю ему успокоиться. Я злюсь на него. Мне нужны ответы. Я их заслужила.

— Можно посмотрю? — спрашивает он, указывая на шишку у меня на голове. Хочется отказать, но смысла нет.

Я киваю. Он наклоняется ближе и осторожно ощупывает больное место. Я стараюсь не вздрогнуть, но, заметив мою реакцию, он мрачнеет.

— Я её за это убью, — спокойно говорит он.

— Зачем она вообще это сделала? Я ведь никому не угрожала.

— Чтобы ты не видела, каким путём мы сюда пришли.

— Далеко мы от Нью-Манхэттена?

— Несколько дней пешком.

— И я всё это время была без сознания?

— Уэсс давала тебе кое-что из своего набора, чтобы ты не просыпалась. — У меня расширяются глаза, желудок скручивает, и Рук торопливо добавляет: — Иначе Кал собиралась снова и снова бить тебя по голове.

— А.

Я вздрагиваю и обхватываю себя руками. Со мной могло случиться что угодно, а я бы даже не узнала.

— А ты… шёл сам?

— Да. Тебя несли по очереди. Уэсс и за мной присматривала.

Пока Рук очищает и перевязывает мой порез, он так близко, что я чувствую лёгкое дыхание на губах. Замечаю россыпь веснушек на переносице. Как зелень и золото его глаз смешиваются с медными крапинками.

В Эмери он стал моим безопасным местом. Тишиной в буре моей жизни. Моим защитником. Другом. И, как мне казалось, чем-то большим.

Теперь я не знаю, хочется мне придвинуться ближе или оттолкнуть его.

Кончики его пальцев скользят по краю моей челюсти. Дыхание учащается, пульс колотится от его близости. Ненавижу, что тело всё ещё доверяет ему, когда я сама уже не уверена, могу ли.

Когда терпеть это больше невозможно, я отстраняюсь, разрывая момент.

— Теперь всё нормально.

— Прости, — говорит он, хотя, кажется, ни один из нас толком не понимает, за что именно он извиняется. Он всё ещё стоит передо мной на колене, словно не может вынести мысли оказаться дальше.

— Рук, кто эти люди? — спрашиваю я. — Откуда ты их знаешь? Почему они нас заперли?

Его взгляд метается к входу, где Сафира наверняка несёт караул. Он дружелюбен с ней, но полностью ей не доверяет, а брезентовые стенки нашей палатки почти не дают уединения.

Рук опирается ладонью о край кровати.

— По Пустошам разбросано много таких мест, — тихо говорит он. — Лагеря, где люди живут и прочёсывают окрестности в поисках ресурсов и признаков жизни. — Он делает паузу, и я чувствую: это правда, но далеко не вся. — Несколько лет я жил в одном из лагерей. Не в этом, в другом, но, если живёшь в одном квадранте, люди постепенно знакомятся. Между лагерями часто перемещаются, меняют группы в зависимости от того, куда направляются. Так я и знаю Коула, Сафиру и ещё нескольких.

Он сообщает слишком много нового, и я едва успеваю всё осмысливать.

Квадранты. Куда они направляются.

— А командир Стерлинг? — спрашиваю я. — Фишер? Его ты тоже поэтому знаешь?

— А-а. — Рук проводит рукой по подбородку. — Тут немного сложнее.

Он снова смотрит на вход, потом на меня и склоняет голову.

— Он мой брат. Точнее, сводный брат. — Рук фыркает от смеха и добавляет: — Мать одна. Настроения — совершенно разные.

О. Это кое-что объясняет. Наверное.

— И это тайна? — шепчу я, тоже поглядывая то на дверь, то на Рука.

— Нет.

— Тогда почему мы шепчем?

Рук фыркает, почти снова смеётся, но быстро берёт себя в руки.

— Здесь я больше ничего не могу сказать, — отвечает он. — О том, зачем был в Нью-Манхэттене. Слишком много ушей. Понимаю, что прошу о многом, но мне нужно, чтобы ты молчала обо всём, что знаешь.

— Но я ведь и сам не знаю, что ты там делал. По-настоящему не знаю.

— Я понимаю, просто… — Он раздражённо выдыхает. — Обещаю: как только мы отсюда выберемся, я расскажу тебе всё.

— Тук-тук, — спустя мгновение раздаётся весёлый голос Коула. — Принёс ваши рюкзаки. — Он сбрасывает сумки с плеч на край моей кровати. — И ещё можете сходить в душ. Я попросил освободить баню минут на двадцать. Сафира вас проводит.

— Отлично, — говорит Рук. — Ещё раз спасибо.

Я нахожу свой рюкзак и начинаю разбирать содержимое. Брюки от школьной формы, повседневная туника, чистое бельё и носки. На самом дне среди вещей лежит смятый Тедди — немного приплюснутый, но от одного взгляда на него дом вспоминается с такой ясностью, со всем хорошим и плохим, что я вдруг не могу вдохнуть.

— Поэт? — Рук вытаскивает меня из этой воронки. — Ты в порядке?

Я смотрю на него. Он положил мне Тедди. Я была парализована. За нами гнались. Мы едва не погибли, но… он вспомнил.

Не понимаю, почему от этого так больно.

— По?

На его лице столько нежной тревоги, что мне кажется, будто внутри что-то трескается, а по коже расходятся крошечные трещинки. Что, если я просто рассыплюсь в пыль?

— Всё нормально, — говорю я, качая головой и собирая чистую одежду.

Скомкав всё вместе, прижимаю свёрток к груди и носком ставлю сапоги вертикально. Рук тоже достаёт чистые вещи, после чего мы идём за Сафирой через небольшую поляну к белому прямоугольному зданию.

Внутри — ряд душевых кабин, разделённых невысокими стенками из дерева и металла. На скамье лежит стопка полотенец. Я беру одно и иду в самую дальнюю кабину.

Рук выбирает противоположный конец, оставляя мне пространство.

Я быстро снимаю платье и смотрю, как оно воздушным комом падает к ногам, покрытое кровью и грязью. Оно безнадёжно испорчено. Я отпихиваю его и включаю воду, невольно постанывая, когда кожу обдаёт сильная горячая струя. На полке стоят огромные ёмкости с мылом и шампунем; я щедро набираю и того и другого и начинаю отмываться. Всё пахнет свежо и легко, без лишней парфюмерии.

Ожерелье всё ещё на мне. Я сжимаю его в ладони, благодарная за то, что не потеряла во время побега. Возможно, маму я больше никогда не увижу, но эта её частичка останется со мной.

Закончив, вытираюсь, собираю волосы в узел и одеваюсь. Когда выхожу из кабины, Рук уже ждёт в чистой рубашке и брюках, прислонившись к стене, поставив одну ногу на неё и скрестив руки на груди.

— Лучше?

— Намного, — отвечаю я. — Я снова почти чувствую себя человеком. Почему они вообще всё это для нас делают?

— У нас так принято, — говорит он. — Что бы мы ни чувствовали друг к другу лично, своих мы не бросаем. Здесь есть только мы и стихия, и по-настоящему рассчитывать можем лишь друг на друга.

— Это… достойно уважения.

Я прикусываю губу, думая о городе и о пропасти между Обществами и всеми остальными. О том, что мы практически ни о ком не заботимся, кроме самих себя.

Взгляд Рука меняется, словно он понимает, о чём я думаю.

— Пойдём, — говорит он, отталкиваясь от стены. — Ты, наверное, умираешь с голоду.

Он тянется ко мне, будто хочет взять за руку. Я почти отвечаю, но в последний момент отдёргиваюсь. Его ладонь повисает между нами на неловкую секунду, а потом он тоже убирает руку.

Ненавижу это.

Рук быстро отворачивается и открывает дверь. Мы выходим в прохладный вечер, где нас ждёт Сафира.

— Куда это можно выбросить? — спрашиваю я, показывая испорченное платье.

— Выбросить? — переспрашивает она, вскидывая брови.

— Да?

Рук забирает у меня платье.

— Здесь ничего не выбрасывают. Всё можно переделать во что-то другое. — Он перекидывает его через дверной проём. — По крайней мере спросим, не пригодится ли кому-нибудь ткань.

Щёки у меня теплеют.

— Точно. Прости. Конечно.

— Всё нормально, — говорит он и кивает Сафире. — Мы готовы.

Бросив на меня почти жалостливый взгляд, она провожает нас обратно в палатку. На маленьком столике у стены уже стоит поднос: сэндвичи, стеклянные бутылки воды и печенье.

Рук протягивает мне тарелку, и мы оба садимся на кровати, молча едим. Еда простая, но сытная и вкусная. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы жевать и глотать, и стараюсь не думать о доме и обо всём, что мы оставили позади.

Съев всё до последней крошки, я возвращаю поднос на стол, скидываю сапоги и без единого слова забираюсь в кровать прямо в одежде, натягивая одеяло. Прижимаю Тедди к груди и закрываю глаза.

Но когда лагерь постепенно затихает, мысли становятся невыносимо громкими.

Надеюсь, с теми, кого я оставила, всё в порядке. Домино и Джорни. Мои родители. Я никак не могу перестать видеть неподвижное, оглушённое тело Эдварда на ковре в кабинете мистера Робинса. Не думаю, что его убили, но уверенности нет. Если он мёртв, я себе этого никогда не прощу.

И Тринити…

Грудь сжимает, когда я вспоминаю её лицо в тот момент, когда лейтенант Дайр втащил её на бал, обхватив рукой за шею. Расширенные глаза. Мертвенно-бледная кожа. Веснушки — яркие, как капли крови на свежем снегу.

Её слова.

Её обвинение.

Мгновение, когда она решила мою судьбу.

Она сдала меня Гасителям.

С того дня, как я узнала, кто я, я тысячу раз представляла подобную сцену. Но никогда не думала, что по другую сторону обвиняющего пальца окажется моя лучшая подруга.

Она наверняка увидела меня на древесной ферме Центрального парка во время кадетского экзамена. Я вспоминаю мелькнувшие между кустами рыжие волосы.

Тогда я не была уверена. Теперь — да.

Как она обняла меня в конце, а потом ушла.

Я должна была догадаться.

Это была она.

Она увидела меня, ждала целую неделю… а потом предала перед всеми.

Может, у неё не было выбора. Может, она мучилась, принимая решение. Может, плакала потому, что сожалела.

А может, просто боялась меня.

Не знаю, что ранит сильнее.

Желудок скручивает, ярость и боль сворачиваются внутри едкой массой. Тринити далеко не идеальна, но я никогда не думала, что она способна на такое.

По щеке скатывается слеза. Я знала, что мы отдаляемся. Я теряла её из-за отряда Гасителей. Или, может, уже потеряла. И всё же она моя лучшая подруга. Ради неё я сделала бы всё.

Была. Она была моей лучшей подругой.

Придётся это принять. Даже если я когда-нибудь вернусь домой, простить её уже не смогу.

Рукой Тедди я вытираю влагу со щеки и стараюсь очистить голову. Мне нужно поспать, иначе сил встретить то, что ждёт дальше, не останется.

Пока что, кажется, я в безопасности. Относительной, по крайней мере.

Рук здесь, и он не позволит со мной ничего сделать.

Несмотря ни на что, я в это верю.

Я уже начинаю проваливаться в сон, когда ночную тишину разрывает вой сирены.

Глава 4

Я резко сажусь, сердце колотится, и зажимаю ладонями уши.

— Что это?

— Нам надо отсюда выбираться, — говорит Рук, уже натягивая обувь. Он хватает меня за руку и ставит на ноги. Я успеваю сунуть ступни в сапоги, но зашнуровать их времени нет: он уже тянет меня наружу. По лагерю мечутся люди. Небо тёмное, по клубящимся облакам вспыхивают сиреневые разряды.

Волосы на затылке встают дыбом, по коже головы рассыпается колючее покалывание.

Надвигается шторм. Из-за этого вся тревога?

— Рук! — кричу я, пока он ведёт меня сквозь толпу. Быстро становится ясно: люди спешат организованно. Они знают, куда идти. Они к этому готовились.

— Что происходит? — спрашиваю я, пока он тащит меня дальше. — Что случилось?

Опять грёбаные вопросы. Они кишат в голове, как рой пчёл-убийц.

Когда же я наконец получу хоть какие-нибудь ответы?

Ветер усиливается, и небо снова взрывается вспышками. По спине ползёт дрожь. Шторм движется так быстро, что я даже не почувствовала её приближения.

Я вскидываю голову: от огромного облака почти прямо над нами отделяется разряд Искры. Он пронзает воздух, бьёт в центр лагеря и взрывается плазменной дугой. Человека накрывает вспышкой, поглощающей последние крики.

Криков становится больше. Кто-то раздаёт команды. Организованный хаос, царивший секунду назад, ломается и превращается в настоящую панику, пропитанную страхом.

— Под землю! — орёт кто-то. — Они идут!

— Сюда! — кричит Рук, с такой силой дёргая меня к себе, что я едва не падаю. Он успевает подхватить меня рукой за талию. — Здесь есть бункер.

Люди разбегаются в поисках укрытия. Несколько человек исчезают в большом металлическом люке в земле. Тот с шипением закрывается, а Рук всё тащит меня дальше через лагерь.

Я замечаю людей, занявших позиции за периметром. Они целятся в сторону деревьев. Чего-то ждут.

Я останавливаюсь и всматриваюсь в горизонт. Ради безопасности вокруг ограды вырублена полоса леса шириной примерно сто футов. В оставшихся деревьях шевелятся листья, шелестят ветви — будто сквозь них движется что-то. Что-то большое.

Проходит несколько секунд, прежде чем они появляются на краю леса.

Я вижу. Кто-то идёт. Нет — их несколько.

Они движутся цепочкой, медленно, словно пробираются сквозь густую древесную смолу.

Но сильнее всего меня приковывают их глаза — в темноте горят фиолетовые шары, и от этого у меня немеют пальцы.

— Кто они? — хриплю я, вглядываясь сквозь ограду и мерцающие электрические линии, отсекающие лагерь.

— Шепчущие, — отвечает Рук, и я хмуро поворачиваюсь к нему. — Те, кого вы называете Хранителями. Они поддались безумию, которое ломает разум. Мы называем это Безмолвием.

Мне нужно несколько секунд, чтобы понять его слова и сложить всё воедино. Всю жизнь мне говорили, что Хранители сходят с ума. Теряют контроль над собой. Становятся жестокими и опасными. Но я никогда не видела этого собственными глазами. В Нью-Манхэттене Хранителей всегда «устраняют» раньше, чем они успевают стать проблемой.

Почти всю жизнь я ношу эту тайну в сердце, смертельно боясь, что меня разоблачат.

Шепчущие. Безмолвие.

От этих слов по коже разбегается ледяная дрожь.

— Я не… Я никогда…

— Поэт. — Рук притягивает меня к себе и обхватывает лицо ладонями. — Сосредоточься. Нам нужно укрыться.

Цепочка Хранителей подошла ближе. Теперь я различаю отдельные черты, их скованные движения и затравленные лица. Некоторые совершенно безучастны. Смотрят прямо перед собой, а сияющие глаза резко выделяются в темноте.

— Что они сделают? — спрашиваю я.

— Нападут на любого, кто встретится на пути, — отвечает он. — Они гораздо сильнее, чем ты можешь представить. И быстрее.

Я смотрю на медленно приближающийся строй Хранителей, и в это трудно поверить.

А потом один из тех, кто идёт впереди, двигается. Секунду назад он плетётся вдали, а в следующую уже стоит прямо перед рядом солдат лагеря. Он выбрасывает руку и хватает мужчину за горло.

— Небеса, — шепчу я. Хранитель поднимает мужчину в воздух, тот беспомощно дрыгает ногами, пытаясь отбиться. Другие Хранители уже приблизились и бросаются на солдат, а первый всё сильнее сжимает кулак на горле жертвы.

— Он умирает! — кричу я. — Надо ему помочь!

Я рвусь вперёд, но Рук дёргает меня назад.

— Ты ему не поможешь. Нам надо спрятаться, сейчас же!

Но я не могу оторваться от зрелища. Началась драка. Хранители невероятно сильны и движутся с бешеной скоростью. Губы оттянуты, обнажая зубы. Они яростны и разбрасывают людей, как тряпичных кукол.

Зрелище ужасает ещё сильнее, когда я понимаю: они не издают ни звука. Рты открываются и закрываются — и ничего.

Шепчущие. Безмолвие.

Меня снова пробирает дрожь, и всё тело немеет.

Воздух разрывают взрывы; гулкие хлопки накладываются на шум схватки и рёв шторма. Один Хранитель падает, хватаясь за колено. Его рот растягивается в беззвучном крике, из раны на ноге фонтанирует кровь.

— Что случилось? — спрашиваю я. — Что это был за звук?

— Огнестрельное оружие, — объясняет Рук. — Оно стреляет пулями. Вроде станнеров, только совсем другое.

Точно. Теперь вспоминаю. Я видела фотографии времён Эпохи Потепления, но в Нью-Манхэттене свидетельства существования такого оружия почти не встречаются.

— Он кровит, — говорю я очевидное, но, кажется, у меня начинается шок.

Рук уводит меня за край здания, чтобы нас не было видно. Хранители наступают, вспыхивают новые схватки. И я замечаю: солдаты лагеря не пытаются их убивать, только обезоружить и замедлить. Один мужчина прижимает коленом к земле Хранителя, лежащего лицом вниз, а другой подскакивает и связывает ему руки и ноги.

— Зачем они его связывают?

Рук болезненно выдыхает. — Шепчущие не виноваты в том, кем стали. Мы стараемся никого из них не убивать. Пока остаётся хоть шанс найти лекарство.

— Лекарство? — почти кричу я, и вопросов становится ещё больше. — Что ты имеешь в виду?

— Поэт, нам надо в бункер. Я объясню…

— Конечно. Всё объяснишь потом, — сухо отвечаю я. — Ну да. Разумеется.

Он криво улыбается. Над нами разрывается облако, небо вспыхивает яркими аметистовыми шлейфами. Ещё одна рваная ветвь Искры бьёт в землю совсем рядом с дракой, и все бросаются врассыпную.

— Поэт, нельзя, чтобы они нас увидели. Пойдём.

— Почему? Они разве не знают, кто ты? Что ты… другой?

Он качает головой. — Нет.

— Но что…

— Идём. — На этот раз он просто берёт меня за руку, не принимая отказа. Почти волоком тащит к дальнему краю лагеря. Мы петляем между зданиями и палатками; почти все уже укрылись под землёй либо заняли позиции по периметру.

Мы проходим ещё несколько закрытых люков и добираемся до одного на самом краю, рядом с сияющей электрической оградой. Рук опускается на колено и возится с защёлкой, а я всматриваюсь в далёкую линию деревьев. Оттуда выходят новые Хранители — Шепчущие, покрытые грязью и кровью. Ограда трещит и шипит от энергии.

Рук ворчит, дёргает ручку и говорит:

— Заклинило.

Он встаёт и начинает искать что-то по сторонам.

И вдруг меня хватают сзади. Я кричу.

Глава 5

— Рук! — ору я, когда меня протаскивают сквозь ограду, прямо через мерцающие линии электричества. И это, блядь, больно. Кожа горит так, будто её снимают с меня тонкими полосами вместе с мясом.

Мне даже не нужно оглядываться, чтобы понять: меня схватил обезумевший Хранитель.

Горячее дыхание обжигает затылок. Я лягаюсь и дёргаюсь изо всех сил.

— Поэт! — кричит Рук.

Он тут же бросается следом за нами через ограду.

Хранитель тащит меня дальше: одна рука сомкнута на горле, вторая стальным обручем обхватывает талию. От него ужасно пахнет — палёной резиной и мёртвой плотью. Этот запах будто покрывает рот изнутри. Я лягаюсь снова и снова, пытаясь освободиться, но хватка у него железная.

Рук медленно приближается, пригнувшись и оценивая ситуацию.

— Помоги, — удаётся прохрипеть мне.

Хранитель перекрывает воздух, по краям зрения расцветают пятна. Он тяжело сопит мне в ухо, выдыхая порывы гнилостного воздуха, шевелящие волоски у виска. Глаза слезятся, пальцы немеют, пока я отчаянно пытаюсь вдохнуть.

Рук бросается на нас, обходит меня сбоку и врезается плечом в Хранителя. Мы оба летим на землю, и я слышу какой-то хруст, когда огромное тело мужчины падает сверху. Я стону: боль простреливает бедро, уходит вниз по ноге и вверх по руке. Может, треснуло ребро.

Рук уже сверху, пытается стащить Хранителя и бьёт его по голове и спине. Но тот не отпускает, переворачивает меня под себя и вдавливает в землю. Его рваное дыхание гремит у меня в ушах, из груди доносится приглушённый хрип, а сияющие глаза мерцают.

— Отпусти её! — орёт Рук, цепляясь за напавшего на меня мужчину, пока я пытаюсь разорвать его хватку. Но он чудовищно силён. Я выворачиваюсь, бью ногой и попадаю между ног. Рот Хранителя распахивается, глаза выпучиваются, пальцы чуть ослабевают — ровно настолько, чтобы Рук наконец смог стащить его с меня.

Хранитель бросается на Рука, и они, сцепившись, делают несколько шатких шагов, пытаясь повалить друг друга. Я вижу, как Хранитель бьёт Рука в челюсть с такой силой, что удивляюсь, как у него не ломается шея. Рука отбрасывает на несколько футов, он падает на спину и с болезненным стоном скользит по траве.

Хранитель кидается следом. Я с трудом поднимаюсь и атакую его сбоку. Мы превращаемся в клубок рук, ног и беспорядочных ударов, пока Руку не удаётся перевернуться сверху. Он врезает Хранителю в лицо, ненадолго оглушая.

— Пошли! — Рук хватает меня за руку и тянет обратно к лагерю. — Нам нужно в бункер.

Но Хранитель уже приходит в себя.

Он догоняет. Холодная ладонь хватает меня за руку — и я снова падаю.

Пусть Хранители и не издают звуков в привычном смысле, этот всё-таки шумит. В груди и горле вибрирует чудовищный хрип, будто он проглотил мешок зубов и теперь они пытаются вырваться наружу. Мерзко. Неестественно. Настолько… неправильно, что меня начинает тошнить.

— Помоги! — хриплю я, когда сильные пальцы вновь сжимают горло. Трахея сужается всё сильнее. Я опять начинаю отключаться, чернота размазывается по краям зрения.

А потом раздаётся хруст.

Всё стихает, и Хранитель обмякает.

Я поднимаю глаза и вижу Рука, сжимающего голову мужчины обеими руками.

Рук сломал ему шею.

Свет гаснет в глазах Хранителя, тело оседает на землю. Я выкатываюсь из-под него, кашляю и давлюсь, судорожно втягивая воздух. Горло болит, под кожей уже пульсируют будущие синяки.

Лишь через несколько секунд я замечаю: Рук застыл, глядя на тело мёртвого Хранителя. Лицо белое, грудь тяжело ходит. Он медленно опускает мужчину на землю, потом запускает ладонь в волосы и резко тянет их. Сильно.

— Рук? — Мой голос выходит хриплым и царапающим. — Ты в порядке?

Он резко поднимает взгляд. Нужно мгновение, чтобы затравленное выражение исчезло с лица. Затем он смотрит на лагерь по другую сторону ограды. — Нам надо вернуться внутрь. Они не должны увидеть нас здесь.

Он хватает Хранителя за запястья и начинает тащить тело к периметру.

— Встать сможешь? — спрашивает он. — Через секунду помогу.

— Нет, всё нормально, — отвечаю я. Наверное. Я, пошатываясь, поднимаюсь, пока Рук протаскивает тело Хранителя сквозь ограду. Не понимаю, зачем он вообще его двигает.

— Давай, — зовёт Рук с другой стороны. Мерцающие полосы света отбрасывают на него длинные тени, углубляя впадины вокруг глаз и скул. Ветер треплет волосы, а небо продолжает бурлить.

Я не могу заставить себя двинуться.

— Поэт, — резко говорит он, вырывая меня из оцепенения. — Пока тебя никто не увидел.

Я киваю и приближаюсь, морщась на каждом шаге: рёбра пронзает острая боль.

— Ты ранена, — говорит Рук и дёргается так, будто собирается снова броситься сквозь ограду.

Я поднимаю ладонь, останавливая его. — Кажется, я что-то сломала.

— Тебе нужно в больницу.

— Всё нормально. Мне просто надо сесть.

Он кивает и зовёт меня ближе. Я подхожу к ограде и собираюсь с духом. Задерживаю дыхание и бросаюсь сквозь неё, вскрикивая от удара током. Жжение. Боль, прожигающая кожу.

— Блядь! — кричу я и падаю на колени, прижимая руку к ноющему боку. Я понимаю, что жива только благодаря своей тайной способности, но это не Искра, и причинять боль обычное электричество умеет прекрасно.

Я смотрю в землю, пытаясь заставить мир перестать вращаться, а Рук всё не двигается. Поднимаю глаза и вижу: он смотрит на труп Хранителя. Такой бледный, что мне кажется, сейчас упадёт в обморок.

— Рук, ты в порядке?

— Я… не должен был его убивать.

— У тебя не было выбора. Он собирался нас убить.

— Мы так не поступаем. — Голос у него глухой, деревянный, словно он совершил самое страшное преступление.

Так не поступают его люди.

Они защищают своих Хранителей.

Я вспоминаю беззвучные крики и полый хрип в груди убитого мужчины.

Он не виноват в своём безумии, и народ Рука это понимает и уважает.

Почему от этой мысли так жгут глаза слёзы?

Но Рук не Хранитель. И не Шепчущий. Как и я.

А значит, вопросов стало ещё больше.

В нескольких футах от нас в землю бьёт Искра и взрывается плазменной дугой.

— Нам надо уйти с открытого места, — снова говорит Рук, хватая меня за запястье. — Идти можешь?

— Кажется, да. — Он помогает мне подняться на дрожащие ноги. Бок снова пронзает боль, но теперь я думаю, что это всё-таки сильный ушиб. — Пошли. Я в порядке.

Рук смотрит с явным сомнением, но выбора нет — нужно двигаться дальше.

Мы снова мчимся через лагерь, пока в небе взрываются новые разряды Искры.

Я замечаю одинокую Хранительницу, приближающуюся к группе солдат. Она движется медленно и ломано, глаза светятся, как аметистовые светлячки.

Солдаты окружают женщину, сохраняя дистанцию.

Вспыхивает металл иглы. Кто-то осторожно подходит ближе. Через мгновение Хранительница обмякает и падает. Группа тут же разбегается к следующим нападающим, а один остаётся связать бесчувственную женщину.

— Что с ней сделают? — спрашиваю я, когда солдат поднимает её и перекидывает через плечо.

— У нас есть специальные центры, — отвечает Рук. — Безопасные места для них.

— Центры? — В моём голосе отчётливо слышится недоверие. У нас тоже есть «центры». Слова о безопасном месте подозрительно напоминают язык Гасителей.

— Не такие, как в городе, — говорит Рук, явно угадав мои мысли.

— Ладно, — отвечаю я, хотя не уверена, что верю.

— Идём. — Мы добираемся до ещё одного люка в земле. Рук падает на колени и начинает крутить рукоятку. Крышка с шипением поддаётся, и он поднимает её.

— Сюда. — В тускло освещённое помещение уходит лестница.

— Серьёзно?

— Только пока нападение не закончится, — отвечает он. — Пожалуйста.

Лезть в незнакомую тёмную дыру совсем не хочется, но, похоже, вариантов нет.

Из-за травмы спуск даётся нелегко. Я медленно перебираю руками и ногами по лестнице, спрыгиваю на бетонный пол и приваливаюсь к холодной стене из шлакоблока.

Через секунду за мной спускается Рук, закрывает люк и прыгает вниз.

— Ты в порядке? — спрашивает он. Я качаю головой и крепко зажмуриваюсь.

— Буду. Мне просто надо посидеть.

Он осторожно просовывает ладонь в мою — так нерешительно, что жест кажется почти робким. Я смотрю сначала на наши сцепленные пальцы, потом на него. Тепло. Безопасно. Именно то, что мне сейчас нужно. Его надёжность. Уверенность. Просто… он.

И всё же я едва не выдёргиваю руку.

Он замечает, как я дёрнулась: на лице появляется немой вопрос.

После короткой паузы я оставляю руку на месте. Может, это глупо, но у меня нет сил разомкнуть наши пальцы.

— Веди, — тихо говорю я.

Он кивает, и неуверенность сменяется облегчением. Мне хочется объяснить, что держаться за руки мы будем только временно — потому что я ранена, напугана и ничего не понимаю. Но я молчу.

Мы идём по узкому коридору, освещённому лампочками в металлических клетках.

— Рук, — говорю я на ходу. — Можешь хоть что-нибудь мне рассказать? Что вообще происходит?

Он останавливается и смотрит в обе стороны. Насколько я вижу, коридор пуст.

Потом Рук наклоняется ко мне, а я отступаю и упираюсь спиной в стену. Он ставит ладони по обе стороны моей головы, приближается ещё сильнее и подносит губы к уху.

Сжав челюсть, он говорит: — Я никогда не хотел, чтобы всё это затронуло тебя, Поэт Грейвс. Думал, войду в Нью-Манхэттен и выйду обратно. А потом появилась ты… Ну и всё пошло совсем не по плану.

Он прижимается ко мне, и плотное тепло его тела защищает от холодного воздуха тоннеля.

— Ты оказалась в Тьера-Фрайс. Это земля, выросшая из пепла Пустошей и столетий борьбы. По всему континенту разбросаны десятки лагерей, в диких землях живут Родичи, а в Неогородах — тысячи людей.

— Мой отец — верховный командир Саммит Атира, глава Завесы, которая управляет этим регионом. Вы зовёте нас Одиночками, но мы едины. И мы свободны. Свободны от правил ваших Обществ и от иерархии, которую Щит создал ради выгоды тех, кто находится наверху.

— Моя мать — командир Фароу Атира, главный стратег нашей армии. У меня два брата и сестра, и все они солдаты в войне против Щита и Нью-Манхэттена. Тебе лгали всю жизнь, Поэт. Когда мы встретились, я не собирался рассказывать тебе всю правду, но, похоже, у судьбы были другие планы.

Он выдаёт всё это стремительно, но удивительно собранно — будто заранее репетировал речь специально для меня.

— Я не лгал, когда говорил, что пришёл в Эмери узнать больше о том, кто я. Но не сказал, что меня называют Призывателем шторма. Очень немногие вообще знают о нашем существовании, и пока отец хочет, чтобы так и оставалось. Найти тебя было потрясением. Я правда никогда не встречал никого вроде нас. В Тьера-Фрайс мы находили свидетельства существования других Призывателей шторма, но никого так и не удалось отыскать. В любом случае мы уверены, что у Щита — особенно у генерала Сол — есть больше информации. И она мне нужна. От неё может зависеть жизнь или смерть всего нашего мира.

Пока он говорит, я почти не двигаюсь — только сердце бешено колотится. Наверное, я задержала дыхание, потому что начинает кружиться голова. Информации настолько много, что она спутывается в сознании комком мокрых нитей. Вопросов стало ещё больше, но я не могу вытащить из этого клубка ни одного.

Приближающиеся шаги заставляют нас резко отпрянуть друг от друга. Я тут же скучаю по его теплу. Рук засовывает руки в карманы и смотрит так, что без слов просит молчать. Я киваю, показывая, что поняла, и он долго, дрожа, выдыхает.

Через мгновение появляются трое Одиночек. Нет. Не Одиночек. Людей Тьера-Фрайс. Завесы. Новые слова тяжело оседают в голове, будто слой за слоем покрывают череп изнутри густой краской.

Пустоши никогда не были одинокой безжизненной равниной.

Это целая страна.

Троица подходит ближе, неся между собой Хранительницу без сознания.

— Эй, — говорит идущий впереди мужчина, прищурившись. — Вы вообще должны здесь находиться?

— Мы просто пытались найти бункер, — отвечает Рук. — Не было времени спрашивать дорогу.

— Понятно. Ты Рук? Сын верховного командира?

Он кивает. — По-моему, мы не знакомы.

— Саймон. — Мужчина показывает на себя. — Я как раз иду к месту сбора. Можете пойти со мной.

— Было бы отлично.

Саймон подходит, и его взгляд падает на меня.

— Это Поэт, — говорит Рук.

— Привет, — произношу я, растерянная и готовая к очередному оскорблению. До сих пор особым дружелюбием меня здесь никто не баловал.

— Та самая Сливка, — говорит он, но без злобы. Потом качает головой. — Прости. Приятно познакомиться, Поэт.

— Спасибо, — отвечаю я едва ли не с чрезмерным восторгом только потому, что он назвал меня по имени. Берём, что дают.

— Сюда. — Мы идём за ним, а двое остальных тащат Хранительницу следом. На развилке Саймон ведёт нас налево, а они сворачивают направо.

— Куда они её несут? — спрашиваю я. — С ней всё будет хорошо?

Саймон смотрит им вслед, потом снова на меня. В глазах мелькает мрачная тень.

— Поэт, — говорит Рук. — У людей здесь есть… определённое мнение о том, как в Нью-Манхэттене обращаются с Шепчущими.

Саймон фыркает, но, видимо, всё-таки жалеет меня и отвечает:

— Мы сохраняем им жизнь. Им вводят седативное, которое погружает их в кому, пока не станет безопасно их разбудить.

— Безопасно? — переспрашиваю я. — То есть… после лечения?

— Да, — отвечает Саймон. — В этом и цель.

Вопросов становится ещё больше. Столько всего не сходится.

— Но где вы держите их всех? Сколько их вообще?

— Точных цифр я не знаю, — говорит Саймон. — По нашим оценкам, около одиннадцати процентов населения уже полностью поддались Безмолвию, а ещё у тридцати процентов есть признаки обращения в Шепчущих. — Он делает паузу, и я понимаю, что слова он подбирает осторожно. — Из них, по нашим оценкам, примерно восемьдесят процентов в конце концов завершат переход.

Меня качает на месте, пока я мысленно пытаюсь представить, сколько людей это может затронуть.

Саймон продолжает:

— И цифры быстро растут. Всё распространяется быстрее. Без лекарства мы боимся, что в конце концов Безмолвие поглотит всё население. Возможно, всего через несколько лет.

Эта информация падает внутрь тяжёлым кирпичом. Я обхватываю рукой ноющие рёбра и смотрю на Рука, но тот почти не реагирует. Для него в этом нет ничего нового.

Я никогда не знала, сколько Хранителей живёт в границах Нью-Манхэттена. Эти данные скрывают. Но я вспоминаю убийства последних месяцев. Как Щиту пришлось увеличить число Гасителей, чтобы «защитить» нас. Всё выглядело отдельными, несвязанными случаями — но, может, и это очередная ложь.

Мне хочется узнать больше, но травма пульсирует, а от одной ходьбы я уже покрываюсь потом. Рук, видимо, замечает: осторожно обнимает меня за талию и помогает идти дальше по коридору.

Мы сворачиваем за угол и попадаем в длинный проход, заканчивающийся широкими двустворчатыми дверями в большое помещение. Внутри десятки людей сидят на стульях и на матах прямо на полу. Дети. Старики. И несколько тех, кого я уже видела в лагере.

— Идём, — говорит Рук и ведёт меня к свободному мату у стены. Пока он останавливается и поворачивается ко мне, я кожей чувствую взгляды всего помещения. — Можно я посмотрю рёбра?

Люди шепчутся, косятся на меня. Я отвожу глаза и мечтаю свернуться в невидимый клубок.

— Давай. — Морщась, я поднимаю край рубашки и бледнею при виде расползшихся пятнистых синяков — синих, фиолетовых, всех оттенков между ними. Рук осторожно ощупывает кожу; движения уверенные и аккуратные.

Я резко втягиваю воздух, и он поднимает взгляд. — Прости.

Я качаю головой, позволяя продолжить.

— Думаю, перелома нет, — говорит он. — Но как только сможем, попрошу Уэсс тебя осмотреть.

Я сразу качаю головой, вспоминая её лицо в прошлый раз.

— Нет, не надо её беспокоить. Со мной всё будет нормально. — Рук открывает рот, но я смотрю на него почти умоляюще. Не хочу ставить Уэсс в неудобное положение. И ещё одного отказа не вынесу.

Он сжимает губы в жёсткую линию и коротко кивает.

— Ладно. Но если станет хуже — никаких споров.

— Хорошо, — шепчу я.

— А обезболивающее тебе всё равно найдём.

— Ладно. — Я начинаю опускаться на мат, колени буквально тают подо мной. Рук помогает сесть на пол, затем идёт к шкафу в дальнем конце комнаты. Возвращается с таблетками и водой. Я проглатываю их, после чего мы садимся плечом к плечу. Люди по-прежнему смотрят, причём совсем не пытаются делать это незаметно.

Ладонь ложится мне на колено. Я поднимаю глаза на Рука. — Всё нормально, — тихо говорит он. Я должна стряхнуть его руку. Должна попросить не трогать меня. Но желания нет.

— Что теперь? — тихо спрашиваю я, стараясь не привлекать ещё больше внимания.

— Ждём. Нам скажут, когда наверху станет безопасно.

Я вспоминаю, что он говорил об убитом Хранителе. По его лицу проходит тревожная тень, и мне кажется, он думает о том же.

— Просто постарайся отдохнуть, — говорит он.

Да, это я, кажется, могу. Я вымотана до костей — и физически, и морально. Всё внутри будто заполнено свинцом: тяжёлым, твёрдым, холодным.

Я откидываюсь назад, веки тяжелеют, глаза саднят. Рук придвигается ближе, и я не могу ничего с собой поделать: голова опускается ему на плечо.

Он тёплый. Рядом с ним безопасно. Несмотря ни на что. Несмотря на то, как мы покинули город, на его ложь и на все полуправды, которые я успела услышать.

Мне здесь не место. Этот мир бесконечно далёк от всего, что я знала.

Я ни разу не представляла, что окажусь здесь.

Не мечтала об этом. Не думала.

Даже не задавалась вопросом.

Тьера-Фрайс.

Целый мир буквально за нашим порогом.

Почему я никогда по-настоящему об этом не задумывалась?

Как Щиту удалось настолько убедить меня и всех остальных, что кроме Нью-Манхэттена ничего не осталось?

И главное — почему мы все поверили?

И если они солгали об этом, какие ещё тайны скрывают?

— Рук, что с тобой? — спрашиваю я, чувствуя, как от него волнами исходит напряжение.

— Меня накажут за убийство Шепчущего, — говорит он так тихо, чтобы слышала только я.

— Он собирался меня убить. У тебя не было выбора.

— Это неважно. Я заслуживаю наказания.

— Что они с тобой сделают? — спрашиваю я, вдруг до ужаса испугавшись, что останусь здесь совершенно одна.

Он так долго молчит, что сердце начинает бешено биться, а усталость исчезает без следа.

— Что бы со мной ни сделали, Поэт…

Он замолкает. Глубоко вдыхает.

— Рук, что…

Он качает головой.

— Не будем сейчас. Со мной всё будет хорошо. Тебе нужно поспать. Завтра и без того будет тяжёлым.

Глава 6

На следующее утро солнце нагревает палатку, свет бьёт в брезент. Наверное, это было бы приятно, если бы я хоть немного поспала. Ночью когда-то дали отбой тревоги, мы вернулись в свои кровати, и я до рассвета смотрела в потолок палатки.

Издали доносится негромкий гул разговоров, успокаивая какую-то одинокую часть меня.

Здесь есть община. Место, где люди кому-то принадлежат.

Я вспоминаю вчерашний шёпот Рука в коридоре. Завеса ведёт войну со Щитом и Нью-Манхэттеном. Что именно он имел в виду? Поэтому здесь все так меня ненавидят? Он назвал себя Призывателем шторма — назвал Призывателями нас обоих. Он знает, кто мы, и это тоже от меня скрыл.

Шорох заставляет меня перевернуться. Рук сидит на краю матраса, ноги на полу, ладони сцеплены, локти упираются в колени, а взгляд прикован ко мне. На нём джинсы и свежая рубашка с длинными рукавами, очень удачно обтягивающая грудь и плечи.

— Ты что, смотрел, как я сплю? — шучу я.

Он усмехается.

— Нет. Конечно нет.

— Тогда что ты делаешь?

— Жду, когда ты проснёшься.

— Одновременно наблюдая, как я сплю.

— Тут не на что больше смотреть, — отвечает он, разводя руками.

— Странный ты. — Он смеётся, и этот яркий, искрящийся звук заставляет сердце стать слишком большим для груди. Потом я вспоминаю, что вообще-то должна на него злиться. Отворачиваюсь, раздражаясь на себя: рядом с ним слишком легко быть счастливой. Я не знаю, как избавиться от этого чувства. Может, и не хочу.

Я скучаю по нему. С момента побега из Нью-Манхэттена он всё время рядом, а я всё равно скучаю. Скучаю по ощущению, что знаю, кто он. Или хотя бы по иллюзии этого знания. Я понимала, что он рассказал не всё. Даже в самые тихие моменты в Эмери знала: есть вещи, которыми он пока не может поделиться. Но мне всё равно казалось, что я понимаю его самого.

Я напоминаю себе, что в академию он пришёл чужаком. Человеком, которого нас с детства учили ненавидеть и бояться. Конечно, он не мог просто взять и открыться мне. Его доверие нужно было заслужить, и, может, моя вина в том, что я так и не стала его достойна.

Может, именно это и мучает меня сильнее всего.

Я должна была догадаться, что он гораздо больше того, кем притворялся. Как он сражается. Как держится. Его отец — глава этого странного нового мира. Его мать — воин.

Все спутанные мысли стоят комом у самого языка. Хочется вывалить их, бросить к его ногам. Накричаться друг на друга и наконец исправить то, что сейчас гниёт между нами.

— Обед! — весело объявляет кто-то, и полог палатки открывается, сбивая меня с мысли.

Входит Коул с подносами и ставит их на стол у стены.

— Вы наверняка голодные.

— Спасибо, — говорит Рук, вставая. — Умираю с голоду.

— Отлично, отлично. Сегодня любимое блюдо лагеря: жареная курица и знаменитая картошка Эдны. — Коул целует кончики пальцев с выразительным «муа», и я невольно улыбаюсь. — Ладно, оставляю вас. И предупреждаю: после обеда едете в Облачный Шпиль. Перси уже в пути.

С этим загадочным заявлением он выходит.

— Что он имел в виду? — спрашиваю я. — Что такое Облачный Шпиль?

Рук подходит к столу, хватает картофелину и отправляет в рот. Несколько секунд жуёт, прежде чем ответить:

— Штаб-квартира Завесы. Там живёт моя семья.

Я сразу выпрямляюсь.

— Твоя семья? То есть отец — верховный командир и мать — командир?

Он кивает и протягивает мне вторую тарелку.

— Ешь.

Я смотрю на еду — горячую, сытную, пахнущую потрясающе. И снова вынуждена сталкивать реальность со всем, чему меня учили. Это обычная еда, и её, похоже, хватает всем. Никто здесь не выглядит голодающим. Может, изобилия нет — но важно ли это, если каждому хватает?

— Откуда всё это берётся? — шепчу я тонким, почти бумажным голосом.

— С ферм по всей Тьера-Фрайс, — отвечает Рук. — На это ушло много времени, но сейчас мы почти достигли устойчивого самообеспечения продовольствием. Ещё мы торгуем с Неогородами.

Я помню это слово со вчерашнего вечера.

— Что такое Неогород?

— Нью-Манхэттен — не единственный город, сохранившийся на континенте. Другие места тоже отстроились. Разница лишь в том, что они не отгородились от всех остальных.

Он замолкает, давая мне время переварить услышанное. Нужно перестать каждый раз поражаться новой информации. И помнить: почти всё, чему меня учили, оказалось неправдой.

Неогорода. Конечно, мы никогда не были единственными выжившими.

— А кто такие Родичи? — спрашиваю я, вспоминая ещё одно новое слово.

— Люди, которые отказались от городской жизни и ушли в дикие земли. В основном живут тем, что даёт природа.

Долгая пауза.

— И это всё, что ты мне расскажешь?

Рук качает головой и проводит ладонью по лицу.

— Я хочу рассказать тебе всё. Просто не понимаю, с чего начать.

— Например: почему нас везут к твоей семье? Ты с самого начала туда и направлялся?

Его плечи опускаются. Он берёт тарелку и садится на кровать напротив. Мы так близко, что приходится раздвинуть колени, чтобы не сталкиваться. Я слишком остро чувствую его ноги вокруг своих и тепло кожи, просачивающееся сквозь ткань брюк, прилипшую к бёдрам.

— Помимо защиты Завесы и заботы о её безопасности и развитии, отец яростно защищает жизни Шепчущих. Как я уже говорил, им нельзя причинять вред, кроме самых крайних обстоятельств. Вчера я нарушил это правило.

— И поэтому теперь тебе надо предстать перед ним?

— Да. И ты права: я всегда собирался вернуться к отцу, — говорит он. — Но потом нас нашла Кал, а Фишер решил немного меня помучить и подержать нас в заложниках. Территория вокруг Нью-Манхэттена разделена на несколько станций Завесы. У каждой есть командир базы, отвечающий за всех, кто проходит через его земли. Особенно за тех, кто покидает город.

— Например?

— Мусорщики, — отвечает Рук. — Редкие граждане, которые решают уйти. Как ты уже поняла, доверия между нами почти нет. Мы отслеживаем всех, кто покидает Нью-Манхэттен. Мусорщиков обычно направляют в один из заброшенных городов поблизости, где они могут искать вещи и товары, чтобы вернуть их обратно. Мы стараемся сделать так, чтобы о нас они узнали как можно меньше, а насколько нам известно, Щит запрещает им рассказывать о том, что они увидели снаружи. Всех остальных выводят за пределы Завесы в другие части континента — там они могут попытаться начать новую жизнь.

— Люди правда так делают? Просто уходят? — хмурюсь я.

— Иногда. А это лагерь Фишера, и я пользовался его тоннелями, поэтому он имел право ненадолго меня задержать. Правда, соглашения Тьера-Фрайс требуют обращаться с нами более-менее по-человечески. Но потом я убил Шепчущего на его территории, так что теперь он обязан передать меня дальше.

— Откуда он узнал? — спрашиваю я, думая, не видел ли нас кто-нибудь.

— Я сам рассказал ему, пока ты спала.

Разумеется. Я даже не удивлена. Рук лгал мне снова и снова, но собственному кодексу всегда следовал. Тайны и принципиальность уживаются в нём в равных долях.

Несколько минут мы молча едим.

— Для чего вы используете тоннели? — наконец спрашиваю я.

— Обычно через них добывают еду и припасы для станционных лагерей.

— То есть воруют их в городе?

Он мрачно улыбается.

— Да.

— Почему вы не хотите, чтобы мы знали о вашем существовании?

— Если Щит предпочитает скрывать нас от вас, мы не видим причин просвещать вас сами. Да и нам безопаснее, пока вы не знаете, что мы здесь.

От этих слов желудок неожиданно сводит. Я откладываю еду и решаю сменить тему.

— Что у вас с Фишером? Почему вы так друг друга не любите?

Рук замолкает, глядя на свои ноги.

— Мама была совсем молодой, когда родила его. Отец Фишера ушёл, когда тот был младенцем, бросив их вдвоём в суровом мире. Через пару лет мама встретила моего отца, и он влюбился в неё мгновенно. До сих пор утверждает, что это была любовь с первого взгляда. — Рук улыбается, взгляд становится далёким.

— Но отец много работал, помогал создавать Завесу и часто отсутствовал. Скажем так: мы с Фишером постоянно соревновались за его внимание и одобрение, и это вбило между нами клин. Ну и я иногда был мелким засранцем.

— Ты был ребёнком. Хотеть любви отца — нормально.

— Да, наверное. Я очень люблю отца. Он для меня всё, но недостатки есть и у него.

— А у Кал к тебе какие претензии?

Он пожимает плечами.

— В основном просто верна Фишеру.

— Хм. Это почти… мило?

Он улыбается и закатывает глаза.

— Почти.

— А мама?

Его лицо смягчается, губы изгибаются в искренней улыбке. Я вспоминаю историю, которую он рассказал, когда я зашивала его бок: про фонарик, который мама дала ему, чтобы он не боялся темноты. — Она свирепая и отчаянно нас защищает. За любого из нас умерла бы не задумываясь. Нам всем очень повезло с ней.

В груди болезненно колет. Не от зависти — я рада, что у него это есть. Каждый заслуживает так любить свою семью. Но всё равно невольно думаю, каково было бы расти в таком доме.

— Похоже на то.

Он поднимает глаза и встречается со мной взглядом. — Пока меня не было, я ужасно по ним скучал. Было тяжело.

— Уверена.

— Благодаря тебе было легче. — В его лице нет ни тени притворства, и какая-то надеждой наполненная часть меня верит: он абсолютно серьёзен.

Я не знаю, что ответить, поэтому отвожу взгляд, беру поднос и ставлю его на стол у стены.

Вопросов ещё полно, но время заканчивается: возвращается Коул и говорит, что пора выдвигаться.

Вскоре нас с Руком ведут к краю лагеря между Каллиопой и Фишером. Мне требуется несколько секунд, чтобы осмыслить увиденное. У ворот стоит что-то вроде джипа: огромные прочные колёса, брезентовая крыша на толстых дугах. Сзади закреплена большая солнечная панель и устройство, похожее на аккумулятор.

— Любящий папочка прислал, — говорит Каллиопа. — Видимо, не терпится тебя увидеть.

Рук отвечает ворчанием, пока мы проходим через ворота и направляемся к машине. Водитель сидит, положив руку на край открытого окна.

— Добрый день! — говорит он. — Прекрасный денёк, чтобы пересечь Завесу!

Он примерно на десять лет старше меня, с медово-русыми волосами и карими глазами. И ещё у него акцент, которого я никогда прежде не слышала: мягкий, певучий, а концы слов будто обрываются, словно ему лень договаривать их до конца.

— Я Перси, — представляется он с улыбкой. — Добро пожаловать на борт.

Рук открывает заднюю дверь и приглашает меня жестом. — После вас.

Когда Фишер распахивает переднюю пассажирскую дверь, Рук резко спрашивает: — Ты что делаешь?

Старший брат бросает злой взгляд на заднее сиденье. — Благодаря твоему маленькому спектаклю меня тоже вызвали к верховному командиру.

К Фишеру подходит Август, и они тихо обмениваются несколькими фразами. Всего я не слышу, но, похоже, Фишер отдаёт распоряжения на время своего отсутствия. Я забираюсь назад и как раз пересаживаюсь дальше, когда противоположная дверь открывается и появляется Каллиопа.

Она хмуро смотрит на меня и садится, оставляя мне место посередине. Рук забирается следом, замечает её, на секунду замирает и с силой захлопывает дверь.

— Пару дней друг без друга не выдержите? — невозмутимо спрашивает он.

Каллиопа закатывает глаза, а Фишер снова бросает через плечо грязный взгляд.

— Может, мы все просто заткнёмся нахрен на всю дорогу?

— А где тогда удовольствие? — спрашивает Перси. Сначала мне кажется, что он совершенно не замечает напряжения в джипе, но потом оглядывается и подмигивает мне. Значит, прекрасно всё понимает. Кажется, он мне нравится.

Все смотрят на него с раздражением, а Перси включает передачу. Несколько раз сигналит и разворачивает машину.

— А с ней что? — спрашивает Фишер, указывая на меня.

— А что с ней? — отвечает Рук.

— Ей нужно завязать глаза.

Рук шумно выдыхает. — Это обязательно?

Фишер поднимает бровь. — Ты знаешь правила. Она чужая. Как, по-твоему, отреагирует верховный командир, если узнает, что ты показал ей дорогу в Облачный Шпиль?

Рук открывает рот, явно собираясь спорить.

— Всё нормально, — говорю я. — Завяжите мне глаза.

— Поэт, тебе не обязательно соглашаться, — говорит Рук.

Я качаю головой. — Делай. Всё лучше, чем снова получить по голове.

Я сердито смотрю на Каллиопу. Она усмехается и, очевидно, ничуть не сожалеет о случившемся.

Перси останавливает машину и с сомнением косится на меня, затем открывает отсек в передней панели. Достаёт полоску чёрной ткани и передаёт Руку.

— Давай, — говорю я.

Он явно не хочет, но я поворачиваюсь удобнее, и Рук закрывает мне глаза тканью, осторожно завязывая узел на затылке. Я чувствую почти призрачное тепло его дыхания у самого уха, когда он тихо говорит: — Прости.

Лишившись зрения, я откидываюсь на сиденье и прижимаюсь к Руку — боюсь даже случайно задеть Каллиопу, вдруг она с меня кожу снимет. Напряжение в машине ощущается и без глаз.

— Готово? — спрашивает Перси. Кто-то, видимо, кивает: двигатель взрывается рыком, и нас дёргает вперёд.

— Не могу дождаться, когда ты наконец получишь по заслугам, — злорадно бросает Фишер, напоминая, зачем мы вообще едем в Облачный Шпиль.

Наказание Рука.

Желудок сводит, но я молчу.

Рядом Рук не шевелится вовсе.

Глава 7

Весь день нас трясёт по пересечённой местности. Без зрения постоянная качка дезориентирует, а повязка делает меня куда более уязвимой, чем я ожидала. Время от времени Рук сжимает мою ладонь, словно напоминает, что рядом. Будто я могу забыть, когда вся прижата к нему, его сильное бедро касается моего, а запах заполняет лёгкие.

Разговоров почти нет, и в какой-то момент я засыпаю.

Просыпаюсь только тогда, когда джип замедляется. Голова поднимается с плеча Рука. Во рту сухо и противно, висок пульсирует. Интересно, сколько часов мы ехали.

— Я сниму, — говорит Рук. — Она всё равно понятия не имеет, где мы.

Никто не возражает. Узел на затылке развязывается, повязка падает. Я несколько раз моргаю и понимаю, что солнце уже село.

Над головой собираются облака, вдали грохочет гром. Я машинально чешу руки и оглядываю местность. Пейзаж изменился: вокруг уже не голая земля. Мы едем по густому лесу, деревья крупнее, под ними зелёная трава. Чем дальше от Нью-Манхэттена, тем больше жизни.

Интересно, где находятся остальные города.

Насколько далеко? И насколько далеко простирается Завеса?

— Мы уже почти приехали? — спрашиваю я сонным, хриплым голосом.

— Осталось немного, — отвечает Перси, улыбаясь мне через плечо.

— Здесь столько деревьев.

Все обмениваются неловкими взглядами, и от смущения у меня вспыхивают щёки. Рук осторожно берёт меня за руку. — Эти земли не так долго были под водой.

И снова приходится мириться с очередной ложью. Нам говорили, что снаружи нет ничего. Не только людей — вообще ничего. Что наш маленький островок цивилизации — единственный пригодный для жизни кусок суши. Ненавижу это чувство полной беспомощности и растерянности. Чувствую себя последней дурой за то, что всему верила.

Из горла вот-вот вырвется крик отчаяния. Видимо, я плохо это скрываю, потому что Каллиопа одаривает меня презрительным взглядом. Я проглатываю эмоции, будто плоские камни застряли в горле.

Мы проезжаем мимо ещё одного лагеря, похожего на предыдущий. Ещё люди. Ещё жизнь. Перси сигналит, нам машут, я вижу дружелюбные лица — но, скорее всего, только потому, что никто не понимает, кто зажат на среднем сиденье.

Когда на горизонте появляются огни, атмосфера в джипе меняется. Рук подаётся вперёд — явно ждёт прибытия. Не представляю, как сильно он скучал по семье в Эмери. И сразу думаю о своей. Где сейчас мама и папа? Они уже наверняка поняли, что я исчезла. Есть ли у них хоть малейшее представление, куда я ушла? Что бы они сказали, узнав, что я сбежала в Пустоши с Одиночкой?

А что скажут, если я расскажу им правду обо всём этом?

Через мгновение становится ясно, откуда идёт свет.

Из земли вздымается гора, пронзая небо. Но это не просто природная глыба — она похожа на крепость. По каменной поверхности крест-накрест тянутся десятки подвесных мостов и лестниц, освещённых мерцающими фонарями. Куда ни посмотрю — люди: поднимаются, спускаются, входят в маленькие двери, вырубленные прямо в склоне.

Высокая сетчатая ограда перекрывает огромный проём у подножия, и вся она гудит серебристым электричеством. Вдоль основания горы стоят большие здания и башни, поднимаясь к небу, где медленно закручиваются грозовые облака.

— Добро пожаловать в Облачный Шпиль. Дом, милый дом, — объявляет Перси, пока мы подъезжаем к воротам, у которых дежурят несколько охранников. На всех одинаковая форма из формованной чёрной кожи, глаза подведены тёмным. В руках станнеры — уже знакомого мне типа, такие используют Круговая гвардия Щита и Патруль Нью-Манхэттена.

Перси останавливается. К джипу подходит охранник и заглядывает внутрь. Всех он явно узнаёт — пока взгляд не доходит до меня.

— Это кто? — низко и хрипло спрашивает он.

— Особая гостья первого лейтенанта Атиры, — отвечает Перси, и мне требуется несколько секунд, чтобы понять: он говорит о Руке.

Первый лейтенант. Ну конечно. Ещё один солдат Завесы. Причём офицер.

Охранник фыркает и пропускает нас жестом. Перси включает передачу, и мы въезжаем за ворота. Медленно приближаемся к гигантскому проёму в боку горы. Тени накрывают машину, когда мы въезжаем в огромную пещеру. Внутри кипит жизнь. Вдоль одной стены аккуратными рядами стоят машины, их острые грани блестят в мягком свете, повсюду движутся десятки людей.

Я не могу удержать челюсть от падения. Каждый раз, когда кажется, что нового уже достаточно, случается что-то ещё и снова переворачивает моё представление о мире. Здесь порядок. Здесь цивилизация. Пусть она совсем не похожа на Нью-Манхэттен — это жизнь.

Фырканье заставляет меня повернуться к Каллиопе. Она смотрит с явным презрением. — Она правда не может поверить, что мы не едим из канав и не ходим на костяшках, да?

Я тут же закрываю рот, умирая от стыда: меня поймали ровно на этих мыслях.

— Простите, — бормочу я. Мне действительно безумно стыдно. Хочется объяснить, насколько глупой я себя чувствую. Насколько всё меня сбило с толку и разозлило. Внутри горит потребность понять, зачем нам лгали и почему правду сочли для нас слишком опасной.

Перси ставит джип в ряд с другими и выключает двигатель. Фишер с Каллиопой сразу выпрыгивают. Я делаю глубокий вдох, собираясь с силами, и внезапно боюсь покидать тёплую безопасность салона. Кажется, существуют две версии меня: та, что прямо сейчас сидит на этом сиденье, и та, которой я стану, как только войду в Облачный Шпиль.

И я боюсь, что ни одна из них больше никогда себя не узнает.

— Поэт? — тихо зовёт кто-то. Это Рук. Он уже стоит снаружи и ждёт меня. Протягивает руку, и я принимаю её, позволяя помочь перебраться через сиденье.

Ноги касаются земли. Одну короткую секунду я держусь, потом колени дрожат, и я спотыкаюсь. Рук ловит меня, обнимает, ладони ложатся на поясницу. Я прижимаю руки к его груди и наклоняюсь, упираясь лбом в ключицу. Несколько мгновений он просто держит меня. Чувствую, как он зарывается носом в волосы, а тело отчаянно требует утешения его рук — того чувства безопасности, которое я находила в нашей комнате в Эмери.

— Готова? — спрашивает Рук. — Не могу дождаться, когда мама с папой познакомятся с тобой.

— Готова? — спрашивает Рук. — Не могу дождаться, когда мама с папой познакомятся с тобой.

Я резко вскидываю голову. Он чуть склоняет её набок и улыбается с надеждой.

Вот дерьмо.

Его родители.

Глава 8

Весь день я знала, что мы едем к ним. Знала, что именно они управляют этим местом. Но то, как Рук сейчас произнёс эти слова… То, как он на меня смотрит, вдруг придаёт всему происходящему куда более серьёзный смысл.

Его родители. Его семья.

Он мне лгал.

Но потом принял на себя удар ножом, предназначавшийся мне. Вытащил меня из города живой. Если бы Гасители схватили меня, я бы уже была мертва.

Я пыталась убедить себя, что на самом деле не влюблена в Рука Атиру, но, возможно, это никогда не было правдой.

Так или иначе, меня тащат вперёд — не то чтобы совсем добровольно, но и идти мне больше некуда.

В горе прорублены туннели. Вокруг голый камень, но проходы сделали удобнее: кое-где металл, плиточные полы и даже настоящие стены. В потолок встроены светильники.

Перед нами с шипением разъезжаются двойные двери. Мы с Руком идём впереди, а Фишер и Каллиопа — следом.

Ещё в лагере стало ясно, что здесь существует строгая иерархия. После нашего задержания я решила, что Рук подчиняется Фишеру. Но теперь начинаю подозревать обратное: похоже, Рук здесь выше почти всех. Это особенно заметно, когда он идёт по коридору с поднятой головой и расправленными плечами, а люди кивают ему и отдают честь.

Он бросает на меня быстрый взгляд, сжимая губы; в глазах — миллион невысказанных мыслей. Я отворачиваюсь и замечаю двух людей, которые быстро приближаются к нам.

Я сразу понимаю, кто они.

Верховный командир Саммит Атира поразительно похож на сына. Невероятно красивый мужчина с загорелой кожей и тёмными волосами, едва тронутыми серебром. Карие глаза, в уголках — тончайшие морщинки. Высокий, широкоплечий, в чёрной футболке и тёмных карго. А улыбка у него настолько похожа на улыбку Рука, что у меня перехватывает дыхание.

Рядом с командиром — роскошная женщина, едва достающая мужу до плеча. Молочная кожа, золотисто-светлые волосы, ярко-голубые глаза, резкие черты лица и красивый рот бантиком. Она выглядит достаточно молодой, чтобы сойти за старшую сестру Рука, если бы не опыт, ясно читающийся во взгляде. И она ещё красивее, чем я представляла.

— Папа, — выдыхает Рук. — Мама.

Они бросаются к нему и заключают сына в объятия.

— Ты в порядке, — говорит его мать, обхватывает ладонями его лицо и тянет вниз, чтобы заглянуть в глаза. — Мы слышали, какой там был хаос. Мы так волновались.

— Я в порядке, — тихо отвечает он. — Меня чуть не распороли пополам, но теперь всё нормально.

Она отстраняется, сжимает его предплечья и всматривается в лицо. — Я так рада, что ты дома.

— Я ужасно по вам скучал, — говорит Рук с такой теплотой, что у меня сжимается горло.

Верховный командир Атира крепко обнимает сына и хлопает его по спине. Несколько мгновений они стоят так, потом размыкают объятия. Мать Рука тут же спешит к Фишеру, и тот наклоняется, чтобы обнять её в ответ. Каллиопу она тоже встречает радостно, а Фишер тем временем здоровается с верховным командиром.

Проходит ещё минута, прежде чем внимание семьи Атира переключается на меня.

— А это кто? — спрашивает его мать, сведя брови.

— Поэт Грейвс, — отвечает Рук. Потом показывает на меня. — Поэт, это моя мама, Фароу. А это мой отец, Саммит. Поэт пришла со мной из Нью-Манхэттена.

Пауза. Несколько секунд, чтобы переварить сказанное.

— Зачем? — спрашивает Фароу. — Не понимаю.

— Грейвс? — переспрашивает Саммит. — В смысле… Сцион Грейвс?

По коже пробегает дрожь, когда я понимаю: он знает моего отца.

— Да, — отвечает Рук. — Его дочь.

На лице Фароу мелькает тревога.

— Понятно. — Хотя по её тону очевидно: ничего ей не понятно.

— Я всё объясню, — обещает Рук. — Но её вам бояться нечего.

Саммит хмурится, оценивающе разглядывая меня. Похоже, он пока не убеждён.

— Ну, вы все наверняка вымотались, — бодро говорит Фароу, пытаясь разрядить новый источник напряжения. То есть меня, разумеется. — Фиш, Кал, хотите поесть? — Она берёт Фишера под локоть. — Кто-нибудь? Или лучше сразу спать?

Все сходятся на том, что лучше поспать.

— Тогда сюда, — говорит Фароу, цепляясь за руку Рука и без умолку рассказывая обо всём, что он пропустил за время отсутствия. Мы проходим несколько коридоров и дверей; люди то и дело останавливаются, отдают Руку честь, улыбаются и приветствуют его.

У очередной раздвижной двери мы останавливаемся.

— Дорогу знаете, — говорит Фароу Фишеру и Каллиопе. — Выбирайте любую гостевую комнату. И покажете Поэт, куда ей идти?

— Мам, я сам её отведу, — говорит Рук и осторожно высвобождает руку.

— Ох. — Она надувает губы. — А я думала, мы успеем поговорить перед сном.

— Я потом тебя найду, хорошо?

Она слегка хмурится, переводя взгляд с меня на остальных.

— Хорошо. Скоро увидимся. Спокойной ночи, Фиш. Спокойной, Кал. Поэт, рада была познакомиться. — Она тепло улыбается, и улыбка кажется искренней, но я всё равно понимаю: моё появление её отнюдь не радует.

— Спасибо, — отвечаю я, и мы проходим через дверь, а затем ещё по нескольким коридорам, пока не оказываемся в крыле со спальнями.

Каллиопа и Фишер заходят в одну из комнат вместе.

— Спокойной ночи, — бросают они и скрываются за дверью, а Рук ведёт меня дальше.

— Вряд ли тебе хочется спать по соседству с ними. Кто знает, какие мерзкие звуки они издают во время секса, — шутит Рук, состроив гримасу отвращения.

Я фыркаю от смеха и тут же прикрываю рот.

— Тебе можно смеяться, — тихо говорит Рук и тянется ко мне, будто хочет убрать прядь волос с лица, но останавливается и опускает руку.

Мы останавливаемся у двери с зелёной светящейся панелью на стене. Рук нажимает кнопку, и дверь открывается.

Гостевая комната оказывается небольшой пещерой, вырубленной в скале. Внутри стоит деревянная кровать с мягким голубым бельём, сбоку — стол и стулья, в углу рядом с деревянным шкафом — уютное кресло. Одну стену занимает камин. Рук подходит к нему и берёт поленья из сложенной внизу стопки.

Я потираю руки, оглядываясь и мысленно благодаря того, кто постарался сделать это место уютным.

— Тут хорошо, — говорю я, опускаясь на кровать и слегка подпрыгивая на матрасе. Рук заканчивает с камином, где уже разгорается огонь, потом проводит ладонью по затылку, явно подбирая слова.

— Моя комната немного лучше, — говорит он. — То есть… она моя, места там много. И окно есть. Если хочешь, я могу лечь на диване, а ты…

— Нет. Спасибо, это очень мило, но, наверное, мне лучше остаться здесь.

— Здесь тихо, — замечает он.

— Тишина мне сейчас не помешает.

Он колеблется, будто собирается спорить, но передумывает. — Хорошо. Тогда утром зайду за тобой и отведу на завтрак.

— Ладно. Было бы хорошо.

Он снова медлит, изучая моё лицо. Ему явно хочется что-то сказать, но у меня сейчас нет сил на этот разговор. Будто бреду сквозь густой туман и не знаю, не окажется ли следующий шаг шагом с обрыва.

— Я правда очень устала, — говорю я. — Можно поговорить завтра?

— Конечно. Я должен тебе объяснения. Очень много объяснений.

— Хорошо.

— Ты точно хочешь остаться здесь?

Я киваю, сжимая пальцами покрывало.

— Да. Думаю, да.

Он тяжело выдыхает.

— Ну ладно. Спокойной ночи, Поэт. Душ дальше по коридору. В этом крыле почти никого нет, так что ванная, скорее всего, будет полностью твоей.

— Спасибо. Спокойной ночи, Рук.

Бросив на меня ещё один долгий взгляд, он выходит и закрывает дверь.

И мне тут же становится одиноко.

За последние несколько дней я привыкла к его присутствию. Если честно — за последние несколько месяцев.

Но теперь мы вошли в его мир, где между нами пролегла граница, а мне предстоит понять слишком многое.

Я снимаю рюкзак и начинаю рыться внутри. Нахожу легинсы и рубашку с длинными рукавами. Потом медленно достаю всё остальное, перебирая то немногое, что осталось от прежней жизни.

Почти ничего. Несколько вещей. Телефон. Заряд почти кончился, но хуже то, что сети нет. Никакой связи с прежней жизнью и единственным домом, который я когда-либо знала.

Возможно, тот мир потерян для меня навсегда. Меня объявили угрозой для всех вокруг. Я заражена. Больна. Проблема, которую нужно устранить. В Нью-Манхэттене для меня почти ничего не осталось.

А потом я достаю Тедди.

Он немного примялся на дне рюкзака. Я провожу пальцем по шву на животе и вспоминаю, как однажды застала Рука за тем, что он зашивал его.

От воспоминания глаза обжигают слёзы. Я думаю о том, как Рук заботился обо мне в ту ночь и потом, день за днём. Может, не всё было притворством. А может, мне просто хочется в это верить. Я прижимаю Тедди к груди, утыкаюсь носом в мягкую голову и вдыхаю запах другой жизни.

Нельзя терять бдительность.

Нужно защитить сердце. Защитить себя.

С этой минуты у меня по-настоящему осталась только я сама.

Глава 9

Утром меня вырывает из тяжёлого сна без сновидений резкий стук в дверь. Я моргаю, прогоняя остатки сна.

Сбрасываю одеяло, босиком дохожу до двери и открываю. На пороге стоит Рук — свежевымытый, гладко выбритый, волосы завиваются вокруг ушей.

— Привет. — На нём новая одежда, которой я раньше не видела. Коричневые кожаные штаны со строчкой по бокам низко сидят на бёдрах. Безрукавка из кожи, облегающая талию, украшена ремнями и пряжками и подчёркивает мощные руки и широкую грудь. На нескольких пальцах серебряные кольца, глаза обведены чёрным.

Вот его настоящая одежда. Настоящий Рук.

Грёбаное произведение искусства.

Он настолько красив, что у меня начинает болеть горло.

— Пойдёшь завтракать? — спрашивает он, склоняя голову; прядь падает ему на глаз. — Уже поздно, скоро перестанут подавать.

— Да, — отвечаю я, наконец выходя из ступора. — Только переоденусь. Дашь мне пару минут?

— Конечно.

Я закрываю дверь и достаю чистую одежду: выданные в Эмери чёрные брюки и фиолетовую хлопковую тунику Штормовой гвардии. Переодеваюсь и открываю дверь. Рук ждёт, прислонившись к стене напротив, руки в карманах, одна нога упирается в стену.

— Ты всё это время стоял здесь? — спрашиваю я, и на его лице медленно появляется улыбка.

— Отличное место, чтобы постоять, — отвечает он, подхватывая нашу старую шутку.

— Тогда… у медицинского крыла. Когда ты ждал… то есть стоял…

— Я ждал, — говорит он. — Тебя. Хотел убедиться, что ты в порядке.

Я сжимаю пальцами кулон на шее.

— Зачем? От меня одни неприятности.

Мы снова встречаемся взглядами.

— Очень много неприятностей, — говорит он хриплым шёпотом. Несколько секунд мы молчим, потом Рук отталкивается от стены, явно передумав говорить то, что собирался. — Голодна?

— Умираю с голоду, — отвечаю я. Он так и держит руки в карманах, пока ведёт меня по коридорам. Вчера вечером он не выпускал меня из рук, а сегодня что-то изменилось? Хотелось бы, чтобы мне было всё равно.

Мы входим в оживлённую столовую с металлическими столами. Вокруг полно людей в одежде, которую я уже начинаю узнавать как форму Завесы.

На меня обрушиваются запах еды, весёлый гул голосов и стук приборов о тарелки. На мгновение всё почти напоминает Эмери. Я должна была тренироваться для Штормовой гвардии. Проводить время с друзьями. Вляпываться вместе с Тринити в безобидные неприятности.

От одного её имени в груди что-то сжимается. Интересно, смогу ли я когда-нибудь произносить его без ощущения, будто сердце насквозь прокручивают винтом.

Нокс, возможно, мёртв. Эдвард тоже. Я сменила Общество. Родители от меня отказались. А потом моя старейшая подруга меня предала.

Этот год вообще пошёл не по плану.

И я начинаю задумываться, по чему именно тоскую. Моей прежней жизни больше нет, даже если я прямо сейчас развернусь и пойду обратно в Нью-Манхэттен.

Мы встаём в очередь и набираем обычный завтрак. Очевидно, Рука здесь любят. Каждые несколько шагов нас кто-нибудь останавливает, здоровается или приветствует его возвращение, а потом взгляд падает на меня и превращается в озадаченное хмурое выражение.

Рук представляет меня как свою подругу, называет только имя и намеренно ничего не добавляет. Все достаточно вежливы, но я понимаю: они знают, кто я. По крайней мере, никто не называет меня Коркой в лицо, и уже это можно считать победой.

Набрав на тарелки яйца, тосты и бекон, мы находим свободный стол. Через минуту появляются Каллиопа и Фишер и садятся напротив друг друга.

— Вы же понимаете, что не обязаны сидеть с нами? — говорит Рук. — Мы не обидимся.

— Очень смешно, — Каллиопа закатывает глаза и смотрит на Фишера. — Не я это выбрала.

— Нам надо согласовать показания, — говорит Фишер. — Отец будет допрашивать нас по отдельности, и мы должны говорить одно и то же.

— Почему? Так за меня переживаешь? — спрашивает Рук.

Фишер фыркает. — Я переживаю за себя.

Рук наклоняется вперёд, лицо становится жёстким. — Никаких показаний согласовывать не надо. Я скажу ему правду.

— Думаешь, этого хватит?

Рук пожимает плечами. — Да. Так что не изображай грёбаного героя. Я скажу, что это была моя вина. И приму последствия.

Почему-то этот ответ бесит Фишера. Он ворчит, смотрит в тарелку, потом запихивает в рот кусок тоста и начинает жевать.

Они сводные братья, но любви между ними явно немного. Рук говорил, что у него несколько братьев и сестра, и отзывался о них с такой нежностью. Что-то подсказывает: Фишера он не включал в ту семью, о которой так тепло рассказывал мне в ночь, когда мы сидели на краю города и касались шторма.

— Поэт, — говорит Рук. — Отец просил, чтобы ты присутствовала на допросе. Ты видела, что произошло.

Он выразительно смотрит на меня. Правда означает, что придётся раскрыть, кто я. Рук говорил, что отец хочет держать в тайне его статус Призывателя шторма. Что он сделает, когда узнает, что я скрывала то же самое?

— Хорошо, — отвечаю я; желудок скручивает от нервов. — Конечно.

Мы заканчиваем есть и снова отправляемся в путь. Идём по каменным коридорам; люди то и дело останавливаются, чтобы отдать Руку честь или поздороваться. Он отвечает каждому одинаково внимательно — спокойно, ровно, именно так, как когда-то и привлёк меня. Видно, насколько его здесь уважают и ценят его умение сохранять спокойствие.

В Эмери никто не видел настоящего Рука. Ему приходилось играть роль, идеально соответствующую чужим ожиданиям.

Мы проходим коридоры, облицованные плиткой, подходим к железным дверям и оказываемся в комнате, где нас ждёт верховный командир Атира. Он одет примерно как Рук, а в глазах — беспощадный холод. Сомневаюсь, что человек поднимается на такую высоту, ни разу не свернув кому-нибудь шею. Наверняка не одну.

— Доброе утро, — говорит верховный командир, когда мы входим. — Спасибо, что пришли.

Рук склоняет голову. Отец указывает нам на деревянные стулья, сам садится на третий напротив, широко расставив ноги и положив ладони на бёдра. — А теперь расскажите, что произошло.

— Мне пришлось сказать, что ограждение дало сбой, — говорит Рук, пересказывая момент, когда меня схватил Шепчущий.

— Подожди, а почему Шепчущие вообще не могут пройти через ограду, если Искра им не вредит? — спрашиваю я.

— Могут, — отвечает Рук. — Но те, кто полностью поддался Безмолвию, почти не способны нормально воспринимать боль. Если бы они просто продолжали идти, ничего бы не случилось. Но из-за того, как работает их разум, удар током заставляет их словно зависнуть и остановиться. Если никто не толкнёт их вперёд, они будут стоять так, пока не умрут. Мы успеваем добраться до них раньше, поэтому серьёзного вреда это обычно не причиняет. Ограждения просто дают нам несколько лишних секунд при нападении.

— А ты сказал, что ограда сломалась, потому что не хочешь, чтобы кто-нибудь узнал о твоей невосприимчивости к Искре, — говорю я. — Ты прошёл сквозь неё без особых проблем.

— Верно. И я, и ты проскочили достаточно быстро и почти не пострадали.

Взгляд верховного командира мечется между нами, губы сжимаются. — Что значит «и ты»?

— Пап, — говорит Рук. — Поэт такая же, как я.

Лишь едва заметно расширившиеся глаза выдают, что верховный командир удивлён. — Правда? Ты уверен?

— Почти. Во время шторма у неё те же симптомы, что и у меня. — Рук подаётся вперёд, сцепив руки между коленями, и рассказывает о той ночи, когда мы держались за руки и вместе коснулись Искры. Саммит наверняка потрясён не меньше нас, но выдаёт это только ещё более глубокой складкой между бровями.

— Любопытно, — произносит он, долго разглядывая меня.

Я чувствую перемену. Открытой враждебности стало меньше, настороженного любопытства — больше.

— Других Призывателей шторма ты нашёл? — спрашивает он Рука.

— А что вообще значит «Призыватель шторма»? Почему вы нас так называете? — перебиваю я.

— У нас есть теория, — отвечает Саммит. — Что присутствие Рука, а теперь, видимо, и твоё, действительно притягивает штормы. Они словно тянутся к вам и… — Он обрывает себя и бросает взгляд на сына, будто понимая, что уже говорит лишнее.

— Помнишь, мы обсуждали, будто штормы нас ищут? — заканчивает за него Рук. — С Шепчущими, насколько мы можем судить, такого не бывает. Они не чувствуют такого сильного дискомфорта перед штормом и не испытывают потребности коснуться Искры. Многие вообще ничего не ощущают. Мы считаем, что похожие симптомы бывают только у самых сильных Шепчущих, да и то редко.

— А-а, — говорю я. — Понятно.

Хотя на самом деле мне по-прежнему ничего не понятно.

— Я не собирался привозить Поэт с собой, — говорит Рук, и слова больно задевают, хотя я это и так знала. Всё услышанное снова напоминает: он никогда не собирался оставаться в Нью-Манхэттене. Пока я в голове строила наше общее будущее, здесь его ждала настоящая жизнь. — Но в ночь выпускного бала всё пошло наперекосяк, и выбора не осталось.

Он рассказывает отцу об обвинении Тринити и о том, почему нам пришлось бежать из города. Закончив, Саммит несколько секунд молчит, глубоко вдыхает и качает головой.

Его явно что-то тревожит.

Наверное, моё присутствие действительно представляет угрозу. Меня не зря везли сюда с завязанными глазами. Здесь ненавидят Нью-Манхэттен и Щит, а я только начинаю понимать почему.

— Для начала разберёмся со смертью Шепчущего, — говорит верховный командир, возвращаясь к причине нашей встречи. — И мне придётся наказать Фишера. Ты находился под его командованием.

— Это моя вина, — говорит Рук. — Его даже рядом не было. Я жалею о случившемся, но Шепчущий собирался убить Поэт. Мне пришлось выбирать.

— Выбирать, — медленно повторяет Саммит, кивая. — Смотрю, с тех пор как ты ушёл, выборов ты сделал немало.

Рук отвечает отцу непроницаемым взглядом, и я подозреваю, что им многое предстоит обсудить без меня.

— Но и для тебя последствия должны быть публичными, — говорит Саммит и переводит взгляд на меня.

— Её не втягивай, — резко говорит Рук. — Я отвечу и за неё. Накажи меня. Поэт ничего не сделала. Она лежала на земле, он её душил. Действовал только я.

Глаза Саммита сужаются. — Как бы то ни было, вы оба понимаете, что она не может здесь остаться? Она одна из них.

Конечно, я и сама это знаю, но услышать вслух всё равно больно. Пальцы сжимаются в кулаки на бёдрах, ногти впиваются в ладони. — Мне некуда идти. — Слова вырываются тихо и неуверенно. — Они знают, кто я. Если вернусь, меня убьют.

— Я понимаю правила твоего мира, Поэт Грейвс, но ведь твой отец отчасти сам за них отвечает, разве нет?

— Пап, — начинает Рук, но Саммит поднимает ладонь.

— Мне жаль. — Его лицо немного смягчается. — Но твоё присутствие создаёт проблемы.

— Я понимаю.

— Он придёт за тобой? Твой отец?

Я коротко и горько усмехаюсь, отчего Саммит хмурится ещё сильнее. — Если честно, не знаю.

Стыдно это признавать. Я не знаю, любит ли отец меня достаточно, чтобы искать, особенно теперь, когда знает, кто я. Последний год я только и делала, что шла ему наперекор. Позорила его. Превращала его жизнь в кошмар.

Саммит медленно осматривает меня, и на лице мелькают мысли, которых я даже не пытаюсь разобрать. — Я не говорю, что ты должна уйти немедленно. Но выбор сделать придётся. Как бы то ни было, в Завесе тебе не рады.

Я не доверяю собственному голосу и просто киваю.

— Тогда вы свободны. Позови Фишера, — говорит Саммит Руку. — Наказания объявим завтра вечером.

Глава 10

Когда мы выходим от верховного командира, Рук поворачивается ко мне. — Думаю, нам пора поговорить.

Я обнимаю себя руками и растираю локти. По моим подсчётам, с момента побега из Нью-Манхэттена прошла почти неделя, и всё это время я хотела только одного — ответов. Теперь, когда момент настал, я не уверена, что готова их услышать.

— Тогда поговорим, — отвечаю я. Всё равно другого выхода нет.

— Сюда. — Он ведёт меня в другое крыло и открывает дверь. Его комната заметно больше моей, оформлена в серых и синих тонах: широкая кровать с мягким бельём, толстый меховой ковёр, стол и стул под небольшим окном, несколько диванов и целая стена книжных полок, набитых почти до отказа. Я ахаю при виде такого количества настоящей бумаги. Это почти неприлично.

— Ты говорил, что у тебя есть окно.

Рук непонимающе смотрит на меня. — Да?

— Ты пытался заманить меня сюда обещанием окна, когда у тебя есть всё это? — Я обвожу рукой книжные полки. Рук фыркает от смеха и качает головой.

— Похоже, вчера я слишком устал. Потерял форму. — Он усмехается и кивает на стену. — Это почти вся моя коллекция.

Я подхожу к полкам и начинаю читать корешки. Некоторые названия знакомы по цифровым версиям, доступным в городе. О многих я никогда не слышала. Я знала, что книг существовали миллионы и миллионы, но большинство исчезло за столетия войн и всего, что случилось после них.

— Их можно трогать, — говорит Рук. — Бери любую, какую захочешь.

Я провожу пальцами по выпуклым буквам на корешках, вытаскиваю одну книгу и раскрываю, наслаждаясь запахом и ощущением бумаги в руках. — Невероятно.

Я вспоминаю, как мы с Руком только выбрались из города и я лежала рядом с ним, зашив ему бок. Тогда мне казалось, что место, где есть книги, просто не может быть слишком страшным. После всего увиденного я уже не так уверена.

— Рад, что тебе нравится, — говорит он, и в голосе слышится гордость.

Он устраивается в кресле у камина. Я продолжаю рассматривать книжные шкафы, пока взгляд не цепляется за скрипку, стоящую в углу.

— Ты играешь?

Рук смотрит на инструмент. — Да.

— Ты никогда не говорил.

Он открывает рот, потом закрывает. — Верно.

Мелочь, которая по большому счёту не должна иметь значения. Но это ещё одно напоминание о том, что я знала его далеко не так хорошо, как думала.

— Сыграешь мне?

— Если хочешь. — Он чуть склоняет голову и смотрит так пристально, что я отворачиваюсь, пытаясь прийти в себя, и снова сосредотачиваюсь на полках.

— Сядешь? — через мгновение спрашивает Рук. — Я знаю, у тебя много вопросов. И хочу рассказать всё. Если ты готова.

Готова ли я?

Я поворачиваюсь к нему. Он смотрит внимательно и спокойно. Мне страшно, но рядом с Руком почему-то всегда становится чуть легче.

Поэтому я пересекаю комнату и опускаюсь в мягкое кресло.

— Всё это совсем не такое, как я представляла, — тихо говорю я.

— Знаю. Так и было задумано. Вам не было причин знать о нас. По крайней мере, сначала.

— Потому что Щит почему-то хочет скрыть всё это от нас.

— Щиту нужны вы, Поэт. Ему нужна ваша иерархия, чтобы общество продолжало работать. Если бы не Полые и винтики, выполняющие всю тяжёлую работу, кто бы вас обслуживал? Кто выращивал бы еду, шил одежду, чинил здания? Кто обеспечивал бы все удобства и роскошь, к которым вы привыкли?

— Никто, — отвечаю я. — Или нам пришлось бы делать всё самим.

— И ты правда думаешь, что Щит собирается целыми днями вкалывать на фабрике? А твой отец? Нокс?

Щёки горят от стыда. — Конечно, нет.

— Щит может сколько угодно проповедовать о пороках мира до Эпохи Потепления, но сам выстроил систему, пугающе похожую на ту, что когда-то разрушила цивилизацию. Те, у кого всё есть, и те, у кого нет ничего. А между ними — тщательно созданная прослойка, чтобы казалось: если правильно сыграть свои карты, можно подняться наверх. Вся конструкция держится на эксплуатации одних классов ради благополучия самого «важного».

Я киваю. — Да. Наверное, я это и раньше понимала. Просто… — Я качаю головой.

Рук продолжает: — И мало просто позволить вам пользоваться роскошью. За свои привилегии вас заставляют сражаться, иногда — умирать. Именно поэтому существуют посвящения в Эмери. Они напоминают, что вы расходный материал и тоже можете всё потерять. Так вас держат в узде, чтобы вы никогда не задавались вопросом, насколько несправедлив этот мир ко всем без исключения.

— Люди Завесы собрались точно так же, как первые поселенцы на берегах Нью-Манхэттена, чтобы построить новый мир. Тогда она ещё не называлась Завесой, но наши первые лидеры составили соглашения, по которым должны были жить все остальные. Главное правило — ни один класс людей не должен существовать лишь для того, чтобы обслуживать другой.

— Но у вас всё равно есть звания, — замечаю я. — Твой отец явно стоит выше остальных.

— Да, — отвечает Рук. — Но важные решения принимаются вместе. Людям разрешено задавать вопросы. Возражать, если они не согласны. Я не говорю, что наша система идеальна, но отец очень старается не злоупотреблять властью. Он всегда исходит из общего блага, а не личной выгоды.

— А Щит — как раз про личную выгоду, — говорю я. Это я знаю. Видела своими глазами.

— Щит даёт иллюзию выбора, — продолжает Рук. — Заворачивает её в блестящую упаковку, чтобы вы смотрели внутрь. На них. Всегда только на них.

Я откидываюсь в кресле и жую внутреннюю сторону щеки, обдумывая услышанное. Думаю об отце и понимаю: он оказался на своей должности не благодаря состраданию и не из заботы о чужом благополучии. Он зависим от власти и вместе со Щитом и такими же, как он, построил нашу реальность по собственному образу.

— Поэтому ты ненавидишь Нью-Манхэттен?

Рук встаёт, несколько раз проходит по комнате и проводит рукой по волосам. — Не совсем. Если бы они просто закрылись от всех и спокойно жили в своём пузыре, возможно, всё было бы иначе.

— Но чтобы поднять свой мир из пепла, им понадобились ресурсы. Нужно было создать все удобства, которыми вы пользуетесь, а значит — грабить Завесу. В первые годы, задолго до нашего рождения, между нашими сторонами постоянно вспыхивали стычки. Тогда Нью-Манхэттен был лучше организован, и те, кого вы называете Одиночками, проиграли. Потом появился Щит, город стал достаточно самодостаточным и наконец обрёл хоть какую-то безопасность.

— Но о нас они, конечно, не забыли, — говорит он. — Последнее столетие они методично делают всё, чтобы мы никогда не обрели такую же опору. Стоит нам построить что-то постоянное — они приходят и уничтожают это.

От мрака в его голосе у меня переворачивается желудок.

— Примерно двадцать лет назад лидеры Завесы нашли эту гору. Считается, что она образовалась во время одной из крупнейших климатических катастроф. — Он обводит рукой комнату. — Они начали превращать её в то, что ты видишь сейчас. Отец строил это место буквально с нуля. Все эти годы мы скрывали его от Щита. Они даже не знают, что Облачный Шпиль существует, и мы делаем всё, чтобы так и осталось. Лагеря на станциях отвлекают их внимание. Они думают, что это всё, что у нас есть. Поэтому тебе и завязали глаза.

— Я примерно так и предполагала.

— Благодаря Облачному Шпилю мы наконец смогли строить более устойчивую жизнь. Создали место, где относительно безопасно. До того, что есть у вас в городе, далеко, но это хотя бы наше.

— Почему бы вам не уйти ещё дальше? Туда, где вас вообще не смогут найти?

— На континенте осталось не так много пригодной для жизни земли. Значительная часть до сих пор под водой, а почти всё доступное уже занято Неогородами или Родичами.

— Логично. Значит, хотя бы в этом нам не врали.

— В любой лжи всегда есть немного правды.

Я смотрю в окно на тонкие облака, растянувшиеся по серому небу.

— Поэтому ваши люди совершают набеги на Нью-Манхэттен? — спрашиваю я, вспоминая видео, которое той ночью Эдвард нашёл в кабинете мистера Робинса. Нам с Руком ещё нужно об этом поговорить. Не понимаю, почему я всё откладываю. Он сам эту тему тоже не поднимает, а это уже тревожит: Рук никогда не уклоняется от разговоров о нас. Чего он боится? Или, что важнее, чего боюсь я? — Нам говорят, что вы пытаетесь украсть нашу еду.

Рук пожимает плечами. — Отчасти. Сейчас продукты у нас есть стабильнее, чем когда-либо, но неурожаи всё ещё случаются, поэтому мы не имеем права ничего выбрасывать. Но набеги ещё и напоминают им, что мы здесь. Что никуда не исчезли. И что однажды им придётся признать: остатки этого мира принадлежат не только им.

— Почему они просто не сотрудничают с вами? Может, вопрос глупый, но разве здесь недостаточно места для всех?

— Я не могу притворяться, что понимаю их логику. Раньше Щит охотнее обменивался идеями и товарами с другими городами, но около тридцати лет назад почти полностью прекратил контакты и отгородился от всех.

— Почему? Что тогда случилось?

— Точно неизвестно, но примерно в то время Нью-Манхэттен стал самодостаточным. Генерал Сол придумала, как снабжать город энергией, и… похоже, после этого им больше никто не понадобился. Все отчаянно хотели понять, как им это удалось, но город отвернулся от остальных и стал угрожать любому, кто подходил слишком близко. Когда отец понял, что со мной что-то иначе, мы начали подозревать, что она такая же. Я пробовал собирать Искру так, как это делает она, но… почти безуспешно.

Он раздражённо выдыхает, а я отвожу взгляд, осознавая, что в Эмери он тоже пришёл разобраться со своей силой. С нашей силой.

Через мгновение Рук оказывается передо мной и опускается на одно колено. Обхватывает подлокотники кресла, и в конце концов я поднимаю на него глаза.

— Я хочу извиниться за то, что лгал тебе.

— Не уверена, что готова это услышать, — признаюсь я.

— Хорошо. — Он неровно выдыхает. Я благодарна, что он не давит.

Я обвожу рукой комнату. — Как думаешь, мой отец знает обо всём этом?

Он кивает. — Хотя бы часть. Чтобы выполнять свои обязанности, сционы должны знать самые важные детали.

Я смотрю в стену, пытаясь привести мысли в порядок.

— Как им удалось скрыть всё это? — спрашиваю скорее себя. Иногда до нас доходили слухи и истории о землях за городом, и теперь мне ужасно стыдно, что я никогда не пыталась задавать вопросы.

— Память у людей короткая, — отвечает Рук. — Если повторять что-то достаточно долго, оно становится правдой.

— Это место такое… невероятное.

— Я хочу кое-что тебе показать, — говорит он. — Пойдёшь со мной?

— Не знаю.

— Почему? — Он чуть склоняет голову.

— Потому что я тебе доверяла. Думала, что знаю тебя, а потом выяснилось, что всё не так.

Он открывает рот, но я поднимаю ладонь, не давая ответить.

— Я понимаю, почему тебе пришлось это делать. Но от этого не легче. Ты знаешь обо мне всё, а я чувствую, будто не знаю о тебе ничего. И это… больно. Как будто я одна стояла на мосту, который рассыпался под ногами.

Он берёт мои руки в свои. — Тогда позволь показать, насколько мне жаль. Позволь показать тебе, кто я на самом деле.

— На этот раз без секретов?

Он прижимает мои ладони к своей груди и качает головой. — Больше никаких секретов. Позволь доказать, что мои поступки значат больше, чем правда, которой я не мог поделиться. Позволь снова заслужить твоё доверие. — Он делает паузу. — А если я опять всё проебу, можешь рассказать всем, что иногда я всё ещё боюсь темноты.

Я фыркаю от смеха. — Никто не поверит.

— Договорились? — спрашивает он, и глаза искрятся.

Я криво улыбаюсь. — Договорились.

Глава 11

Рук велит мне вернуться в комнату, одеться потеплее и ждать.

Минут через двадцать я лежу на кровати и смотрю в потолок, когда раздаётся стук. К своей одежде Рук добавил куртку, и от одного вида его в родной среде у меня всё внутри превращается в тёплую жидкую кашу.

— Привет, — говорю я. Он засовывает руки в задние карманы и чуть наклоняет голову. Мы только что пережили довольно личный момент в его комнате. Я хочу держать дистанцию и внезапно понимаю, насколько же паршиво злиться на человека, который настолько неотразим физически.

Но дело не только во внешности. В том, как уверенно он держится. В его спокойствии. И в том, что я почти уверена: ему действительно искренне жаль всего случившегося.

— Готова?

— Куда мы идём?

Он кивает куда-то вдаль, туда, чего ни один из нас сейчас не видит. — В лес.

— Серьёзно?

— Ага. Ты не против?

Мне завязывали глаза и почти ничего не рассказывали об этом месте, а теперь Рук хочет показать мне его часть. Кажется, это важный шаг к тому, чтобы вернуть утраченное между нами.

Я беру кожаную куртку, в которой сюда приехала. Видала она лучшие времена, но большую часть крови мне хотя бы удалось отстирать.

— Сюда. — Мы идём рядом по коридорам, мимо людей, которые кивают Руку и почти не обращают внимания на меня.

Теперь я понимаю причину их враждебности и не могу их винить. Можно сколько угодно повторять, что лично я ни в чём не виновата, но для жителей Тьера-Фрайс я олицетворяю врага. Всё просто.

Мы входим в огромный зал с бетонным полом. Стены и потолок оставлены голыми, из природного камня, и уходят высоко вверх. В воздухе стоит землистый, немного резкий, но не неприятный запах.

— Что это? Запах?

— Бензин, — отвечает Рук. — Некоторые машины ездят на нём.

С детства нам рассказывают о войнах, которые люди когда-то вели за ископаемое топливо для машин и транспорта. К худшим годам Эпохи Потепления значительная его часть уже была добыта, сожжена и растрачена. И именно оно во многом породило штормовые облака, которые теперь мучают наш мир. Странно думать, что вещество, выкачанное из земли, могло принести столько боли и смертей.

— Большинство машин работают на солнечной энергии или электричестве, — объясняет Рук. — Но иногда в крайнем случае нужен бензин. Добыть его сложно.

Несколько человек возятся с разными машинами. Вижу пикапы с широкими плоскими кузовами и более крупные грузовики с огромными секциями сзади — наверное, для перевозки товаров. Дальше стоят мотоциклы и ряд небольших четырёхколёсных машинок.

— Квадроциклы, — поясняет Рук, указывая на крайний. — Сегодня поедем на этом.

Он выдёргивает кабель из розетки, перекидывает ногу через сиденье и садится. — Запрыгивай.

Я медлю, понимая, что во время поездки придётся прижиматься к нему. Сама мысль мне нравится, и тут же за это себя ненавижу.

— Давай. Обещаю, будет весело.

Я тихо смеюсь и забираюсь следом, оседлав сиденье. Тёплое тело Рука оказывается между моих бёдер.

— Держись, — низко говорит он. Я обнимаю его, скользя ладонями по животу и ощущая под пальцами рельеф мышц. Он горячий, и биение сердца отдаётся мне в грудь. Рук поворачивает ключ, прокручивает ручку газа, и квадроцикл с рыком оживает. Мотор взвывает, нас бросает вперёд, мы вылетаем через широкую раздвижную дверь на расчищенную равнину.

Ветер рвёт волосы, пока мы несёмся по земле, влетаем в лес и мчимся по переплетению троп. Ветки и листья проносятся мимо, а в груди будто становится больше места. Я вдыхаю воздух, и он на вкус как солнечный свет. И пахнет совсем как Рук — немного дико, чуть остро, но тепло и обещающе. Через несколько минут он наконец останавливается.

Двигатель глохнет, и нас обволакивает тишина. Но полной тишины здесь нет. Если прислушаться, слышно, как ветер перебирает листья, как тихо щебечут птицы и стрекочут насекомые. Шумит вода. Лес дышит сотнями крошечных, почти незаметных звуков — тех самых, о которых я только читала или слышала через экран.

Рук оглядывается. — Ну как?

— Потрясающе. — Он широко улыбается.

— Идём. Покажу один из наших садов.

Мы слезаем с квадроцикла, и он ведёт меня по узкой тропинке между деревьями. Вскоре лес расступается, открывая огромную поляну, где тянутся сотни рядов растений.

— Это один из наших овощных участков. — Он широко обводит его рукой, и в голосе слышна гордость. — Летом отсюда поступает большая часть еды для Облачного Шпиля. — Он указывает вдаль, где виднеется ряд теплиц. — А они кормят нас, когда становится холоднее. Сейчас зимой уже не бывает таких морозов, как до Эпохи Потепления, но кое-какие культуры всё равно не выживают. Иногда ресурсов не хватает, но мы следим, чтобы никто не голодал.

Я смотрю на всё это с изумлением. В Нью-Манхэттене у меня почти не было причин бывать в теплицах. Я просто верила, что еда будет всегда. И только сейчас понимаю, насколько многое считала само собой разумеющимся.

В нескольких рядах работают люди: ухаживают за растениями в длинных фартуках с огромными карманами и широкополых шляпах. Кто-то замечает нас. Рук машет рукой, ему отвечают тем же и возвращаются к работе.

Он ведёт меня вдоль ряда высоких зелёных стеблей. — Кукуруза. — Кажется, я и сама это знала, но уверенно назвать не смогла бы. Потом идут салат и свёкла. Клубника, черника. Яблони и даже виноградные лозы. Рук показывает и называет всё подряд, избавляя меня от необходимости спрашивать.

Мы останавливаемся у грядки моркови, густо покрытой ажурной зеленью, слегка колышущейся на ветру. Рук наклоняется, выдёргивает корнеплод, стирает землю и протягивает мне. — Попробуй.

Я недоверчиво смотрю на морковь. — Прямо так?

Он смеётся. — Обещаю, ничего не случится.

Я никогда не ела ничего прямо из земли, но Рук выдёргивает ещё одну морковь и откусывает. Теперь мне становится неловко, и я повторяю за ним. Морковь хрустит на зубах и взрывается во рту сладостью. Я ела морковь сотни раз, но эта настолько насыщенная вкусом, что от неё почти сводит зубы.

— Почему она другая? Что вы с ней сделали?

Рук улыбается, и мы снова идём. — Ничего. Просто такой должна быть еда, выращенная под открытым небом.

Я не знаю, что на это ответить. Через несколько шагов он оглядывается. — Ты в порядке?

— Мне никогда не приходило в голову, что одна и та же еда может иметь другой вкус.

Он смотрит с сочувствием. — Невозможно знать то, чего ты не знаешь.

Наверное, он прав, но всё равно кажется, что он слишком снисходителен ко мне.

Мы пересекаем сад и снова выходим в лес. Солнце садится, над головой собираются облака. Зуда нет, так что, возможно, шторм сегодня всё-таки обойдёт нас стороной.

— Я хочу показать тебе ещё кое-что, — говорит Рук. Мы идём ещё минут десять, пока лес снова не расступается и мы не выходим к обрыву над долиной. Она тянется на многие мили — пышная, зелёная, словно покрытая изумрудной листвой. В ушах шумит кровь, когда солнце опускается между далёкими горами и заливает всю долину золотым светом.

Меня подавляет сам масштаб всего вокруг.

Наверное, это звучит странно, но я выросла среди небоскрёбов Нью-Манхэттена, которые давили со всех сторон, и впервые в жизни стою под огромным непрерывным небом, где вокруг ничего не мешает взгляду. Это оглушает. Давит. Мне трудно дышать. Кажется, я могу провалиться сквозь землю и навсегда исчезнуть в этой безграничности.

— Я хотел, чтобы ты это увидела, — говорит Рук. — Когда я был в Эмери и думал о доме, представлял именно это. Не стану отрицать, в городе есть своя эффектная красота. Но он закрытый. Искусственный. Созданный так, чтобы вы были довольны и смотрели куда угодно, только не наружу.

Он говорит осторожно, словно боится задеть меня. И именно тогда я понимаю, насколько он прав. Я киваю и подхожу к краю обрыва, останавливаясь в одном шаге. Смотрю вниз — мир будто уменьшается под ногами. Потом поднимаю взгляд, и он снова разрастается, растягиваясь на бесконечные мили, которые я едва способна осмыслить.

— Теперь понимаю, почему ты скучал по этому, — шепчу я. — Возможно, это самое красивое, что я когда-либо видела.

Рук становится рядом. Не касается меня, но я чувствую тепло его тела и будто уплотнившийся между нами воздух. Смотрю на его профиль: как закат подчёркивает линию прямого носа и полных губ. Вспоминаю все наши поцелуи и думаю, как сильно хочу повторить их.

Долгое время никто из нас не говорит. Мы просто наслаждаемся уютной тишиной — шумом ветра, далёким уханьем совы и другими звуками живого мира, которых я никогда не слышала вживую, но какая-то древняя часть моего человеческого ДНК будто узнаёт их.

Я глубоко вдыхаю. Ушибленные рёбра отзываются болью, но кажется, будто сам этот воздух меня лечит.

По щеке скатывается слеза, и я не могу объяснить почему. Меня переполняет. Меня захлёстывает. Я будто разломана и разобрана по кусочкам, потому что все незыблемые истины, в которые я верила, разбились одна за другой.

Рук подходит ближе, и я не отстраняюсь, наоборот — слегка к нему склоняюсь. Он медленно поднимает руку и убирает волосы за плечо. Во мне всё ещё идёт борьба. Его ложь всё ещё болит, но я не хочу злиться. Сейчас мне нужен только этот момент и эта тихая близость.

На ночном небе появляются звёзды — такие яркие и многочисленные, что я остаюсь в полном изумлении. Кажется, достаточно протянуть руку, зачерпнуть горсть и спрятать в карман.

Я вспоминаю татуировки на руках Рука. Теперь наконец понимаю их.

Вспоминаю, как они с самого начала будили во мне чувство, которому я не могла подобрать названия.

Свобода, напоминаю себе.

Они заставляли думать о свободе. И сейчас меня внезапно накрывает ощущение собственной ничтожной малости — насколько крошечной была моя жизнь, если весь мой мир умещался на одной полоске суши.

Когда Тринити перед всем Нью-Манхэттеном обвинила меня в том, что я Хранитель, я решила, что это конец.

Но здесь, снаружи, я начинаю думать: возможно, всё только началось.

Глава 12

На следующий день после обеда мы с Руком остаёмся у него в комнате и ждём наказания за смерть Шепчущего. Он упорно уклоняется от подробностей, но одет почти как вчера: мягкие серые кожаные штаны и безрукавка с ремнями и пряжками. Рук снимает кольца и аккуратно кладёт на тумбочку. Почему-то именно это заставляет меня нервничать.

В дверь стучат, и она тут же распахивается, не дожидаясь приглашения. На пороге парень и девушка лет шестнадцати-восемнадцати. Волнистые чёрные волосы, высокие скулы, прямые носы — я мгновенно понимаю, кто они. Знакомство с родителями Рука само по себе было испытанием, но подозреваю, его брат и сестра точно не будут сдерживаться.

— Все готовы? — спрашивает девушка, уверенно входя в комнату. Увидев меня, она резко останавливается на полушаге, рот открывается — почти как у мультяшного персонажа.

— Поэт, это моя младшая сестра Нэйви, — говорит Рук. — Нэйви, моя подруга Поэт.

Нэйви переводит взгляд с него на меня, складывает руки на груди и выставляет бедро. Одетая почти как Рук, с подведёнными чёрным тёмными глазами и волосами до подбородка, она спрашивает: — Так это та бездомная, которую ты притащил домой?

По тону невозможно понять, оскорбление ли это, но тут она расплывается в улыбке, подскакивает ко мне и обнимает. — Привет! Давай дружить.

— Нэйви, дай ей хоть немного пространства, — говорит Рук. Она отступает и поднимает ладони, сдаваясь.

— Я просто пытаюсь быть милой!

Рук проводит ладонью по лицу. — Знаю. — В голосе лёгкое раздражение, но куда сильнее слышится любовь.

Нэйви улыбается, плюхается на край кровати и закидывает ногу на ногу. — Расскажи мне всё про город. Я всегда хотела туда попасть. Какой Эмери? Как Рук ладил с другими учениками? Наверняка только и делал, что всех сверлил взглядом.

И внезапно в груди начинает ныть. Она так напоминает Джорни своей бесконечной энергией, что под рёбрами пульсирует острая тоска по оставленной жизни.

— Извини за неё, — говорит второй гость и протягивает руку. Он тоже очень похож на Рука и их отца, только чуть ниже и крепче. Чёрные волосы длиннее, касаются плеч, половина собрана назад.

— Я Джастин, — представляется он. — Самый младший из детей Атира.

— Рада познакомиться. — Я пожимаю ему руку.

— Как ты? Наверное, тяжело впервые уехать из дома.

В его лице столько доброты, что глаза начинает щипать. Я киваю. — Немного.

— Слышала, вы влипли, — говорит Нэйви. — Папа кипит с тех пор, как узнал про Шепчущего.

— Я облажался, — говорит Рук и трёт затылок. — Слишком быстро среагировал. Не попытался нормально снизить напряжение, но шторм был слишком близко, и я не хотел ещё дольше оставаться наверху.

Брат и сестра обмениваются понимающими взглядами. Наверное, неудивительно, что они знают его тайну.

Призыватель шторма.

За последние сутки на меня свалилось столько новой информации, что я толком не успела осмыслить именно это открытие и подумать, что оно значит для моего будущего. Когда мы с Руком планировали проникнуть в офис Щита, то надеялись доказать, что мы не Хранители, а нечто иное — и тем самым избежать рук Гасителей.

Если я докажу, что не Хранитель, смогу ли вернуться домой? И хочу ли? Если генерал Сол тоже Призыватель, станет ли она меня защищать? Верховный командир ясно дал понять, что в Завесе мне не рады, так что выбора может и не быть.

— Ну всё, пора! — Нэйви резко хлопает в ладоши. — Все уже ждут представления!

— Что именно сейчас произойдёт?

— О-о, ты ей не рассказал? — Глаза Нэйви распахиваются. Она тянет меня за руку, поднимая из кресла, и цепляется локтем за мой. — Сейчас будешь смотреть, как моему большому страшному братцу хорошенько набьют морду.

Через несколько минут мы входим в огромную пещеру, вырубленную внутри горы. В центре — бойцовский круг. С одной стороны поднимаются ряды трибун, уже заполненные людьми. Все разговаривают и смеются, у многих в руках бутылки с тем, что Нэйви называет фруктовым бренди. При появлении Рука толпа взрывается свистом и криками. Он мрачно смотрит на трибуны, потом возвращает взгляд ко мне.

— Сядь с Нэйви и Джастином. И… если захочешь отвернуться, я не обижусь.

— Что это должно значить? — спрашиваю я, но он уже уходит.

— Пошли, девушка Рука, — говорит Нэйви, хватает меня за руку и тащит в первый ряд.

— Не называй меня так, — хмурюсь я.

— А разве нет? Иначе зачем он рисковал задницей и притащил тебя сюда?

— Следи за языком, Нэйв, — говорит Джастин, садясь с другой стороны от меня.

— Да расслабься, ты такой зануда. — Она поворачивается ко мне. — Ну? Он тебе нравится так же сильно, как ты ему?

— Я ему не нравлюсь, — автоматически отвечаю я. — У него просто не было выбора, кроме как привезти меня сюда.

Хотя, пожалуй, это не совсем правда.

Нэйви фыркает, и даже Джастин криво усмехается. Я смотрю на него, но он уже уставился на арену, где собираются несколько человек, положил ладони на колени и всем видом изображает невинность.

— Поэт, — говорит она. — Я знаю, про Корок ходит всякое, но ты же не настолько тупая.

Я хмурюсь. — С чего ты так уверена?

Она пожимает плечами. — Просто знаю. К тому же вчера он рассказывал нам о тебе.

— Правда? Что говорил?

— Всякое про школу, про то, чему научился. Как вы подружились.

Мне отчаянно хочется спросить ещё. Хочется понять, где заканчивается ложь Рука и начинается его настоящая правда.

— Так он тебе нравится или нет? — Нэйви не собирается отступать.

Я вздыхаю и смотрю на Рука в центре арены. Рядом с ним уже Фишер, Каллиопа, его родители и несколько незнакомых мне людей.

Все тихо переговариваются, а я невольно любуюсь тем, как яркий свет скользит по плечам Рука, подчёркивая мощные мышцы и выточенное тренировками тело, которым я восхищалась ещё на занятиях Штормовой гвардии. И, если честно, почти каждую свободную минуту.

— Ну всё, ясно, — говорит Нэйви. Прикрывает рот ладонью, будто собирается сообщить секрет, и наклоняется через меня к Джастину. — Она по нему сохнет. Вон, глазами его раздевает через всю арену.

— Следи за языком, — одёргивает Джастин одновременно с моим: — Ничего подобного.

Нэйви откидывается назад, показывает мне большой палец и понимающе подмигивает. — Ну да, ну да. Конечно. Совсем не раздеваешь.

Я стону, закрываю лицо руками, потом всё же выглядываю на Рука. Раздевала. Ещё как.

Мне бы держать оборону, но с каждой минутой это становится всё труднее.

Я напоминаю себе, что он был там в ночь смерти Рейна, а я до сих пор не потребовала объяснений. Но после всего, что увидела здесь, вполне возможно, у него есть разумная причина. И если дать ему шанс всё объяснить, злиться, возможно, станет не за что. Тогда я точно не смогу перед ним устоять.

Может, на самом деле меня пугает риск того, что между нами может быть что-то настоящее.

Что-то, у чего, скорее всего, нет будущего: его жизнь здесь, а в его мире мне не рады.

Наконец от группы, где совещаются Рук и остальные, отделяется женщина и идёт в центр арены. Высокая, стройная, с мощными мускулистыми руками, которые заметны даже под кожаным пальто до колен. Длинные платиновые волосы — почти в тон коже — заплетены в сложную систему соединённых кос по всей спине. Ледяные голубые глаза резко выделяются на фоне чёрной полосы краски через лицо. Она останавливается посреди арены и упирает руки в бока.

Толпа стихает почти мгновенно.

— Генерал-лейтенант Рей, — шепчет Нэйви. — Один из старших офицеров.

— Добро пожаловать! — громко и чётко произносит Рей, выпрямившись. — Как многие из вас знают, несколько дней назад на Пятой станции погиб Шепчущий.

Зал погружается в тишину. Люди склоняют головы и тихо произносят слова в память о погибшем. Их уважение настолько не похоже ни на что, к чему я привыкла, что снова выбивает меня из равновесия.

— Допрос, проведённый верховным командиром, установил, что предотвратить смерть было невозможно. Обстоятельства заставили выбирать между двумя невиновными жизнями. — Она делает паузу, и мне кажется, сама Рей не слишком верит в мою невиновность. — Но смерть Шепчущего — серьёзнейшее событие, какими бы ни были обстоятельства. Поэтому сегодня командир базы Пятой станции Фишер Стерлинг и первый лейтенант Рук Атира — человек, непосредственно виновный в смерти — понесут наказание по законам Завесы.

По толпе проходит возбуждённый гул. — Что сейчас будет? — спрашиваю я Нэйви и Джастина, но они молчат, потому что Рей уже продолжает.

— Первым — командир базы Стерлинг. — Она отступает и указывает в сторону. Фишер выходит из группы и лёгкой трусцой бежит в центр арены. С трибун раздаются крики поддержки, он улыбается и поднимает руки. На человека, идущего на смерть, совсем не похож. Возможно, всё не так ужасно.

— Кого вызываете? — спрашивает Рей, и её мощный голос перекрывает шум.

— Они должны драться врукопашную со старшим офицером, — шепчет мне Нэйви.

— А-а. — Я смотрю на Рука. Он стоит со скрещёнными руками и наблюдает, как Фишер нарочито задумчиво трёт подбородок.

Затем Фишер разворачивается и кланяется Рей. — Окажете мне честь, генерал-лейтенант?

Трибуны взрываются восторженными криками. Рей отвечает хищной улыбкой и уже сбрасывает пальто, оставаясь в облегающих кожаных штанах и топе. — С удовольствием, солдат.

Кто-то выходит вперёд, повторяет правила и запускает отсчёт. Толпа орёт, Фишер и Рей принимают боевые стойки и бросаются друг на друга.

Сначала я не понимаю, что это вообще за наказание. Да, публичное, но выглядит так, будто им весело. Фишер и Рей сцепляются, бьют руками и ногами, катаются по земле.

На первый взгляд силы почти равны. Потом что-то меняется, и я понимаю: Рей просто играла на публику.

В следующую секунду она уже осыпает Фишера ударами, лицо напряжено от яростной концентрации.

Кулак врезается ему в челюсть. Весь зал одновременно втягивает воздух, когда кровь брызжет на пол и темнит землю под ногами.

Фишер лежит на спине и хватает ртом воздух. Проходит несколько секунд, прежде чем он садится, переворачивается, упирается ладонями в землю и выплёвывает сгусток крови — возможно, вместе с зубом. Трудно сказать.

— Встать, солдат! — кричит Рей, подпрыгивая с ноги на ногу. — Мы ещё не закончили!

Фишер с трудом поднимается, и драка продолжается, но теперь он двигается медленно, реакции запаздывают. Рей бьёт его в живот, он складывается пополам, после чего она вгоняет локоть ему в спину. Фишер падает как мешок.

Теперь он вообще не шевелится.

Один глаз заплыл, из носа и рта течёт кровь.

— Сдаёшься? — кричит Рей, подняв кулак. Она почти не запыхалась, лицо едва вспотело, лишь несколько идеально приглаженных светлых прядей выбились из причёски.

— Ох, — говорю я. — Так вот в чём наказание?

— Публично получить по заднице, — с улыбкой отвечает Нэйви.

Фишер с трудом поднимает руку и трижды стучит по земле под аплодисменты и крики трибун.

— Закончили! — кричит Рей, а двое медиков уже подбегают с носилками за Фишером. Его уносят с арены под смесь свиста и аплодисментов.

Рей вытирает рот тыльной стороной ладони, резко разворачивается и указывает на дальний конец пещеры. — Атира! Твой выход!

Глава 13

По арене снова прокатывается оглушительный рёв. Рук выглядит необычно мрачным, когда идёт в центр и останавливается перед Рей, свободно опустив руки вдоль тела.

— Первый лейтенант, — усмехается она. — Кого выбираешь?

Толпа снова взрывается криками и возбуждённым гулом. Люди выкрикивают имена и просто подначивают друг друга. Я замечаю, как напряглись Нэйви и Джастин, наблюдая за братом. За Фишера они так не переживали. Может, наказание Рука будет хуже. Или они просто не так близки с Фишером.

— Что происходит? Что не так?

— Ничего, — отвечает Нэйви. — Просто терпеть не могу, когда он дерётся.

Я тоже.

Я снова смотрю на Рука. Он по-прежнему выглядит так, что хочется съесть его живьём. Проводит рукой по волосам, бицепс напрягается. Тёмная подводка делает его опасным и загадочным. Кажется, я немного одержима.

— Фу, — говорит Нэйви. Я поворачиваюсь к её страдальческому лицу. — Убери это выражение. Я не хочу представлять все грязные мысли о моём брате, которые сейчас крутятся у тебя в голове.

— Никакого выражения не было! — возмущаюсь я. Нэйви кривится, а потом заливается смехом. Даже Джастин улыбается, и я чувствую, как горят щёки.

— Ладно, может, совсем чуть-чуть, — тихо признаюсь я. Я могу сколько угодно убеждать себя, что больше не доверяю Руку, но сердце — и некоторые части тела, о которых лучше не говорить, — явно другого мнения.

Будто почувствовав мой взгляд, Рук поворачивается и едва приподнимает уголок губ. Эта улыбка пробивает грудь насквозь, словно стрела. Вокруг сотни людей, но мне кажется, она предназначена только мне. Потом он отворачивается к дальнему краю арены. Нэйви берёт меня за руку и сжимает, а сердце сбивается с ритма.

— Я вызываю верховного командира! — кричит Рук, и толпа снова сходит с ума.

— Блядь, — выдыхает Джастин, а Нэйви резко втягивает воздух.

— Это плохо? — спрашиваю я. Саммит тем временем растягивает губы в улыбке, прокручивает шею и хрустит костяшками.

Он снимает длинную кожаную куртку и отдаёт её кому-то позади, затем шагает к Руку. По пути снимает и верх, открывая мощный рельефный торс и татуировку, поднимающуюся по рёбрам и расползающуюся по левой груди.

Трибуны снова ревут, люди топают и скандируют.

— У них это давняя история, — говорит Нэйви. — Рук за всю жизнь ни разу не победил его в рукопашной.

А-а. Вот оно, настоящее наказание.

Следом Рук снимает рубашку под визг и крики толпы. Его тело не слишком отличается от мраморных статуй в коридорах Эмери.

— Почему мужчины в моей жизни такие нелепые? — задумчиво спрашивает Нэйви. Я фыркаю, Джастин бросает на неё недовольный взгляд. — Не ты, конечно, мой милый младший братик.

Джастин закатывает глаза и потирает ладони о бёдра, ожидая начала.

Толпа обезумела. Думаю, половина здесь влюблена в Саммита, вторая — в Рука. Хотя нет, скорее почти все влюблены в обоих. Я не могу отвести глаз от Рука, пока отец и сын встают друг напротив друга, слегка пригнувшись и широко расставив ноги.

— Он правда ни разу его не победил? — спрашиваю я, пока Рей ещё раз громко повторяет правила. Что-то подсказывает, эти двое и так их знают.

— Ни разу, — отвечает Нэйви. — Было пару раз, когда почти получилось, но, кажется, папа тогда был пьян. Или только отходил от гриппа? В общем, был не в лучшей форме. Он научил Рука — вообще-то всех нас — всему, что знает сам, поэтому все наши приёмы ему знакомы. Папа обещал: если однажды Рук его победит, получит командование Завесой.

— Вот так просто?

Нэйви скептически смотрит на меня. — Поверь, это только звучит просто.

Все орут, болеют и стучат ногами по настилу. Шум такой, что я почти не слышу собственных мыслей.

— И все об этом знают? — Я киваю большим пальцем на толпу за спиной.

Она оглядывается и усмехается. — Все.

Я тяжело выдыхаю, и бой начинается. Рук первым бросается вперёд, обхватывает отца за пояс, врезаясь головой ему в грудь. Они сцепляются и начинают кружить по арене. Толпа уже стоит, кричит за обоих, пока отец с сыном крутятся, вырываются, время от времени нанося удары. Тычок в живот. Скользящий удар в челюсть. Размашистый удар ногой в спину.

После последнего Рук буквально взлетает, перелетает через часть арены и падает лицом вниз. Я ахаю, когда он несколько футов скользит по земле и наконец останавливается. Вокруг снова крики и скандирование, ему велят вставать. Проходит несколько секунд, прежде чем Рук поднимается на колени. Бровь рассечена, грудь содрана, губа лопнула, кровь стекает по подбородку. Прошло всего несколько минут, а выглядит он уже хреново.

На краю арены я замечаю Фароу Атиру. Она стоит, сцепив руки, глаза тревожно прищурены.

— А ваша мама что думает обо всём этом? — спрашиваю я Нэйви. Та пожимает плечами.

— Это папин способ. Она давно его приняла. Он нас любит, но всегда заставляет становиться лучшей версией себя.

Бой продолжается, а я думаю о собственном отце. Он тоже был ко мне суров, но дети Атира за это будто ещё сильнее любят и боготворят Саммита, а не ненавидят. Конечно, наши семьи слишком разные. Я готова поспорить: за пределами тренировок Саммит Атира ни разу в жизни не поднял руку на жену или детей.

Рук и его отец снова кружат друг вокруг друга, дёргаются, делают обманные движения. Рук точно бьёт в челюсть, голова Саммита откидывается назад. Тот отступает на несколько шагов, на губах появляется кровь. Качает головой, сплёвывает — и снова бросается вперёд.

Они сталкиваются. Руки мелькают, блокируя и отбивая удары, ноги быстро переступают. Рук хорош. Я помню, каким невероятным он был на матах. Теперь понятно, почему в школе он без труда побеждал всех подряд: так он тренировался всю жизнь. И вдруг до меня доходит, насколько сильно он притворялся в спортзале. Как много скрывал. Он мог размазать по полу любого из нас.

Но каким бы отличным бойцом ни был Рук, его отец ещё лучше. Движения быстрые, точные, плавные и выверенные — за каждым ударом годы опыта.

Оба уже вспотели, кожа блестит под жёстким светом. Я смотрю, как под ней перекатываются и напрягаются мышцы, пока они сцепляются.

Саммит бьёт Рука в живот, затем в челюсть. Рук пошатывается и падает на колени под рёв зрителей.

— Насколько сильно он его покалечит? — спрашиваю я, вцепившись в Нэйви.

Ненавижу это. Ненавижу видеть Рука раненым.

Несколько секунд он качается, затем валится вперёд лицом в землю под оглушительный рёв. Саммит неспешно подходит и встаёт над лежащим сыном.

— Ну, я… — начинает Нэйви, когда двери арены внезапно с грохотом распахиваются. Все поворачиваются на шум.

Гвардейцы.

Точнее, Круговая гвардия Щита — в гладкой белой броне, со станнерами в руках.

Я мгновенно вскакиваю.

Четверо гвардейцев входят на арену и останавливаются парами друг напротив друга. Рук пытается смотреть сквозь кровь, стекающую ему в глаза, одной рукой держится за рёбра. Проводит тыльной стороной ладони по окровавленному рту и переводит взгляд на меня.

Они нас нашли.

Потом на арену входит ещё кто-то, проходит между гвардейцами и останавливается. Зал мгновенно стихает.

Это она. Генерал Никсия Сол собственной персоной.

Глава 14

Вся арена замирает. Тишина будто вибрирует в воздухе. По лицам видно: кто-то вообще не понимает, кто только что вошёл, а другие прекрасно знают генерала и всё, что она собой олицетворяет.

— Ох, блядь, — говорит Джастин. Он явно из второй группы. Рук говорил, что Щит не знает об этом месте. Неужели я привела её прямо сюда и разрушила то, над чем они работали десятилетиями?

— Следи за языком, — шепчет Нэйви, и брат отвечает ей тревожным взглядом.

Рук всё ещё лежит на земле и пытается сесть, по виску течёт кровь. Он качается и едва не падает, опираясь ладонью о пол.

— Помогите ему, — негромко говорит Саммит, указывая на сына. Двое медиков тут же подбегают, помогают Руку сесть и начинают осматривать раны.

Верховный командир Атира протягивает руку, и через секунду кто-то вкладывает в неё его рубашку. Он натягивает её через голову, отбрасывает мокрые от пота волосы назад и разминает плечи. Его реакция сбивает меня с толку. Разве он не должен поднять тревогу или что-то в этом роде? Судя по растерянным взглядам вокруг, не мне одной это кажется странным.

— Генерал, — произносит он, и низкий голос разносится по арене. По толпе идёт приглушённый шёпот. Даже тот, кто не знает, кто она, сразу поймёт: от этой женщины исходит власть и абсолютная уверенность. — Что вы здесь делаете?

— Где они? — спрашивает она, решительно входя в центр арены. Сначала смотрит на Рука, потом обводит взглядом площадку и трибуны. — Вижу, ваш сын вернулся. А где она?

Я стараюсь стать как можно меньше и с трудом подавляю желание спрятаться за широкой спиной Джастина.

— Кого она ищет? — спрашивает Нэйви, и в следующую секунду до неё доходит. — Ох. — Генерал Сол как раз находит взглядом меня.

Саммит подходит к генералу. — Никсия, возможно, нам стоит поговорить где-нибудь без свидетелей?

— Разумеется. Но за этими двумя нужно следить. — Она указывает на Круговую гвардию. — Я не хочу, чтобы они снова сбежали.

— Хорошо, — отвечает Саммит, хотя это слово словно причиняет ему физическую боль.

Двое гвардейцев направляются ко мне. Я с трудом сглатываю, лоб покрывается потом, ноги превращаются в желе.

— Идёмте с нами, — говорит тот, что слева. Выбора у меня очевидно нет. Я неловко перелезаю через ограждение между зрителями и ареной, быстро встречаюсь взглядом с Нэйви и иду за людьми генерала Сол.

Рук уже без сознания и лежит на носилках.

— Генерал Сол, — говорит Саммит. — Пройдёмте сюда. Ваша гвардия может сопроводить моего сына в лазарет, пока мы разговариваем.

— Я пойду с ним, — вырывается у меня. Все головы поворачиваются ко мне. Под пронзительными взглядами обоих лидеров я почти сжимаюсь в комок. — Я останусь с ним, пока вы…

Я понятия не имею, как закончить. Пока она не решит вернуть меня в Нью-Манхэттен и разобраться со мной? Тринити раскрыла меня как Хранителя, но Рук считает, что генерал может быть Призывателем шторма. Поверит ли она, что я тоже?

— Хорошо, — говорит Саммит, разглядывая меня с новым интересом. — Можешь идти с ним.

— Спасибо. — Верховный командир и генерал Сол разворачиваются и быстрым уверенным шагом идут через арену. Перед выходом они останавливаются поговорить с Фароу. Стоит им уйти, как пещера взрывается разговорами: все пытаются понять, что происходит.

Медики поднимают Рука и уносят через другой выход. Я иду между гвардейцами Сол, словно преступница, и не оглядываюсь, хотя физически чувствую на себе внимание всего зала.

В голове всплывает странная мысль: обычно Сол сопровождают шестеро гвардейцев, а сегодня их только четверо. Потому что двоих убили мы с Руком. От осознания желудок болезненно скручивает. Они преследовали нас, когда мы прыгнули с крыши Эмери, а потом мы перерезали сеть. За всеми событиями я почти не думала об этом. Теперь в ушах стоит только страшный хруст их тел о мостовую. Они погибли, пытаясь остановить нас, а Сол всё равно нас нашла.

Мы входим в медицинское крыло, делаем несколько поворотов, и Рука заносят в палату с кроватью и кардиомонитором. Вдоль коридора тянутся смотровые окна. Через одно я замечаю Фишера — он лежит на кровати с закрытыми глазами. Каллиопа сидит рядом, ссутулившись в кресле, и прожигает меня взглядом, когда я прохожу мимо.

— Дайте нам несколько минут, — говорит один из медиков, поворачиваясь ко мне. — Увидите его, когда мы оценим повреждения.

— Хорошо. — Двое гвардейцев занимают позиции по разным концам коридора, отрезая любые пути к бегству для меня и Рука. Не знаю, какая власть у генерала Сол над ним, но понимаю: я всё ещё принадлежу ей.

За спинами гвардейцев начинается шум, и появляются Нэйви с Джастином. Оба требуют пропустить их к братьям.

Гвардейцы сомневаются, но Нэйви говорит без остановки, пока те не сдаются. Есть подозрение, что слово «нет» она слышала в жизни нечасто.

— Ты в порядке? — спрашивает Нэйви, увидев меня. Я пожимаю плечами.

— Понятия не имею. — Я смотрю на них обоих, настолько похожих на Рука. — Вы знаете, что ваш брат делал в городе?

Они качают головами. — Мы знали, куда он уехал, но миссия была засекречена. — Она бросает на меня хитрый взгляд. — Хотя на тебя наши правила не распространяются.

Я фыркаю, замечая её совсем не тонкую попытку выудить сведения.

— Оставь её в покое, Нэйв, — говорит Джастин, а потом обращается ко мне. — Ничего ей не рассказывай. Если хочешь понравиться нашему отцу, лучше молчи обо всём, что знаешь.

— Я правда ничего не знаю, — тихо говорю я, не отрывая взгляда от бледного неподвижного лица Рука.

Проверив Фишера, Нэйви и Джастин замолкают и садятся напротив смотрового окна, оставив между собой пустой стул.

Медики всё ещё работают над Руком, но стоять здесь бессмысленно. Я разворачиваюсь, опускаюсь на свободный стул и подтягиваю колени к подбородку, ожидая.

Примерно через час дверь палаты открывает один из медиков и машет нам. — Можете войти. Он ещё спит после успокоительного, но когда проснётся, всё будет нормально. Просто немного поболит.

Я распрямляюсь, морщась от боли в затёкших мышцах. Мы с Нэйви и Джастином входим в маленькую палату, где единственный свет даёт лампа в углу.

Нэйви тут же садится рядом с Руком и берёт его за руку. — Я вообще не понимаю, чем ты думал, — говорит она. — Понимаю, хотел покрасоваться перед новой девушкой, но ты же знал, что папа вытрет тобой пол.

— Когда он убил Шепчущего, он просто защищал меня, — говорю я. — Это вообще не его вина.

— Рук скорее будет получать наказание каждый день до конца жизни, чем позволит пострадать человеку, которого любит, если способен это остановить, — отвечает Нэйви.

— Он меня не любит…

— Любит, — перебивает Нэйви. — Мой брат никогда и ни о ком не говорил так, как вчера говорил о тебе.

Хорошо наконец произнести это вслух. Не знаю, увижу ли я этих людей еще хоть раз после того, как Сол решит мою судьбу, и это дает странное чувство свободы. Будто можно хотя бы на минуту смыть с себя тяжесть, которую я таскаю в груди с тех пор, как увидела Рука на той размытой записи ночи, когда Рейна забрали из моей жизни.

— Мне жаль, — говорит Нэйви. — Но он бы ничего этого не делал без причины. И ты ему небезразлична. Что бы между вами ни произошло, просто знай это. Я вижу.

Я киваю, глядя на спящего Рука сквозь жжение слез. Он и мне небезразличен. Гораздо больше. Я вздыхаю и провожу ладонью по лицу.

— Простите, — говорит кто-то от двери. — Нэйви, Джастин, ваша мама хочет вас видеть.

— Конечно. — Нэйви встает, подходит ко мне и неожиданно обнимает. Я на секунду теряюсь, потом обнимаю в ответ и крепко сжимаю ее.

— Еще увидимся, — говорит она. Я совсем не уверена, но все равно киваю.

Когда они уходят, я остаюсь наедине со спящим Руком. Круговая гвардия генерала по-прежнему стоит на обоих концах коридора, и ясно: никуда я не уйду, пока не придет время предстать перед Сол.

Я пересаживаюсь в освободившееся кресло Нэйви и смотрю на спящее лицо Рука.

Кровь отмыли; теперь видны рассечение на брови и ранка на губе. Дышит он ровно. Я беру его за руку, нащупываю пульс, убираю прядь волос со лба и снова поражаюсь его красоте. Обещаю себе: когда он проснется, я дам ему возможность объясниться. Мы оба этого заслуживаем.

Медленно наклоняюсь и нежно касаюсь губами его губ, жалея, что он не проснулся. Что не может сказать, что будет дальше.

Рук тихо стонет, а я провожу пальцами по скуле и вдоль линии челюсти. Ему пора бриться, машинально думаю я, чувствуя щетину под кончиками пальцев. Но и таким он мне нравится.

Я крепче сжимаю его ладонь и устраиваюсь ждать того, что судьба приготовила нам дальше.

Глава 15

Часы тянутся, пока я сижу рядом с Руком. Кто-то приносит поднос с едой, и я без аппетита ковыряюсь в ней, пленница в этом странном месте.

Наконец Рук стонет. В палату входят медики и начинают проверять показатели, пока его веки дрожат и открываются. Я стою в углу, сцепив руки, стараясь не мешать.

Он находит меня взглядом и улыбается — мягко, чуть мутно из-за обезболивающего, но это его улыбка. Я уже начинаю недоумевать, как вообще могла в нем сомневаться, а потом пугаюсь: вдруг просто убеждаю себя в том, во что хочется верить.

Медики заканчивают и снова оставляют нас одних. Никто не рассказывает, что происходит за этими стенами, и часть меня предпочитает еще немного пожить в блаженном неведении.

— Привет, — говорю я и снова сажусь на уже привычный стул.

— Ты сидела со мной.

— Выбора особо не было. Нас охраняют. — Я делаю паузу. — Но я еще хотела убедиться, что ты в порядке. — Не добавляю, что осталась бы и без охраны, однако мне кажется, Рук слышит то, чего я не говорю.

— Генерал Сол. Почему она здесь? Ты знаешь, что происходит?

— Кажется, твои родители с ней разговаривают. Но не понимаю, почему так долго. Нам никто ничего не говорит.

Рук фыркает, морщится и касается лба, где медики приклеили квадрат марли. — Ну, по крайней мере ты смогла увидеть мое унижение. Я знал, что наказание будет неприятным.

— Рук, твой отец… Как он тебя бил…

Он усмехается. — Если думаешь, что он меня пожалел, то зря. Никаких поблажек только потому, что я его сын.

Он замечает мое лицо и торопливо добавляет:

— Поэт, это не… Блядь, прости. Нужно было заранее объяснить, чего ждать. Но это не как с твоим отцом, понимаешь? Клянусь. Я люблю своего отца. Он лучший человек из всех, кого я знаю. Просто мы выросли в жестоком мире с жесткими правилами, и он сделал все, чтобы дать нам средства защищать себя.

— Я просто за тебя испугалась, — отвечаю тише, чем хотелось бы.

— Знаю. Мне очень приятно, что ты переживаешь. Но правда, все нормально. Для нашего мира это обычное дело. Я в первую очередь солдат. И только потом его сын.

— Хорошо. Просто было тяжело смотреть, как ты истекаешь кровью.

— Прости. — Он тянется ко мне и снова болезненно морщится. — Блядь.

Я вкладываю свою ладонь в его и смотрю на переплетенные пальцы.

— Раз уж у нас есть время, нужно поговорить. — Левое колено нервно подпрыгивает. Я больше не могу держать вопрос внутри.

Рук вопросительно смотрит.

— О том, что Эдвард нашел в Цитадели.

Он моргает. — Это про твоего брата. Я был там той ночью.

— Да.

Я с трудом сглатываю. Он моргает еще несколько раз.

— Когда ты понял? — осторожно спрашиваю я.

Мне необходимо знать, что он не обманывал меня намеренно.

Хотя бы в этом.

Он качает головой. — Точно я так и не понял. Когда ты рассказала, я подумал, что это могло случиться в одну из ночей, когда я участвовал в рейде.

— Хорошо. — В груди одновременно скручиваются облегчение и горе.

Он не знал.

— Нужно было сказать, — продолжает он. — Но мне казалось, от этого тебе станет только больнее. И я не видел смысла. — Рук сглатывает, судорожно вдыхает, будто собирается с силами. — Это был я? Я это сделал? Я слишком боялся спросить.

— Нет, — сразу отвечаю я, и воздух с шумом вырывается из него. — Когда он упал, тебя рядом не было. Он дрался с кем-то другим. Не с тобой.

Рук кладет руку на грудь. — Знаю, это нечестно, потому что ты все равно его потеряла, но я так рад, что это был не я. — Он смотрит на меня. — И тело мы не забирали. Обещаю. Мне хотелось защитить своих от этого обвинения, но тогда это казалось неуместным. Мы бы никогда так не поступили с человеком.

— Да. Я знаю.

— Откуда?

— На записи было кое-что еще. — Это сжигает меня изнутри, и мне необходимо кому-нибудь рассказать.

— Что?

— Там была генерал Сол. — Я понижаю голос, помня о стражниках в коридоре. — Она забрала его тело.

Он хмурится.

— Что произошло?

Я рассказываю, как увидела генерала Сол, убившую одного из собственных гвардейцев, а затем увезшую Рейна еще живым.

— Ты знаешь, зачем она это сделала? — спрашиваю я. Рук проводит рукой по волосам.

— Точно — нет.

— Но предполагаешь?

— Возможно. Мы считаем, что генерал Сол тоже ищет лекарство от Безмолвия… и что Щит использует тела Хранителей, чтобы лучше понять механизм болезни.

— Каким образом?

— Проводят на них исследования. — Желудок сжимается. Я стараюсь не представлять Рейна, привязанного к металлическому столу, и ученых, равнодушно ковыряющихся в его теле ради экспериментов.

— Вот что ты искал в ночь взлома, да? Дело всегда было не только в том, чтобы узнать больше о Призывателях шторма.

Он кивает. — Да. И об этом мне тоже следовало рассказать.

Я стираю слезу основанием ладони.

— Было ужасно больно видеть, как ты проигнорировал мое сообщение, когда я заметила тебя на экране. Поняв, что у тебя есть другая цель, о которой ты ни разу не говорил, я сразу сделала кучу выводов. — Плечи опускаются. — Наверное, особенно больно было думать, что ты выбираешь эту цель вместо меня.

— Поэт. — Он сжимает мою руку. — Я никогда не выбирал ее вместо тебя.

— Знаю. Теперь понимаю, насколько твоя цель была больше нас двоих.

— Прости. — В его голосе обжигающая искренность. — Мне так, блядь, жаль, что я хоть на секунду заставил тебя почувствовать себя кем-то менее важным, чем один из самых важных людей в моей жизни.

Я тяжело сглатываю и переплетаю пальцы.

— Если Рейн тогда не умер, может, генерал хотела ему помочь? — осторожно добавляет Рук, хотя по тону слышно: сам он в это почти не верит.

Мы несколько секунд молчим. Потом он говорит: — И еще мне жаль, что ты потеряла его в драке, которую он не начинал.

— Я просто хочу ответы. Хочу наконец понять, что действительно случилось в ту ночь.

— Раз Сол здесь, возможно, узнаем.

— Возможно. — Я тереблю выбившуюся нитку на одеяле.

— Что думаешь о моих брате и сестре?

Я улыбаюсь. — Хорошие. Нэйви очень разговорчивая. Немного напоминает Джорни.

— Я тоже так подумал. Знал, что ты ей понравишься.

— Она очень милая.

— Моя семья значит для меня все, Поэт. Я хочу, чтобы они узнали тебя лучше.

— Твой отец меня ненавидит. И не хочет, чтобы я здесь оставалась.

— Он ненавидит не тебя. Он ненавидит место, откуда ты пришла. И твоего отца.

Я фыркаю. — Значит, когда пришел в Эмери, ты знал, кто я?

— Не совсем. Я знал о сайонах и предполагал, что их дети могут учиться в Эмери. Потом встретил тебя, и ты оказалась… совсем не такой, как я ожидал.

— Именно такой. Ты сам мне это сказал.

Он улыбается. — Может, сначала. Но мнение очень быстро изменилось.

В голосе нет ничего, кроме правды; слова звучат обнаженно.

Мы молча смотрим друг на друга. Кажется, он хочет сказать еще что-то.

— Твоя сестра думает, что ты в меня влюблен, — вдруг произношу я и сама моргаю от удивления. Но Рук всегда делал со мной именно это: заставлял открываться. Быть уязвимой и честной.

По его лицу медленно расползается улыбка. — Правда?

— Говорит, по тебе видно.

Он пожимает плечами и снова кладет голову на подушку. Отрицать явно не собирается.

— Сестра всегда хорошо меня читала.

— А-а. — Я смотрю через окно в коридор. Мимо проходит человек с планшетом и стилусом за ухом.

— Она… права? — спрашиваю я, прежде чем он снова смотрит на меня.

— Я обещал сначала вернуть твое доверие. А потом расскажу, что чувствую. Иначе это как… съесть вафельный рожок раньше мороженого.

Он подмигивает, улыбается почти глупо, и я начинаю подозревать, что обезболивающее очень сильное. Я смеюсь, напряжение в груди отпускает.

Мне казалось, что я его люблю. Несколько недель назад я точно влюблялась, потом все изменилось, и теперь я не знаю, что думать. Отдать ему сердце, пока я окончательно не пойму, кто он, было бы глупостью.

— Помни, я говорил, что защищу тебя несмотря ни на что. — Он становится серьезнее, голос хрипнет. — Просто помни. Что бы ни случилось дальше — помни мои слова. И если однажды сможешь простить меня, тогда… — Он замолкает и пожимает плечами.

— Хорошо, — отвечаю я, и тут же из меня вырывается огромный зевок.

— Сколько ты здесь сидишь?

— Несколько часов? Интересно, когда за нами придут.

— Зная папу, они проговорят всю ночь.

— То, что она здесь, проблема? Ты говорил, это место секретное.

— Честно? Не знаю.

— Твой отец не слишком удивился ее увидеть. И не выглядел особенно встревоженным.

Брови Рука сходятся, по лицу пробегает несколько мыслей. — Она сказала, чего хочет?

— Приехала за нами, но твой отец быстро это пресек.

— Люди, наверное, сходят с ума. Щит не должен знать об Облачном Шпиле. Это должно быть безопасное место.

— И твой отец, кажется, знаком с генералом. У меня было ощущение, что они встречались раньше.

Рук качает головой, явно ничего не понимая, и внутри у меня звенят тревожные колокольчики. Верховный командир Атира наверняка хранит множество тайн — даже от самых близких.

Рук откидывается и раскрывает руки. — Ты выглядишь ужасно уставшей. Ляжешь со мной?

Я колеблюсь всего секунду, снимаю сапоги и забираюсь рядом, спиной к его груди. Он обнимает, я вдыхаю чистый запах. После драки с отцом Рук все равно пахнет Руком.

— Твое место со мной, Поэт. Знаю, ты еще не уверена, но я уверен, — бормочет он. Зарывается носом в мои волосы. Я слушаю, как он засыпает, дыхание становится ровным и тихим. А сама лежу с открытыми глазами в темноте и думаю, смогу ли когда-нибудь снова почувствовать, что где-то мое место.

Глава 16

Когда открываю глаза, не понимаю, сколько проспала. В какой-то момент все-таки отключилась, а без дневного света время потеряло смысл. Рук свернулся вокруг меня на узкой кровати, большое тело греет изнутри. Я прижимаюсь теснее. Мы не там, где были в ночь выпускного бала, но где бы мы сейчас ни находились, это кажется правильным.

Он не знал про Рейна. Здесь он не соврал.

Все оказалось просто ужасным совпадением.

Это знание смягчает острую тревогу, которая до сих пор застряла в животе.

Облегчение. Возможность вернуться друг к другу.

— Доброе утро, — бормочет он. Я поднимаю голову и вижу, что Рук смотрит на меня.

— Привет. Как спалось?

— Великолепно. Одно из самых важных открытий в Эмери: рядом с тобой я сплю намного лучше.

От искренности в голосе щеки краснеют. — Я тоже, — отвечаю я. Он улыбается. — Как себя чувствуешь?

— Немного болит. — Он разминает шею. — Но выживу.

— Рада слышать, — раздается голос от двери. Там стоят оба родителя Рука. Я тонко вскрикиваю и пытаюсь выскочить из кровати, но сильная рука Рука удерживает на месте. Мама сияет улыбкой, отец настороженно оценивает меня.

— Как ты? — спрашивает Фароу, подходит и касается щеки сына.

— Нормально, мам. — Он наконец отпускает мою талию. Я сажусь и, смутившись, начинаю торопливо надевать сапоги, лишь бы не смотреть родителям в глаза.

— Что происходит? Зачем здесь генерал Сол?

Саммит упирает руки в бока. — Она хочет видеть вас обоих.

— Как она нас нашла? Ты ее знаешь?

Родители обмениваются многозначительным взглядом.

— Можно и так сказать, — отвечает Саммит.

— И чего ты мне не рассказал? — требует Рук.

— Ты знаешь то, что тебе необходимо знать. Ты понимаешь правила. Не вся информация предназначена для твоих ушей.

— Ясно. — Челюсть Рука напрягается. — А теперь?

Саммит коротко кивает. — Одевайтесь. Она вас ждет.

Он разворачивается и выходит.

Фароу наклоняется и целует Рука в лоб. — Через несколько минут увидимся. Есть хочешь?

— Да. На самом деле умираю с голоду.

— Мы что-нибудь пришлем. — Она поворачивается ко мне. — А ты, Поэт?

— Наверное, да.

Я давно не ела и должна быть голодной, но нервничаю так сильно, что еда — последнее, о чем могу думать.

Фароу подходит, берет мою руку и сжимает, улыбаясь сквозь влажные глаза. — Хорошо. Хорошо.

Когда она уходит, я смотрю на Рука, заметив широкую улыбку. — Чему ты улыбаешься?

— Ты нравишься моей семье.

— Твоему отцу я не нравлюсь.

— Он еще передумает.

Рук сбрасывает одеяло и со стоном опускает ноги на пол. Садится, потягивает спину и руки. На нем только боксеры, и даже весь в повязках и синяках он выглядит великолепно.

— Нэйви принесла тебе одежду. — Я указываю на стопку в углу. — Дам переодеться.

Через десять минут нас с Руком ведут по базе в сопровождении Круговой гвардии генерала.

Мы подходим к широким дверям. Они с шипением открываются в темно-синий коридор, а дальше — в большой кабинет. С одной стороны деревянные книжные шкафы, окрашенные в тот же синий цвет, что и стены; с другой — огромное окно от пола до потолка, высотой не меньше шести метров. За ним голое поле до горизонта. На секунду я думаю, зачем кому-то такой унылый вид, но сегодня облаков мало и солнце приятное.

У одной стены — незажжённый камин, вокруг которого стоят тёмно-синие диваны. На них сидят верховный командир Саммит Атира, командующая Фароу Атира и генерал Никсия Сол.

Когда мы подходим, она встаёт; на лице на миг мелькает тревога.

— Полагаю, вы уже знакомы, — говорит мне Саммит и кивает в сторону Сол.

— Да, — отвечаю я, вспоминая наш разговор под дождём, когда она напомнила, что мой долг — выйти замуж за Нокса и держать его в узде. Я нарушила столько правил Нью-Манхэттена, что порой сама удивляюсь, как вообще до сих пор жива.

— А это мой сын, — продолжает Саммит. — Первый лейтенант Рук Атира.

То, как Саммит произносит звание Рука, звучит как намеренное напоминание. В Эмери он мог изображать обычного студента, но на самом деле он совсем не тот, кем казался. Рука следует уважать — и никогда не недооценивать.

— Официально нас ещё не представляли, — говорит Сол. — Хотя, насколько я понимаю, год в Эмери у вас выдался весьма насыщенный.

Рук кивает и слегка склоняется. — Рад знакомству, — говорит он. Вежливо, но я слышу в голосе настороженность. Никто из нас не понимает, что происходит, и тревога словно выгрызает мне желудок изнутри.

— Прошу, садитесь, — говорит генерал Сол. — Уверена, вы гадаете, зачем я здесь.

Мы с Руком переглядываемся. Похоже, неприятности нам пока не грозят, но не исключено, что она просто мягко подводит нас к неизбежному плену и смерти.

Мы садимся рядом на небольшой диван, соприкасаясь бёдрами. Генерал Сол устраивается напротив, рядом с матерью Рука, а его отец занимает кресло с краю.

— Что происходит? — спрашивает Рук, когда молчание затягивается.

Генерал Сол и Саммит обмениваются взглядами. — Хочешь начать? — спрашивает она, приподняв тёмную бровь.

Саммит подаётся вперёд, сцепив руки. — Никто за пределами этой комнаты не знает, что мы с генералом Сол поддерживаем связь уже много лет, — говорит он. — У нас общая цель: защищать Шепчущих от несправедливого обращения и положить конец тому, что с ними делают в Нью-Манхэттене.

Я замечаю, как Рук едва заметно меняет позу после этих слов.

— Ладно, — говорит он. — И?

Отвечает генерал Сол. — Когда вы в ту ночь сбежали из города, я догадалась, куда ты направишься. И что заберёшь её с собой. — Она пристально смотрит на меня. — Я знаю, кто ты, Поэт Грейвс.

— И кто же я? — спрашиваю, пытаясь понять, что именно она имеет в виду.

— Много лет назад твой отец доверился мне, — говорит генерал Сол. Я напрягаюсь, вспоминая разговор в туннелях с Гретой, дочерью моей няни. — Он тревожился за тебя. Боялся, что кто-нибудь узнает, что ты… другая.

— Хранительница? — спрашиваю я.

— Поначалу он думал именно так. Но потом начал подозревать, что ты нечто иное.

— Что именно?

Кажется, я уже знаю ответ, но хочу услышать его от неё.

— Призывательница шторма, — говорит она. — Такая же, как я.

Рук и прежде это подозревал, но подтверждение всё равно становится ударом по моей и без того перегруженной нервной системе.

Всё это время она была совсем не тем, кем её считали.

Я медленно выдыхаю. — Откуда отец знал?

— Он заметил, как ты реагируешь на штормы, — отвечает она. — Задумался, нормально ли это, и тогда у меня появились подозрения. Он проследил за тобой, когда ты вышла за пределы города. А потом были фиолетовые волосы. Как ты, думаю, уже поняла, это характерная черта таких, как мы. Я не собиралась превращать это в моду, но всячески поощряла её, надеясь, что так смогу скрыть других людей, оказавшихся в нашем положении.

Я часто моргаю, сдерживая подступившие слёзы. Никогда бы не подумала, что отец замечал во мне хоть что-то, но при всех своих недостатках дураком он никогда не был.

Затем её взгляд переходит к Руку. — А после сегодняшнего разговора с верховным командиром я понимаю, что Поэт не единственная.

Лицо Рука темнеет, и я думаю, не злится ли он на отца за то, что тот выдал его секрет.

— Не вини его, — говорит она, словно прочитав эту мысль. — Когда услышишь всё, что я собираюсь рассказать, надеюсь, поймёшь, почему он мне сказал.

Сол проводит ладонью по бедру, обтянутому кожей. — Щит не знает, — продолжает она, — что я отличаюсь от остальных. Они считают меня такой же Хранительницей. Мне позволили жить и возглавлять Штормовую гвардию только потому, что без меня не обойтись. Много лет назад я убедила их, что не представляю угрозы, потому что научилась сдерживать разрушение разума, которому подвержены Хранители.

— Это правда? — спрашивает Рук. — С нами происходит то же самое? Нам тоже нужно это контролировать? Мы… сойдём с ума?

Сол качает головой. — О Призывателях известно очень мало. За всю жизнь я встретила всего двоих. Судя по тому, что мне удалось выяснить, у нас нет такого же риска заболеть недугом, поражающим разум.

— Правда? — спрашиваю я. — Но после прикосновения к Искре мне становится так странно. Будто разум растягивают.

— Нормальный побочный эффект, — говорит она. — И безвредный.

Её слова ложатся на меня бальзамом, ослабляя узел ужаса, который годами жил у меня в груди.

— Почему вы скрываете, кто вы? — спрашиваю. — Ради чего?

— Канцлеров Маркса и Орсена не устраивает положение, которое я занимаю, — отвечает она. — Я не из их круга. Я родилась в подземельях, среди Холлоу. Более того — была Сборщицей. Порядок Нью-Манхэттена изначально не создавался для таких, как я. Но я сделала себя полезной. Без моей способности улавливать Искру и снабжать город энергией мы не добились бы стольких успехов за последние десятилетия. Не смогли бы стать самодостаточными.

— Я угрожаю им, а значит, они боятся и всех Хранителей. Ни для кого не секрет: без моих способностей город рухнет. Они годами пытались подорвать моё влияние, а когда Маркс создал Гасителей, это стало предупреждением для меня и всех подобных мне. Они выслеживают Хранителей, чтобы держать их под контролем и уничтожать — чтобы никто другой не смог обрести такое же влияние, какого удалось добиться мне.

Генерал Сол замолкает, смотрит на камин, затем снова на нас. — Но если мой разум по-прежнему цел, то тело — нет, — произносит она голосом, будто отягощённым железными цепями.

У меня вырывается тихий вздох.

— В прошлом году врачи сказали, что жить мне осталось недолго. Год, максимум два. Это было шестнадцать месяцев назад.

Её слова повисают вокруг нас. Я всматриваюсь в её лицо. Она кажется совершенно здоровой, в самом расцвете сил, но внешность, как известно, бывает обманчива.

— Мне нужен тот, кто займёт моё место, — говорит она. — И вы двое — единственные, кто способен это сделать.

— Вы хотите, чтобы мы возглавили Штормовую гвардию? — спрашиваю я.

— Нет. То есть когда-нибудь — возможно. Но сейчас мне нужно, чтобы вы учились у меня. Поняли, как становиться узловой точкой, когда приходит шторм. Как направлять энергию в сеть, работать с Разрушителями и снабжать Нью-Манхэттен электричеством.

Мы с Руком переглядываемся. — И в чём подвох? — спрашиваю я.

— Маркс и Орсен не должны узнать, кто вы и почему отличаетесь. Как только узнают — убьют вас. Мне нужно, чтобы вы вернулись в Нью-Манхэттен и снова заняли свои места в академии. Сделаете вид, будто ничего не случилось, а мы тайно будем работать вместе, и я научу вас всему, что знаю. Когда меня не станет, им придётся вас принять.

— Они считают меня Хранительницей, — напоминаю я. — Тринити меня раскрыла.

— Я знаю. Ты вернёшься и убедишь их, что её обвинения ложны. Один анализ крови ты уже прошла — пройдёшь и второй. Их технология не работает на Призывателях; я позаботилась об этом. Я выступлю в твою защиту. Другие тоже дадут показания. Многие считают обращение с Хранителями бесчеловечным и хотят их защитить.

— И как мне это сделать? — спрашиваю. — Почему они мне поверят? Вы же знаете: Гасители сначала действуют, а вопросы задают потом.

— Придётся мне довериться, — отвечает она. — У меня есть план.

— Как обнадёживает, — сухо произношу я. Рук кладёт ладонь мне на колено и сжимает его. — А он? Они не подозревают, кто он такой?

— Все считают, что он вернулся в Пустоши и забрал тебя с собой. Насильно или как свою любовницу — неважно. — Она наклоняется ближе. — Поэт, всю жизнь я пыталась защищать Хранителей. Делала всё, что могла, чтобы они не попадали в руки Гасителей, но я всего один человек, а канцлеры сообща мешают мне на каждом шагу. Лекарство от безумия существует. И оно у них.

Я резко втягиваю воздух, и он застревает в горле.

Рук был прав. Лекарство существует.

Мы молчим, переваривая услышанное. Я никак не могу перестать думать об отце и о том, что он сделал, чтобы меня защитить. Мне хочется поговорить с ним. Не уверена, что смогу жить, так и не поняв зачем.

— Почему ты ничего этого не сказал мне, когда я уезжал в Нью-Манхэттен? — спрашивает Рук отца.

— Большую часть я узнал только прошлой ночью. Мы с генералом Сол не разговаривали много лет.

Рук поворачивается к генералу Сол. — А вы знали, кто я?

Генерал качает головой. — Поначалу нет. Я знала, что в Академию Эмери поступил Отшельник, но лишь позже, услышав твоё имя, сложила всё воедино. К тому времени ты, судя по всему, вполне освоился с учёбой, хотя я не питала иллюзий, что ты намерен остаться.

Рук шумно выдыхает. — Так где это лекарство?

Сол снова меняет позу. — Это долгая история.

Он приподнимает бровь и оглядывает комнату. — Похоже, времени у нас достаточно.

Сол тяжело сглатывает, её взгляд становится отстранённым. — Много десятилетий назад я работала с группой учёных в Нью-Джорджтауне, одном из Неогородов у Великого озера. Свои способности я обнаружила за несколько лет до того, и Хранителей становилось всё больше. Безумие наступало быстро и усиливалось после регулярных ударов Искры. Работа стала моей страстью. Я жила исследованиями. Моим напарником был доктор Филип Моуэри — блестящий учёный, работавший рядом со мной. Мы были так близки к созданию лекарства.

Она замолкает и сжимает губы.

— Но я не переставала скучать по Нью-Манхэттену. Я много лет не видела семью. Хотела вернуться домой, а до нас постоянно доходили сообщения о нападениях Хранителей и о том, как тяжело приходится городу. Никому не было дела — у всех хватало собственных бед. А мне было. Я спорила с Филипом, требуя поделиться знаниями, но он ненавидел Нью-Манхэттен сильнее всех. Когда он был ребёнком, город уничтожил его дом, и семье пришлось бежать.

— Между нами произошёл… разрыв. Он предал меня, и мне было больно. — Она снова делает паузу. — Я не горжусь тем, что сделала потом. Я сожалею об этом каждый день и буду сожалеть до конца жизни.

Её взгляд скользит по всем присутствующим. — Я решила украсть результаты исследований и увезти их в город. Мне казалось, это мой шанс вернуться и устроить себе лучшую жизнь. Я хотела стать частью Общества. Жить в Тьера-Фрайс было невероятно тяжело. Мы страдали. Каждый день превращался в борьбу, а мне хотелось вернуться домой героиней. Уходя, я уничтожила всё в лаборатории, стёрла десятилетия работы и сбежала, унеся столько данных, сколько смогла.

Пока она говорит, моя челюсть опускается всё ниже.

По лицу Рука ясно: он ничего этого не знал.

— И что было дальше? — спрашивает он, подавшись вперёд. — Что случилось, когда вы вернулись домой?

— Я сразу отправилась в Щит. Сначала мне никто не поверил. Всё списали на безумные россказни Сборщицы. Возможность объясниться мне наконец дал недавно избранный Теннесси Маркс. В то время Хранители сеяли хаос в городе, и никто не понимал, как их сдерживать.

— Я стала полезной: разработала способы собирать Искру и использовать её для питания города. Это был прорыв, который впервые дал нам средства по-настоящему защищаться. Нью-Манхэттен начал процветать, но поиски лекарства я не прекратила.

— Я умоляла Маркса дать мне ресурсы для продолжения исследований, и он тайно их предоставил. Ещё несколько лет я работала с командой блестящих умов. Параллельно создавала Штормовую гвардию и укрепляла своё положение во главе её. Со временем я стала настолько популярна у горожан, что мне предложили звание генерала и приняли в Щит.

— К тому времени Колт тоже занял своё место. Он был близок с Марксом, и почти сразу я поняла: всегда буду одна против них двоих. Как бы Теннесси ни поддерживал меня поначалу, я всё равно оставалась рождённой среди Холлоу. Чужой. Надо было догадаться, что им не понравится моё присутствие.

— И они отняли у меня всё. Однажды я пришла и обнаружила, что лаборатория и все мои учёные исчезли — словно их стёрли. Я так и не узнала, что с ними стало, но десятилетия исследований снова были уничтожены. После всего, что сделала я сама, в этом была жестокая ирония. Маркс и Орсен заявили, что я потратила достаточно времени и ресурсов на поиски лекарства, которого якобы не существует. Я была раздавлена. Именно тогда они создали Гасителей — чтобы решать проблему одичавших Хранителей.

Генерал Сол замолкает, тяжело дыша, словно воспоминания отняли у неё слишком много сил.

— Кто-нибудь ещё об этом знает? — спрашиваю я.

— Никто, — отвечает она. — Я, Маркс, Орсен и теперь люди в этой комнате. У меня есть все основания полагать, что все остальные, кто знал всю правду, уже мертвы.

Подробностей она не добавляет.

— А что стало с доктором Моуэри? — спрашиваю я.

Генерал качает головой. — Не знаю. С тех пор как покинула Нью-Джорджтаун, я его не видела.

— Значит, лекарство могло существовать уже сейчас? — в голосе Рука появляется кислота. — Но вы всё уничтожили, потому что хотели попасть в Общество?

Он почти выплёвывает слова, и генерал вздрагивает.

Не могу его за это винить.

Её лицо напрягается, плечи опускаются.

— Мне стыдно за то, что я сделала, — тихо говорит она. — Я навсегда останусь с сожалением о своих решениях.

— И правильно, — почти рычит Рук. Несколько мгновений никто не произносит ни слова. Затем он спрашивает: — Ладно. Зачем вы рассказываете нам всё это?

Сол расправляет плечи. — Времени остаётся всё меньше. Я не знаю, сколько ещё проживу, а если вы собираетесь помочь мне с моей главной целью, то имеете право знать правду.

— Какой ещё целью? — спрашивает Рук.

— Я считаю, что Маркс и Орсен продолжили исследования после того, как отняли их у меня. И лекарство у них есть, — отвечает она. — Но доказать это мне не удалось.

— Зачем им это скрывать? — спрашиваю я.

— Пока лекарство принадлежит только им, они контролируют город. Если десятки или даже сотни других людей смогут переживать штормы, их позиции окажутся под угрозой. Вся структура Общества может рухнуть.

— Всё это только потому, что они не хотят расставаться с властью? — спрашивает Рук; от раздражения у него ходят желваки.

— Мужчины готовы на всё, лишь бы сохранить привилегии, — с презрением говорит Сол. — Когда-то я чувствовала то же самое, но поняла, насколько ошибалась. Именно это уничтожило мир много веков назад. И похоже, даже имея перед глазами уроки прошлого, человечество снова и снова повторяет одну и ту же ошибку.

Я не знаю, что на это сказать. Смотрю на Рука — он кажется не менее ошеломлённым.

— И как нам найти их исследования? — спрашивает он.

Лицо генерала Сол становится отстранённым, словно она смотрит в собственное прошлое, полное сожалений. Затем прямо на наших глазах она выпрямляется и снова превращается в члена Щита — человека с планом и целью. — Вам нужно вернуться. Внедриться в круг общения Гасителей. Ты дружила с девушкой Робинс, а теперь её превозносят как героиню за то, что она с тобой сделала. Завоюй их доверие, выведай секреты. Гасители не случайно вербуют слабовольных: ими легко манипулировать.

— Пошлите кого-нибудь другого, — говорит Рук. — Они пытались убить Поэт.

— Думаешь, я не пыталась? Но людей, которым я могу доверить эти знания, очень мало.

Сол умолкает, ожидая нашей реакции.

Наконец я прочищаю горло. — То есть… вы хотите, чтобы мы с Руком вернулись в академию как ни в чём не бывало, убедили всех, что я совершенно точно никому не опасна, а потом обманом заставили человека, который пытался отправить меня на смерть, рассказать, что Гасители знают о секретных исследованиях Щита. Ах да, и сохранить ваши тайны, чтобы Нью-Манхэттен не рухнул. Всё верно?

Генерал Сол склоняет голову и кивает, одаривая меня таким пронзительным взглядом, что я чувствую его до мозга костей.

— Ну хорошо, — сухо говорю я, ощущая, как реальность защёлкивается на запястьях кандалами. — Главное, что я правильно поняла задание.

Глава 17

— С какой стати она вообще должна всё это делать? — требует Рук. — Вы отправляете её — нас обоих — на смерть, если канцлеры узнают, кто мы. Я ни черта не должен Нью-Манхэттену.

Брови генерала Сол сходятся. — Ты прав. У меня мало права просить вас об этом, и выбор остаётся за вами. Ты можешь остаться здесь и жить так, как всегда планировал. Но я знаю, что ты и твой отец хотите найти лекарство не меньше меня. Когда я верну исследования, я поделюсь ими с вами. И я знаю, что ты сын Саммита: ты не отвернёшься от возможности поступить правильно ради всех.

Рук фыркает. — Не надо проверять мою нравственность. Это вы украли исследования.

Сол кладёт ладонь на грудь. — Я предлагаю тебе все свои знания, Рук. Ты Призыватель. Уверена, тебе хочется понять, как я питаю город энергией. Я могу тебя научить.

— Вы торгуетесь со мной?

— Признай, предложение заманчивое. Лекарство и, буквально, спасательный круг для твоего народа.

Рук шумно выдыхает, но ничего не отвечает. Сол переводит взгляд на меня. — А ты, Поэт… этот город — твой дом. Родители сходят с ума от тревоги. Разве ты не хочешь их увидеть? Не хочешь помочь мне их защитить?

— Как они? — шепчу я. — Как мама?

— Ужасно по тебе скучает, — отвечает она. — И не знает, увидит ли тебя когда-нибудь снова.

— Отец всё это время знал обо мне. И правда хотел меня защитить?

— Потому что любит тебя, — говорит она. — Ради собственных детей я поступила бы так же.

— Возможно, — отвечаю я, но ни на что не соглашусь, пока не задам вопрос, который жжёт мне язык с той минуты, как я увидела генерала.

— Вы забрали тело моего брата, — говорю я. — В ту ночь, когда мы проникли в компьютер Щита, я увидела вас на записи.

Генерал Сол смотрит на меня и моргает. — Я помню ту ночь. Ужасная трагедия.

Меня начинает трясти. — Почему вы сказали, что его забрали Отшельники? Это сделали вы.

— Да, забрала, — признаётся она. — Но я пыталась его защитить. Я знала, кто он, и хотела уберечь от судьбы, которая его ждала. Я собиралась вывезти его из города, но никто не должен был заподозрить правду, поэтому я солгала и сказала, что тело у нападавших.

— Он был таким же, как я.

Она слегка кивает. — Не совсем таким, как ты. Но да.

— Что случилось? — мои слова едва слышны, тонкие, словно паутинные нити.

В тускнеющем свете я замечаю, как блестят глаза Сол, и понимаю: что бы она сейчас ни сказала, это снова меня сломает.

— Мне жаль, Поэт. Я подвела его — так же, как подвела многих других.

И слабая искра надежды, которую я берегла как едва тлеющее пламя, гаснет. Плечи опускаются, меня начинает колотить. Слишком много всего. Слишком много событий. Слишком много правды.

Слишком. Слишком много.

Слёзы льются по щекам, я сворачиваюсь в себя и начинаю рыдать. Глупо было надеяться. Нелепо верить, что он ещё может быть жив. Меня обнимают тёплые, надёжные руки. Рук притягивает меня к себе, и я утыкаюсь лицом ему в плечо, рыдая так сильно, что не могу вдохнуть.

— Думаю, нам нужно немного времени, — слышу я его голос. — У неё шок.

— Конечно, — отвечает Сол. — Мы оставим вас одних.

Слова долетают издалека, приглушённые.

Сквозь горе до меня пробиваются обрывки фраз, которые я не в силах осмыслить.

— …в твою комнату.

— …поговорим утром.

— …пришлём еды.

Потом Рук поднимает меня на руки и прижимает к груди, пока я всё трясусь и трясусь. Мне так холодно, так тяжело. Дрожь не прекращается. Зубы стучат, кисти ломит. Его тёплые губы касаются моего лба, и он идёт по коридорам. Я зажмуриваюсь. Не хочу ни на кого смотреть, ничего видеть. Слышу другие голоса — приветствия, встревоженные вопросы, — но мы не останавливаемся. Наконец слышится дверь, и Рук опускает меня на мягкую кровать.

Он осторожно снимает с меня ботинки и укрывает одеялом. Простыни пахнут им. Свежо. Безошибочно — домом. Не тем домом, где я выросла, а тем, который Рук создал для меня за последний год.

Он убирает волосы с моего лица и целует в щёку. — Я здесь, — шепчет он. — Я позабочусь о тебе.

Я ему верю. Несмотря ни на что, верю. Всегда верила.

Снова открывается дверь. Новые голоса, запах еды.

— Хочешь что-нибудь съесть? — спрашивает Рук. Я качаю головой. Потом он ложится рядом, а надо мной появляется кто-то ещё — медик со шприцем.

— Он предлагает лекарство, чтобы ты смогла уснуть, — говорит Рук. — Если хочешь.

— Хорошо, — отвечаю я хриплым голосом, словно слова тащат по наждаку. Что угодно, лишь бы провалиться в небытие. Мне нужна передышка от этой раздавливающей реальности.

Резкий укол — и зрение плывёт.

Рук обнимает меня, и мы лежим вместе. Я уже чувствую, как лекарство вступает в силу, и с готовностью принимаю объятия темноты.

Прежде чем уснуть, я бормочу: — Кажется, твоя сестра права. И, может быть, я чувствую то же самое.

А потом проваливаюсь в темноту.

Когда я прихожу в себя снова, рядом никого нет. В углу горит тусклая лампа, кровать Рука мягкая и удобная. Я глубже зарываюсь в его толстое одеяло, но тут до меня доносится запах еды. Желудок урчит, и я пытаюсь вспомнить, когда последний раз нормально ела. Утром перед дракой Рука с отцом, да и тогда от нервов почти ничего не смогла проглотить. Из ванной слышится шум воды — должно быть, Рук принимает душ. Я неохотно отбрасываю одеяло и поднимаюсь.

Голова кружится, колени подкашиваются. Наверное, действие лекарства. И я ему даже благодарна — иначе едва ли смогла бы заснуть. Чувствую я себя всё ещё паршиво, но хотя бы больше не кажется, что сейчас упаду и умру. Иногда радуешься мелочам.

В одних носках я подхожу к столу и обнаруживаю дымящиеся тарелки спагетти с мясным соусом и толстые ломти чесночного хлеба. Выглядит потрясающе. Я сажусь и сразу принимаюсь за еду — кажется, ничего вкуснее в жизни не пробовала. Наливаю себе бокал фруктового вина и уже накладываю вторую порцию пасты с соусом, когда из ванной выходит Рук.

На бёдрах у него низко повязано полотенце, грудь блестит от воды. Щёки мгновенно вспыхивают, пока я его разглядываю. Я уже видела его таким. Мы месяцами жили в одной комнате, но это зрелище всё равно каждый раз застает меня врасплох.

— Ты проснулась, — говорит он, и в голосе столько надежды, что у меня сжимается сердце.

— Сколько я спала?

— Почти сутки. — Я киваю: видимо, мне действительно это было нужно.

— Я проголодалась, — говорю, показывая на наполовину пустую тарелку. — Надеюсь, ничего страшного.

— Конечно нет. Я счастлив, что ты ешь. Если хочешь принять душ — ванная твоя.

— Было бы неплохо.

Он пересекает комнату и достаёт чистую рубашку и брюки. Натягивает рубашку, лишая меня вида на мускулистую спину, и, кажется, я даже слегка дуюсь. Потом прямо под полотенцем надевает бельё, следом — брюки. Я могла бы отвернуться. Мне стоило бы отвернуться. Но я не отворачиваюсь.

Он оборачивается, ловит мой взгляд и приподнимает бровь. — Увидела что-то интересное, Беда?

— Да, — отвечаю я. — Кажется, раньше я уже достаточно ясно это показывала.

Он ухмыляется, подходит и опускается передо мной на одно колено. — Последнее время я уже не был уверен.

Я качаю головой. — Я злилась на тебя. Хотела, чтобы ты рассказал мне всё раньше. Но теперь понимаю, почему ты этого не сделал. Как ты мог довериться мне, если защищал всё это? Я понимаю, почему тебе пришлось молчать.

Он чуть склоняет голову, изучая меня. — Я собирался рассказать. Клянусь. После бала хотел выложить всё. Мне казалось неправильным сближаться с тобой, позволять тому, что между нами происходит, развиваться — и при этом продолжать хранить секреты. Нормальные отношения могут строиться только на доверии. В этом мои родители всегда были для меня примером.

— Да, — говорю я. — Я тебе верю. И… больше не хочу на тебя злиться. У нас слишком много других проблем.

— Хочешь поговорить об этом?

Я вздыхаю, пока он садится напротив и принимается за еду.

— Наверное, стоит. Сколько из всего этого ты знал?

— Кое-что. Мы подозревали, что Щит скрывает лекарство, но остальное я, конечно, услышал впервые.

— Что думаешь о плане Сол вытащить правду из Тринити?

— Не знаю, — отвечает Рук. — Сомневаюсь, что новобранцу станут доверять самые глубокие тайны. Но из всех нас у тебя, пожалуй, лучший шанс подобраться к ним, даже после… всего, что произошло.

— Да. Значит, использую её, чтобы выйти на кого-нибудь повыше, как и говорила Сол. — Я морщусь. — Ненавижу их.

Он смотрит на меня с сочувствием. — Ты не обязана это делать.

— А какой у меня выбор?

— Мы можем остаться здесь. Здесь ты будешь в безопасности. Со мной.

Я тяжело выдыхаю. — Правда? И надолго? Твой отец ясно сказал, что мне здесь не рады.

— Мы заставим его передумать.

— А если однажды ты решишь, что со мной слишком много проблем?

Уголок его рта приподнимается. — Никогда.

Мне кажется, он говорит искренне, но остальная Завеса наверняка будет против моего присутствия.

— Мне нужно вернуться ради мамы, — говорю я. — Ради друзей. Я знаю, Нью-Манхэттен далеко не идеален, но это вся моя жизнь. Единственная, которую я знаю.

— Конечно. Я понимаю.

Я кручу вилку в тарелке. — Мне нужно спросить отца, почему он хранил мою тайну. Не могу избавиться от мысли, что у него была какая-то причина, которую я ещё не вижу.

— Причина? — переспрашивает Рук. Я пожимаю плечами.

— Он никогда ничего не делает просто так.

— А причина не могла быть в том, что он хотел защитить своего ребёнка?

Я фыркаю и запихиваю в рот кусок хлеба. — Это совсем не в его стиле.

Губы Рука сжимаются в тонкую линию. Несколько минут мы едим молча.

— Тебе не обязательно возвращаться со мной, — говорю я. — Я могу попытаться найти лекарство без тебя.

Он качает головой. — Если едешь ты — еду и я.

— Но это не твоя война.

— Моя, — отвечает он. — Сол обещала научить нас тому, что умеет сама. Уже ради этого я готов рискнуть всем. — Он запинается; ясно, что есть ещё что-то. — У меня есть ещё один брат. Ты с ним пока не знакома.

Я мгновенно вскидываю взгляд.

— Беккет потерял рассудок примерно год назад. С тех пор он находится в Святилище Шепчущих. В коме, полностью отрезан от мира.

Я прикрываю рот ладонями. — О, Рук… Мне так жаль.

— Мы считаем, что способность передаётся по семейным линиям. Как у тебя и Рейна. Мои родители едва не решили больше не заводить детей, когда выяснилось, что мы с Беккетом оба… дефектные.

— Ты не дефектный, — резко говорю я.

Он пожимает плечами. — Как бы то ни было, Джастина это миновало. Но Нэйви…

— О нет, — шепчу я. — Только не она тоже.

— У неё уже появляются некоторые признаки перехода в Безмолвие. Мне нужно защитить их обоих. Для меня это личное. Если существует хоть малейший шанс найти лекарство, я вернусь в город. Да и помимо этого оно необходимо всему нашему народу. Помнишь, что Саймон сказал на Пятой станции? Рано или поздно Безмолвие затронет всех, если мы не найдём способ его остановить.

После всего услышанного я понимаю: на его месте поступила бы точно так же.

— Я хочу помочь. Своего брата я спасти не смогла, но твоих могу.

Он смотрит на меня с улыбкой, почти гордой, затем протягивает руку, обхватывает моё запястье на столе и мягко тянет к себе. Я позволяю ему усадить меня к себе на колени.

Ладони ложатся ему на плечи, и мы оказываемся лицом к лицу. — Это ещё что? — спрашиваю я.

— Скучал по тому, как держу тебя в объятиях.

— Ты держал меня всю ночь, — напоминаю я. Он улыбается.

— Ладно. Скучал по тому, как обнимаю тебя, пока ты не спишь. — Я смеюсь. — Теперь, когда ты ненавидишь меня чуть меньше.

— Я никогда тебя не ненавидела. Я злилась. Это не одно и то же.

— Помнишь, что сказала перед тем, как уснуть?

— Я что-то сказала?

— Что Нэйви, наверное, права. И что ты, возможно, чувствуешь то же самое.

Пульс сбивается, в животе будто рассыпаются искры, когда воспоминание возвращается. — Я это сказала? Наверное, лекарства говорили за меня.

— Правда?

— Может быть. — Ответ повисает между нами хрупким облачком возможности.

— Ты действительно так думаешь?

Я смотрю на него и убираю с лица прядь волос. Большим пальцем провожу по рассечённой брови, затем по порезу на губе и ниже.

— Я пока не до конца уверена, — шепчу.

Он улыбается; в уголках ореховых глаз появляются морщинки. — Я хочу тебя поцеловать. Уже невыносимо не целовать тебя.

Я облизываю губы, и его взгляд тут же цепляется за это движение. — А мне, признаться, нравилось, когда ты это делал.

Он вопросительно склоняет голову, и я подаюсь вперёд, едва касаясь его губ.

— Порез не болит?

— Ничего не чувствую. — Его ладонь скользит мне на затылок и притягивает ближе. Наши языки встречаются во влажном, скользящем поцелуе. Я мгновенно таю, прижимаясь к нему, пока он усаживает меня верхом себе на бёдра.

Его руки крепко обхватывают мои бёдра, пока мы целуемся. Я обнимаю его за плечи, пальцы запутываются во влажных волосах. Он двигает тазом, молния джинсов трётся обо мне, и я не сдерживаю стон.

— Поэт, — выдыхает он, проводя тёплыми ладонями по моим бёдрам и забираясь под край рубашки.

Я извиваюсь на нём, желая большего. Я так давно хочу большего от него.

— Одним из худших моментов той ночи, когда всё полетело к чёрту, было то, что мы так и не закончили это, — говорит он, покрывая поцелуями мою шею и ключицы.

— Я хочу тебя. Хотела в ту ночь, у нас в комнате. И хочу сейчас.

В его горле рождается низкий звук. Он встаёт, пока мои ноги обвивают его талию, несёт меня к кровати и опускает на одеяло. Потом нависает сверху, прижимаясь всем телом. Мы целуемся, двигаясь друг о друга, и его возбуждение упирается мне между бёдер.

— Прямо сейчас мы не будем заниматься сексом, — тихо говорит он. Я жалобно стону, а он смеётся и шепчет мне в губы: — Но я до безумия хочу попробовать тебя на вкус.

— Рук… — начинаю я, но он заставляет меня замолчать долгим поцелуем, а затем спускается губами вниз по моему телу. Целует обнажённый живот, расстёгивает пуговицу на брюках. Медленно опускает молнию и тянет пояс вниз.

— Ты такая красивая, — говорит он, проводя мягкими ладонями по внутренней стороне моих бёдер. Затем наклоняется и целует между ними. Я выгибаюсь над кроватью с судорожным вдохом, бормоча что-то настолько бессвязное, что сама не разбираю. Он тихо смеётся мне в кожу, и по телу пробегают мурашки.

— Я никогда… — пытаюсь сказать. — Никто… Нокс не…

— Разумеется, нет, — Рук закатывает глаза. — Потому что он не поклонялся тебе так, как ты того заслуживаешь.

Сердце подскакивает к горлу, когда он обдувает кожу прохладным воздухом.

— Значит, давно, блядь, пора кому-то это сделать. И я хочу, чтобы этим кем-то был я. — Он осторожно разводит мои колени и устраивается между ними. — Просто расслабься. Обещаю, я позабочусь о тебе.

Я дрожу, задыхаюсь, всхлипываю, пока его рот и пальцы медленно подводят меня к краю. Голова мечется из стороны в сторону, дыхание сбивается, пальцы комкают простыни.

— О… — шепчу я, чувствуя, как накатывает разрядка.

Он одобрительно стонет и не прекращает ласкать меня, пока я наконец не распадаюсь на части, а по конечностям не прокатываются волны света. Потом постепенно замедляется, позволяя мне вернуться на землю, и поцелуями прокладывает путь вверх по моему телу.

Затем целует в губы, и после такой долгой дистанции между нами мы словно становимся немного ближе.

— Готова вернуться домой? — спрашивает он. Я киваю.

— Я хочу им помочь. Хочу почтить память Рейна. И хочу помочь Нэйви и Беккету.

Он кивает. — Тогда сделаем всё, что сможем.

— Или погибнем, пытаясь? — спрашиваю, подняв бровь.

Уголок его рта приподнимается, в глазах пляшет озорство. — Будем надеяться, до этого не дойдёт.

Глава 18

После того как мы с Руком соглашаемся на план генерала, она уезжает из Завесы со своей Круговой гвардией, велев нам ждать её возвращения. Ей нужно подготовить почву и добиться, чтобы обвинения против меня сняли до нашего появления в городе. Я стараюсь поверить её заверениям, но тревожная сирена в глубине сознания всё равно не умолкает.

Однажды вечером Рук берёт скрипку и объявляет, что мы идём в лес. Он хочет сыграть для меня, как я просила. Мы тепло одеваемся и тихо отправляемся по тропам между деревьями.

Над нами сияют звёзды, ночь гудит звуками природы. За последнее время мы часто бывали здесь: исследовали окрестности, а Рук показывал мне всё, чем может похвастаться Завеса.

Я задаю ему тысячу вопросов. Меня завораживают Неогорода, и я узнаю, что по континенту разбросано одиннадцать полноценных действующих мегаполисов. Одни Завеса считает союзниками, другие — врагами. Неогорода, судя по рассказам, не так уж отличаются от Нью-Манхэттена: где-то сохранились старые здания, но чаще всё было построено заново.

Ладонь Рука согревает мою, пока он ведёт меня на поляну с видом на долину. Дыхание превращается в белые облачка, когда мы подходим к камню в нескольких шагах от края утёса. Над головой перекатываются аметистовые облака, окрашивая нас неоновым светом. Пальцы покалывает в ожидании удара Искры.

Рук садится на камень и прижимает скрипку подбородком.

— Я всегда любил играть здесь, — говорит он. — Особенно когда надвигается шторм.

Благоговение на его лице напоминает, насколько дорого ему это место. Зелёная трава и открытое небо — часть его самого. Рук не просто живёт в Завесе; она вплетена в саму его сущность.

Он широко улыбается мне и касается смычком струн. Первые ноты поднимаются в воздух и плывут над ночью, будто раскалённые угольки.

Я знала, что он играет хорошо. Точнее, знала, что потрясающе — а в чём он вообще не потрясающий? Но ничто не готовит меня к тому, как он закрывает глаза и двигает руками, полностью растворяясь в музыке. Как покачивается всем телом. Как изящно танцуют пальцы по грифу.

Шторм приближается, фиолетовые вспышки очерчивают его лицо. Я смотрю, сама покачиваясь в такт, грудь сдавливает, глаза жжёт от слёз. Хочется иметь камеру и сохранить этот миг, но затем я решаю, что он слишком особенный для снимка.

Закончив, Рук опускает скрипку.

— Ну как?

Я качаю головой и шепчу:

— Никогда ещё ничто не делало меня одновременно такой грустной и такой счастливой.

Он долго смотрит на меня, затем протягивает руку.

— Мы давно не касались шторма вместе.

И правда давно. Я уже успела истосковаться, поэтому позволяю ему переплести пальцы с моими. Мы встаём рядом и ждём, пока шторм набирает силу. Когда над нами вспыхивает разряд Искры, я чувствую, как он напрягается, и мы готовимся принять удар.

Искра обрушивается на нас. Я задыхаюсь и сильнее сжимаю руку Рука, чувствуя, как энергия ленивыми, перекатывающимися волнами проходит сквозь тело. Она поднимается, захлёстывает, наполняет конечности, делая меня невесомой, словно я вращаюсь по орбите над землёй.

Когда всё заканчивается, я смотрю на Рука в темноте. Его взгляд прикован ко мне.

Этот миг напоминает: мы тоже связаны друг с другом на каком-то глубинном уровне.

И однажды мне придётся разобраться, что это значит.

Не успеваю понять, прошло слишком много времени или слишком мало, как приходит сообщение: генерал Сол едет за нами. Она прибывает поздним вечером, и с этого мгновения всё начинает происходить с головокружительной скоростью.

Я по-прежнему разрываюсь из-за этого решения. Времени подумать было достаточно. Я хочу домой. Хочу увидеть семью и друзей. Но даже желать этого странно, потому что есть немалый шанс, что я умру, едва ступив в город.

В Завесе так спокойно, будто тебя держат в объятиях. А в Нью-Манхэттене меня ждёт один хаос.

Но я не могу остаться здесь навсегда. Я это знаю. Мне здесь не место, и всю жизнь я понимала, что однажды судьба может привести меня прямо в руки Гасителей.

Когда я складываю свои немногочисленные пожитки, Рук находит меня в комнате.

— Готова?

Я забрасываю рюкзак на плечи.

— Не особо.

Он смотрит серьёзно.

— Ты всё ещё можешь передумать.

— Нет. Не могу.

Он протягивает руку и ведёт меня к той же двери гаража, через которую мы столько раз выбирались исследовать лес. Но сегодня, увидев то, что ждёт нас за ней, я встаю как вкопанная.

Самолёт.

Совсем маленький: белый фюзеляж, крылья, по бокам толстые фиолетовые полосы. До сих пор я видела самолёты только на фотографиях, и сейчас передо мной словно оживает невероятное мифическое существо.

— Что он здесь делает? — спрашиваю я скорее у воздуха.

Семья Рука уже ждёт нас.

— Это ваш транспорт до города! — пищит от восторга Нэйви. — Как здорово!

Я уставляюсь на странную машину. От одной мысли, что сейчас меня подбросят в небо и под нами вообще ничего не будет, желудок проваливается. И это пока обе ноги всё ещё стоят на земле.

Фароу подходит к Руку и крепко его обнимает. Долго не отпускает, тогда как Саммит наблюдает с бесстрастным лицом. У меня было немного времени познакомиться с Атира поближе, но обязанности постоянно их отвлекают, а отец Рука до сих пор остаётся для меня почти полной загадкой.

Несмотря на то что он меня пугает, я подхожу.

— Верховный командир, — говорю, поднимая голову к его внушительной фигуре.

— Поэт, — отвечает он. Не то чтобы холодно, но уж точно не приветливо.

— Я понимаю, что вам не нравятся мой народ и место, откуда я родом. Но надеюсь, вы понимаете: я отношусь к Руку с величайшим уважением.

— Мой сын явно к тебе привязался, — говорит он. — Не стану притворяться, будто одобряю это. Но Рук всё равно поступает так, как считает нужным. И я знаю, что он отлично разбирается в людях. — Саммит изучает меня. Это почти похоже на комплимент, хотя скепсис никуда не исчезает.

— И, по-вашему, сейчас он тоже не ошибается?

Он снова окидывает меня оценивающим взглядом.

— Это ещё предстоит выяснить. Верни моего сына живым и с лекарством — и, возможно, я соглашусь.

Я киваю.

— Сделаю всё, чтобы защитить его. Клянусь.

— Смотри, чтобы так и было. Рук имеет дурную привычку ставить любимых людей выше себя. Не позволяй ему пожертвовать собой ради тебя.

Подтекст невозможно не услышать.

Моя жизнь никогда не будет стоить жизни его сына.

— Конечно, — шепчу я. — Я никогда этого не допущу.

Во взгляде верховного командира Атиры на миг появляется что-то почти мягкое. Но вспышка исчезает так же быстро, как возникла. Он размыкает руки и отходит к семье прощаться.

Нэйви и Джастин тоже подходят попрощаться. Нэйви обхватывает меня руками и крепко сжимает. За это время я успела очень к ним обоим привязаться.

— Я всегда мечтала о сестре, — говорит она. — Когда у тебя одни братья, жизнь иногда превращается в кошмар.

— Нэв, ты немного перебарщиваешь, — говорит Джастин. — Ты едва знакома с Поэт.

Нэйви отстраняется и вытирает глаза. — Знаю, но я чувствую: мы родственные души. Правда, Поэт?

В её полном отсутствии стеснения есть что-то настолько милое и трогательное, что я невольно киваю. — Конечно.

На самом деле она и правда ощущается как сестра, но мне страшно это признавать. Нельзя позволять себе слишком сильно привязываться.

— Видишь? — говорит она брату.

— Удачи вам, — говорит Джастин, протягивая руку.

К сожалению, одной удачи нам будет мало.

Пока Рук разговаривает с родителями, я смотрю на усыпанное звёздами небо.

— Андромеда, — говорит Нэйви, указывая вверх.

— Где? — спрашиваю я, вспоминая, что это любимое созвездие Рука. Нэйви показывает несколько ярких точек, которые для меня выглядят просто пятнами света. Она обводит их пальцем, но я всё равно ничего не вижу.

— И что там должно быть? — спрашиваю, щурясь и наклоняя голову.

— Она была принцессой, — со вздохом отвечает Нэйви. — Славилась добротой и красотой.

— Принцессой? Андромеда означает «принцесса»?

— Да. — Она кивает. — Красиво же, правда?

Я смотрю вверх и вспоминаю, как Рук впервые назвал меня принцессой Общества. И как говорил, что Андромеда напоминает ему кое-кого. Теперь понимаю: возможно, он имел в виду меня.

Наконец подходит Рук и обнимает меня за плечи.

— Готова? — спрашивает он.

— Наверное. — Он улыбается и на мгновение прижимается лбом к моему. Когда мы отстраняемся, я замечаю выражение лица его матери. Отец Рука может меня не одобрять, но такое чувство, будто Фароу Атира уже мысленно планирует наше совместное будущее. — Я очень рада была со всеми вами познакомиться, — говорю. — Надеюсь… надеюсь, мы ещё увидимся.

Никто не отвечает сразу: тяжесть нашей миссии словно опускается на всех разом.

— Конечно, — наконец говорит Фароу. — Мы будем ждать твоего возвращения.

Сомневаюсь, что когда-нибудь сюда вернусь, но звучит приятно.

Через мгновение из широких дверей выходят генерал Сол и её Круговая гвардия. Она окидывает нас оценивающим взглядом и останавливается на мне.

— Самолёт готов, — говорит она. — Пора. — И, не оглядываясь, уходит.

После последней череды прощаний мы направляемся за ней к небольшому самолёту.

Я уже собираюсь подняться внутрь, когда Рук останавливает меня и отводит назад.

— Проблема? — спрашивает генерал Сол.

— Я начинаю сомневаться, — отвечает он. — Откуда нам знать, что вам можно доверять?

— Рук, — произносит Саммит, но сын отмахивается от него.

— Вы рассказали очень убедительную историю. Но откуда нам знать, что вы не собираетесь просто сдать нас Гасителям?

Она тяжело сглатывает. — Я рассказала тебе, кто я, Рук. Ты знаешь мою правду — ту, из-за которой меня могут убить.

— Канцлеры нам не поверят, — отвечает Рук. — Если мы расскажем им, кто вы, вы легко всё опровергнете.

— Они захотят поверить, — говорит она. — Они постоянно ищут способ держать меня под контролем. — Она резко выдыхает. — Я обещала вас обучать. Но то, что собираюсь показать, представляет угрозу куда серьёзнее, чем Маркс или Орсен способны вообразить. Это мой самый страшный секрет. И я собираюсь доверить его вам.

Мы с Руком озадаченно переглядываемся.

— Хорошо. Показывайте, — говорит он.

— Не сейчас. Нужен шторм. Но покажу. При первой возможности.

— И мы должны поверить на слово?

— Дай мне шанс доказать, что я говорю правду. После этого, если захочешь, уйдёшь. Я не стану тебя останавливать.

Она выглядит искренней, и каждое слово звучит правдиво. Но ведь именно так я воспринимала Рука, когда мы ещё были в Нью-Манхэттене. У неё не меньше причин лгать, чем было у него. Не знаю, почувствовал ли Рук что-то конкретное, но его нерешительность заставляет колебаться и меня.

Он обменивается взглядом с отцом, и Саммит едва заметно кивает. Наверняка оба думают о Нэйви и Беккете и о том, что лекарство может дать их семье. Рук готов рискнуть. Мы оба готовы.

— Ладно, — говорит он, затем поворачивается ко мне. — Ты уверена?

— Настолько, насколько вообще могу быть.

— Тогда идём.

Мы забираемся в самолёт. Двигатели начинают гудеть, Рук берёт меня за руку. Машина трогается, разгоняется по открытому участку равнины и мягко отрывается от земли. Пока мы набираем высоту, я задерживаю дыхание, а желудок будто проваливается куда-то в пятки.

Мы поднимаемся к облакам, и внизу раскрывается мир. Леса. Деревья. Даже станционный лагерь далеко в стороне. По земле извиваются реки, а за ними снова тянутся равнины и Пустоши. Я представляю Неогорода где-то за горизонтом и думаю, сколько пришлось бы добираться до одного из них, отправься мы на север или юг.

Я забываю бояться — остаётся лишь восторг.

Не знаю, сколько мы летим, когда тон двигателей меняется и начинается снижение. Ощущение странное, будто я мыльный пузырь, который несёт неизвестно куда. Самолёт скользит над землёй, затем колёса мягко касаются поверхности. Вскоре мы останавливаемся, выходим наружу и рассаживаемся по двум грузовикам. Спустя какое-то время силуэт Нью-Манхэттена превращается на горизонте в едва различимую точку.

Наш грузовик останавливается, и генерал разворачивается с переднего сиденья. — Здесь мы расстанемся. — Она достаёт телефон — больше, толще и прочнее моего — и показывает экран. На нём карта.

— Вот здесь находится вход в туннель, ведущий в город, — говорит она, указывая на место неподалёку. — Примерно полчаса пешком строго на север. Переночуете там, а утром несколько часов пройдёте по туннелю. Выход находится рядом с одной из оживлённых рыночных площадей. Там вы и позволите Гасителям себя арестовать.

Во время полёта она подробно изложила план.

Я должна позволить себя схватить. Предстать перед судом. А она поможет очистить моё имя.

Звучит смертельно опасно, но генерал уверяет, что всё сработает.

— Гасителям не покажется подозрительным, что мы вдруг сами вышли прямо в толпу? — спрашивает Рук. Генерал пожимает плечами.

— Они будут слишком рады похвастаться вашей поимкой.

— Рука тоже арестуют? Они ведь его ни в чём не подозревают? — спрашиваю я.

Генерал качает головой. — Девушка Робинс назвала только тебя. Его считают обычным Отшельником. Немного диким, но в целом безобидным. Правда, могут забрать и его. Если так случится, я вытащу и его.

Мы с Руком тревожно переглядываемся. Мы согласились вернуться и помочь генералу, а теперь уже будто не можем отступить, каким бы безрассудным ни казался план.

— Мы оставим вам еду и воду, — говорит Сол, словно от этого всё сразу становится лучше.

После ещё нескольких заверений генерала мы с Руком остаёмся одни посреди Пустошей.

Хотя… наверное, пора привыкать к настоящему названию — Тьера-Фрайс.

Здесь невероятно тихо.

Над головой перекатываются облака, ветер поднимает пыль.

— Наверное, пора идти, — говорит Рук и протягивает руку.

Я переплетаю пальцы с его, и мы направляемся к входу в туннель.

— Почему здесь вообще столько туннелей? — спрашиваю я.

— Старые линии метро, — отвечает Рук. — В эпоху Потепления, когда здесь ещё жили люди, их были сотни. Многие обрушились или завалены, но часть сохранилась. Правда, насколько они надёжны, я не знаю.

Дальше мы идём молча.

Как и обещала Сол, мы находим вход в туннель и пытаемся несколько часов поспать на холодной твёрдой земле. Утром в тишине продолжаем путь к сердцу города.

Наконец впереди появляется первая лестница, ведущая на поверхность.

— Ну вот и всё? — спрашиваю я, глядя вверх на стальную крышку.

Мы снимаем рюкзаки и складываем рядом. Рук вернётся за ними, когда мы закончим задуманное.

Он хватается за перекладины, карабкается наверх, отталкивает решётку и исчезает в отверстии. Я следую за ним. Мы выходим в тихий, погружённый в тень переулок: справа тупик, слева шумная площадь.

Субботний день, рынок в самом разгаре. Облака сгущаются, но до того, как всем придётся искать укрытие, у нас есть ещё час или два.

Я резко вдыхаю и медленно выдыхаю, пытаясь сбросить тяжесть предстоящего. Я намеренно отдам себя Гасителям. Сделаю то, чего боялась каждый день с самого детства.

— Когда они тебя заметят — беги, — говорит Рук. Я вопросительно смотрю на него. — Так будет правдоподобнее.

— Ладно. — Я одёргиваю куртку и расправляю плечи. — Мне страшно.

— Знаю. Мне тоже.

— Мы ведь совсем свихнулись, да?

Рук прижимает меня к стене, заключая между своим телом и камнем. Затем наклоняется и целует. В этом поцелуе столько светлой надежды, что у меня перехватывает дыхание.

— За что? — спрашиваю, когда он отстраняется.

— Чтобы напомнить, что ждёт нас в конце. Если мы выживем и найдём лекарство, я хотел бы узнать, каково это. Ты и я. Вместе. Просто… жить.

Я киваю. — Я тоже этого хочу.

Он улыбается чуть набок. — Прежде чем мы выйдем туда, я хочу, чтобы ты знала: я влюбился в тебя, Поэт Грейвс. — Я не нахожу слов, но он избавляет меня от необходимости отвечать, прижимая палец к моим губам. — Пока ничего не говори. Я просто хотел, чтобы ты знала. Я совершенно этого не ожидал, но вот ты здесь. Смелая. Добрая. Сильная. И просто охрененно потрясающая.

Он снова целует меня. Я обвиваю руками его шею, он прижимает меня к себе. Мы целуемся, пока мне почти не перестаёт хватать воздуха. Тогда Рук отстраняется и прикасается лбом к моему. — Когда переживём всё, что нас ждёт, может быть, скажешь, что чувствуешь то же самое.

Затем он берёт меня за руку и ведёт к выходу из переулка.

Мы на мгновение останавливаемся, убеждаясь, что оба готовы, и потом… выходим на свет.

Глава 19

Сначала нас никто не замечает. Мы теряемся в толпе, безликие среди сотен лиц. Мы с Руком осторожно переглядываемся, пробираясь сквозь людей. Я высматриваю Гасителей, патрулирующих площадь. Генерал Сол уверяла, что они будут здесь: теперь они повсюду.

Я замечаю группу людей, идущих по кругу с плакатами. Толстыми чёрными буквами на них написано: «Прекратите охоту», «Спасите Хранителей».

— Что они делают? — спрашиваю Рука, когда он останавливается посмотреть.

— Протестуют, — отвечает он, чуть склонив голову. — В защиту Хранителей.

— Почему?

— Может быть, тоже поняли, насколько всё это неправильно.

Я замечаю плакат с моей фотографией и надписью «Хватит лжи». Сол не обманула насчёт попытки очистить моё имя. В горле встаёт ком, и внезапно её план кажется чуть более реальным.

Я оглядываю площадь. Многие просто проходят мимо протестующих, другие наблюдают с любопытством. Им интересен спектакль — или они согласны?

Нас не было почти два месяца. Сколько всего успело измениться?

Трое сотрудников Патруля в тёмно-синей форме подходят к протестующим. Я не слышу слов, но по жестам ясно: они спорят.

Рук тянет меня за руку. — Нам лучше двигаться дальше.

Мы идём между торговыми рядами, и женщина у фруктового прилавка, нюхавшая яблоко, поднимает голову и щурится на нас.

Генерал Сол предупредила: мою фотографию крутили во всех новостях и жителей просили сообщать, если меня увидят. А Рук… Рук выделяется в любой толпе.

Глаза женщины расширяются. Она поспешно отводит взгляд, аккуратно кладёт яблоко в сумку и что-то говорит продавцу. Тот изо всех сил старается не смотреть в нашу сторону.

— Нас заметили, — говорю я.

Рук кивает. — Опусти голову. Сюда.

Мы протискиваемся через толпу, стараясь выглядеть так, будто пытаемся скрыться.

— Эй! — через несколько секунд раздаётся глубокий голос. Рук ускоряется, а я иду следом, расталкивая людей. — Эй! Стоять! — кричит тот же голос. Я оглядываюсь и вижу Гасителя, пробивающегося через толпу. Он огромный, возвышается над всеми в кроваво-красной форме.

— Беги, — говорит Рук, и мы срываемся с места.

Начинается цепная реакция. Люди кричат, когда мы расталкиваем их; площадь захлёстывает хаос. Всё вокруг превращается в размытое пятно, пока мы бежим, изображая отчаянную попытку уйти от погони.

Рук ведёт нас обратно в тот самый переулок, откуда мы вышли. Мы несёмся по нему, ныряем в прохладную тень — и упираемся в тупик. Разворачиваемся. В дальнем конце переулка возникают две массивные фигуры.

Гасители приближаются. Сначала их скрывает тень зданий, а затем из темноты выступают две одинаково мерзкие ухмылки.

— Мы вас давно ищем, — говорит тот, что справа. Я тихо вскрикиваю — вот это изображать не приходится — и судорожно ищу выход. Конечно, его нет. В этом и был смысл. И всё равно хочется бежать.

— Не подходите к ней, — предупреждает Рук, заслоняя меня собой. Я вспоминаю его слова несколько минут назад. И слова его отца о том, что Рук всегда ставит других выше себя. Я знаю, что всё это спектакль. Мы притворяемся. Но он защищает меня именно так, как обещал.

Гасители останавливаются. Один фыркает. — С дороги, дикарь. А то и тебя прихватим. Заодно ради развлечения узнаем, насколько громко ты умеешь орать.

— Рук, — говорю я. — Отойди. Я пойду с ними.

Последнее, чего я хочу, — чтобы он оказался у них в руках. Я всё ещё дочь Грейди Грейвса, и мне остаётся надеяться, что это даст хотя бы какую-то защиту.

— Вот именно, Рук, — усмехается один из Гасителей. — Послушай свою девчонку.

Они смеются и стукаются кулаками, будто только что выдали нечто невероятно остроумное. Ну, наверное, у всего бывает первый раз.

А потом они набрасываются. Один связывает Рука боем, второй отталкивает меня к стене. Голова с треском ударяется о камень, я стону, зрение расплывается. Моргаю, пытаясь прогнать кровь из глаз, пока он возится с моими запястьями. Холодный металл защёлкивается. Затем огромная ладонь с такой силой сжимает руку, что наверняка останутся синяки.

— Сюда, дорогуша, — говорит один из них, пока в переулке появляются двое сотрудников Патруля.

— Держите этого, — приказывает второй, кивая на Рука. — Если будет слишком много дёргаться, заприте и его.

— Поэт! — кричит Рук. В его голосе настоящий ужас; не думаю, что сейчас он притворяется. Я плачу, губы покрыты кровью и слезами, пока меня тащат обратно в толпу. По пути слышу потрясённые возгласы людей.

— Поэт! Поэт!

Голос Рука преследует меня до пристани, где меня заталкивают в лодку. Всё как в ту ночь, когда увезли Лейси. Я едва держусь на ногах, зрение затягивает туман страха.

Почему-то думаю о ней. Я не вспоминала Лейси уже несколько месяцев. Почти наверняка она мертва. Как, возможно, буду мертва и я ещё до завтрашнего рассвета. Это был безумный план. Зачем мы вообще послушали генерала?

Меня толкают на скамью, руки болезненно заламываются за спиной.

— Поэт! — кричит Рук, падая на колени у края канала и тянуясь ко мне. Бесполезно. Лодка уже отходит, корпус дрожит от работающего двигателя.

— Рук! — ору я, дёргаясь в наручниках; страх сворачивается внутри дрожащих конечностей. — Рук!

Он кричит моё имя, падает на живот и тянется ко мне, но расстояние уже слишком велико — даже если бы мои руки были свободны.

И тут меня охватывает ярость. Я ничего не сделала. Не виновата в том, какой родилась.

Из горла вырывается пронзительный крик. В нём вся моя злость и бессилие. Вся боль. Вся ярость. Весь страх, с которым я жила каждый день.

Я всё ещё кричу, когда вижу, как несколько патрульных окружают Рука. Они хватают его за руки и поднимают. Он отбивается, дёргается, выворачивается.

— Рук! — ору я. — Рууууук!

— Заткнись, — рычит кто-то.

Ладонь с размаху бьёт меня по щеке, и мир гаснет.

Глава 20

Очнувшись, я понимаю, что лежу в тюремной камере. Прямо в одежде, на кровати, глядя в бетонный потолок. Не нужно быть гением, чтобы понять, где я. ТемпеСтаде.

Гасители меня забрали. То, чего я боялась всю жизнь, наконец произошло — причём по моей собственной воле. Я средь бела дня вышла к ним и буквально подняла белый флаг. Напоминаю себе: всё это ради цели. У меня есть задача. Но трудно держаться за эту мысль, когда совершенно не представляешь, что будет дальше.

Возможно, я больше никогда не увижу ни Рука, ни маму, ни друзей.

Я прислушиваюсь. Где-то далеко лишь монотонно гудит вентилятор.

Голова пульсирует. Я касаюсь места над бровью и морщусь: там болезненная шишка, оставшаяся после удара. Мне уже до смерти надоело терять сознание от чужих рук.

Помню, как кричала. Как звала Рука. Как Патруль набросился на него. Что случилось потом? Он в порядке?

Он сказал, что любит меня.

А я не ответила.

Но я его люблю. Люблю с того самого момента, когда он пошёл за мной с бала посвящения и обнял в тёмном углу, потому что злился за меня. С того дня, когда нашёл у подножия лестницы, отнёс в медкрыло и зашил моего плюшевого медведя.

Любила, когда смотрела, как он общается с братом и сестрой.

Когда увидела, каким уважением он пользуется в Завесе.

Когда поняла, что ради любимых людей он способен на всё.

Когда он сидел под звёздами и играл музыку, рождённую из самых глубоких слоёв его души.

Я любила его во все эти мгновения — и в тысячу других между ними.

Где-то вдали раздаётся громкий удар, и я вздрагиваю. Через секунду понимаю: всего лишь стук в вентиляционной системе. Удивительно, что они вообще считают нужным её обслуживать.

Мне следует подняться. Осмотреть клетку. Может, придумать способ бежать. Только я сама хотела оказаться здесь. Теперь побег не имеет смысла.

Да и сил двигаться у меня всё равно нет.

Я закрываю глаза и вижу Рука на краю набережной — он кричит мне вслед.

Ужас на его лице.

Я хочу, чтобы ты знала: я влюбился в тебя, Поэт Грейвс.

Его слова звучат вокруг меня, словно вплавляются в кожу и отпечатываются в извилистых коридорах сознания.

Одинокая слеза скатывается к виску. — Я тоже тебя люблю, — шепчу я в пустоту.

Успею ли я когда-нибудь сказать ему это?

Вдалеке раздаётся эхо шагов, и я резко втягиваю воздух.

Кто-то идёт.

Но я всё равно не двигаюсь. Лежу на кровати, вцепившись руками в тонкое колючее одеяло, и крепко зажмуриваюсь.

Я не хочу знать, что будет дальше. Может, если не смотреть беде прямо в лицо, она не сможет меня ранить.

Шаги приближаются, звонко отражаясь от бетона — резкие, отчётливые, будто миллион порезов кинжалом.

Они останавливаются перед моей камерой, и раздаётся тихий голос: — Поэт.

Я мгновенно прихожу в себя и резко сажусь. Перед глазами всё плывёт, голова пульсирует от боли.

— Мам, — выдыхаю я, спотыкаясь по дороге от кровати к железным прутьям, за которые она держится обеими руками. Мама тянется ко мне, и я падаю в её объятия, хотя между нами остаётся холодная металлическая решётка. Я рыдаю у неё на плече, пока она сама вся дрожит. — Я думала, больше никогда тебя не увижу.

— Мы так волновались, — одновременно говорит она. — Мы не знали, куда ты пропала.

— Прости. Мне пришлось бежать. Я так испугалась.

Мы обе говорим наперебой, и слова сливаются друг с другом.

Она притягивает меня ближе. Шишка на голове пульсирует, и я морщусь, касаясь её пальцами.

Точная копия той, которой меня наградила Каллиопа. Есть в этом какая-то поэтическая симметрия.

Когда я уходила, меня вырубили, потому что боялись, что я увижу слишком много.

Потом я вернулась — и меня снова вырубили. Только теперь я вижу всё.

— Твоя голова! — восклицает мама, широко распахнув глаза. — Ты в порядке?

Лишь через секунду я различаю звук ещё одной пары приближающихся шагов. Я узнаю их. Этот ритм. Эту походку. То, как он пожирает расстояние своими длинными шагами. Мама смотрит вдоль коридора, и мы ждём, пока он подойдёт.

— Папа, — шепчу я.

Я открываю рот, потом закрываю, не зная, что сказать.

Мы смотрим друг на друга, и я вдруг понимаю: впервые за столько лет я его не боюсь. Не так, как раньше — с потными ладонями и сбившимся дыханием. Мне страшно не потому, что я боюсь того, что он может сделать, а потому, что знаю: он что-то скрывает.

— Поэт, — коротко говорит он. — Мы рады, что ты жива.

Не самое тёплое приветствие, но для грозного Грейди Грейвса вполне в его духе.

— Что теперь будет? — спрашиваю я.

— Тебя ждёт суд, — отвечает он. — Будут присутствовать члены Щита и твоя обвинительница. От тебя потребуют доказать свою невиновность.

— И как мне это сделать?

— Для начала у тебя возьмут анализ крови, — говорит он.

И смотрит на меня так пристально, что у меня всё внутри сжимается.

Генерал Сол подтвердила, что он знает, кто я. Значит, он участвует в той лжи, которую нам предстоит разыграть. В голове роятся вопросы. Зачем он это делает? Чего хочет добиться?

— Ясно, — говорю я. — Анализ крови.

Один раз я его уже прошла. Получится ли снова?

Отец не отводит взгляда. Смотрит на меня так, будто силой мысли пытается заставить понять.

И тогда… едва заметно кивает.

Так слабо, что я бы пропустила этот жест, если бы не ждала его.

Я смотрю на отца и вдруг задаюсь вопросом: понимала ли я вообще когда-нибудь, кто он такой на самом деле.

Он совершает государственную измену. Они могут потерять всё.

— Всё будет хорошо, милая, — торопливо говорит мама, и я снова думаю, не посвящена ли и она в этот план. — Никсия выступит в твою защиту, как и твои инструкторы. Мы все знаем, что ты не заражена. Мне никогда не нравилась эта девчонка. Она всегда тебе завидовала, Поэт.

Тринити.

Моя бывшая лучшая подруга и человек, перед которым теперь придётся снова изображать дружелюбие.

Насколько родители вообще посвящены в общий план? Очевидно, они разговаривали с генералом, но что именно она им рассказала?

— Когда? — спрашиваю я. — Сколько мне ещё здесь сидеть?

— Не знаю, — отвечает отец. — До суда ты останешься под замком. Я пытался тебя вытащить, но…

Он замолкает. Даже его влияния в этом случае оказалось недостаточно.

— Я смогу снова вас увидеть?

Он качает головой. — Мне и так пришлось дёрнуть за тысячу ниточек, чтобы добиться этой встречи. Увидимся на суде.

— А Рук? — спрашиваю я. — С ним всё хорошо? Его забрал Патруль?

Родители переглядываются.

— Этот Одиночка? — спрашивает мама, и краска сходит с её лица. — Поэт, он тебя похитил.

— С ним разберутся, — говорит отец.

— Только попробуй ему угрожать. Он спас меня. Защитил. Если бы он не вывел меня из города той ночью, я бы уже была мертва.

Слова пылают яростью — меня бесит, что его забрали у меня, и ещё сильнее бесит, что я хотя бы секунду верила в то, что о нём говорили, хотя это было неправдой.

Родители невольно отшатываются от силы моего голоса.

— Убедись, что с ним всё хорошо, — говорю я отцу. — Что он в безопасности. Клянусь: если с ним что-нибудь случится из-за вас, я больше никогда не заговорю ни с одним из вас.

Я сжимаю прутья так сильно, что начинают болеть пальцы. И я не шучу. Возможно, я вообще не переживу суд, но если мне когда-нибудь позволят вернуться к прежней жизни, это обещание я сдержу.

Отец замирает и внимательно изучает моё лицо.

Наверное, понимает, что я серьёзно, потому что коротко кивает. — Хорошо. Я позабочусь, чтобы мальчик был… под защитой.

— Хорошо. Я знаю, ты не понимаешь, и знаю, тебе тяжело из-за тёти Сорен, но он был со мной только добр. Он дал мне больше, чем я когда-либо заслуживала. Всё, что нам рассказывали о Тьера-Фр…

— Поэт, — резко обрывает отец, заставляя меня вздрогнуть. Его взгляд метается к ровно горящему красному огоньку в потолке, напоминая: нас слушают. И я не могу сказать ничего больше о том, что видела за пределами Нью-Манхэттена.

Я понимаю: значит, и об этом мне, скорее всего, придётся лгать.

— Я сделаю всё, что смогу. Хорошо? — говорит он.

Как же мне хочется хоть минуту поговорить с ним без чужих ушей. Хоть что-нибудь понять. Я проглатываю слова. Они горькие, пропитанные растерянностью и полуправдой.

— Спасибо, — говорю я.

Он смотрит на время на запястье. — Нам пора, Сария.

Мама кивает и снова тянется ко мне, заключая в ещё одно долгое объятие. Я прижимаю её к себе, а она целует меня в лоб и отстраняется.

— Скоро увидимся, — говорит она, и по её щекам текут слёзы. — Береги себя.

Потом разворачивается и уходит, будто больше ни секунды не может на меня смотреть. Быстрое эхо её шагов бьёт в грудь очередью выстрелов.

Отец задерживается. Засовывает руки в карманы серых брюк, и мы долго смотрим друг на друга. Нам есть что сказать. Я сама не до конца понимаю что и почему, но что-то изменилось. Мы больше не просто отец и дочь. Теперь между нами что-то другое.

Соучастники?

— Папа, — шепчу я.

Мне снова восемь.

До того, как я узнала, насколько глубока его ярость.

До того, как поняла, на что он действительно способен.

Я снова та маленькая девочка, которая верила в силу отцовской любви.

Но он больше ничего не говорит. Даже не даёт понять, что услышал.

После ещё одного долгого взгляда отец разворачивается и уходит.

Хуже всего знать, что правды я, возможно, так никогда и не узнаю.

Глава 21

Суд назначают через три дня.

Утром мне приносят полный поднос еды и чистую одежду. Кормили меня сносно, но душ бы точно не помешал. Я натягиваю чёрную рубашку и брюки, а ноги засовываю в те же ботинки, в которых сюда попала.

И всё же я благодарна даже за это. Понимаю: такие привилегии мне достались благодаря отцу и, возможно, нескольким тайным ниточкам, за которые дёрнула генерал Сол.

Потом пытаюсь пригладить волосы, прочёсываю их пальцами и заплетаю, чтобы хоть как-то усмирить пушащиеся пряди. Разглядываю концы — яркие аметистовые полосы и более глубокий фиолетовый, такой тёмный, что почти кажется чёрным.

Знак того, что отец знал мою тайну.

Генерал Сол превратила всё это в нелепую моду, чтобы защитить себя и таких, как я. Я даже не представляла, что она спасала мне жизнь ещё до того, как я сама поняла, кто я. В этот момент моё уважение к ней и ко всему, что она пыталась защитить, только растёт. Я всегда видела в ней далёкого, несгибаемого лидера, но понятия не имела, какой груз она несёт.

Я вспоминаю, как впервые увидела Рука и яркую вспышку тёмно-фиолетовых волос. Какая-то инстинктивная часть меня сразу поняла: мы одинаковые. Возможно, поэтому нас так тянуло друг к другу, даже когда всё вокруг требовало держаться подальше.

Тяжёлые шаги возвещают появление двух Гасителей в кроваво-красной форме. Один из них — печально известный лейтенант Дайр. Тёмные волосы зачёсаны назад, борода стала гуще, и из-за неё он выглядит старше. Я вспоминаю ярость на его лице, когда он тащил Тринити в зал, стиснув её шею рукой. Этого я не забуду никогда.

Вторая сопровождающая — женщина среднего роста с выкрашенными в фиолетовый волосами, заплетёнными в две длинные косы. У обоих за спиной закреплены оглушители. Они останавливаются у камеры с совершенно бесстрастными лицами. Выглядят злыми. Так, будто предпочли бы приговорить меня к смерти сразу, без раздражающей формальности в виде суда, где ещё нужно доказывать мою вину.

— Доброе утро, дорогуша, — слащаво усмехается лейтенант Дайр.

Он проводит ключ-картой по замку камеры, и дверь с шипением отъезжает в сторону. Я молчу, пока они заводят мне руки за спину и защёлкивают наручники чуть грубее, чем необходимо.

Я уже смирилась со своей судьбой. Сопротивляться нет смысла.

Они ведут меня по длинным тихим коридорам. Я подозревала, что здесь я единственная заключённая, и теперь убеждаюсь в этом, проходя мимо десятка пустых камер. Но вряд ли потому, что других пленников у них нет.

Сол говорила, что людей хватают направо и налево.

Значит, меня явно решили держать отдельно.

Потому что я опасна для них? Потому что хотели скрыть моё присутствие? Или из-за всего, что я знаю?

Мы добираемся до лифта и поднимаемся на семьдесят этажей — на самый верх Цитадели. До этого момента я чувствовала себя относительно спокойно и будто бы контролировала происходящее.

У нас был план. Вроде бы. Другого выхода, кроме как добровольно принести себя в жертву, у меня всё равно не было.

Но стоило войти в огромный вестибюль, облицованный гладкой серой плиткой, как моя храбрость спотыкается и летит лицом вниз.

Все поверхности отполированы до блеска, а в пол плавной серебристой вязью вписаны слова: Защищать. Сохранять. Процветать.

И почему-то именно это нервирует меня сильнее всего.

Эти слова были обещанием. Принципами, на которых построен весь наш мир.

Но обещание оказалось ложью.

И теперь я знаю правду.

Мы проходим через пустое пространство, и я поднимаю голову: вместо крыши — окна, за которыми видно небо. Облака накатывают друг на друга, вспыхивая аметистовыми огнями. Надвигается шторм.

И тогда начинается зуд.

Сначала в пальцах, потом он ползёт по ладоням и запястьям, поднимаясь выше по рукам.

Я не могу отреагировать. Нельзя, чтобы кто-нибудь заметил, как на меня действует шторм.

Впереди нас ждут ещё одни широкие двери. За ними — круглый зал с окнами.

Меня охватывает паника: зрение мутнеет, уши заполняет белый шум.

Но я заставляю себя собраться. Сейчас не время разваливаться на части. Если я хочу пережить это, нужно быть начеку и держать голову ясной.

Сопровождающие вталкивают меня внутрь. И здесь в пол по кругу снова выгравировано: Сохранять. Защищать. Процветать. Каждое слово перетекает в следующее, словно змея, пожирающая собственный хвост.

Меня выводят в центр зала, отпускают и отходят назад.

Передо мной длинный изогнутый стол, за которым сидят трое.

Слева — канцлер Теннесси Маркс. Его седеющие каштановые волосы тщательно уложены и взмывают вверх от лба, а маленькие тёмные глаза впиваются в меня. На нём его привычная мантия; он сложил руки на столе и неотрывно смотрит.

Справа — канцлер Кольт Орсен. Редеющие тёмно-каштановые волосы аккуратно причёсаны. На нём дорогой на вид угольно-серый костюм, поблёскивающий под светом ламп. Он развалился в кресле, положив лодыжку на колено, и выглядит совершенно расслабленным. Бросает взгляд на меня, потом на остальных, будто сам не понимает, зачем мы все здесь собрались.

А в центре сидит генерал Сол. Она пристально наблюдает за мной, и наши глаза встречаются. Как же мне хочется сейчас уметь читать её мысли. Сегодня передо мной снова привычная грозная генерал, а не та уязвимая женщина, которая сидела в кабинете верховного командира Атиры и признавалась в своих грехах.

На ней, как всегда, чёрная кожа, а прямые волосы цвета полуночи обрамляют лицо, рассечённые одной яркой прядью.

Глядя на неё, я не замечаю ни малейшего знака узнавания.

И вдруг думаю: а что, если всё, что она нам рассказала, было очередной ложью?

Уловкой, чтобы заставить меня вернуться в город по причине, о которой она умолчала.

Почему мы вообще так легко ей поверили?

Хотя зачем ей это?

Она могла просто приказать своим гвардейцам заковать меня и силой привезти обратно.

Она обещала заслужить наше доверие.

Сол моргает, и я замечаю это. Короткую вспышку поддержки. По крайней мере, мне хочется верить, что это она.

— Благодарю, что присоединились к нам, — говорит канцлер Маркс, подаваясь вперёд. Я молчу: будто у меня был выбор. — Вас обвиняют в преступлении, Поэт Грейвс. Вы заражены и представляете угрозу для всех окружающих.

Я киваю. — Да, канцлер.

— И сегодня вы намерены доказать свою невиновность?

— Да, — отвечаю я, и голос дрожит сильнее, чем хотелось бы. За окнами клубятся облака, небо всё чаще вспыхивает. На такой высоте кажется, будто мы сидим прямо внутри шторма, и спокойствия это совсем не добавляет. Зуд уже добрался до кожи головы, и я изо всех сил стараюсь не ёрзать. Руки у меня связаны, так что чесать их всё равно не получится. Может, они даже оказали мне услугу.

Трое членов Щита обмениваются взглядами, которые я не могу расшифровать, после чего канцлер Маркс снова поворачивается ко мне и расплывается в масляной улыбке.

— Тогда, полагаю, начнём.

Глава 22

Дверь слева открывается, и появляются мои родители в сопровождении двух Гасителей. Мама беспомощно машет мне рукой, а я дёргаю связанными руками в жалком подобии приветствия. Отец встречает меня мрачным взглядом, затем поворачивается к Щиту, кладёт руку на грудь и кланяется.

— Защищать. Сохранять. Процветать, — бормочет он, после чего садится рядом с мамой в ряд стульев у стены. Затем входят ещё несколько человек. Декан Уизерс. Некоторые преподаватели. И несколько незнакомых мне людей.

Следом появляется сцион Бофорт. На меня она даже не смотрит и садится как можно дальше от родителей. Я невольно вспоминаю её угрозы в день, когда меня приняли в Дом Ария. Она предупреждала, что мне лучше не выходить за рамки, хотя вряд ли представляла, насколько далеко я в итоге зайду. Наверное, пришла убедиться, что меня окончательно вышвырнут из её Дома.

Следующим входит ещё один Гаситель. Я видела его раньше, но только издали.

Майор Дженсон Бёрч — живое воплощение жестокого отряда, которым командует. Среднего роста, бледный, сложением похож на танк. Короткая шея словно утонула в мышцах, лысина отражает свет. Из-под нависших бровей смотрят маленькие мёртвые глаза, а на широком носу заметна горбинка — похоже, его ломали хотя бы раз.

Он останавливается, отдаёт честь Щиту, сжимая что-то в мясистой руке, потом резко разворачивается и идёт ко мне. Мне требуется вся сила воли, чтобы не отшатнуться.

Он осматривает меня с головы до ног и показывает тот самый прибор для анализа крови, которым нас проверяли во время испытаний Штормовой гвардии.

— Знаете, что это? — спрашивает он. Для такой внешности голос у него неожиданно высокий. Почти мультяшный. В любой другой ситуации это могло бы показаться смешным, но сейчас он смотрит на меня так, будто хочет вскрыть и выковырять секреты прямо из мяса моих органов, — так что мне совсем не до смеха.

— Да, сэр, — отвечаю я.

— Повернитесь. Дайте руку.

Я медленно разворачиваюсь, стараясь унять дрожь в пальцах. Один раз я уже прошла этот тест, но вдруг тогда мне просто повезло? Генерал Сол уверяла, что всё будет нормально, но насколько можно доверять её словам?

Майор хватает меня за запястье, и я морщусь. Его кожа горячая, почти обжигающая. Неприятная. Без всякого предупреждения он втыкает наконечник прибора мне в палец, и я резко втягиваю воздух — и от неожиданности, и от яркой вспышки боли. В комнате стоит тишина, пока он берёт кровь, а аппарат жужжит и пищит, словно смертельно опасное насекомое, спрятавшееся в постели и ждущее, когда ты уложишься спать, чтобы ужалить.

Закончив, он отпускает меня и отходит. Я разворачиваюсь и вижу, что все взгляды прикованы к прибору, решающему мою судьбу. Я стою совершенно неподвижно и напоминаю себе дышать, но помогает мало. Голова кружится, живот сводит спазмом.

Через мгновение индикатор вспыхивает… зелёным.

Воздух со свистом вырывается из меня вместе с общим напряжением в зале. Я смотрю на отца; он едва заметно кивает и тут же отводит взгляд.

Майор Бёрч поворачивается к Щиту. — Чиста.

— Благодарю, — говорит канцлер Маркс, и Гасители занимают места у стены.

Открывается другая дверь, справа. Входят ещё трое: двое огромных Гасителей по бокам от доктора Эзе в лабораторном халате, её длинные тёмные косы собраны у затылка. На фоне этих громадин она кажется совсем крошечной. Чем они вообще кормят этих парней?

Она бросает на меня взгляд, и тугой комок в груди немного отпускает. В тот день, когда мы были в Темпестаде и видели хладнокровную демонстрацию, в которой убили Холлоу, доктор сказала, что ей можно доверять.

Гасители выводят её вперёд и ставят перед членами Щита. Через секунду оставляют одну. Она стоит, сцепив руки за спиной и расправив плечи.

— Доктор Ада Эзе, — говорит канцлер Маркс. — Благодарю, что пришли.

— Разумеется, — отвечает она. Стоит вполоборота, поэтому выражения лица я не вижу. — Всё, что поможет прояснить ситуацию.

— Вы проводили обследование обвиняемой и проверяли уровень её устойчивости к Искре? — продолжает Маркс, и доктор кивает.

— Как и у всех кадетов Штормовой гвардии.

— И ничего необычного не заметили?

Она качает головой. — Ничего. У неё действительно выше среднего способность выдерживать и заземлять Искру, но показатели вполне укладываются в норму.

— Почему они выше среднего? — на этот раз спрашивает канцлер Орсен.

Он наверняка знает ответ, но, похоже, спрашивает ради присутствующих.

Доктор пожимает плечами. — Как и с любой врождённой способностью. Сочетание генетики и удачи.

— Вы проверяли её после первоначального этапа? — спрашивает генерал Сол. Я уверена, она тоже знает ответ и лишь уточняет для публики. В углу кто-то лихорадочно делает записи на планшете, и я думаю, попадут ли подробности моего суда в новостную ленту. Не могу понять, поможет это мне или навредит.

— Конечно, — отвечает доктор Эзе. — По мере обучения кадетов Штормовой гвардии мы внимательно следим за их реакцией на всё более сильные дозы гальванической энергии. В большинстве случаев со временем устойчивость растёт.

— А в остальных?

— В остальных прогресса просто нет. У некоторых людей отсутствуют необходимые эволюционные предпосылки. Как вам хорошо известно, генерал, в таком случае им предлагают другие должности в Темпестаде, вне передовой.

— А что происходило с Поэт? — спрашивает Сол.

— Обычный прогресс, характерный для перспективного кадета Штормовой гвардии.

— А как насчёт подготовки Разрушителя? — спрашивает Сол.

— Да, — кивает доктор Эзе. — Я бы не удивилась, если со временем она прошла отбор на подготовку Разрушителей.

Я стою неподвижно, пока её засыпают вопросами. Доктор Эзе лжёт. Я уверена. Под присягой. Перед всем Щитом. Она лжёт ради меня — наверняка по просьбе генерала Сол. Сколько ещё людей в этом участвует?

Пока её расспрашивают о науке, стоящей за эволюционным процессом, из-за которого появляются Хранители, я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на надвигающийся шторм. Она набирает силу, облака вздуваются и перекатываются. Интересно, не придётся ли генералу Сол уйти и оставить меня без союзника.

Я замечаю, как она смотрит в окно; между бровями появляется тревожная складка. Она проверяет что-то на часах и снова переводит внимание на суд.

Наконец Щит заканчивает с доктором Эзе, и её уводят. Я пытаюсь поймать её взгляд, но она не смотрит в мою сторону.

Следующим появляется Генри, и от облегчения я едва не оседаю на пол. Не знаю, пришёл ли он говорить в мою защиту, но само его присутствие всегда успокаивает. Он кивает мне, плотно сжав губы, прежде чем его ставят перед Щитом.

— Лейтенант Генри Кроуфорд, — произносит Маркс. — Расскажите, в каких отношениях вы состоите с обвиняемой.

Генри сцепляет руки за спиной и расставляет ноги. — Я был её инструктором Штормовой гвардии в Академии Эмери.

— Что-нибудь ещё?

— До смерти её брата я состоял с ним в отношениях.

На последнем слове его голос становится тише, и я смотрю на родителей. Мама держится за горло, а отец сидит, положив руку на спинку её стула и закинув ногу на ногу, и без всякого выражения смотрит на Генри.

— Вы хорошо её знаете?

— Не особенно, — отвечает Генри. — До смерти её брата мы почти не общались лично, а во время её подготовки наши отношения оставались исключительно учебными.

— Замечали в ней что-нибудь необычное?

— Ничего, канцлер. Она была талантливым и целеустремлённым кадетом, как и её брат.

От этих слов в горле встаёт ком, к глазам подступают слёзы. Я так хорошо научилась подавлять эмоции, которые неизменно всплывают при упоминании Рейна. Но сейчас они возвращаются, бурля под кожей и напоминая, что я потеряла. Плечи Генри едва заметно дёргаются, будто ему хочется повернуться ко мне.

— Во время кадетских симуляций вы не видели ничего, что могло бы вызвать тревогу? — спрашивает генерал Сол.

И снова Генри защищает меня, уверяя Щит, что никакой я не урод.

Следующие десять минут они пытаются вынудить его обвинить меня хоть в чём-нибудь. Но он всё время остаётся невозмутимым. Спокойным. Собранным. Мне хочется кричать, но, кажется, никто уже не обращает на меня внимания. Наверное, оно и к лучшему.

Когда Генри уводят, его сменяют ещё несколько человек из кадетской программы, включая наших других инструкторов — Бруклин и Чендлера. Все отвечают примерно одно и то же: я была хорошим кадетом, перспективным, совершенно нормальным. Суд продолжается, а я переминаюсь с ноги на ногу. Теперь меня мучает уже не шторм. Я просто устала стоять. Неужели нельзя было хотя бы стул дать?

Когда уводят последнего инструктора, дверь снова открывается, и при виде следующего свидетеля у меня словно застывает воздух в лёгких.

Это было неизбежно. Наш момент настал.

Тринити.

Глава 23

Сначала она на меня не смотрит.

Пока её ведут через зал, она не отрывает взгляда от своих ног. Без макияжа, в бордовой рубашке и чёрных брюках новобранца отряда Гасителей, рыжие волосы собраны в высокий хвост, концы которого касаются плеч.

Я гадала, что почувствую, когда снова её увижу. Ярость? Боль? Разочарование? Неудивительно, что всё сразу. А вот чего я не ожидала — жалости. Есть что-то маленькое и жалкое в ссутуленных плечах и согнутой спине.

Наконец она поднимает глаза, набравшись смелости признать моё присутствие. Под глазами тёмные круги, кожа бледнее обычного, и на ней резко выделяются веснушки. У неё всегда были сложные отношения с этими веснушками — то любовь, то ненависть.

Я отвечаю только ледяным взглядом. Она моргает и тяжело сглатывает. Несколько секунд не двигается, просто смотрит на меня, будто ждёт нападения. Я склоняю голову и приподнимаю бровь, словно предлагая ей сказать или сделать хоть что-нибудь, чтобы вывести меня из себя. Напоминаю себе: если я вообще отсюда выйду, по плану мне придётся с ней подружиться. Выведать её секреты. Значит, нужно научиться управлять своей злостью.

Я никогда, никогда не прощу ей то, что она сделала. Но мне всё же придётся каким-то образом убедить её, будто я уже всё забыла.

— Робинс, — раздаётся резкий голос. Майор Бёрч заставляет её повернуться к нему. — Вы будете отвечать на вопросы Щита.

Ненавижу, что не вижу её лица. Я хочу смотреть ей в глаза, когда она будет объяснять, почему предала меня.

— Рекрут Робинс, — говорит канцлер Маркс. — Расскажите, пожалуйста, откуда вы знаете обвиняемую.

— Мы были лучшими подругами со второго класса, — медленно отвечает она. — Были, наверное.

— И обе принадлежали к Дому Фиама, верно?

Она кивает. Конечно, все в комнате и так это знают. — Да.

— Какие решения привели вас к выбору соперничающего Дома?

Она глубоко вдыхает и пересказывает сокращённую версию событий, которые привели её сюда. Провал первого испытания. Отчаяние. Желание остаться со мной, потому что она была уверена, что я выберу Арию. Я наблюдаю за лицами родителей и гадаю, о чём они думают. Эту часть моей истории они никогда не слышали — в основном потому, что отказывались слушать. Мама то и дело смотрит на меня, а отец старательно избегает моего взгляда, только челюсть у него то сжимается, то расслабляется.

Когда Тринити заканчивает, Маркс спрашивает: — Расскажите, что именно вы увидели на Древесной ферме Центрального парка в день финального экзамена кадетов Штормовой гвардии.

Кажется, весь зал одновременно подаётся вперёд. Я тоже привстаю на носки, забыв обо всём — даже о зуде от надвигающегося шторма.

— Мне велели следить за всеми, — говорит она. — Искать подозрительное поведение.

Голос тихий, неуверенный. Она сцепляет пальцы и крутит их, а я не понимаю, что это — вина или нервы.

— Кадет Грейвс проходила препятствие. Нужно было лечь на живот и проползти под сетью Искры.

— А потом? — подталкивает Маркс. — Что произошло?

— Сеть время от времени давала разряд. Кажется, нам говорили, что там накапливается энергия или что-то такое. И я увидела это. Она была под сетью, и… — Тринити поднимает руки и растопыривает пальцы. — Её ударило. Я видела, как искры поползли по ноге, а она… погасила их.

— Понимаю, — говорит Маркс. — И почему это показалось вам примечательным?

— Ну, она ведь должна была умереть, да? Получить смертельный разряд? Искра её коснулась.

Никто не отвечает, пока она оглядывается, ища подтверждения у присутствующих.

— Почему вы ждали целую неделю, прежде чем сообщить об увиденном? — спрашивает канцлер Орсен. — Обвинение прозвучало публично только на маскараде.

Тринити всхлипывает, всё ещё заламывая пальцы.

— Она моя подруга, — шепчет она. — Сначала я не была уверена. Я…

— Вы позволили личной привязанности затуманить рассудок и подвергли потенциальной опасности всех в Эмери, — говорит Маркс. — Верно?

Тринити открывает рот, закрывает. Потом кивает. Я слышу, как она шмыгает носом. Она плачет, и именно это больше всего вызывает во мне желание подойти и придушить её. А может, ещё и врезать по лицу. Какого чёрта она вообще себе позволяет?

Это она всё устроила — и теперь ещё имеет наглость стоять здесь и реветь?

Ей, может, сделают выговор, дадут лёгкое наказание — и на этом всё. А на кону моя жизнь.

— Что заставило вас всё-таки заговорить? — спрашивает Сол, складывая руки.

Тринити всхлипывает и вытирает уголок глаза. — Лейтенант Дайр. Я рассказала ему, что видела, и он понял правду. Сказал, что я обязана выступить с обвинением перед всеми. Что это мой долг — не только как гражданки Нью-Манхэттена, но и как будущего Гасителя.

— Вы давно знаете обвиняемую, — говорит Орсен. — Было ли в вашем общем прошлом что-нибудь, что указывало бы на её… отличия? До того дня у вас когда-нибудь возникали подозрения?

Тринити долго молчит, а я задерживаю дыхание.

Она начинает плакать ещё сильнее, плечи ходят ходуном. Я фыркаю — ничего не могу с собой поделать. Она бросает на меня взгляд покрасневших глаз; слёзы текут по лицу, из носа уже откровенно течёт. Жалче она ещё никогда не выглядела.

— Она всегда была… странной, — шепчет Тринити, и эти слова новым острым лезвием входят прямо в грудь. — Всегда дёргалась, когда приближался шторм. Точно сказать не могла, но с ней что-то было не так.

Мы смотрим друг на друга. Неужели она действительно всегда так думала? Из всех её предательств это, пожалуй, ранит сильнее всего. Была ли она вообще когда-нибудь моей настоящей подругой?

Потом она отворачивается.

— Не знаю, подозревала ли я что-то конкретное, но она была… и есть… ненормальная.

После этого Тринити окончательно ломается: сгибается пополам от рыданий и почти не может вдохнуть. Я стискиваю кулаки и кусаю губу, пока не чувствую вкус крови.

— Мы с ней закончили, — отмахивается Маркс, кривя губы. Лейтенант Дайр и его напарница подходят и уводят Тринити в угол, где она пытается прийти в себя.

— Следующий свидетель, — говорит Маркс. Дверь снова открывается, и входит та самая рыжеволосая гвардейка, которая присутствовала на моём испытании. На ней тактическое снаряжение и фиолетовая упряжь.

— Лейтенант Даника Стивенс, — говорит генерал Сол. — Вы видели кадета Грейвс в день упомянутого экзамена?

— Да. Мне поручили следить за студентами и обеспечивать их безопасность.

— Помните ли вы обвиняемую в момент, который описала рекрут Робинс?

Даника кивает, и я мгновенно настораживаюсь. Она тоже была рядом?

— Помню, — отвечает она. — Полагаю, кадет Грейвс действительно получила разряд, как описала Робинс.

Сердце падает куда-то в пятки.

— Однако, — продолжает она, — с учётом характера подготовки Штормовой гвардии это обычная ситуация. Иногда нас задевают очень слабые разряды, но поскольку мы постепенно вырабатываем устойчивость, на нас они действуют не так, как на обычного гражданского.

— И тот разряд был слабым?

— Думаю, да, — уверенно кивает Даника. — Я видела, как он попал в ботинок, но на ней была обувь с резиновой подошвой, специально рассчитанной на отвод заряда в другие поверхности. В данном случае — в деревянную платформу. Если учесть все эти факторы, я не увидела ничего необычного. Искра рассеялась мгновенно.

— Она её погасила? — спрашивает генерал Сол, наклоняясь вперёд. — Как утверждает рекрут Робинс?

Даника пожимает плечами. — Когда Искра касается тела, естественная реакция — попытаться стряхнуть или сбить её, как огонь. Но к тому моменту она уже исчезла. Всё заняло меньше секунды.

В зале воцаряется тишина. Все обдумывают показания Даники.

— Верните доктора, — говорит канцлер Орсен. — Я хочу поговорить с ней ещё раз.

Доктор Эзе возвращается и подтверждает всё сказанное Даникой.

К тому времени небо уже потемнело, а облака продолжают сгущаться. Шторм вот-вот начнётся, и очевидно, Сол тоже об этом думает. Я замечаю, как она чешет запястье, а потом резко убирает руки друг от друга. От этого мне становится чуть менее одиноко.

— Полагаю, у меня достаточно информации для решения, — объявляет она. — Из-за надвигающегося шторма мне придётся удалиться.

Маркс и Орсен переглядываются через стол. Я вспоминаю слова Сол о том, как они хотят вытеснить её из руководства города и лишить влияния. Она тоже замечает их взгляд, и плечи напрягаются.

— Хорошо, — говорит канцлер Маркс. — Согласен. Думаю, мы услышали достаточно.

Канцлер Орсен кивает.

— Верните её в камеру до вынесения решения.

Лейтенант Дайр и его напарница сразу отходят от стены. Тринити уже перестала плакать, хотя всё ещё шмыгает носом.

Гасители подходят, берут меня под руки, и я смотрю на родителей.

— Поэт, — рыдает мама, а отец притягивает её к себе. Это не совсем нежный жест, но похоже, он действительно пытается её утешить.

Меня выводят из зала, и я чувствую на спине все взгляды.

С того момента, как меня схватили на рыночной площади, я почти не позволяла себе жалеть себя. Старалась держаться и верить в план. От меня зависят люди. Нэйви. Беккет. И прежде всего Рук.

Но когда двери закрываются за спиной, глаза обжигают горячие слёзы, и я всё-таки позволяю себе немного жалости.

В конце концов, я могу не дожить до следующего рассвета.

Глава 24

Ночь я провожу, свернувшись на маленькой жёсткой кровати и подтянув колени к подбородку. Не плачу. Не говорю. Только надеюсь. Мы кого-нибудь обманули? Они поверили? Я говорю «мы», но на самом деле имею в виду «они», потому что мне самой даже не дали возможности защищаться.

Сон так и не приходит. Мысли блуждают вокруг моей судьбы, родителей и Рука — лишь бы с ним всё было хорошо. Вспоминаю Джорни и Домино. И всё ещё переживаю из-за того, что случилось с Эдвардом той ночью.

Я лежу и смотрю в потолок, перебирая самые страшные варианты исхода, когда слышу чёткие шаги.

По мере их приближения я сажусь. Всё тело затекло и болит от того, что я всю ночь держала мышцы напряжёнными. Значит, вот оно. Приговор. Спасение. Или казнь?

Стиснув одеяло в кулаках, я неподвижно жду, пока перед камерой не останавливаются трое.

Генерал Сол, один гвардеец из Круговой гвардии и майор Бёрч.

Язык будто разбух и не слушается. Я вглядываюсь в лицо генерала, пытаясь найти хоть какую-нибудь подсказку, но она ничего не выдаёт.

— Щит рассмотрел ваше дело, — говорит она и делает паузу.

Я вцепляюсь в край кровати; всё тело натянуто как струна.

— Все обвинения с вас сняты. Вы можете покинуть камеру и вернуться к учёбе в Эмери.

Сначала я даже не понимаю сказанного. Я правильно услышала?

— Я могу уйти? — шепчу я. Она кивает.

— Благодаря показаниям доктора Эзе, лейтенанта Кроуфорда и лейтенанта Стивенс обвинения, выдвинутые рекрутом Робинс, признаны необоснованными. Она ошиблась в том, что увидела. Анализы крови также подтвердили вашу невиновность. Оснований удерживать вас здесь больше нет.

Мне требуется ещё несколько секунд, чтобы всё осознать. Получилось? Они справились. Когда Тринити стояла в том зале и обвиняла меня перед всеми, я думала, что это конец. Была уверена, что моя жизнь закончена навсегда.

— Спасибо, — выговариваю сквозь всхлип. — Спасибо.

Я замечаю мрачную гримасу майора Бёрча. Он явно в бешенстве от того, что не получит меня в свои руки.

— Не благодарите меня, — отвечает Сол. — Вас обвинили по ошибке. Щит приносит извинения. Мы понимаем, почему вы испугались и почему бежали из города.

— Хорошо, — говорю я. От облегчения почти не соображаю. — Я могу вернуться в общежитие?

Сол отходит в сторону, а майор вводит код камеры, насупившись. — Мы будем за тобой следить, — говорит он. — Так что оглядывайся.

— Майор, — резко произносит Сол. — Это совершенно лишнее. И не соответствует протоколу.

Бёрч на секунду опускает взгляд, потом снова сверлит меня глазами. — Да, генерал.

— Идите за мной, — говорит Сол. Как же мне хочется поговорить с ней. Спросить, что теперь будет.

Вместо этого я поспешно выхожу из камеры. Мы долго идём по Темпестаде и в конце концов оказываемся на главном этаже Цитадели. Я моргаю от потока света из многочисленных окон в вестибюле. Вспоминаю маскарад, красивое платье и ночь, когда мы собирались взломать компьютеры.

— Что случилось с Эдвардом Чу? — спрашиваю я, отчаянно желая хоть что-то узнать. — Он был со мной в ту ночь, когда я… сбежала.

Сол оглядывается через плечо на майора Бёрча.

— Вы можете идти, — говорит она.

Майор открывает рот, потом закрывает, сузив глаза.

— Это приказ, — добавляет генерал, и ему ничего не остаётся, кроме как подчиниться.

Он ворчит, разворачивается и уходит, его ботинки поскрипывают по гладкой плитке. Когда он скрывается, генерал Сол поворачивается ко мне.

— Эдвард Чу находится под стражей за попытку проникновения в компьютерные системы Щита. Ему назначили небольшой срок заключения.

Он жив. Слава Небесам.

Но что она значит под «попыткой»? Он ведь действительно взломал систему.

В глазах Сол мелькает неуверенность. — Однако и его арест, и заключение засекречены. Подробности вашей маленькой вылазки в офис Щита должны остаться при вас. От этого зависит безопасность города.

Лицо у неё жёсткое, тёмные глаза — как остриё ножа. По спине пробегает тревожная дрожь.

— Сколько он будет сидеть? — спрашиваю шёпотом. В животе скручивается чувство вины. Я, может быть, свободна, но Эдвард согласился помочь мне той ночью и теперь расплачивается за это.

— Его выпустят к началу учебного семестра. Это была необдуманная выходка молодого человека, и нет причин ломать ему жизнь из-за одной ошибки.

Эти слова странно расходятся с её жёстким тоном, но по крайней мере он скоро вернётся домой. Я просто счастлива, что он не погиб. Может быть, зайду к его маме узнать, как она. Если, конечно, после всего, что я натворила, она вообще захочет со мной разговаривать.

— Я могу его навестить?

— Нет. Скоро и так увидитесь.

Я принимаю ответ. Если подумать, исход и так получился довольно милосердным.

— А я? — спрашиваю. — Я ведь тоже участвовала в этой… попытке.

Она переводит на меня острый, ясный взгляд. — Учитывая, сколько времени вы уже провели в Темпестаде, мы решили, что необходимый срок вы отбыли.

— А что насчёт…

— Поэт, — перебивает генерал Сол, не дав спросить о Руке. Они ведь должны знать, что той ночью он тоже участвовал во взломе. — Я не знаю, как сказать ещё яснее. Никакого взлома не было. Вас обвинили в том, что вы Хранительница, вы испугались за свою жизнь и бежали. Мы друг друга поняли?

Она пронзает меня взглядом, и я сглатываю ком в горле.

— Поняли.

— Хорошо. — Она делает паузу и осматривает меня с головы до ног. — И заодно: всё, что вы увидели в Тьера-Фрайс, останется при вас. Вы вообще не должны были это видеть. Для безопасности всех необходимо, чтобы люди продолжали верить, будто в Пустошах ничего нет.

Этого я и ожидала.

— Если я кому-нибудь расскажу, меня арестуют?

Генерал медленно поворачивает шею. — Сборщиками, которые забредают слишком далеко, а потом возвращаются с «историями», занимаются отдельно, Поэт. Не забывайте об этом. Моя защита не безгранична.

Мы смотрим друг на друга. Это почти противостояние. Щит закрывает глаза на целый список вещей, за которые меня вообще-то должны наказать, только потому, что генерал утверждает: я ей нужна. Нужна Нью-Манхэттену. Значит, она сумела убедить канцлеров в моей невиновности, не раскрывая моих настоящих секретов.

И всё же вокруг происходит слишком многое, чего я не понимаю.

Вдруг двери вестибюля раздвигаются.

— Поэт! — звучит голос мамы, и через секунду меня уже окружает её знакомый, успокаивающий запах. Она рыдает у меня на плече так сильно, что вся дрожит. Несколько мгновений мы стоим обнявшись, потом она отстраняется и берёт моё лицо в ладони. — Небеса, мы так за тебя боялись.

— Всё хорошо, мам. Со мной всё хорошо.

Подходит отец, засунув руки в карманы. Он кивает генералу, и та отвечает тем же.

— Пап, — говорю я, вытирая глаза.

— Поэт. Рад, что ты свободна.

— Ты поедешь с нами домой? — спрашивает мама. — Тебе нужно восстановиться. Ты такая бледная и худая. Что с тобой там случилось?

Она моргает карими глазами, а слово «дом» будто выбивает из меня воздух.

Что вообще теперь значит «дом»?

Она спрашивает, что случилось со мной там. Но там я была в безопасности. Обо мне заботились.

Я люблю маму, но она больше не мой дом.

— Вы… выгнали меня из своей жизни. Папа сказал, что у него больше нет дочери.

Слова гулко отдаются в пустом вестибюле, а я не могу заставить себя посмотреть на него.

Они пришли на мой суд, но я не забыла, как меня отреклись, когда я выбрала Дом Ария вместо Фиамы. Как отец отказался слушать, чего хочу я, и пытался заставить меня выйти замуж за такого человека, как Нокс.

Лицо мамы падает. Мне ненавистно причинять ей боль, но делать вид, будто ничего не было, я не могу.

— Ты отказываешься от своих слов? — спрашиваю отца. — Примешь меня такой, какая я есть? Я из Дома Ария. Это не изменилось.

Он встречает мой взгляд, молчит, а потом отводит глаза.

Он всё ещё не смирился.

— Я так и думала.

— Поэт, — говорит мама, переводя взгляд с меня на отца. — Давай поговорим.

— Думаю, мне лучше вернуться в Эмери. Учёба всё равно скоро начинается.

— Согласна, — говорит Сол, появляясь рядом. — Кадеты продолжают подготовку и во время каникул, а она уже пропустила несколько важных занятий. Первый год был тяжёлым, но второй будет куда жёстче. Больше пропускать нельзя.

Она выразительно смотрит на меня. Напоминание. Я свободна, но работа только начинается. Есть люди, которых нужно спасти. И миссия, которую нужно выполнить.

— Я хочу увидеть Рука и друзей. С ними всё хорошо?

— Насколько мне известно, все примерно в том же состоянии, в каком вы видели их в последний раз, — отвечает Сол. — И, уверена, они тоже хотят вас увидеть.

— Ты хотя бы придёшь к нам? — спрашивает мама. — На ужин? Пожалуйста?

Она берёт меня за руки и сжимает их, в глазах мольба.

— Как Нокс? — спрашиваю я, всё-таки желая узнать, что с ним случилось.

Родители неловко переглядываются.

— Нокс помолвлен с девушкой из семьи Дженкинс, — бесцветно говорит отец.

— А, — только и отвечаю я, не зная, как реагировать.

Именно этого я и хотела, но вместе с облегчением приходит странная противоречивая тяжесть.

— Значит, он выжил.

— Он пострадал при обрушении тоннеля, — говорит Сол. — Некоторые последствия травм ещё остаются, но врачи ожидают полного восстановления. Сейчас его превозносят как героя за попытку остановить ваш побег.

По её тону трудно понять, что она сама об этом думает, но меня это бесит страшно.

Герой? Рук был прав. Этот таракан неубиваемый.

Но он хотя бы жив. После всего я всё равно не хотела его смерти.

— Значит, мы скоро тебя увидим? — спрашивает мама.

В её голосе столько надежды, что я не могу ответить «нет».

— Конечно, — говорю я, хотя сама не уверена, что это обещание искреннее. Но мама сияет и снова обнимает меня.

Родители уходят, и я остаюсь наедине с генералом Сол.

Я смотрю на неё выжидающе, надеясь хотя бы понять, что делать дальше.

— Вы свободны. Возвращайтесь в комнату и хорошо проведите учебный год.

И она тоже уходит.

Это ощущается как отвержение. Будто весь разговор в Завесе мне привиделся. Я напоминаю себе: публично у неё нет причин продолжать со мной беседу. Я всего лишь кадет, а она — Щит. Наверное, и так уже слишком активно вмешалась в моё дело, чтобы всё выглядело естественно.

Я остаюсь одна, и до меня наконец доходит.

Я выжила.

Каким-то образом мы убедили их, что я не опасна, и я всё ещё стою на ногах.

У меня миллион вопросов. И теперь секретов ещё больше, чем прежде.

Но я выжила.

Я срываюсь на бег и мчусь через площадь. К моему удивлению, вокруг ходят десятки людей с большими плакатами, исписанными чёрной краской. Ещё одна группа протестующих требует справедливости для близких, которых забрали Гасители.

Мне хочется остановиться и поговорить с ними, но я замечаю Патруль, стоящий неподалёку и следящий за каждым движением протестующих. Мне нельзя снова привлекать внимание. По крайней мере, пока.

Поэтому я бегу дальше, пока не врываюсь в двери Эмери. Главный холл пуст, и я останавливаюсь, оглядывая знакомое пространство на слабых ногах. Я была уверена, что никогда больше этих стен не увижу.

Я направляюсь к лестнице на нижний уровень. Чем ближе общежитие, тем быстрее колотится сердце. Пальцы дрожат, когда я набираю код. Дверь открывается — и за ней Рук, который ходит по комнате из угла в угол.

Он замирает на полушаге. Выглядит измождённым. Глаза красные, волосы безжизненно падают на лицо.

— Поэт, — шепчет он. — Я думал… я… Мне ничего не говорили…

— Рук, — выдыхаю я, спотыкаясь ему навстречу. — Я тоже тебя люблю.

Глава 25

Рук пересекает комнату мгновенно и буквально бросается на меня, стискивая в объятиях.

— Блядь, — выдыхает он, кладёт ладонь мне на затылок и прячет лицо у плеча. — Я так испугался.

Он дрожит всем телом. Ладонь скользит по волосам, вниз по спине и обратно, снова и снова, будто он проверяет, что я действительно здесь. Мы цепляемся друг за друга, пока ноги не подкашиваются и мы не опускаемся на пол, перепутав руки и ноги. Он берёт моё лицо в ладони, целует слёзы на щеках, а потом наши губы встречаются. Мы целуемся снова и снова, пытаясь стать ещё ближе. Мне хочется буквально забраться внутрь него. Никогда больше не отпускать.

— Я думала, больше тебя не увижу, — шепчу я. — Думала, что никогда… — Я почти не могу говорить. Грудь стиснута так, будто вокруг неё натянули тысячу резиновых лент.

— Они тебя тронули? — спрашивает он, и в глазах вспыхивает огонь.

— Не особо. Всё было нормально. Они меня не трогали, просто оставили одну. Намного легче, чем я представляла.

— Хорошо. Иначе мне пришлось бы кого-нибудь убить.

И снова целует меня. Я хватаюсь за край его рубашки и поднимаю её, проводя ладонями по тёплому животу и груди. Мне нужна его кожа на моей. Его вес, вдавливающий меня в матрас.

— Рук, — шепчу я. — Не заставляй меня больше ждать.

Он стонет, притягивает ближе и жадно целует.

— Тук-тук, — раздаётся голос, и мы оба резко отстраняемся.

— Ой! — говорит другой голос. — Простите!

У меня кружится голова и не хватает воздуха, но потом я вижу Домино и Джорни в дверях — и даже не могу злиться из-за прерванного момента. Я вскакиваю и бросаюсь к ним. Мы обнимаемся и плачем.

— Мы так за тебя переживали, — говорит Домино, не отпуская меня.

— Знаю. Простите. Столько всего произошло, а я всё ещё пытаюсь уложить это в голове.

— Простите, что помешали, — говорит Джорни. — Мы можем уйти. — Она машет рукой перед носом. — Хотя тебе всё равно, кажется, пора в душ.

Сквозь слёзы у меня вырывается смех. Как же я скучала по её привычке говорить первое, что приходит в голову. — Даже не думайте уходить. Я так рада вас видеть.

Я затаскиваю их в комнату. Они устраиваются на одной из пустых кроватей, прислонившись к стене, ноги свешиваются с края.

— Что случилось той ночью? — спрашивает Домино, тревожно нахмурившись. — Почему Тринити сказала про тебя такое? И куда вы исчезли?

Мы с Руком переглядываемся. Они мои друзья, и мне ненавистна сама мысль лгать им, но правда может убить нас всех.

Я плюхаюсь на стул у стола и выдаю сокращённую версию событий. Ту историю, которую все увидят снаружи. Полуправду.

Тринити показалось, будто во время того испытания она что-то увидела, но она ошиблась. Я испугалась за свою жизнь и сбежала. Рук увёл меня в Пустоши, где мы какое-то время прятались.

— Почему ты вернулась? — спрашивает Джорни.

— Потому что я не могла там оставаться, — отвечаю я, чувствуя, как от вины сводит живот, пока я обрастаю всё новыми подробностями лжи. — Там было ужасно. — Я не могу встретиться взглядом с Руком, когда расписываю, насколько невыносимой была его родина.

— И я невиновна, — продолжаю я, а с языка срывается очередная ложь. Я так долго хранила этот секрет, что врать стало так же легко, как дышать. — Я надеялась, что меня всё-таки выслушают. И я скучала по вам. Даже по родителям. Я хотела вернуть свою жизнь.

Они обе кивают, будто понимают. Наверное, им кажется, что они всё поняли, но на самом деле им и близко не представить всей правды. Надеюсь, им никогда и не придётся её узнать.

— А суд? — спрашивает Домино. — Как всё прошло? Все только об этом и говорят. Уже несколько недель люди твердят, что тебя обвинили несправедливо.

— Они ходят с плакатами, на которых твоё лицо! — восклицает Джорни. — Ты знаменитость!

— Мы хотели присоединиться к протестам, но декан Уизерс запретил, — добавляет Домино, и от мысли, что мои подруги собирались выйти на улицы ради меня, в горле встаёт ком.

Я долго выдыхаю. — Суд был каким-то нереальным. Всё время казалось, будто я смотрю на себя со стороны. Они притащили целую толпу свидетелей. В итоге, похоже, решили, что Тринити просто увидела то, чего не было.

Домино придвигается ближе и берёт мою руку в свои ладони. Кожа у неё тёплая и сухая. Я так по ней скучала. — Ты была очень смелой, — искренне говорит она.

— А он всё это время был просто катастрофой, — говорит Джорни, показывая на Рука. — Рычал на всех подряд. Не очень-то помогает развеять репутацию Солитьюдов.

Рук бросает на неё свирепый взгляд, а Джорни только улыбается. — Ну вот, видишь?

Я не выдерживаю и хихикаю, отчего его хмурый вид становится ещё мрачнее.

Джорни наклоняется вперёд и громким шёпотом спрашивает: — А вообще-то он большой добряк, да, Поэт? Если узнать его поближе?

Я смеюсь ещё сильнее, а на лице Рука проступает искреннее удивление.

— Абсолютно права, — говорю я, и Джорни кивает с таким видом, будто страшно гордится своим открытием.

— Ничего подобного, — рычит он, и мы все снова покатываемся со смеху. В конце концов он тоже улыбается и закатывает глаза.

Несколько минут мы наперебой болтаем, пока девочки рассказывают обо всём, что мы пропустили. — Убийств стало больше, — говорит Домино. — Находят всё новые изуродованные тела. Говорят, это дело рук заражённых.

— Из-за этого все ужасно на взводе, — добавляет Джорни.

Мы с Руком тревожно переглядываемся. Интересно, как всё это отразится на планах Сол.

— А каково было снова увидеть Тринити? — спрашивает Джорни, как всегда не боясь неудобных вопросов. — Хотелось врезать по её самодовольной роже?

Рук подкатывает свой стул ближе. — Расскажи всё, что она сказала.

— Она заявила, что всегда знала: со мной что-то не так, — отвечаю я, и её слова снова режут по живому. — Что я странная.

— Ты и правда немного странная, — тихо говорит Рук, подхватывая прядь моих волос и наматывая её на пальцы. — Но в самом лучшем смысле.

Я улыбаюсь ему, и часть горечи от предательства понемногу отступает.

Тринити мне никогда не была нужна.

— Только пусть, блядь, держится от тебя подальше, — тихо говорит он.

— Тогда ей придётся сначала пройти через всех нас, — заявляет Джорни, выпячивая грудь.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя, как глаза снова начинает щипать от слёз.

— Нам пора, — говорит Домино. — Оставим вас двоих наверстать упущенное.

— Только не забывайте иногда всплывать за воздухом, пока будете целоваться, — добавляет Джорни. — И предохраняйтесь.

После ещё одной порции объятий они уходят.

Я поворачиваюсь к Руку, но он уже рядом, снова обнимает меня, прижимает к двери и жадно целует.

— На чём мы остановились? — спрашивает он, осыпая поцелуями мою шею и ключицу, а ладонь скользит по бедру и между ног.

Я обмякаю в его руках, когда он прижимает основание ладони к моему телу. Я задыхаюсь, пытаясь найти дыхание, которое, кажется, затерялось где-то у щиколоток.

— Рук, — стону я, когда он накрывает мой рот своим и медленно тянет за шнурок на моих брюках.

— Кажется, ты говорила, что тебе нужен душ? — спрашивает он с ухмылкой.

— Это Джорни сказала, не я.

— Она очень умная. Надо её послушать.

Он хватает меня за запястье и тащит через комнату. Ещё час назад сердце было тяжёлым, как камень, а теперь стало таким лёгким, что ноги едва касаются пола.

Мы включаем воду и лихорадочно раздеваем друг друга, пока не остаёмся совершенно голыми. Я разглядываю его — гладкую кожу, крошечные шрамы, по которым можно читать прожитую им жизнь.

Он подхватывает меня и заносит под струю, намыливает сетчатую губку, которая висит у крана, и бережно моет меня с головы до ног. В этом столько нежности и близости, что я никогда прежде не чувствовала себя настолько связанной с другим человеком.

Когда мы заканчиваем, он заворачивает нас обоих в полотенце и уносит на кровать. Такой тёплый, крепкий. От него пахнет безопасностью и уютом.

Именно Рук научил меня, что я имею право хотеть и того и другого.

Мы целуемся и двигаемся вместе в медленном, осторожном ритме. Я стону, когда он исследует моё тело, выгибая мне спину и заставляя пальцы ног поджиматься. Потом медленно двигает бёдрами, а я цепляюсь за него, пока он целует шею, грудь, щёки, лоб — и наконец снова губы.

Его тихое дыхание обжигает меня изнутри, пока он медленно подводит меня к краю. Мы кончаем вместе, с дрожащими стонами, впиваясь пальцами друг в друга. Всё искрится и лишает дыхания, будто мы парим среди облаков.

Это совсем не похоже на ту ночь с Ноксом.

Я хотела его забыть, и, как я и надеялась, Рук смывает с моей кожи память обо всех прежних прикосновениях. Я сияю от простой истины: он любит меня, а я люблю его.

Что бы ни случилось, у нас есть друг у друга.

Совсем скоро всё снова резко изменится.

Первое препятствие я преодолела, но наша задача никуда не делась.

А теперь начинается по-настоящему трудная часть.

Глава 26

На следующее утро Рук настаивает, чтобы мы поднялись в столовую и позавтракали.

— А я собиралась спрятаться здесь, — говорю я, накрывая голову подушкой и молясь, чтобы он не заставлял меня покидать наш маленький безопасный пузырь.

— И надолго?

— Не знаю. Лет до девяноста.

Он фыркает и тянет за одеяло. Мы легли поздно, закончив то, что начали, и хоть сейчас я веду себя по-детски, внутри всё ещё светится тёплое послевкусие ночи. Я хватаюсь за край простыни, не давая ему пустить на меня холодный воздух. — Даже не вздумай. Я тебя так пну, что до вторника долетишь.

— Ты такая милая, когда угрожаешь физической расправой.

Я сердито смотрю на него и замечаю порез на брови. Он рассказал, что после моего ареста Гасителями Патруль запер его на несколько ночей. Немного потрепали, но настоящих оснований держать его у них не было, поэтому в итоге отпустили — с парой новых царапин и синяков. Я вспоминаю обещание, которое вытянула из отца, и понимаю, что, возможно, за это стоит благодарить именно его.

— Думаешь, ты такой крутой? — спрашиваю я. Он ухмыляется, наклоняется и прижимается ко мне большим тёплым телом, убирая прядь волос с моего лица.

— Чего ты боишься?

Я пожимаю плечами. — Устала от того, что они меня постоянно обсуждают и оценивают. Я и раньше была одной из их любимых тем для сплетен, а после суда у них теперь ещё больше поводов.

— Тебя оправдали.

— Будто это кого-то волнует. — Я замолкаю. — К тому же мы действительно врём.

— По веской причине, о которой они не знают. И вообще, люди на твоей стороне.

Я выдыхаю что-то вроде не слишком убеждённого согласия.

— Думаю, это помогло на суде. Общественное мнение повернулось в твою пользу, и они оправдали тебя, чтобы показать, что не хватают невиновных людей просто так.

— Думаешь, это Сол устроила?

— Логично было бы. Наверное, именно этим она занималась, когда уехала от нас из Завесы.

Я ничего не отвечаю. Я всё ещё не уверена, что вообще когда-нибудь захочу выйти из этой комнаты.

— Сегодня днём Генри проводит тренировку для второкурсников, — говорит Рук. — Её ты тоже собираешься пропустить?

— Возможно, — отвечаю я, и он закатывает глаза.

— Даже не представлял, что ты способна быть настолько драматичной, Поэт Грейвс.

Я коротко, насмешливо фыркаю. — Ты прекрасно знаешь, насколько я драматичная.

Он широко улыбается и наклоняется меня поцеловать. — Это правда. И мне в тебе это нравится.

От этих слов я начинаю сиять ещё ярче, словно проглотила капли солнечного света. Как же хорошо, когда тебя любят. По-настоящему. Не так, как Нокс — будто владеет мной. И не так, как отец — будто любовь даёт право контролировать.

— Мне нравится быть здесь с тобой вдвоём, — тихо говорю я. — Нельзя просто остаться так навсегда?

Его улыбка становится хищно-кошачьей. — Я-то с радостью пролежу с тобой в этой кровати до конца времён. — Он переворачивает меня и звонко шлёпает по заднице. Я вскрикиваю со смехом, живот сжимается, по бёдрам разливается жар. — Но рано или поздно нас начнут искать. Хочешь, чтобы родители увидели тебя такой? Волосы растрёпаны. Губы распухли. Ты, блядь, богиня.

Я фыркаю. — Мне уже всё равно.

Он склоняет голову, и выражение лица смягчается. — Ты же знаешь, что это неправда.

Я киваю, волосы шелестят по подушке. — Я ужасно боюсь ужина с ними. Это ужасно — так говорить?

— Они предали твоё доверие. Бросили тебя в тот момент, когда были нужны больше всего, и всё из-за какой-то совершенно бессмысленной ерунды.

— Я вообще удивлена, что они хотят меня видеть. Хотя просила только мама. Было видно, что отец хотел возразить.

— Ты ни в чём не виновата, — говорит он. — Ты ведь это понимаешь?

— Наверное. — Я сажусь и смотрю в окно на собирающиеся облака. — Хочу спросить отца, почему он не сдал ни Рейна, ни меня. Я просто не могу этого понять.

— Я пойду с тобой, — говорит Рук. — На ужин. Буду твоим буфером.

— Я не могу тебя об этом просить. Я не собираюсь заставлять тебя терпеть всё, что они могут сказать или сделать.

— Со мной всё будет нормально. Я справлюсь.

Я качаю головой. — Ты вообще не должен ни с чем «справляться». Хотя мне бы хотелось, чтобы они увидели тебя таким, каким вижу я. Поняли, какой ты добрый и смелый.

Он садится на край кровати. — Тогда позволь мне пойти.

— Я подумаю.

— Отлично. Скажи, когда.

— Я сказала, что подумаю.

— Знаю. То есть я иду. — Я снова сердито смотрю на него, а он смеётся. — А теперь вытаскивай свою милую задницу из кровати. Я умираю с голоду.

— Ладно, — ворчу я и начинаю одеваться, демонстративно пыхтя от недовольства.

Через некоторое время мы заходим в столовую, держась за руки. Рук сжимает мои пальцы, пока мы стоим у входа, и десятки голов одновременно поворачиваются в нашу сторону. Шёпот начинается мгновенно.

Вернулось гораздо больше людей, чем я ожидала. Новый набор первокурсников прибудет только через несколько недель, поэтому пока здесь только вторые и третьи курсы.

Я вздыхаю. — Я же говорила, что так и будет, — тихо произношу я.

Рук, впрочем, совершенно спокоен: поза расслабленная, как всегда у уверенного в себе хищника.

— Потому что они нами одержимы, — говорит он. — Пойдём.

Он ведёт меня к краю зала. Пока мы накладываем еду, вокруг стоит тишина. Через несколько мгновений гул разговоров понемногу возвращается.

К тому времени, как мы заканчиваем, все снова болтают, но я замечаю украдкой брошенные в нашу сторону взгляды.

— Видишь, всё было не так страшно, — говорит Рук. Я качаю головой, и мы направляемся к Домино и Джорни, которые машут нам. По пути приходится пройти мимо стола студентов Дома Фиама.

И Нокса.

Я останавливаюсь, когда наши взгляды встречаются. Левая рука у него в гипсе, поперёк щеки тянется уже побледневший шрам. Напротив сидят Джексон и Сэл и смотрят на меня с виноватыми лицами. Я не знаю, что сказать кому-либо из них. В конце концов Джексон и Сэл всё же попытались помочь нам, в последний момент перейдя на нашу сторону. Интересно, кто-нибудь это заметил?

Но Нокс…

Он пытался нас остановить.

Пытался меня убить.

И ранил Рука.

А потом гнался за нами до самой границы города.

Если бы он нас догнал — что тогда? Отдал бы меня Гасителям? Или прикончил бы сам?

Я стискиваю края подноса, а Рук кладёт ладонь мне на поясницу. — Тебе не обязательно с ним разговаривать.

— Такое чувство, что я должна что-то сказать.

— Если хочешь — скажи. Но ты ему ничего не должна.

Решение принимают за меня: Нокс встаёт из-за стола, и ясно, что у него есть что сказать. Рук остаётся рядом, пока Нокс пытается подойти с привычной развязностью, несмотря на заметную хромоту.

— Поэт, — говорит он, а затем быстро смотрит на Рука. — Слышал, ты вернулась после своей маленькой попытки побега.

Всё моё тело каменеет от напряжения. — А я слышала, ты всё ещё жив.

— Не благодаря твоему бойфренду.

— Ты гнался за нами, — отвечаю я. — Тебя никто не заставлял им помогать.

— И позволить Хранителю разгуливать на свободе? — рычит он. — Мой долг перед Щитом.

Я качаю головой. — Я не Хранитель. Я только что прошла целый суд, где доказали мою невиновность.

Нокс разводит руками, будто ничего не может поделать. — И откуда, по-твоему, я должен был это знать?

— Ты знаешь меня всю жизнь. Мог бы мне поверить. Встать на мою сторону.

Я поклялась больше никогда из-за него не плакать. Нокс больше не будет причиной ни одной моей слезы.

Он смотрит на меня, медленно оглядывает с ног до головы и презрительно фыркает. — Ты не стоила такого риска.

После этого разворачивается и уходит, оставляя меня дрожать. От ярости. От стыда. От воспоминаний о том, сколько боли он мне причинил… и сколько раз я позволяла ему это делать безнаказанно.

— Пойдём сядем, — тихо говорит Рук. — Не обращай на него внимания.

Мы пересекаем зал и присоединяемся к Домино и Джорни. Я с грохотом ставлю поднос и несколько секунд смотрю на него, пока остальные молча ждут, когда я возьму себя в руки. Домино протягивает ладонь через стол. Я поднимаю глаза и встречаю её добрый взгляд. Он вытаскивает меня из этой воронки и напоминает, где я нахожусь и что то, как Нокс со мной обращался, не было моей виной.

Я беру вилку и набрасываюсь на лапшу, запихивая в рот огромную порцию.

— Вот так лучше, — говорит Рук. — Ты же понимаешь, что ему больше ничего не осталось, кроме как оскорблять тебя тем, что даже не правда.

Я знаю, что он прав. Ещё совсем недавно, той ночью в «Согно», Нокс утверждал, будто любит меня. Рук касается носом изгиба под моим ухом. Нокс вообще больше ничего не значит. Значит Рук. Тот, кому я отдаю своё сердце.

— О-о-о, — тянет Домино. Она складывает ладони под подбородком, склоняет голову и хлопает ресницами. — Я так за вас рада.

Джорни строит такое же лицо, и я бросаю в них салфетку. — Прекратите обе.

Они хихикают, а я наконец отпускаю неприятную встречу с Ноксом, пока Домино рассказывает о своих планах баллотироваться в студенческий совет Общества и в третьем году стать одним из студенческих лидеров. Девон и Стиви уже выпустились и продолжают подготовку в Штормовой гвардии. Скоро их места займут новые лидеры, и кампании уже начались.

— Это многое бы изменило, — говорит Рук. — Здесь вообще когда-нибудь был студенческий лидер не из Общества по рождению?

Все смотрят на меня. — Сомневаюсь, — отвечаю я. — По-моему, идея отличная. Давно пора.

— Неловко просить, — начинает Домино, — и ты вполне можешь отказаться, но если ты публично меня поддержишь, это очень поможет.

— Я? Не думаю, что от меня будет польза. Семья от меня отреклась.

— Ты всё равно родилась в Обществе. И ты всё ещё Поэт Грейвс, — твёрдо говорит она. — Это никуда не делось. Что бы о тебе ни шептали, они всё равно хотят быть тобой. Если уж на то пошло, ты… героиня. Ты выбрала то, чего хотела сама, вместо того, чего от тебя ждали. Тебя ложно обвинили, а ты выжила. Ты стала символом смелости.

Я оглядываю зал, замечая множество косых взглядов. Сомневаюсь, что на меня смотрят именно по тем причинам, о которых говорит Домино.

— Если ты правда думаешь, что это поможет, я сделаю всё, что смогу, — говорю я, и Домино расплывается в улыбке.

— Отлично. Спасибо.

В этот момент я замечаю приближающихся Сильвер и Хейзел.

Я напрягаюсь и крепче сжимаю вилку. Не говоря ни слова, обе усаживаются напротив. — По! — восклицает Сильвер, наклоняется через стол и обнимает меня одной рукой. — Мы так рады, что ты вернулась. Мы ужасно за тебя переживали.

— Правда?

— Конечно! — подхватывает Хейзел. — Когда Трин тебя сдала, мы поверить не могли. Мы всегда знали, что она завистливая сучка, но зайти настолько далеко ради одобрения Гасителей? Просто жалко.

— М-м, — отвечаю я, не позволяя себе никак отреагировать.

— Можешь поверить, что она теперь дружит с этим чудовищем?

— С кем?

— Ой. — Глаза Сильвер расширяются, и на лице появляется знакомое выражение. То самое, которое означает: у неё есть сочная сплетня, и её священный долг и величайшее удовольствие — первой разнести её всем, кто готов слушать. — Ты не слышала?

— Что именно?

Она наклоняется ближе. Домино и Джорни делают то же самое. Даже Рук подаётся вперёд, хотя я не уверена, пытается ли он меня защитить или ему самому интересно услышать сплетню.

— Тот страшный тип, который постоянно ошивается в академии. Дайр? После её маленького спектакля он взял её под крыло и теперь тренирует, чтобы она стала такой же, как он.

— Лейтенант Дайр? — спрашиваю я, вспоминая жёсткое лицо, жестокий рот и холодный, мёртвый блеск в его глазах. Не это ли Сол имела в виду, когда говорила, что Тринити сблизилась с начальством? Меня сейчас, кажется, стошнит.

— Именно он, — говорит Хейзел. — Похоже, это он убедил её обвинить тебя при всех.

— Он же её чуть не душил! — восклицает Джорни. — И теперь они друзья?

— Фу, — морщится Домино.

— Она сдала меня… ради него? — спрашиваю я. Казалось, ниже моей ярости падать уже некуда, но оказывается, дно было ещё дальше.

Сильвер пожимает плечами. — Ну, теперь это её долг, да? Просто подумала, тебе будет интересно.

— Ага. Спасибо… наверное.

За столом повисает неловкая тишина. Я не знаю, что ещё сказать. Сильвер и Хейзел тоже бросили меня, когда стало трудно. Их редкие сообщения были не поддержкой — им просто хотелось подлить масла в огонь. Не думаю, что мы вообще ещё друзья. Иногда я сомневаюсь, были ли когда-нибудь.

— Так, — начинает Сильвер, которую ничто не способно надолго остановить. — Где ты была?

Она косится на Рука, явно настороженная его присутствием и тем, что одной рукой он держит меня за поясницу, а другой опирается на стол.

— Кажется, нас так и не представили как следует, — говорит она, хлопая ресницами. — Я Сильвер. Одна из самых старых и близких подруг Поэт.

— Правда? — Рук склоняет голову и изучает её своим тяжёлым взглядом. — Что-то не помню, чтобы в прошлом году ты вела себя с ней как близкая подруга. И вообще-то мы уже встречались.

Он продолжает смотреть, а Сильвер откидывается назад. Она не привыкла, чтобы кто-то прямо называл её поведение тем, чем оно является. Я подавляю желание рассмеяться: стоило догадаться, что если кто и способен поставить её на место, то именно Рук.

— Ну да, конечно. Просто учёба, всё было так занято, а она…

— Что? — перебивает Рук. — Переживала слишком многое? Очень нуждалась в друге? — Он рукой указывает на Домино и Джорни. — Единственными людьми, которые действительно были рядом с ней, я видел вот этих двоих.

Рот Сильвер открывается и закрывается. Она смотрит на Хейзел, а та выглядит как зверёк, пойманный лучом прожектора. Рук нарушает одно из негласных правил нашего мира: никогда вслух не называть игры, манипуляции и ложь, которыми все пользуются, чтобы удержаться на своих местах.

— Нам скоро на тренировку, — говорит Домино, проверяя время.

— Хорошая мысль, — отвечает Рук, не сводя взгляда с Сильвер и Хейзел.

— Точно, — говорит Сильвер, едва придя в себя. — Нам надо как-нибудь встретиться, Поэт. Ты идёшь в «Согно» в эти выходные?

Я качаю головой. — Нет.

— Ясно, — произносит она, когда я ничего не добавляю. — Тогда, может, по магазинам в субботу?

Она быстро смотрит на Домино и Джорни, и мне даже гадать не нужно, что у неё в голове. Как бы их ни возвысили до Общества, Сильвер ни за что не станет добровольно проводить время с парой винтиков.

Не верится, что я когда-то вообще купилась на всю эту общественную херню.

— Не думаю, что это хорошая идея, — отвечаю я. — У меня другие приоритеты.

— Ну-у ладно, — тянет Сильвер, явно не располагая инструментами для обработки отказа. — Тогда мы тебе напишем. — Говорит так, будто делает мне одолжение, и я нарочно закатываю глаза, чтобы она увидела.

После этого она почти убегает вместе с Хейзел, обе опустив головы.

Стоит им уйти, Джорни поворачивается к Руку. — Вау. Напомни мне никогда не попадать под твою страшную сторону. Она ещё несколько дней будет кровить из новой дырки, которую ты ей только что продрал.

Мы все взрываемся смехом.

Глава 27

Через некоторое время мы заходим в спортзал под грохот бодрой музыки и знакомый запах резины и пота. Я глубоко вдыхаю — и тут же морщу нос.

Почти как вернуться домой.

Хотя занятие необязательное, зал почти полон. Нас предупреждали, что на фоне второго курса первый покажется детской площадкой, так что начинать готовиться нужно уже сейчас.

Я вспоминаю, как тяжело работал Рейн. Мы почти его не видели, а когда видели, он выглядел так, будто устал навсегда.

Заметив Генри на другом конце зала, где он даёт указания группе третьекурсников, я чувствую, как напряжение отпускает плечи. Я была так рада увидеть его на суде и очень хочу поговорить об этом подробнее, но понимаю, что сейчас не место.

Он замечает меня, машет рукой, и я иду к нему, пока Рук и Домино расходятся в противоположные углы выполнять свою ежедневную силовую программу.

— Поэт, — говорит Генри. — Я так рад видеть тебя на свободе и в деле. Как ты после всего этого кошмара?

— Нормально. Спасибо, что выступили в мою защиту. Вы даже не представляете, как много это для меня значит.

— Тебя обвинили несправедливо, — отвечает он. — Защитить тебя было правильно.

Он внимательно смотрит на меня.

Генри знает о Рейне больше, чем говорит. Я в этом уверена. Его загадочные предупреждения о том, что мне надо себя защищать. Его дружба с Даникой, которая, я почти уверена, лгала ради меня. Я должна понять почему.

— Всё хорошо? — спрашивает он, вглядываясь в моё лицо.

— Да. Просто думала о Рейне.

Его выражение меняется: на лице появляется тревога и тень сотни давно похороненных воспоминаний. — Я тоже думаю о нём постоянно.

— Я знаю.

Он прочищает горло. — Готова начинать?

— Да, — отвечаю я с улыбкой. Я скучала по этому месту. По тренировкам с другими кадетами. И если переживу миссию, которую на меня взвалили, я всё ещё мечтаю защищать свой город и его жителей. Если генерал Сол добьётся своего, моя роль станет куда важнее, чем я когда-либо могла представить. На самом деле я всегда хотела только одного — быть полезной.

Генри жестом отправляет меня на мат и следующие двадцать минут учит новым приёмам рукопашного боя.

— Атира! — окликает он. — Поработаешь с Поэт? Покажи ей тот внутренний удар по ноге, которому ты меня научил в прошлом году.

Рук кивает и легко подходит, на лице расползается хищная улыбка. — Думаете, справится? — спрашивает он, складывая руки на груди и медленно обводя меня горячим взглядом. Я буквально чувствую его кожей и невольно вздрагиваю.

Он, конечно, замечает это, и улыбка становится шире. Я хмуро смотрю на него, а он смеётся.

— Думаю, немного практики — и она будет вытирать тобой пол, — говорит Генри. Затем поднимает ладонь, Рук хлопает по ней, и они обмениваются каким-то сложным рукопожатием. — Научи её всему, чему сможешь, — тихо добавляет он так, чтобы слышали только мы двое, и теперь я почти уверена: Генри что-то знает.

— Именно это я и собираюсь сделать, — отвечает Рук.

Генри уходит, оставляя нас почти одних.

Я подвигаюсь ближе к Руку. — Он знает о тебе? Кто ты на самом деле?

Рук пожимает плечами, чуть приседает и поднимает расслабленные кулаки. — В прошлом году у него появились вопросы, когда он заметил, что мои боевые навыки немного лучше, чем у обычного новичка Эмери.

— И что ты ему сказал? — спрашиваю я, повторяя его стойку: ноги расставлены, колени мягкие. — Что ты такой хороший потому, что отец выбивает из тебя дерьмо в качестве семейного досуга?

Рук ухмыляется. — Что-то вроде того. — И тут бросается на меня, обхватывает за талию, поднимает и швыряет на мат.

Из меня выбивает весь воздух. Я стону и лежу, судорожно пытаясь вдохнуть.

Рук стоит надо мной, приподняв бровь и скрестив руки, так что мне поневоле приходится любоваться его выпирающими бицепсами. Не то чтобы мне требовалось особое принуждение.

— Ненавижу тебя, — выдыхаю я, а он ухмыляется.

— Вчера ночью ты говорила другое, — отвечает он тихим голосом. — И до, и во время, и после того, как я, блядь, перевернул весь твой мир.

— Высокого же ты о себе мнения.

Он откидывает голову и смеётся, затем протягивает руку и одним плавным движением ставит меня на ноги, будто я набита перьями.

А потом дёргает к себе так, что между нашими губами остаются считаные сантиметры. — Сегодня мы научимся не позволять мне больше никогда так тебя бросать. Хорошо?

— Ладно.

Он медлит.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Странно пытаться сбить тебя с ног.

— Страннее, чем раньше?

— Ну… да. Теперь, когда мы… — Он обрывает фразу, и его щёки заливает слишком милый румянец. Особенно смешной после всей уверенности минуту назад.

Я тыкаю его пальцем в живот. — Только не вздумай со мной сюсюкаться, Атира.

Мы переглядываемся, не произнося того, о чём оба думаем. Генерал Сол хочет нашей помощи, но я пока даже не понимаю, как именно это будет выглядеть. Что бы ни ждало впереди, опасности не избежать, а значит, нам понадобится всё оружие, которое только можно получить.

— Тогда за дело, Грейвс, — шепчет он мне на ухо. — За каждый синяк, с которым ты выйдешь отсюда, вечером получишь от меня поцелуй.

— Куда именно поцелуй? — невинно хлопаю я ресницами.

Он придвигается ещё ближе, кладёт ладонь мне на бедро и мягко впивается пальцами. — Везде.

Я судорожно выдыхаю и заставляю себя отстраниться, решив наконец сосредоточиться на тренировке.

Следующий час Рук методично сбивает с меня спесь. Он столько раз швыряет меня на спину, что я перестаю считать. Теперь я сама один сплошной синяк. Всё это время он объясняет ошибки, даёт советы, и постепенно у меня начинает получаться лучше. Отныне моя новая жизненная цель — однажды вернуть ему всё сторицей.

К концу занятия пот льётся из каждой поры, а болит буквально всё тело.

И я чувствую себя потрясающе.

На руках и ногах проступают синяки, но после месяцев бегства и полной неопределённости невероятно приятно делать что-то, над чем у меня есть хоть какой-то контроль.

Генри подходит и оценивающе осматривает нас. — Хорошая работа, оба, — говорит он. — Идите в душ.

Мы с Руком возвращаемся в раздевалки привести себя в порядок. Когда я выхожу, он уже ждёт: чёрные брюки, безрукавка, влажные свежевымытые волосы. Выглядит так, что хочется съесть.

Телефон в кармане звякает. Сообщение с незнакомого номера.

неизвестный: Встретьтесь у выхода из тоннеля. Сегодня, 19:00. Оба.

Я перечитываю его несколько раз, а потом оно внезапно исчезает.

Сообщения больше нет. Будто оно никогда и не приходило.

Я поднимаю голову и вижу над собой Рука, между бровей у него залегла складка.

— Что это было?

— Кажется, нас только что вызвала генерал Сол.

Глава 28

Через час мы с Руком направляемся к тому самому входу в тоннель, которым воспользовались, когда впервые вернулись в город. Кажется, с тех пор, как мы выбрались на шумную рыночную площадь и позволили Гасителям себя схватить, прошла целая жизнь.

Оба мы одеты в простое чёрное, чтобы не привлекать внимания. На площади снова многолюдно, люди наслаждаются дневным рынком, настроение у всех лёгкое, но скоро они разойдутся. Облака собираются, и я подозреваю, именно поэтому генерал захотела встретиться сегодня.

И я ей за это благодарна.

Мне отчаянно нужно коснуться Искры.

Мы заходим в переулок, убедившись, что никто не смотрит, а потом выбираемся из города. К тому времени, как добираемся до выхода, солнце уже клонится к горизонту, а облака густеют. Я чешу тыльную сторону ладоней и замечаю, как Рук скребёт шею сбоку, потом вращает плечами и встряхивает руками, будто пытается избавиться от тех же неприятных ощущений.

— Слишком давно, — говорю я. — Я из собственной кожи готова вылезти.

— Пока ты сидела взаперти, я ходил к скальной стене, — отвечает он. — Но без тебя всё было не то.

Я мягко улыбаюсь, беру его за руку, и мы вместе смотрим на пустынный пейзаж.

— Который час? Где она?

— Мы на несколько минут раньше, — говорит он, и тут наше внимание привлекает гул. По пустоши, подпрыгивая на кочках, к нам несётся грузовик. Он резко тормозит, и за рулём оказывается генерал Сол: одна рука перекинута через руль, другая лежит вдоль сиденья.

— Залезайте, — говорит она. Сейчас она совсем не похожа на привычно безупречную себя. Джинсы, футболка, волосы собраны на затылке в небрежный узел. Она кажется моложе. Трудно поверить, что эта женщина умирает.

Мы с Руком забираемся в кабину, я сажусь посередине, и Сол давит на газ. Машина уносит нас глубже в Тьера-Фрайс.

— Я хотела убедиться, что нас никто не увидит, — говорит она. — В идеале мы занимались бы на крыше Цитадели, но сейчас это слишком рискованно. Большинству моих секретов я доверяю ближайшим бойцам Круговой гвардии, но вас может заметить кто-то ещё.

— Разве вам не нужно быть наверху? — спрашиваю я. Она кивает.

— Нужно, но у нас есть немного времени. По прогнозу шторм будет слабый, Брейкеры справятся до моего возвращения.

Примерно через полчаса она останавливается посреди поляны, окружённой высокими скалами. Мы вылезаем из машины, и я оглядываюсь. Здесь ничего нет. Куда ни посмотри — один голый безжизненный простор.

— Подходящее место, — говорит генерал.

— Для чего? — спрашивает Рук.

— Для первой части вашей подготовки. — Она упирает руки в бока и поднимает голову, внимательно изучая вспыхивающие облака.

— В смысле? — спрашиваю я.

— Вы Призыватели шторма, — говорит она. — Вам когда-нибудь казалось, что штормы сами вас находят?

— Да. Много раз, — отвечает Рук.

Сол кивает, будто именно этого и ожидала. Ветер вырывает выбившиеся пряди и хлещет ими по её щекам.

— Это не совпадение. Не Искра находит вас. Вы сами её зовёте, скорее всего даже не осознавая этого.

Я нахмуриваюсь. Когда она произносит это вслух, всё внезапно встаёт на свои места.

Возможно, какая-то часть меня всегда это знала.

— И наоборот, вы способны делать противоположное — отталкивать Искру. Полезный способ защититься, — продолжает она. — Скорее всего, вы тоже уже делали это подсознательно.

Я качаю головой. Мне такое даже в голову не приходило.

Это меняет очень многое.

Генерал отходит на несколько шагов и разворачивается к нам. — Кроме того, вы можете научиться ею управлять. Подчинять её.

— Как вы, когда питаете город? — спрашивает Рук.

— Отчасти. Я умею собирать и удерживать часть энергии. Например, именно так я создала сеть над фермой Центрального парка. Благодаря этому учёные Темпестаде могут хранить заряд для ваших тренировочных симуляций. И так же они создали прототип жилетов, которые разрабатывают для защиты Брейкеров.

Она снова смотрит на небо, уперев руки в бока.

— И вы научите нас этому? — спрашивает Рук. Шторм усиливается, над головой грохочет гром.

Она окидывает взглядом окрестности, потом снова смотрит на нас. — Сегодня я хочу показать вам кое-что, чего никогда не смогу продемонстрировать в черте города. Я рисковала, уезжая сюда сегодня, но считаю, что начинать нужно именно с этого. Кроме того, я обещала дать вам причину мне доверять. Думаю, после этого вы поймёте, что мои намерения искренни.

— С чего начинать? — спрашиваю я.

— Направлять Искру — одно дело, и уже одно это делает вас угрозой. Но то, что я сейчас покажу, делает вас по-настоящему опасными. — Она пристально смотрит на нас. — Потому что вы… мы… можем использовать Искру как оружие.

От серьёзности её голоса по коже головы ползёт холодок.

Возможно, и это какая-то часть меня всегда знала.

— Канцлеры понятия не имеют, — говорит она. — Никто не знает. По крайней мере наверняка. Возможно, у них есть подозрения, но я была предельно осторожна и никогда не показывала, что могу делать с гальванической энергией что-то, кроме как направлять её во что-нибудь полезное.

Мы с Руком нервно переглядываемся.

Сол отступает ещё дальше, потом переходит на лёгкий бег. Шторм уже впадает в бешенство, и вдалеке я вижу, как несколько разрядов Искры бьют в землю. Яркие фиолетовые плазменные дуги взрываются над почвой, озаряя горизонт.

Шторм подползает ближе, клубясь над нами. Рук протягивает руку и берёт меня за ладонь, пока мы наблюдаем за генералом. Она стоит, раскинув руки и запрокинув голову к небу. Интересно, о чём она думает. Она тоже зависима от боли и эйфории? По напряжению на лице, кажется, я знаю ответ.

Ещё один разряд бьёт в землю в нескольких метрах. Тело мгновенно отзывается, болезненно требуя протянуть руку и коснуться Искры, но ясно, что Сол собирается показать нам что-то важное, и я сдерживаюсь.

Затем над головой взрывается очередное облако, и аметистовый разряд ударяет прямо в генерала. Я знаю, что она выдержит, но после целой жизни, проведённой в страхе перед этим зрелищем, всё равно напрягаюсь.

По её коже потрескивают фиолетовые искры. Сол сводит ладони вместе, собирая между ними маленький шар аметистового света. Рук тоже замечает — его пальцы сильнее сжимают мою руку.

Между бровей Сол проступает складка сосредоточенности. Конечности дрожат, на лбу выступает пот. Свет в ладонях разрастается, превращаясь почти в маленькую сферу. Трещит, вспыхивает — а затем меняется: яркий аметист становится ослепительно-пурпурным.

Плазменная дуга поглощает её, Сол стискивает зубы и удерживает пульсирующий шар энергии. Я заворожённо смотрю, как от электричества её волосы поднимаются дыбом, а потом дуга гаснет. Всё ещё держа сферу, генерал взмахивает рукой и швыряет её. Та летит над землёй и ударяет в груду камней примерно в сотне футов от нас.

Камни разлетаются от удара, взрываясь дождём осколков и пыли.

Я с ужасом и восторгом смотрю, как оседает земляная взвесь, а над головой грохочет гром.

Генерал Сол вытирает лоб и резко поворачивается к нам.

— Вот за это они убьют нас всех.

Глава 29

Несколько секунд я просто таращусь на разлетевшиеся камни.

— Как вы это сделали? — спрашивает Рук. — Вы… удержали её?

Он потрясён и почти не может говорить.

Никогда ещё не видела, чтобы что-то настолько выбило его из колеи.

Генерал кивает.

— Мне понадобились годы, чтобы освоить эту технику, но да. Когда я использую Искру для питания города, я делаю то же самое: собираю энергию, а затем перенаправляю её в накопительный узел, прежде чем она изменится. Но если мне некуда её направить, приходится что-то с ней делать.

Она указывает вдаль — на разрушения, которые только что устроила.

— Я пытался, — говорит Рук. — Я… у меня никогда…

Он обрывает фразу и начинает ходить туда-сюда, что-то бормоча себе под нос и проводя рукой по волосам.

— Рук? Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Иногда я пробовал, — говорит он. — Но поговорить было не с кем. Я чувствовал, что способен на что-то, просто не понимал как.

Он качает головой и смотрит в небо.

— Хотите несколько советов? — спрашивает генерал Сол, и Рук мгновенно оборачивается.

— Очень.

— Хорошо. Тогда попробуем так. — Она подходит к нам и указывает на землю. — Встаньте здесь и здесь. Подождём разряда. Когда он ударит, сосредоточьтесь на отдельных искрах. Не позволяйте им просто пройти сквозь вас — представьте, что собираете их. Будто подбираете по одной пылинке. Старайтесь сводить их вместе в ладонях. Это требует огромной концентрации, потому что каждую нужно почувствовать отдельно.

— Сначала вы будете слишком медленными. Большая часть энергии успеет рассеяться. Это нормально. Но для полноценного удара придётся собрать десятки искр. С практикой станет легче.

Она переводит взгляд с меня на Рука, убеждаясь, что мы всё поняли.

— Хорошо, — говорю я. — Попробую.

Рук тоже кивает, и мы ждём.

— Позови её, — шепчет Сол. — Она тебе отвечает.

Я сосредотачиваюсь на облаках над головой. Сол права — я уже делала это раньше. Просто всегда думала, что дело лишь в моём желании коснуться шторма, а не в том, что она действительно меня слышит.

Ждать приходится недолго.

Над нами собирается ещё одно облако, пульсируя и меняясь в небе.

Я чувствую удар за долю секунды до того, как он приходит. Готовлюсь к боли и эйфории, которые сейчас потащат меня под воду. Искра бьёт, потрескивая по коже. На миг я теряюсь в ощущениях. Боль разрывает меня изнутри, будто рвёт на части.

И только потом вспоминаю, что вообще-то должна кое-что делать.

Я сосредотачиваюсь на одной искорке и мысленно тяну её к центру ладони. Это похоже на попытку поймать между ногтями семечко одуванчика. Получается не сразу — будто сама искра не хочет, чтобы её поймали.

Я направляю Искру к дрожащей ладони, и она каким-то чудом цепляется там, зависнув в воздухе. От неожиданности я теряю концентрацию, и она тут же гаснет.

Через секунду меня накрывает плазменная дуга, вокруг пляшут новые искры. Я пробую снова: цепляюсь за одну точку света и тяну её к руке. Уже сейчас понимаю, насколько сложно будет собрать шар такого размера, как у генерала Сол. Но всё равно концентрируюсь на первой искре, потом на второй. Вторая сопротивляется, но я давлю сильнее — и наконец заставляю её двинуться внутрь.

Две нити соприкасаются и мгновенно сцепляются, превращаясь в более яркую точку, которая вспыхивает пурпурным. Через мгновение всё вокруг темнеет. На волосах и одежде остаётся только несколько слабых искр. Я поднимаю голову и вижу, как на меня смотрят Рук и генерал Сол.

— Кажется, у меня что-то получилось, — говорю я. — Совсем немного, но получилось.

— Получилось, — отвечает Сол, и в голосе слышится гордость. — Похоже, у тебя к этому талант.

— А у тебя? — спрашиваю я Рука. Он качает головой.

— Ни одной. Но ты была потрясающей. — Он гордо улыбается, и сердце болезненно сжимается от нежности.

— Для первого раза очень хорошо, — говорит генерал, глядя на небо. Вдалеке снова грохочут облака, шторм приближается к городу. — Мне пора возвращаться, а вам нужно тренироваться. Куда вы обычно ходите, когда вам необходимо коснуться Искры?

— Есть несколько мест. В основном на окраинах.

Она кивает. — Будьте осторожны. Скорее всего, какое-то время я не смогу с вами встречаться. Мне ещё нужно придумать, как провести вас на крышу Цитадели и не раскрыть, кто вы такие. Но я над этим работаю.

— Хорошо. — Мы возвращаемся к грузовику, и Сол отвозит нас к входу в тоннель. Рук отступает от машины и захлопывает дверь. Похоже, он хочет что-то сказать, но генерал уже резко трогается в сторону города, не оставляя ему возможности.

Мы смотрим вслед облаку пыли из-под её колёс.

— Думаешь, ей можно доверять? — спрашиваю я. Рук качает головой.

— Не знаю.

— Почему тебя так потрясло то, что она показала с Искрой?

Рук вздыхает и проводит ладонью по челюсти. — Она только что предложила моему народу шанс на спасение. Если я научусь владеть этим, то смогу быть полезен отцу.

— Ты и так ему полезен.

— Годами всё казалось бессмысленным. Каждый раз, когда мы хоть немного продвигались вперёд, они приходили и отнимали всё.

— А теперь?

— А теперь генерал Сол дала мне то, чего, как мне казалось, у нас никогда не будет.

— Оружие?

— Да.

— Чтобы использовать против города?

Он долго смотрит на меня. — Поэт, я давно сказал тебе, кто я. И что я такое.

Я киваю. — Знаю. Просто думала…

Я замолкаю. Он протягивает руку и проводит пальцем по едва заметному шраму на моей скуле, лицо смягчается. — Что я забуду всё, что они сделали? Я здесь ради лекарства, а не ради помощи Нью-Манхэттену. Никогда не ставил это своей целью. Я хочу спасти брата и сестру. Хочу создать стабильную жизнь для своей семьи и Завесы.

Я глубоко вдыхаю. — Я знаю.

— И для тебя тоже. Чтобы между нами не было недомолвок.

Воздух выходит из меня дрожащим выдохом. — Знаю, что ты так думаешь, но это мой дом.

— Дом, который тебе лгал. И хочет убить тебя за то, кем ты родилась.

Его слова режут глубоко — через плоть, кости и ту правду, с которой я всё ещё пытаюсь смириться. Я понимаю, что он прав, но здесь я выросла. Неужели я просто смогу уйти и никогда не оглянуться?

— Если мы найдём лекарство, что потом? — спрашиваю я, и голос вдруг становится тихим и неуверенным. — Ты уедешь?

— Да, Поэт. Мой дом там, а не здесь. Я никогда не был создан для этой жизни.

Я сглатываю ком в горле. — А мы?

— Ты можешь поехать со мной, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты поехала.

— Не думаю, что всё так просто.

Он внимательно изучает моё лицо. — Возможно, и нет.

Я отвожу взгляд к горизонту. — Нам лучше возвращаться.

Не говоря больше ни слова, я спускаюсь в темноту тоннеля.

Через секунду слышу, как за мной идёт Рук.

Мы долго шагаем в молчании, пока я не чувствую лёгкий рывок за запястье. Позволяю ему развернуть меня к себе, хотя пока не могу поднять глаза.

— Прости, — говорит он.

Я всё-таки смотрю на него и качаю головой. — Тебе не за что извиняться. Ты прав. Я знаю, что тебе здесь не место.

— Когда я пришёл в город, мне казалось, что я прекрасно понимаю свою цель, — говорит он. — Первые недели были такими простыми. Все меня боялись. Все держались подальше — именно этого я и хотел. Я мог спокойно делать то, зачем пришёл.

— А потом?

Он тихо смеётся и наклоняется ближе. Тёплое дыхание вызывает мурашки по коже. — А потом появилась одна упрямая принцесса и всё, блядь, испортила.

Я смеюсь и шутливо хлопаю его по руке. — Я не упрямая.

— Конечно. Ты сама покорность. — Он поднимает руку и касается моей щеки. — Я не знаю, что ждёт нас дальше, Поэт. Но знаю одно: с того момента, как увидел тебя, я понял, что ты станешь для меня важной.

Я разглядываю его лицо: мягкие морщинки в уголках глаз, россыпь веснушек на переносице, медные крапинки в зелёно-золотых радужках. Я так люблю это лицо.

— Правда понял?

Он кивает. — Будто… моя душа всегда тебя знала.

— Кажется, у меня было что-то похожее. Когда ты на меня смотрел, у меня в животе творилось что-то странное.

— Потому что я невероятно красив? — спрашивает он.

Я улыбаюсь. — Ты и сам это знаешь.

Он смеётся, и лицо сразу светлеет.

— Я думала, это страх, — говорю я. — Думала, что должна тебя ненавидеть. Меня всю жизнь учили, что ты плохой.

— Я и есть плохой, Поэт. Не забывай.

Он действительно в это верит — после всего, что успел мне показать.

Мы подходим к лестнице на поверхность. Я ставлю ногу на первую перекладину и оборачиваюсь. Я тоже не знаю, что ждёт впереди, но точно знаю: в моём будущем есть он. Просто пока не понимаю, как именно.

— Если ты плохой, Рук Атира… тогда, похоже, нас таких двое.

Глава 30

На следующий день мы решаем заняться проблемой Тринити. Большую часть жизни я притворялась и хранила секрет, за который меня могли убить, но теперь пришло время сыграть лучшую роль в своей жизни.

Мы с Руком идём в столовую на обед, надеясь её найти. Ну… почти надеясь. Одна часть меня мечтает, чтобы она просто исчезла с лица земли и мне никогда больше не пришлось её видеть.

Мы заходим, и вокруг гудят разговоры. Несколько человек смотрят в нашу сторону, но впервые нас почти не замечают. Я обвожу зал взглядом и нахожу в углу Э-отряд: все сидят, склонив головы друг к другу. При виде кроваво-красных рубашек спина сама выпрямляется. Я вспоминаю мужчин, которые гнались за мной через площадь, повалили на землю, пока я кричала и кричала, а потом безжалостно вырубили.

Я останавливаюсь, и Рук берёт меня за руку.

— Ты в порядке?

— Не совсем.

Он сжимает мои пальцы, но ничего не говорит, оставляя мне время самой убедить себя, что я должна это сделать.

Я ищу её среди остальных и вижу ярко-рыжие волосы в самом центре компании. От одного вида сердце будто засовывают в измельчитель. Но мне нужно сделать вид, что я хочу всё исправить. Назад дороги нет. То, что она сделала, непростительно, но теперь у меня есть цель важнее личной обиды.

На мгновение я медлю, замечая, как несколько человек косятся на меня и толкают друг друга локтями. Наверняка решили, что я пришла устроить Тринити разнос, и уже приготовились к представлению.

Через секунду меня замечает одна из Э-отряда. Руби я помню с прошлого года — высокая, жёсткая, одна из неформальных лидеров группы. Разговор за столом обрывается, когда остальные замечают, куда она смотрит, и вскоре весь Э-отряд поворачивается к нам.

Я понимаю, о чём они думают. Меня обвиняли в том, что я являюсь именно тем, на кого они охотятся. Меня оправдали, но по крайней мере некоторые до сих пор подозревают, что дело нечисто.

Взгляд Тринити встречается с моим, и я сжимаю губы под тяжестью тысячи невысказанных слов. Она выскальзывает из-за стола и встаёт, а друзья что-то говорят ей вслед — похоже, подбадривают.

Тринити трусиха, но мне всё равно интересно, что она сделает дальше. Осталась ли в ней хоть капля чести?

— Сядь, — говорит ей Руби. Тринити смотрит на неё, затем кивает и медленно опускается обратно. Конечно. Слишком бесхребетная, чтобы встретиться со мной лицом к лицу.

— Трусиха, — тихо бросает Рук, явно думая о том же.

И вдруг я злюсь совсем по-новому. Какого хрена она имела право обвинить меня на суде, а теперь пытаться спрятаться от разговора, когда её слова признали ошибкой? Она должна мне, блядь, извинение. И даже если бы всё, что она сказала, оказалось правдой, это всё равно не оправдывало бы её. Я не заслуживаю, чтобы меня схватили и заперли за то, на что я никогда не могла повлиять.

— Тринити, — произношу я, и голос разносится по столовой громче, чем я собиралась. Весь зал затихает. Тринити застывает в нелепой позе между сидением и стойкой. Я отпускаю руку Рука и иду к ней. — Нам нужно поговорить.

— Ей нечего тебе сказать, — заявляет Руби. По виду она готова вырвать мне сердце из груди, но, к счастью, всё ещё сидит, и это придаёт мне крошечную, пусть и не слишком разумную, уверенность.

— Я не с тобой разговаривала, — отвечаю я ледяным тоном. — И вообще, это тебя не касается.

Руби хмурится. — Всё, что происходит с моим отрядом, касается меня.

— Она за тебя говорит? — спрашиваю я Тринити. — Ты теперь не способна поговорить с человеком без чужого разрешения?

Щёки Тринити розовеют. Она снова выпрямляется. — Всё нормально, Руби, — говорит она. — Я поговорю с ней.

— Ты не обязана, — огрызается Руби. — Ты ей ничего не должна.

Я игнорирую Руби и смотрю на Тринити, ожидая, что она хотя бы возразит.

Тринити, блядь, должна мне очень многое.

— Всё нормально, — повторяет она тихим голосом.

Что ж, придётся довольствоваться этим. Тринити протискивается между столами и выходит ко мне. Я чувствую на себе взгляды всего зала, но что тут нового? Тринити всегда хотела быть в центре внимания, и теперь наконец получает желаемое.

— Хорошо. Давай поговорим, — говорит она, а я качаю головой.

— Не здесь.

Я разворачиваюсь и ухожу. Рук всё ещё ждёт посреди прохода. Мы встречаемся взглядами, он приподнимает бровь, а я качаю головой: всё нормально. Он кивает, отступает в сторону и на ходу коротко сжимает моё запястье.

Я почти замираю у выхода, увидев лейтенанта Дайра в форме Гасителей. Он стоит, широко расставив ноги и сцепив руки за спиной, с таким видом, будто всё это место принадлежит ему.

Ну прекрасно.

Он переводит взгляд за мою спину, откуда слышны шаги Тринити.

— Что происходит? — требует он. Я протягиваю руку назад, хватаю Тринити за локоть и, не отвечая, прохожу мимо.

— Куда, по-твоему, ты её ведёшь? — спрашивает лейтенант Дайр и идёт следом. Я резко разворачиваюсь, всё ещё не отпуская Тринити.

— Я собираюсь поговорить со своей самой старой подругой. А вы все, будьте добры, не лезьте, блядь, не в своё дело.

— Всё нормально, — говорит Тринити слабым от страха голосом. — Со мной всё нормально.

Лейтенант Дайр раздражённо фыркает, и мы с Тринити снова идём дальше. Я нахожу место, где можно остаться без свидетелей, заворачиваю за угол, подталкиваю её к стене и наконец отпускаю. Она мгновенно разворачивается ко мне, прижимается спиной к поверхности, тяжело и нервно дыша.

— По, прости, — говорит она. — Я думала, что увидела…

— Как ты могла? — перебиваю я. — Как ты могла так со мной поступить?

— Я думала, что увидела! — отвечает она. — Ты вся была покрыта Искрой.

— И что? — почти рычу я. — Как ты могла просто взять и сдать меня?

— Потому что должна была! — возражает она. — У меня не было выбора.

— Выбор у тебя был, — говорю я, понижая голос до угрожающего рыка. — Выбор есть всегда. И ты выбрала их вместо своей лучшей подруги.

Тринити открывает рот, потом закрывает, не находя ответа.

Я даю ей несколько секунд, надеясь, что она скажет хоть что-нибудь, способное сделать произошедшее хоть чуточку менее ужасным.

Терпение заканчивается быстро.

— Скажи что-нибудь! — кричу я.

— Ты всегда была странной! — кричит она в ответ. — Я думала… я думала…

— Что? Что мой характер — это нравственный порок, за который меня нужно приговорить к смерти? Да, я странная. Блядь, Трин! Я думала, мы подруги! Ты была мне как сестра! Ты правда все эти годы так обо мне думала?

Она уже рыдает, крупные слёзы катятся по щекам. Я ищу внутри хоть крошечную искру сочувствия — и не нахожу ничего. Я пуста. Её предательство и всё ужасное, что она обо мне думает, выжали меня досуха.

— Поэт, — говорит она тонким, почти заискивающим голосом. — Прости. Я правда не хотела, чтобы всё так вышло. Просто… мне показалось, что я что-то увидела, и я облажалась.

Оправдания у неё нет. Я это знаю. Никакие слова уже не исправят случившегося, но у меня есть задача, и мне придётся научиться притворяться.

Я закрываю глаза и пытаюсь успокоить бешеный пульс. Когда открываю их снова, Тринити жмётся к стене, словно безвольная трусиха, которой она и является.

— Пожалуйста, — говорит она. — Ты можешь меня простить? Мы можем всё исправить? Я ненавижу, что мы отдалились.

Мне хочется напомнить, что первой оттолкнула меня именно она. Но, возможно, и я сыграла свою роль. Когда она вступила в Э-отряд, я тоже отстранилась. Я собиралась отговорить её, но слишком увязла в собственных проблемах и так и не сделала это приоритетом. Сначала я думала о собственной обиде.

— Не знаю, — отвечаю я, и это правда. Если бы у меня не было скрытой цели, смогла бы я когда-нибудь её простить? После того проваленного первого испытания, много месяцев назад, с ней что-то случилось. Что-то изменилось, когда она пыталась спасти себя, найти новый путь к искуплению и будущее, с которым смогла бы жить.

— Можно хотя бы попробовать? — спрашивает она шёпотом. — Прости. Ты не представляешь, как мне жаль. Я люблю тебя, Поэт. Я не хочу тебя потерять.

Я смотрю на неё и позволяю глазам наполниться слезами, будто действительно мучительно сожалею о том, что произошло между нами. Вызвать их совсем не трудно.

— Я тоже никогда не хотела тебя терять, — говорю я дрожащим голосом, надеясь, что он звучит искренне.

— Может, сходим куда-нибудь? — предлагает она. — Только вдвоём.

Я вспоминаю, как в прошлом году она пошла в «Согно» без меня, и мысленно добавляю это к списку причин, по которым никогда её не прощу. Но сейчас не время это вспоминать.

— Ладно. Давай. Попробуем.

Она отталкивается от стены и бросается ко мне, обнимая с такой силой, что я отступаю на несколько шагов. Мне требуется мгновение, чтобы ответить. Я осторожно обнимаю её, хотя от её прикосновения по коже ползут мурашки от отвращения.

Она отстраняется, кладёт ладони мне на плечи и улыбается сквозь слёзы. Я стараюсь улыбнуться в ответ. Стараюсь выглядеть нормально. Мне нужно её убедить. Нельзя позволить ей заподозрить, что я задумала. Я должна сделать это ради Рука и его семьи, ради Тьера-Фрайс и всех, кого погубили Щит и его амбиции.

— Я тебе напишу, — говорит она и снова меня обнимает.

— Хорошо. В субботу я ужинаю с родителями, так что, может, на следующей неделе.

— О! — вырывается у неё. — Правда?

— Да. А что?

Она качает головой. — Ничего. Я думала, после всей этой истории с переходом в Дом Ария они больше с тобой не разговаривают.

— Не разговаривали. Но, видимо, мысль о том, что я могла погибнуть, напомнила им, что они мои родители.

— А-а, — говорит она. В глазах мелькает эмоция, которую я не могу распознать. Почти раздражение. — Это хорошо.

— А твои родители? — спрашиваю я, любопытствуя, как сейчас обстоят дела у Робинсов.

Её лицо вспыхивает, щёки краснеют. Думаю, не от стыда — от злости. — Всё как раньше, — говорит она с натянутой улыбкой. — Они от меня отреклись, и у них больше нет причин вспоминать, что я когда-то для них значила. — Она отмахивается. — Так что, выходит, я оказала тебе услугу.

— Ну… — начинаю я, но она уже отворачивается. Я бы так это точно не назвала, и её наглость меня слегка поражает.

— Ладно, скоро поговорим. — Она уходит, вытирая глаза, а я остаюсь одна.

Я слышу, как она с кем-то разговаривает дальше по коридору, и осторожно выглядываю из-за угла. Это лейтенант Дайр. Тринити всё ещё шмыгает носом и вытирает его тыльной стороной ладони. Он сжимает её плечо, и от вида того, как она ищет утешения у этого человека, у меня скручивает желудок.

— Пойдём, — слышу я его низкий голос.

Он берёт её под локоть, и они уходят, но перед этим Дайр бросает взгляд в мою сторону. Наши глаза встречаются, его взгляд сужается.

Меня оправдали по обвинению, которое он помог выдвинуть.

Но это ещё не значит, что он считает меня невиновной.

Я замираю, дыхание каменеет в горле.

Тринити снова шмыгает носом. Дайр отворачивается, и через секунду они исчезают за углом.

Когда их больше не видно, я выхожу из тени, расправляю плечи и возвращаюсь в столовую, прекрасно понимая: какие бы планы я ни строила насчёт Тринити, они приведут меня прямо на путь лейтенанта Дайра.

Глава 31

В следующую субботу мы с Руком приезжаем к основанию башни А Общества Фиама. К счастью, второй курс даёт куда больше свободы: мы можем покидать Эмери когда угодно, если ходим на занятия, держим оценки на уровне и каждый вечер возвращаемся до комендантского часа.

Вместо того чтобы тайком пробираться внутрь, как в прошлый раз, мы входим через главный вход. Швейцар Сирил сидит за стойкой, сложив руки на животе и уронив подбородок на грудь, тихо похрапывает. Единственная прядь белоснежных волос колышется от несуществующего ветерка. От знакомого зрелища меня окатывает теплом. Несмотря ни на что, я скучала по этому месту.

Рук тихо стоит рядом. На нём повседневная форма Эмери, поверх которой накинут более официальный пиджак. Волосы немного приглажены назад, привычная дикость укрощена. Он никогда в этом не признается, но, думаю, старался выглядеть приличнее ради моих родителей. Ему это совершенно не нужно, и я не хочу, чтобы он изображал кого-то другого, но сам жест всё равно трогательный.

— Разбудим его? — спрашивает Рук, кивая на Сирила. Я замечаю, как уголки губ старика приподнимаются, и представляю, что ему снится что-то хорошее.

— Не, пусть спит.

Мы тихо проходим мимо и направляемся к ряду гладких лифтов. Над нами тянутся ряды камер с маленькими красными огоньками — напоминание, что, как бы спокойно всё ни выглядело, охрана здесь серьёзная. Рук настороженно косится на них и засовывает руки в задние карманы, будто удерживает себя от нервных движений. К счастью, небо сегодня чистое, так что хотя бы начинающаяся не добавляет ему дискомфорта.

— Всё будет нормально, — обещаю я. Он сухо смеётся. — Эй, я пережила твоего отца. Ты переживёшь моего.

Рук выдыхает и проводит рукой по волосам, мгновенно разрушая все старания их пригладить. Идеально. Вот теперь это снова он. — Справедливо.

— Кто, по-твоему, страшнее? — спрашиваю я, нажимая кнопку. — Верховный командир или сцион?

Рук фыркает.

— Хороший вопрос. Для меня точно твой отец.

— Твой тоже не котёнок, — напоминаю я, и он улыбается.

— Это пока ты его плохо знаешь.

Нежность в его голосе болезненно отзывается в груди.

Двери лифта закрываются, и мы едем наверх в молчании, каждый погружён в собственные мысли и нервное напряжение.

Лифт мягко звякает на пентхаусе, и вот я уже стою перед дверью.

Наверное, стоит спросить себя, что я вообще здесь делаю. Почему снова и снова пытаюсь найти дорогу обратно? На что надеюсь? На счастливый конец, которого, возможно, никогда и не могло быть?

Постучать? Просто войти? Я не ожидала, что буду сомневаться. Это мой дом. Или был им. А сейчас кажется, будто я пришла сюда чужой.

К счастью, решать не приходится: дверь распахивается, и на пороге появляется Кара, наша домработница.

— Поэт! — тепло восклицает она. — Я так рада тебя видеть. — Она отступает и приглашает нас внутрь. — Мама сказала, что ты придёшь к ужину, а ведь ты уже сто лет не ела мою знаменитую жареную курицу. — И тут её взгляд падает на Рука. Она запинается, лицо бледнеет, пока она его разглядывает.

— Кара, это Рук, — говорю я твёрдо и, наверное, слишком бодро, пытаясь компенсировать её невежливость. Хотя винить её не стоит: когда-то я отреагировала точно так же. Я знаю, что её кормили той же ложью, что и всех остальных, но раздражение всё равно колет вдоль позвоночника. — Мой друг. — Последние слова произношу особенно уверенно, надеясь вывести её из ступора.

— Разумеется, — наконец говорит она. — Миссис Грейвс предупредила, что ты кого-то приведёшь. Я просто думала, это будет Трин… — Она осекается и тревожно смотрит на меня. — Или, может, не она.

Ясно. Она знает, что произошло.

— Не сегодня, — отвечаю я, почти уверенная, что никогда больше не приглашу Тринити на семейный ужин.

— Очень приятно познакомиться, — говорит Кара Руку, наконец вспоминая о манерах.

— Взаимно, — отвечает Рук своим официальным голосом. После того как я увидела его в родной стихии, в Завесе, я как никогда понимаю: он прекрасно умеет играть по правилам этой игры.

Кара моргает, будто удивлена тем, что он вообще способен разговаривать как цивилизованный человек, и мне приходится подавить желание зарычать. — Проходите, — говорит она, махнув рукой. — Ваши родители в салоне. Забрать ваши пальто?

Мы отдаём ей верхнюю одежду, а я оглядываю знакомое пространство.

Я вспоминаю ночь, когда мы с Руком пробрались сюда за ключ-картой отца, и то, как он оценивал окружающую роскошь. Облачный Шпиль поражает уже самим фактом своего существования, но там всё подчинено пользе, а не красоте. Комната Рука удобная, но простая. Ничего похожего на это. Вспоминаю своё платье с маскарада и как спросила, куда его выбросить. В Тьера-Фрайс используют ровно столько, сколько необходимо. Новому Манхэттену следовало бы брать с них пример, но мы позволили соблазнить себя роскошью прошлого.

Мы пересекаем гостиную, сворачиваем за угол и идём в дальнюю комнату, где родители обычно принимают гостей.

— Привет! — окликаю я заранее. Они знают, что мы пришли, но сегодня мне хочется свести количество сюрпризов к минимуму.

— Поэт! — восклицает мама, когда мы входим через арочный проём. На ней струящееся жёлтое платье до пола, а волосы собраны высоко на затылке.

Комната напоминает разрезанное вдоль яйцо: одна стена прямая, другая выгнута полукругом и целиком состоит из окон, открывающих беспрепятственный вид на город и далёкую Тьера-Фрайс.

Мама бросается ко мне и крепко обнимает. — Я так рада, что ты пришла. — Отстранившись, она берёт моё лицо в ладони; в её глазах блестят слёзы. — Мы так по тебе скучали.

Я не поправляю её насчёт этого «мы». Мама отступает, и за ней я вижу отца: он сидит в кресле, закинув ногу на ногу, в своей неизменной безупречно белой рубашке и выглаженных серых брюках.

— Пап, — говорю я. Он кивает, поднимается и подходит ближе, внимательно меня разглядывая.

— Рад видеть, что ты выглядишь здоровой, — говорит он. — После того времени, что ты провела в камере…

Он замолкает, и по его лицу скользит что-то тревожное.

— Да, — отвечаю я. — Я была… то есть я… в порядке.

Не совсем. Но я не знаю, что ещё сказать.

— Это Рук, — говорю я, протягивая руку назад и подтягивая его к себе. Он неохотно подходит с места, где стоял в нескольких шагах. — Рук Атира.

— Атира? — переспрашивает отец, сведя брови, и я вдруг понимаю: если верховный командир Саммит Атира знает моего отца, то, возможно, и наоборот.

Рук и папа несколько мгновений молча смотрят друг на друга.

— Да, — отвечает Рук.

На лице отца мелькает ещё какая-то мысль. — Добро пожаловать в мой дом, — говорит он и протягивает Руку руку. Ни тепла, ни дружелюбия в этом нет, зато в голосе слышится оттенок уважения. Я не понимаю, что это значит, но его реакция заметно разряжает обстановку.

— Что-нибудь выпьете? — спрашивает мама, когда Кара входит и направляется к бару. — Всё, что хотите.

— Мне просто воды, — отвечает Рук. Мама поджимает губы, разглядывая его. Конечно, они уже встречались той ночью, когда мы вломились в квартиру. В ту самую ночь, когда Рук пообещал убить любого, кто причинит мне вред.

Но лицо мамы остаётся совершенно нейтральным.

— Поэт, бокал вина? Нам надо отпраздновать. Двадцать исполняется только раз!

— У тебя день рождения? — спрашивает Рук.

Я издаю звук, средний между смешком и фырканьем. — Да. Похоже, что так.

— И ты ничего не сказала.

Я качаю головой. — Прости. Со всем, что происходило, я как-то забыла.

— Забыла собственный день рождения! — возмущается мама, прижав ладонь к груди. Она всегда обожала дни рождения и любила устраивать что-нибудь грандиозное. Я лично предпочитала относиться к ним как к обычным дням, но никогда не возражала против её чрезмерных приготовлений — казалось, они делают её счастливой. — Кара, открывай игристое!

— Да, миссис Грейвс, — отвечает та, уже держа в руках явно недешёвую бутылку. Кара разливает по трём бокалам для меня и родителей, а затем открывает зелёную бутылку драгоценной дождевой воды, собранной во время Изумрудных штормов, и наливает Руку. Он на мгновение задерживает на ней взгляд, и мне не нужно читать его мысли, чтобы понять, о чём он думает.

Воду, которая совершенно бесплатно падает с неба, здесь собирают и продают. Людям запрещено запасать её самостоятельно. Теперь, когда я смотрю на всё другими глазами, эта жестокость кажется такой бессмысленной. Настолько очевидным способом контролировать людей — и всё же мы все послушно на это ведёмся.

Мама не замечает заминки Рука и поднимает бокал.

— За Поэт! — провозглашает она. Рук и папа повторяют тост, мы чокаемся и отпиваем. Мама выглядит счастливее, чем я видела её за долгое время: без умолку болтает и задаёт тысячу вопросов об Эмери. Понятно, что всё время нашей размолвки она умирала от желания расспросить меня об этом, и я рада, что наконец могу поделиться.

Она задаёт несколько вопросов и Руку — о семье, о том, где он вырос. Он отвечает вежливо, хоть и расплывчато, зато с удовольствием рассказывает, как сильно любит своих родных, а в этом, кажется, нет ничего опасного.

Так продолжается и за ужином. Постепенно я расслабляюсь, радуясь хотя бы тому, что родители внешне ведут себя с Руком вежливо. Уверена, у них есть вполне определённое мнение насчёт Одиночки за их столом, но роль радушных хозяев они разыгрывают блестяще.

Когда ужин заканчивается, отец обращается ко мне: — Поэт, я хотел бы поговорить с тобой наедине. Минуту.

Какая-то часть меня знала, что это случится.

И я даже рада. У меня тоже есть вопросы.

— Хорошо, — говорю я, сжимая подлокотники, а потом поворачиваюсь к Руку. — Ты пару минут справишься?

— Да, — отвечает он, хотя во взгляде мелькает настороженность. — Конечно.

— Я его развлеку, — обещает мама.

— Уверен?

— Да, иди, — говорит Рук. — Со мной всё будет нормально.

— Спасибо. — Я иду за отцом в кабинет. Он закрывает дверь, пересекает комнату, ставит бокал на стол и прислоняется к краю, поворачиваясь ко мне. Меня удивляет, насколько спокойно я себя чувствую рядом с ним. Я всё ещё нервничаю, но привычной реакции нет. Ни бешеного пульса. Ни дрожащих конечностей. Ни того странного ощущения пустоты, будто я парю где-то вне собственного тела. Это приятно. Напоминание о том, что я исцеляюсь. Что я сильнее, чем привыкла думать.

— Твоя мать настояла, чтобы мы пригласили тебя сегодня, — сразу переходит он к делу. — Но ты всё равно выбрала Дом Ария, и по сути ничего не изменилось.

Я коротко выдыхаю. Я знала, что так и будет. Может, на минуту просто забыла. Может, на минуту позволила себе поверить, что мы сумеем оставить всё это позади.

— Понятно.

— Ты по-прежнему отказываешься выходить за Нокса? — спрашивает он.

— Я думала, он уже помолвлен.

— Помолвки можно расторгнуть. Тебе это прекрасно известно.

Я стискиваю зубы. — Да. Я всё равно отказываюсь.

Он моргает, явно недовольный. — Ты привела в мой дом сына верховного командира Атиры. Попросила меня защитить этого Одиночку. Какое место он занимает в твоей жизни?

— Я его люблю, — отвечаю без колебаний, стараясь не дать голосу дрогнуть.

Отец издаёт глухой звук, будто я ударила его под дых.

— Ты влюбилась в Одиночку. Ты не помнишь свою тётю?

— Нет, — отвечаю я. — Не помню. Я никогда с ней не встречалась. Я знаю только то, что чувствую сама. И если у неё всё закончилось плохо, это не значит, что со мной будет так же. Рук добрый, хороший и благородный человек.

— Он не такой, как ты, Поэт.

— А вот и такой, — возражаю я. — Он гораздо больше похож на меня, чем я когда-либо могла представить. Он совсем не такой, каким меня учили его считать. — Я умолкаю и пристально смотрю на отца. — Ты знал?

— Знал… что?

— Что они… что нам лгут?

— Поэт, — резко произносит он. — Не говори таких вещей в этих стенах.

Он напуган. Я это вижу. Отец тянется к бокалу и делает большой глоток виски, но даже это не скрывает дрожь в его руке.

Мой отец не боится ничего.

Я делаю шаг ближе. — Ты знал о Рейне, — говорю я, и его взгляд мгновенно впивается в меня. — И обо мне. — Я понижаю голос так сильно, что почти одними губами произношу слова.

Он качает головой и оглядывает комнату, словно нас кто-то подслушивает. И вдруг мне приходит в голову: возможно, так и есть.

— Мне нужно с тобой поговорить, — говорю я.

Его взгляд прожигает меня насквозь. Не здесь. Не сейчас.

— Когда? — так же шёпотом спрашиваю я.

Он хочет мне отказать. Я вижу это по тому, как меняется его взгляд. Он пытался меня защитить, но по-прежнему хочет держаться от меня подальше.

— Пап, — говорю я, не собираясь отступать.

— Я свяжусь с тобой.

Мы смотрим друг на друга. Мне отчаянно хочется надавить, но остаётся только кивнуть. Ладно. Пока придётся довольствоваться этим.

— И что теперь с нами? — спрашиваю уже громче. — У тебя всё ещё есть дочь?

Его плечи напрягаются, и он делает ещё один глоток.

— Ты всё ещё можешь перейти в Фиама, — отвечает он. — Это не идеальный вариант, но так нам будет проще уладить ситуацию.

— И какой в этом смысл? — спрашиваю я. — Все поймут, что это ложь.

Он стискивает челюсти и допивает виски, не сводя с меня глаз.

— К тому же мне хорошо в Арии. У меня появились друзья. Мне там спокойно. В Фиама для меня ничего нет.

— Только мы с твоей матерью.

Я киваю. — Только вы. Но это вы можете решить снова впустить меня в свою жизнь.

— Твоя мать этого хочет.

— Я тоже.

— Щиту это не понравится, — говорит он. — Всё должно быть не так.

В его голосе появляется усталость.

— А чего хочешь ты? — спрашиваю я.

— Я хочу, чтобы твоя мать была счастлива. — Мне трудно в это поверить, но звучит он искренне. — А значит, придётся позволить тебе вернуться в нашу жизнь.

— Я не хотела причинять тебе боль, — говорю я. — Знаю, ты мне не веришь, но я никогда не хотела, чтобы всё это разорвало нас. Просто ты… не желал меня слушать.

Я не возьму всю вину на себя.

— Они собираются провести голосование по руководству, — говорит он, явно уходя от моего замечания. — Мои полномочия поставлены под сомнение.

Именно этого он и боялся.

— Мне… — Я замолкаю. Я уже хотела извиниться, но почему-то не могу выдавить из себя эти слова. Наверное, потому что наконец начинаю понимать: я не сделала ничего плохого. И мне не жаль.

Отец внимательно смотрит на меня, затем медленно кивает.

— Спасибо, что пришла.

Похоже, на сегодня это всё, что я от него получу. Но я обязательно заставлю его выполнить обещание связаться со мной, пусть для этого придётся стать невыносимой.

— Я пришла ради мамы. Не ради тебя. Только поэтому я здесь.

Его губы сжимаются в тонкую линию. — Я знаю.

— Ну да, конечно. Значит, ты будешь решать, увижу ли я её снова. Очень справедливо.

Он прищуривается. Но больше ничего не говорит, и я разворачиваюсь и выхожу. В гостиной нахожу Рука и маму; судя по разговору, он рассказывает ей о подготовке в Штормовой гвардии.

При моём появлении оба вопросительно смотрят на меня.

— Поэт? — произносит мама. По приподнятым бровям ясно: она примерно понимает, о чём мы говорили с отцом.

— Спасибо за ужин, мам, — говорю я, подхожу и целую её в щёку. — Я рада была тебя увидеть.

— Конечно. — Она смотрит на меня. — Мы ещё увидимся?

В её взгляде столько надежды, что я не вынесу, если разобью ей сердце. Мне всё равно, что решит отец. Маму он у меня не отнимет.

— Да, мам. Обещаю. — Я отстраняюсь. — Нам пора. Скоро комендантский час.

Рук поднимается с дивана и слегка кланяется. — Спасибо за гостеприимство, миссис Грейвс.

— Сария, — поправляет она. — Пожалуйста, я настаиваю.

— Сария, — повторяет Рук, явно чувствуя себя неловко, но всё же уступая ей.

После очередного обмена прощаниями мы спускаемся на лифте и выходим на первый этаж, а затем — в прохладную ночь.

На далёком горизонте вспыхивают облака, но до шторма ещё несколько часов.

— Пойдём, — говорю я и направляюсь к причалам, чтобы вернуться в Эмери. Рук ловит меня за запястье и притягивает к себе.

— Не так быстро. У тебя день рождения. Мы обязаны отпраздновать.

— Ой. Да ничего особенного, правда. Я не из тех, кто устраивает культ своего дня рождения.

Он качает головой.

— Даже не думай. Ты заслуживаешь, чтобы тебя сегодня праздновали, Поэт Грейвс. Пойдём.

Глава 32

Рук ведёт меня по дорожке вдоль канала. Мимо нас проходят группы людей, возвращающихся домой после вечера в городе.

— Куда мы идём? — спрашиваю я, когда он разворачивается и несколько шагов бежит спиной вперёд.

Он останавливается, притягивает меня к себе и обнимает, пока поток людей огибает нас с двух сторон. Одна его ладонь ложится мне на поясницу, другая — на щёку. — Я хочу нормально поздравить тебя с днём рождения. Позволишь?

Он так серьёзен и искренен, что отказаться невозможно. — Звучит приятно.

— Отлично. — Он широко улыбается, и мы снова идём. Сворачиваем на несколько улиц и оказываемся на площади, в центре которой журчит фонтан.

— Сядь здесь, — говорит Рук, указывая на бортик. — Я скоро вернусь.

— Куда ты?

— Это сюрприз. — Он пятится, наклоняя голову, словно проверяет, действительно ли я останусь на месте, потом разворачивается и исчезает в толпе. Я теряю его из виду и обречённо остаюсь ждать. Мелкая водяная пыль от фонтана оседает на щеках, пока я смотрю на небо, где уже клубятся облака.

На другом конце площади замечаю мужчину и женщину в красной форме Гасителей. Они внимательно изучают толпу, явно кого-то высматривая, и я отворачиваюсь, прежде чем они успевают меня заметить.

Прошла примерно неделя с тех пор, как я в последний раз касалась Искры, но с каждым днём выбираться к окраинам становится всё опаснее. Другой вариант — ждать, пока Сол снова вывезет нас из города, однако она дала понять, что связаться с нами сможет нескоро. Вот бы у меня был такой же грузовик, как у неё, чтобы мы с Руком могли уехать и найти более безопасное укрытие.

Я наклоняюсь вперёд, ставлю локти на колени и подпираю подбородок ладонью. Пока жду, мысли снова возвращаются к разговору с отцом, и я запутываюсь ещё сильнее. Он велел молчать о том, что я увидела в Тьера-Фрайс, даже в стенах собственного дома, но я не понимаю — он защищает себя или меня? Интересно, действительно ли он свяжется со мной, чтобы поговорить. Какая-то часть меня уверена: он просто собирается меня избегать.

Что скрывает мой отец? И чего он боится?

Рук наконец появляется из толпы. Теперь в руках у него розовая коробка, перевязанная бечёвкой.

— Что это? — спрашиваю я. Он протягивает мне руку и помогает подняться.

— Ещё не время, — отвечает он с подмигиванием и мягко целует меня.

Мы петляем по улицам, пока не выходим к тихому каналу, по которому неспешно проплывает гондола. Фонари подсвечивают воду, и отражения дрожат на поверхности, словно реки мерцающего звёздного света. Когда город вот такой — тихий и мирный, — легче забыть о тьме, которая тлеет под его красивой оболочкой.

— Почти пришли, — говорит Рук и указывает на лестницу наверх. — После вас.

Я выгибаю бровь, но моё нежелание его ничуть не интересует.

— Давай, — говорит он. — Отказ не принимается.

— Ладно. — Я ставлю ногу на перекладину и снова оглядываюсь. Он хлопает меня по заднице.

— Давай, Грейвс.

Я сдаюсь и лезу по лестнице на каменный балкон несколькими этажами выше.

— Вот. — Рук выбирается следом. Я спрыгиваю с лестницы, подхожу к перилам и понимаю, что отсюда виден главный канал, извивающийся через город, и гудящий купол Древесной фермы Центрального парка, залитый фиолетовым светом. Вдали возвышается Эмери, сияя в темноте, словно маяк.

— Вау. — Я оглядываю вид. — Как ты нашёл это место?

Рук встаёт рядом, кладёт ладонь на перила. — Первые несколько месяцев здесь я много бродил по городу.

— Когда вообще-то должен был спать в своей кровати? — спрашиваю я с лукавым взглядом.

Он усмехается. — Никто, похоже, не возражал, когда я уходил.

— Или никто об этом не знал.

— Или так.

Я смеюсь. — Они просто не считали тебя угрозой.

Он пожимает плечами. — Я всего один человек. Что я вообще могу сделать?

— Многое. Один человек может очень многое.

Он внимательно смотрит на меня. — Возможно. — Потом поднимает коробку. — Но я привёл тебя сюда ради этого.

— Не томи.

Он открывает коробку, и внутри оказывается маленький круглый торт. Настоящее произведение искусства: завитки розового крема и щедрая россыпь золотой пудры сверху. Он такой красивый, что мне почти жалко его есть.

— Надеюсь, ты любишь шоколад, — говорит Рук. — Ты производишь впечатление девушки, которая любит шоколад.

Я смеюсь. — Ещё как люблю.

— Я только сейчас понял, что забыл взять вилки. — Он виновато улыбается.

Я хихикаю и качаю головой. — И как мы его будем есть? Руками?

— Может получиться довольно горячо, — предлагает он.

— Или довольно грязно.

— А кто сказал, что одно исключает другое?

— Справедливо. — Я поправляю воротник его куртки. — Спасибо, что пришёл сегодня.

— Твоя мама хорошая, но она…

— Что?

— Наверное, не мне об этом говорить, но она… будто с призраками живёт.

Я прикусываю щёку изнутри. — Ты прав.

— Мне жаль. Она заслуживает лучшего. Ты была такой же, когда мы познакомились.

Я склоняю голову. — Правда?

Я и сама знаю, что это правда, и нисколько не удивлена, что он заметил.

Он кивает. — Думаю, именно это меня к тебе и притянуло. Ты была как прекрасный луч света, но внутри я чувствовал что-то тёмное. Теперь понимаю — это были твои тайны. Всё то, что сделал твой отец и о чём тебе приходилось помнить. Теперь я знаю, что твоё светлое сердце было разбито. Что ты пыталась спрятаться среди теней, хотя тебе там не место.

Глаза обжигают слёзы. — А теперь?

— Теперь ты понимаешь эту тьму. Она никуда не исчезла, но стала другой. Острее. Сильнее. Ты научилась превращать её в оружие, а не позволять ей управлять тобой.

Я коротко, удивлённо выдыхаю, поражённая тем, насколько ясно он меня видит.

— Думаю, за это мне стоит благодарить тебя, — шепчу я, но он качает головой.

— Нет. Это сделала ты сама, Поэт. Ты всегда была гораздо сильнее, чем себе позволяла поверить.

Он запускает руку в коробку и поднимает торт.

— Хочешь кусочек? — спрашивает он. — Придётся смириться с моими пальцами.

Я киваю. Он подносит торт к моим губам, и я с тихим стоном откусываю. Невероятно вкусно. Сладкий, сахарный, безумно насыщенный вкус.

— Я нашёл эту кондитерскую, когда исследовал город, — говорит Рук. — В Завесе шоколад бывает редко, а я его обожаю. Это было, без преувеличения, самое вкусное, что я когда-либо пробовал.

Стараясь не испачкаться, я случайно касаюсь губами кончиков его пальцев. Кажется, он вздрагивает; когда я поднимаю взгляд, его глаза темнеют. Я отстраняюсь и медленно жую, наслаждаясь вкусом.

— Потрясающе, — соглашаюсь я, когда он кладёт торт обратно в коробку. — Теперь ты.

— Я купил его тебе.

— Я знаю тебя почти год… У тебя наверняка тоже был день рождения. И ты, конечно же, мне не сказал.

Он бросает на меня быстрый взгляд. — Несколько месяцев назад, — признаётся он.

— Тогда решено. К тому же какой это день рождения, если я не поделюсь тортом с одним из самых важных людей в моей жизни?

Кажется, он на секунду перестаёт дышать, а потом кивает. Я беру торт и подношу к его рту. Он широко открывает его и откусывает, а затем — нарочно или случайно, не знаю — облизывает кончик моего пальца, и у меня сладко проваливается живот.

В следующее мгновение мы уже целуемся. Шоколад и крем смешиваются со вкусом наших губ и жаром языков. Я бросаю остаток торта обратно в коробку, Рук осторожно ставит её на пол и снова обнимает меня. Мы целуемся жадно, руки блуждают по телам, находят края одежды и скользят по полоскам горячей кожи.

Взрыв над головой заставляет нас отпрянуть друг от друга.

В небе рассыпается зелёный, синий и красный свет. Фейерверк.

— Что это? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами. — Кто-то что-то празднует. — На лице появляется хитрое выражение. — Наверное, твой день рождения.

— Ага, специально для меня. — Я смеюсь. — Не понимаю, как ты умудрился спланировать идеальный вечер, даже не зная, что у меня сегодня день рождения.

Он лукаво улыбается. — Что сказать? Я просто настолько хорош.

Я хихикаю и снова его целую, и мы теряемся друг в друге под сиянием огней.

Через мгновение я чувствую, как телефон Рука вибрирует. Обычно он не носит его с собой, но, когда достаёт устройство, я вижу: это не стандартный телефон Эмери.

Наверное, он привёз его с собой из Завесы.

Рук разблокирует экран, быстро читает сообщение и поднимает голову.

— На Облачный Шпиль напали.

Глава 33

— Что? — спрашиваю я, пока Рук лихорадочно набирает что-то на экране. На его лице вспыхивает паника.

— Нэйви только что написала.

— А твоя семья? — спрашиваю я. — С ними всё хорошо?

— Не знаю. Нам надо возвращаться.

— Конечно. — Мы быстро спускаемся по лестнице и спрыгиваем вниз. Лишь добравшись до улицы, я вспоминаю, что остаток торта так и остался наверху.

— Кто напал? — спрашиваю я, пока мы быстрым шагом идём по улицам.

— Пока точно не знают, но всё указывает на Щит. Она пишет, что Джастин и родители целы.

Он проводит рукой по волосам и глубоко вдыхает, и его облегчение мгновенно становится моим.

— Слава Небесам, — говорю я. — Но как они вообще нашли Облачный Шпиль?

— Это нам и предстоит выяснить. — Он так резко останавливается, что я делаю ещё несколько шагов, прежде чем замечаю. — Мне нужно к ним. Прямо сейчас.

— Хорошо, — медленно говорю я. — Но ты уверен, что это хорошая идея? Твоя семья вполне способна справиться сама.

Он ничего не отвечает и снова идёт, а я спешу догнать. По дороге в Эмери Рук ещё несколько раз переписывается с сестрой. В нашей комнате он сразу начинает собирать сумку, бросая туда вещи почти не глядя. От одной мысли, что мы разлучимся, мне становится плохо. Может, какая-то часть меня боится: если он уйдёт сейчас, то больше не вернётся и я никогда его не увижу.

— Я пойду с тобой, — говорю я. Наверное, это ужасная идея, но слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить. Рук замирает, и его лицо мрачнеет.

— Нет, тебе нужно остаться здесь. Если ты опять исчезнешь, они поймут, что что-то не так. Не думаю, что второй раз тебе удастся убедить их в своей невиновности.

Его слова будто ударяют меня по лицу.

Похоже, он это замечает, потому что тут же пересекает комнату и берёт моё лицо в ладони. — Пожалуйста. Останься. Иначе я буду слишком переживать за тебя. Здесь ты в большей безопасности.

— Я думала, ты говорил, что в Завесе мне будет безопаснее.

— Тебе нигде не безопасно, Поэт. Но сейчас здесь ты хотя бы можешь не высовываться.

— Я буду волноваться за тебя, — шепчу я.

Он мягко меня целует. — Я вернусь так быстро, как смогу.

Его телефон звонит, и Рук отстраняется, чтобы ответить.

— Пап, — выдыхает он, снова проведя рукой по волосам.

Из динамика доносится неразборчивый поток слов верховного командира Атиры, а Рук начинает мерить комнату шагами.

— Я еду… — начинает он, но отец снова что-то говорит. — Но… я… — Рук отвечает обрывочными фразами, каждые несколько секунд проводя ладонью по лицу от раздражения. — Пап.

На том конце продолжают говорить, а потом всё заканчивается.

Рук опускает телефон. — Он сказал мне остаться здесь, — произносит он пустым голосом. — Придерживаться плана.

Некоторое время я молчу. Я согласна с Саммитом, но видно, как сильно Рука задел приказ отца. Он раздражённо выдыхает, садится на край кровати и, сжав телефон обеими руками, смотрит на погасший экран.

— Все точно целы? — спрашиваю я. Он кивает, и волосы падают ему на глаза.

— Есть несколько раненых, но погибших нет. Почти уверены, что всех нападавших взяли. Угроза устранена. Я им не нужен.

Я подтягиваю стул и сажусь напротив Рука, протягивая руку к его ладони. — Кто это был?

— Щит часто отправляет разведывательные группы искать наши поселения. Когда их устройства попадают в определённый радиус, мы глушим сигнал, чтобы они не могли сразу связаться с городом. Обычно мы успеваем остановить их прежде, чем они передадут координаты. У Облачного Шпиля зона глушения самая большая. Так близко они ещё никогда не подбирались.

— Думаешь, генерал Сол их навела?

— Отец так не думает. Она знала об Облачном Шпиле много лет. Зачем выдавать его сейчас, когда мы заключили союз?

— Значит, либо совпадение, либо кто-то получил эту информацию через неё?

— Похоже, это самые вероятные варианты.

— А если она пострадала? Может, нам как-нибудь связаться с ней?

Рук качает головой. — Папа этим занимается. У них есть способы связаться друг с другом, если понадобится.

— И что теперь?

— Придётся подумать о переезде.

— Как? Это же чудовищно сложная операция.

Он кивает. — Да. Но мы всегда были к этому готовы. Понимали, что однажды нас могут обнаружить, как бы осторожны мы ни были.

— Куда вы поедете?

— У нас заранее отмечены другие места. Понадобится время, и, возможно, переезд вообще не потребуется, но кто-нибудь уже начнёт оценивать варианты.

— Но это же твой дом, — тихо говорю я. — Это несправедливо.

Он мрачно смотрит на меня. — Такова жизнь в Завесе, Поэт. Всё временно. Всё всегда стоит на грани того, что у тебя это отнимут.

— Ненавижу это. Всё это ненавижу.

— Знаю. Но бессмысленно мучиться из-за того, чего мы не можем изменить. Нам нужно найти лекарство и убраться отсюда. Если Щит хочет и дальше скрывать его от собственного народа — их дело. Но когда лекарство окажется у нас, в моём мире изменится всё.

В его мире. Не в моём.

Будущее снова встаёт между нами.

Вопрос о том, что будет, если — и когда — мы найдём лекарство.

Рук ясно дал понять, чего хочет, а мне придётся признать: однажды выбор нужно будет сделать и мне.

Но я забегаю вперёд.

Сначала нам предстоит почти невозможная задача. Мне нужно сблизиться с Тринити и выяснить, что она знает. Возможно, ничего. Если она окажется тупиком, придётся искать другой путь. Рук рассчитывает на меня, и я не могу его подвести.

— Мы его найдём, — говорю я. — Обещаю. Я хочу сделать это ради тебя и тех, кого ты любишь.

— Почему?

— Потому что я люблю тебя, — шепчу я.

— Я тоже тебя люблю. Но…

Хотя я сижу, кажется, будто пол уходит из-под ног. — Но… что?

— Но не давай обещаний, которых не сможешь выполнить, — тихо говорит он, глядя на чёрный экран телефона. — Иначе всё заканчивается разочарованием.

Глава 34

тринити: Сегодня в 9 в «Гротто». Отмечаем повышение Гаррета!

Сообщение приходит во время обеда. Я показываю его Руку, и мы успеваем провести целый разговор, не произнеся ни слова. Я поднимаю брови — он правильно считывает это как Нам правда обязательно это делать? Он пожимает плечами: Не уверен, что у нас есть выбор.

И ведь он прав.

Идёт уже второй месяц нашего второго курса, а Эдвард так и не вернулся. Я бы спросила об этом генерала Сол, но от неё приходят только редкие исчезающие сообщения. Она пишет, что разрабатывает способ провести нас на крышу Цитадели, а пока велит сосредоточиться на Гасителях, Тринити и лекарстве.

Именно этим я и занимаюсь, но Тринити, похоже, вообще ничего не знает. Все мои осторожные попытки её разговорить пока ни к чему не привели. И дело, кажется, не в том, что она что-то скрывает. Она действительно просто не в курсе.

Остаётся лейтенант Дайр.

Гаррет. Как будто мне так уж необходимо было знать его имя.

Я отвечаю Тринити, что мы придём, и вечером мы с Руком появляемся в «Гротто», одетые по-клубному.

То есть на мне блестящий кроп-топ и мини-юбка, а на Руке — его привычные чёрные футболка и брюки. И всё равно на его фоне каждый здешний разодетый павлин выглядит жалко.

В подземный клуб ведёт лестница с края оживлённой площади, заставленной ресторанами и барами. Если бы я и без того не сомневалась во всей этой затее, одного спуска под землю хватило бы, чтобы занервничать.

Я останавливаюсь наверху, и Рук берёт меня за руку.

— Давай. Всё будет нормально. Я рядом.

Я благодарно улыбаюсь ему, и мы спускаемся к широкому круглому входу, по сторонам от которого стоят двое здоровенных вышибал.

Они ничего не говорят, когда мы проходим, но внимательно провожают Рука глазами, прекрасно понимая, какую угрозу он может представлять. Однако останавливать не пытаются. Может, чувствуют, что в драке преимущество будет не на их стороне.

Мы спускаемся ещё по одной лестнице и выходим в огромную пещеру, переделанную из старого железнодорожного тоннеля. Музыка отражается от низкого каменного потолка, и басы отдаются вибрацией в ступнях.

Но больше всего удивляет вырубленный прямо посреди зала бассейн с кристально чистой водой, подсвеченной изнутри. Люди сидят на краю, болтают ногами в воде и держат в руках напитки. По периметру расставлены низкие диваны и столики, и вскоре я замечаю Тринити в дальнем углу.

— Сюда, — говорю я, беру Рука за руку и веду через клуб.

— По! — Тринити вскакивает с места рядом с Дайром и бросается мне на шею. — Как же я рада, что вы пришли.

Я изо всех сил стараюсь обнять её с нужной долей энтузиазма и чувствую ладонь Рука на бедре — тихое напоминание, что он рядом.

— Привет. Звучало весело, как тут устоять? — Я указываю на Рука. — К тому же, кажется, вас двоих так толком и не познакомили.

Он протягивает руку, и Тринити пожимает её.

— Точно, — говорит она. — Кажется, нет. Поэт рассказывала о тебе совсем немного.

Рук не улыбается, только кивает. — А я о тебе слышал предостаточно.

Тон у него лёгкий, и я не могу понять, хотел ли он, чтобы это прозвучало как обвинение, но лицо Тринити вспыхивает.

— Ну, мы ведь лучшие подруги чуть ли не всю жизнь, — говорит она, пытаясь прикрыть неловкость, тяжёлым комом усевшуюся между нами.

— Ага, — отвечает Рук. Одна часть меня хочет напомнить ему, что наша задача — втереться к ней в доверие, но другая тронута его злостью за меня.

— Значит, вы двое… — Тринити склоняет голову. — Вместе?

Я с трудом проглатываю раздражение. Она мало знает о Руке лишь потому, что никогда не спрашивает. Последний месяц я терпеливо слушаю бесконечные рассказы о её дружках-Гасителях, а всё, что происходит в моей жизни, её почти не интересует. Отчасти меня это устраивает — я и не хочу рассказывать ей о Руке. Но всё труднее не признавать, насколько она зациклена на себе. Я пыталась вспомнить, всегда ли так было между нами, и поняла: да. Всегда.

— Да, — отвечаю я таким тоном, чтобы ей даже не пришло в голову устраивать из этого событие.

Она медлит, и на её лице одна за другой мелькают совершенно очевидные осуждающие мысли.

— Это… здорово, — наконец произносит она, настолько неискренне, что даже неловко. — Кстати, с Гарретом тебя тоже официально не знакомили!

Она хлопает ресницами, опускается рядом с ним и вцепляется в его руку.

— Гаррет! Это моя подруга Поэт! — объявляет Тринити так, словно он понятия не имеет, кто я.

Словно не он втащил рыдающую Тринити в зал, полный людей, сдавливая ей горло, пока она обвиняла меня в том, что я — самое опасное существо во всём Новом Манхэттене.

Словно не он сопровождал меня на суд, где решали, жить мне или умереть.

Он высвобождает руку из объятий Тринити и оценивающе смотрит на меня. — Я помню, — говорит он, так что хотя бы он не притворяется. Потом переводит взгляд на Рука. — И твоего друга-Одиночку.

— Рук, — поправляю я.

— Рук, — повторяет он и кивает. Удивительно, но осуждения в его голосе я не слышу. Какая ирония. — Присоединяйтесь. Выпейте с нами. — Он наклоняется, берёт со стола стакан и делает большой глоток напитка, похожего на виски. Тёмные волосы зачёсаны назад, а вместо привычной формы на нём обтягивающая белая футболка и джинсы, подчёркивающие тело, явно вылепленное бесконечными часами в зале. — Мы празднуем.

— Мы слышали. Поздравляю. — Надеюсь, это звучит не так натянуто, как ощущается.

Судя по сообщениям Тринити, его повысили до капитана за неустанную работу по поимке Хранителей после очередной серии убийств в городе. Интересно, сколько из задержанных действительно представляют угрозу, а сколько обвинений нужны только для видимости. До меня дошло достаточно слухов, чтобы заподозрить: они хватают и невиновных.

— Спасибо, — говорит он. — Давно, блядь, пора.

Он тянется через стол, и я едва не вздрагиваю, прежде чем понимаю: он всего лишь хочет пожать мне руку.

— Без обид, а? Я просто делал свою работу.

Я чувствую, как Рук напрягается рядом, а мне требуется секунда, чтобы снова начать дышать.

— Да. Конечно.

Я принимаю его руку. Он крепко сжимает мою и несколько раз энергично встряхивает.

Меня слегка тянет блевать.

— Мы все просто стараемся обеспечить безопасность, — добавляет он.

— Конечно. Без обид.

Тут он расплывается в улыбке. — Садитесь, выпейте с нами. Я настаиваю.

Мы с Руком переглядываемся и устраиваемся напротив Дайра и Тринити.

— Ну и каково тебе было снаружи? — спрашивает Дайр, обращаясь к Руку.

Я знаю, что Рук отвечать не хочет, но он подаётся вперёд, сцепляет пальцы и начинает выдавать порцию лжи, которая идеально соответствует представлениям всех в этом зале о Пустошах. Дом, который едва можно назвать домом. Жизнь на грани выживания. Он так красиво расписывает ужасы, что мне приходится сдерживать смех.

Уж кому, как не мне, знать, какой Рук хороший актёр. Я прогоняю эту мысль и напоминаю себе: я верю всему, что он рассказал. Я ему доверяю. Он не мог раскрыть мне правду, и на то были веские причины.

Пока Рук болтает с Дайром, Тринити передвигается по скамье ближе ко мне. В руке у неё бокал с чем-то ярко-зелёным, а по румянцу на щеках видно, что это уже далеко не первый напиток.

— От Эдварда по-прежнему ничего? — спрашиваю я. Мы несколько раз обсуждали его исчезновение, и полное отсутствие тревоги у Тринити одновременно удивляет меня и не удивляет совсем.

— Нет. Уверена, объявится.

— Ты не переживаешь?

Я хотя бы примерно знаю, где он, а Тринити — вообще ничего. Разве ей не интересно, что с ним?

— Конечно переживаю, — отвечает она, хотя по голосу не скажешь.

Пока мы разговариваем, Рук неторопливо потягивает свой напиток и уже не раз подливает Дайру. По плану он должен разговорить его, а я — отвлекать Тринити. Дайр здоровенный, так что, вероятно, понадобится немало алкоголя, чтобы он действительно расслабился.

— Так вот, — говорит Тринити. — Расскажи мне побольше о нём. — Она кивает на Рука. — Ты очень уж молчишь на эту тему. — Она старается говорить небрежно, но в словах слышится укол, будто её задевает, что я скрывала сведения, которыми она сама ни разу не поинтересовалась.

Я пожимаю плечами, подавляя раздражение. — В прошлом году мы постепенно сблизились. Он помог мне, когда ребята из моего нового Дома столкнули меня с лестницы. Мне больше некуда было идти.

Её лицо вытягивается. — Прости. Наверное, тебе было ужасно тяжело. Со мной случилось бы то же самое, если бы не мой отряд.

Я выдавливаю улыбку и киваю. — Хорошо, что они у тебя были, — лгу я.

Она сияет и отпивает ещё. — Так здорово наконец найти место, где ты по-настоящему своя. Я была уверена, что хочу в Патруль, но переход в Арию открыл куда лучшую возможность. То, что я провалила то первое испытание, в итоге оказалось лучшим событием в моей жизни.

— Ты правда чувствуешь, что это твоё место? Ты довольна своим выбором?

— Конечно! А почему нет?

— Не знаю. Может, после того, что произошло со мной, ты хотя бы задумалась, что с Хранителями можно обращаться как-то иначе.

Её глаза тут же сужаются. — Что ты имеешь в виду?

— Я боялась за свою жизнь. Сбежала, потому что была уверена: меня никто не станет слушать. Я думала, что уже мертва. Неужели, по-твоему, другие люди никогда не чувствовали того же?

Она замолкает и внимательно меня изучает, а я понимаю, что нарушила правило. Мне нельзя было говорить об этом. Нужно было делать вид, будто всё хорошо. Но, может быть, пока я ищу лекарство, получится заодно вылечить бывшую лучшую подругу от её фанатизма. Я думала, отказаться от любимого человека после такой боли будет легко, но какая-то часть меня всё равно чувствует за неё ответственность.

— Это ради общего блага, Поэт. Если ради нашей безопасности несколько человек окажутся обвинены по ошибке — цена невелика. — Она делает паузу и смотрит мне прямо в глаза. — Думать иначе — измена.

Она моргает. Я моргаю в ответ, а потом киваю. — Конечно. Ты права. Не знаю, о чём я вообще думала.

— К тому же, — продолжает она, — тебе дали целый суд, чтобы доказать невиновность. Большинство такой возможности не получает. У тебя всегда всё в итоге хорошо, Поэт.

Последнюю фразу она произносит устало, с явной горечью.

Но я знаю: в каком-то смысле она права.

— Мне повезло.

— Тебе всегда везёт, правда? — Она склоняет голову и натянуто улыбается. — Моя везучая подруга.

Она сжимает мою ладонь, но искренности в этом жесте нет. Она действительно мне завидует? Если бы только знала правду.

Я вспоминаю слова генерала Сол о том, что Гасители набирают слабовольных, и пытаюсь понять, как могла столько лет не замечать, кто такая Тринити на самом деле.

Некоторое время мы обе молчим, и я замечаю, что Рук и Дайр увлечённо разговаривают. Надеюсь, Руку удаётся вытащить из него что-нибудь полезное. Дайр разошёлся и ловит каждое слово Рука с каким-то напряжённым «мужским» интересом. И, судя по всему, уже изрядно пьян.

Рук снова берёт бутылку и наливает ему почти полный стакан.

— Ладно, расскажи лучше про Е-отряд, — говорю я Тринити, отвлекая её внимание от Рука. — Ты ведь ни разу не рассказывала, чему вас учат.

Как бы я ни ненавидела то, кем она стала, должна признать: мне действительно любопытно.

Она пожимает плечами. — Много изучаем инфекцию и то, как она действует на организм. Учимся распознавать признаки у людей.

— Да? Какие именно?

— В основном те, что появляются, когда начинается разрушение психики. До того как инфекция распространится, Хранителя почти не отличить от обычного человека, так что это сложно. К счастью, теперь у нас есть анализатор крови. Он помогает.

— А какие признаки?

Она осторожно косится на меня. — Что-то ты сегодня любопытная.

— Ага, — отвечаю совершенно искренне. Что именно их учат замечать? — Ради общего блага, помнишь?

Её взгляд наполняется облегчением. Возможно, она думает, что я простила её. Что наконец всё поняла.

— Вообще-то мне нельзя об этом рассказывать, — говорит она тише. — Но тебе я могу доверять.

Ну да. Конечно.

— Насколько я поняла, всё начинается с двоения в глазах, разговоров с самим собой. Галлюцинаций. — Она перечисляет ещё несколько симптомов, которых у меня никогда не было. Значит, либо они вообще не понимают, что происходит с Хранителями, и просто гадают, либо со мной действительно всё в порядке, Сол права и болезнь меня не затронет. Не знаю, чему радоваться сильнее.

— Некоторые Хранители после контакта с Искрой чувствуют, будто у них растягивает сознание, — продолжает она. — Некоторым она нужна. Их тянет к ней, почти как к наркотику. И они настолько безмозглые, что из-за этого сами попадаются. — Она фыркает и отпивает из бокала. — Представляешь, подсесть на настолько ядовитую вещь? Вот поэтому с ними и приходится разбираться.

— Ага, — говорю я, чувствуя тошноту. — Какая… жуть.

Тринити кивает, словно вопрос исчерпан.

Не уверена, что выдержу ещё хоть немного этого разговора, поэтому перевожу тему на что-нибудь безопасное и позволяю ей трещать о Дайре и друзьях из Е-отряда. В какой-то момент Тринити снова придвигается к нему. Он явно в хлам: голова то и дело клюёт, пока он сползает по спинке сиденья. Тринити суетится рядом, спрашивает, не принести ли воды, а он отмахивается.

— Пойдём? — спрашивает Рук. По нему видно, как отчаянно он хочет отсюда выбраться.

— Ты что-нибудь?.. — начинаю я, но он качает головой.

— Нам пора, — говорит он и встаёт. Мутные глаза Дайра тут же распахиваются.

— Уже уходите? — спрашивает он заплетающимся языком. Кажется, он искренне расстроен, и мне становится ужасно интересно, что же Рук ему наговорил.

— Извини, дружище, — отвечает Рук. — Завтра рано вставать. Но ещё увидимся?

— Я теперь надолго прикомандирован к Эмери, — говорит Дайр. — Надо как-нибудь выпить.

— Конечно. — Рук настолько убедителен, что я почти восхищена. — С удовольствием.

Они пытаются стукнуться кулаками по-братски, но из-за нарушенной координации Дайр несколько раз промахивается.

Мы пробираемся через клуб к выходу, и ладонь Рука лежит у меня на пояснице.

— Узнал что-нибудь? — тихо спрашиваю я.

Рук наклоняется ближе. — Может быть. Небеса, какой же он, блядь, жалкий.

Глава 35

Мы с Руком вываливаемся обратно на площадь, где по-прежнему полно людей. Небо уже потемнело, открыв звёзды и едва заметные вдали аметистовые облака.

Он берёт меня за руку и ведёт сквозь толпу к главному каналу. Дальше мы идём по тихой дорожке вдоль воды.

— О чём вы говорили? — спрашиваю я. — Дайр хоть что-нибудь рассказал?

— Не знаю, было ли там что-то полезное. Он говорил… очень много.

— Ты его явно заинтересовал.

Рук качает головой и проводит ладонью по лицу. — Мне пришлось изображать, будто я согласен с его дерьмом.

Мои пальцы сильнее сжимают его руку.

— Я ему точно любопытен, — продолжает Рук. — Пустоши. То, что я Одиночка.

— Что-нибудь ещё?

— Я сделал вид, что мне интересно, что они делают с пойманными Хранителями. Не думаю, что ему вообще разрешено было об этом рассказывать, но он уже нажрался. — Рук медлит. — И, кажется, я ему понравился.

— Фу. — Он смеётся.

— Думаю, для него я просто диковинка, на которую можно поглазеть. Может, он хочет потом хвастаться, что подружился с Одиночкой. Сказал, что видел меня в бою на кадетской подготовке и что мои «таланты» пропадают зря в Штормовой гвардии.

Он замолкает, а я пристально на него смотрю.

— Он хочет, чтобы ты использовал свои навыки для охоты на невиновных.

Рука передёргивает. — Похоже на то.

— Что ты ему ответил?

— Что подумаю. Если он решит, будто мне интересно, может, удастся вытянуть из него больше.

Мы оба замолкаем. Мимо неспешно проходит пассажирский паром, полный людей; над водой плывут смех и обрывки разговоров. Интересно, что они видят, глядя на нас? Просто ещё одну парочку, возвращающуюся домой после вечеринки.

Никто не видит правды: из-за нас Новый Манхэттен однажды может измениться навсегда.

— Про лекарство он ничего не сказал? — спрашиваю я. Рук качает головой.

— Нет. Но упомянул Эдварда. Кажется.

— В смысле?

— Вскользь ляпнул, что у них сидит бывший Тринити, а потом резко заткнулся. Думаю, понял, что сказал лишнее.

— Эдвард у них? — От ужаса внутри всё сворачивается узлом. — Зачем он Гасителям?

— Думаю, той ночью он что-то нашёл, Поэт. Что-то, чего не должен был увидеть. Иначе всё это просто не объяснить.

Я киваю, обдумывая его слова. Мне и самой уже приходила эта мысль.

— Ты уверена, что Эдвард ничего не успел сказать до того, как вас нашла Гвардия? — спрашивает Рук.

Я качаю головой. — Ничего. Наверное, сначала хотел показать мне запись с Рейном.

— Нужно его найти, — говорит Рук. — Не только ради его безопасности, но и чтобы понять, что он мог узнать. Это может быть связано с лекарством.

Я вспоминаю, как Гвардия Круга вошла в кабинет мистера Робинса. Как Эдвард бросился к клавиатуре и очистил экраны. Может, он пытался спрятать ещё что-то? Я втянула его в это. Его оглушили, а мы потом бросили его там. Выбора у нас не было, но чувство вины от этого не становится легче.

Я качаю головой. — Думаешь, он ещё… жив? — шепчу я. — Я себе никогда не прощу, если он… — Закончить не получается. — Он согласился помочь только потому, что я его умоляла.

Лицо Рука мрачнеет. — Я тоже не могу перестать об этом думать. Поэтому мы обязаны хотя бы попытаться его найти.

— Как думаешь, где его держат?

— Если Дайр о нём знает, я бы поставил на Цитадель.

Цитадель. Нам что, снова придётся туда вламываться?

На лице Рука появляется болезненное выражение.

— Что?

— Мне только что пришла в голову одна мысль. Очень неприятная.

Я морщусь. — Я точно хочу её услышать?

— А что, если Эдвард врёт им о том, что увидел? И что, если они ему не верят?

Я качаю головой. — Не совсем понимаю…

— Если он увидел что-то, что Щит хочет сохранить в тайне, умный человек будет отрицать всё до последнего.

— И?

— Они могут попытаться выбить из него правду пытками.

Сначала мне хочется возразить, но нутром я понимаю: Рук прав. После всей лжи, которой нас кормили, пытать невиновного человека для Щита ничего не стоит. А если кто-нибудь когда-нибудь узнает, они просто скажут, что всё делалось ради нашего же блага.

И все им поверят.

— Небеса, — выдыхаю я. — Мы обязаны ему помочь.

Глава 36

— Ну что, кто-нибудь ещё до смерти перепуган? — спрашивает Домино. Она идёт между мной, Руком и Джорни, пока мы направляемся в кадетское крыло на специальную тренировку.

— Да ты что! Я не могу дождаться! — восклицает Джорни и подпрыгивает на ходу.

После нашего вечера в «Гротто» прошло всего несколько дней, а Эдвард так и не появился — впрочем, я этого и не ожидала. Из-за тревоги я почти не сплю, но спросить нам некого: любое неосторожное обращение привлечёт совсем не то внимание.

— Не можешь дождаться смерти? — сухо уточняет Домино.

— Уверена, всё абсолютно безопасно, — отвечает Джорни. — Иначе нас бы туда не пустили. Правда?

Домино фыркает. — Хотела бы я так же верить в то, насколько они дорожат нашими жизнями.

Сегодня нас ведут к Штормовой башне наблюдать за работой Брейкеров. Облака собирались весь день, и знакомое покалывание уже ползёт вверх по моей спине. К счастью, всего несколько дней назад мы с Руком тайком выбрались прикоснуться к Искре, поэтому пока терпимо. Мы также пробовали техники, которым Сол учила нас для сбора и удержания Искры. Продвигаемся медленно, но я не собираюсь сдаваться — даже несмотря на то, что и от неё почти ничего не слышно.

В тренировочном комплексе нас ждут Генри, Бруклин, Чендлер и группа бойцов Штормовой гвардии в форме с блестящими фиолетовыми ремнями. Среди них лейтенант Даника Стивенс — та самая женщина, которая спасла мне задницу на суде. Мы встречаемся глазами; её губы на миг складываются в улыбку, и она едва заметно кивает.

— Добро пожаловать, — говорит Генри, сцепив руки за спиной. — Я знаю, как вы все этого ждали.

По комнате проходит ропот — смесь страха и возбуждения.

— Сегодня у вас впервые появится возможность по-настоящему увидеть, какова жизнь в Гвардии. Пока Укротители работают, вы будете находиться в относительно безопасных командных пунктах своих Штормовых башен. Но врать не стану: ближе к реальной опасности за годы учёбы вы уже не подойдёте.

По толпе снова прокатывается шёпот.

— Но если вы действительно хотите стать Брейкерами, вам необходимо понимать, на что подписываетесь.

Без дальнейших речей Генри разбивает нас на группы. Я попадаю вместе с Руком, Домино и Джорни под руководство Генри и Даники. Каждому выдают защитные очки с фиолетовыми линзами, чтобы уберечь глаза от ярких вспышек, после чего мы направляемся к окраине города.

По дороге Генри объясняет, чего ожидать, а Джорни засыпает его миллионом вопросов. Добравшись до окраины, мы идём к назначенной нам башне. Я оглядываю горизонт, где вдали стоят соседние сооружения.

Мы с Руком останавливаемся у основания и задираем головы. Железная и стальная башня взмывает высоко в небо. Несколько гвардейцев уже заняли позиции внизу и следят за Тьера-Фрайс, а около полудюжины Укротителей распределились по платформам выше; каждый держит за резиновую рукоять светящийся жезл Искры.

По наружной стороне основания вьётся лестница, и мы поднимаемся на нижнюю платформу. Она самая большая: здесь находится небольшое закрытое стеклом помещение, а вдоль стен тянутся панели с мониторами и кнопками.

Несколько экранов показывают разные районы города: теплицы на юге острова, заводы на севере. На крышах зданий там тоже установлены башни, чтобы защищать находящихся внутри людей.

На другом экране крупным планом генерал Сол на крыше Цитадели; ветер треплет её тёмные волосы. Она выглядит бесстрашной и уверенной, когда становится в самом центре крыши, окружённая кольцом гвардейцев Круга, обращённых к ней лицом.

Облака сгущаются, накатывая друг на друга и вспыхивая сиреневым и аметистовым. Мизинец Рука цепляется за мой, а по коже бегут мурашки. Мы будем так близко к шторму. Наверное, почувствуем, когда она ударит в башню.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает он. Я киваю.

— Кажется, да.

— Не выходи наружу, — говорит он, и я понимаю его тревогу. Если в кого-то из нас ударит Искра, нас раскроют. Без собственных жезлов, которые приняли бы заряд, проводниками станем мы. — Сосредоточься и отталкивай её от себя. Помни, что мы тренировались делать.

— Хорошо, — тихо отвечаю я, и мы поворачиваемся к окну.

Домино и Джорни уже почти прижались лицами к стеклу, глядя на разрастающиеся облака, накрывающие город. Я представляю, как где-то вдали люди бегут к укрытиям и прячутся.

Вдалеке видна башня А Общества Фиама, и я думаю о родителях. Они дома? Ужинают с друзьями? Штормовая башня на крыше их здания уже светится, готовая их защищать. Интересно, каково будет однажды стоять там и оберегать их, зная, что они не хотят иметь со мной ничего общего.

Но ведь именно ради этого я сюда пришла. Я хотела помогать. Хотела быть полезной. Хотела защищать тех, кто не может защитить себя, независимо от того, что я к ним чувствую.

Облака всё прибывают, громоздясь друг на друга. Домино присвистывает, пока мы смотрим вверх. — Будет мощно, — говорит она. — Похоже, давно пора было.

Она права. Штормы опасны всегда, но их сила колеблется невероятно. В зависимости от ветра и температуры это могут быть несколько отдельных вспышек — или непрерывная бомбардировка, часами обрушивающаяся на каждый район города.

Лучший ли сегодня день для наблюдения? Генри говорил, что нам нужно увидеть всё вблизи, чтобы действительно понять, чего от нас требуют, так что, возможно, такая ночь — лучший учитель. Сам Генри стоит снаружи командного пункта, в нескольких шагах от нас. Он смотрит в небо; между бровей появляется тревожная складка. Потом переводит взгляд на нашу четвёрку. Я отчётливо чувствую: такого он не ожидал.

На панели с треском оживает радио. — Внимание всем Укротителям, — раздаётся голос из динамика. — Прогноз изменился. Сегодня ожидается пятый уровень.

— Это разве не самый высокий? — шёпотом спрашивает Джорни.

— Самый, — подтверждаю я.

— А нам точно стоит здесь находиться? — спрашивает Домино, и в этот момент радио снова трещит.

— Резерв Гвардии направляется ко всем Штормовым башням. Темпестаде переведена в режим тревоги. Позиции не покидать. Повторяю: позиции не покидать. Ожидайте подкрепления. Держите линию, Укротители. Генерал готова.

Я смотрю на экран, где Сол стоит в центре крыши, запрокинув подбородок к небу.

Вспышки рвутся вокруг неё, высвечивая резкие черты лица.

Она кажется такой спокойной.

Свободной — может принять шторм, не боясь наказания.

В эту секунду я завидую ей до боли. Может, таким будет моё будущее?

Мы вчетвером сбиваемся ближе, пока облака громоздятся над городом, перекатываясь друг через друга, как яростные волны. Зуд поднимается по рукам и ногам, расползается по коже головы. Рук крепче сжимает мою ладонь; лицо у него напряжено.

— Я, кажется, никогда не видела таких облаков, — говорит Домино.

— Всё будет хорошо, — уверяю её. — Мы сейчас в самом безопасном месте во всём городе.

— Ага, — отвечает Домино. — Конечно.

Я замечаю, как её взгляд уходит к равнине, где тесно стоят сотни домов винтиков. Наверняка она думает о семье и надеется, что с ними всё в порядке. Они так гордились ею — как и все мы, — когда в начале года её избрали лидером ученического Общества, и я знаю, насколько они ей дороги.

Облака сталкиваются, гремит гром, и вдали небо озаряет взрыв прямо над Древесной фермой Центрального парка. Ломаные линии Искры расползаются по горизонту, прежде чем их поглощает защитная сеть над деревьями. Ещё один разряд устремляется к Цитадели и генералу Сол.

На мониторе я вижу, как она вытягивает руки. Искра бьёт в ладони, трещит по рукам и ногам. Сол собирает крошечные точки света — точно так, как показывала нам. Они сливаются в небольшой шар, и прежде чем успевают превратиться в смертельно опасную пурпурно-розовую энергию, генерал быстро касается окружающих её узлов. Искра распадается и уходит электричеством в городские генераторы — как раз в тот момент, когда небо озаряет новый взрыв.

Глядя на Сол, я вдруг понимаю, насколько сильно она рискует разоблачением каждый раз, когда делает это. То, что минуту назад казалось свободой, теперь выглядит иначе. Она ничуть не свободнее меня. Просто стучится о прутья другой клетки.

Новый разряд пронзает небо, распадаясь дугами в сторону окружающих город Штормовых башен. Генри поднимает жезл и упирается ногами, готовясь принять удар. Внутри небьющегося стеклянного стержня светится фиолетовое ядро, притягивающее Искру.

Зазубренный луч энергии врезается в него с такой силой, что Генри отшатывается на несколько шагов.

Я задерживаю дыхание от страха за него, но Генри явно знает, что делает. Жезл трещит и пульсирует, аметистовый свет очерчивает его щёки, губы и нос.

Он прижимает жезл к толстой заземляющей шине, идущей вдоль платформы. Энергия уходит в неё, с треском пробегает вниз и исчезает из виду — там она, как я знаю, уже нейтрализуется землёй.

Я понимаю, что всё это время не дышала, и выдыхаю, замечая, как остальные делают то же самое. — Небеса, это было охуенно, — шепчет Джорни, и мы все начинаем смеяться, немного сбрасывая напряжение.

Всё новые облака взрываются, прочерчивая небо. Я заворожённо смотрю, как генерал и её Укротители ловят и отводят заряды с мастерством, отточенным годами тренировок.

Но вспышки становятся всё мощнее и чаще. Они уже едва успевают справляться.

И я вижу момент, когда один удар прорывается.

Иногда до земли долетает одиночный разряд — такое случается достаточно часто. Именно так погибла Бетани Фокс в ночь перед нашим первым днём в Эмери.

Но иногда Укротители пропускают целый выброс. Вот тогда начинаются настоящие разрушения.

Ещё одно облако взрывается на юге, над районом теплиц.

Я чувствую траекторию шторма. Чувствую, как выброс разливается по небу, а затем острые ветви света сходятся вместе и устремляются к земле.

— Небеса! — кричу я в момент удара. Разряд разворачивается в плазменную дугу, такую огромную и яркую, что её наверняка видно за многие километры. Несколько теплиц взрываются, разлетаясь стеклом, металлом и растениями во все стороны. Прямое попадание.

Шторм свирепеет. Над нами взрывается всё больше энергии. Всего несколько месяцев назад Кровавый шторм разрушил огромную часть города, а теперь небо снова пытается нас убить.

Резервные Укротители уже прибыли и поднимаются по башне, распределяясь по платформам кольцами. На экране генерал движется с невероятной скоростью, принимая один выброс за другим. Остальные заряды перенаправляются к башням, пока весь Новый Манхэттен не оказывается под защитой сияющего фиолетового созвездия Искры.

Несмотря на опасность, это прекрасно.

Словно с небес спустилась целая аметистовая галактика.

Новые взрывы. Новые копья Искры летят к городу. Выбросы следуют всё быстрее. На экране генерал Сол дрожит, лицо застыло в маске предельной сосредоточенности. Сколько она ещё выдержит? Я думаю о болезни, о которой она нам рассказала. Не сказывается ли она на её силах? Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз шторм была настолько мощной. Точно несколько лет назад.

Когда удар приходится одновременно по Эмери и Цитадели, мы все дружно ахаем. Даже отсюда я вижу, как с площади между зданиями взмывает плазменная дуга.

Пока небо беснуется, я чувствую притяжение шторма. Кожа горит, сознание начинает затуманиваться. Мне до боли хочется прикоснуться к Искре. Вот бы у меня был жезл — возможно, тогда стало бы легче. Я смотрю на Рука. Его губы сжаты в бескровную линию, пальцы подёргиваются, лоб покрыт потом.

Он встречает мой взгляд, и я понимаю: с ним происходит то же самое.

Мы слишком близко. Этого слишком много. А жезл вообще помог бы? Что, если я чудовищно ошибалась, думая, что сумею однажды стоять на этих башнях и выполнять такую работу?

Я с трудом сглатываю и отхожу в центр помещения, пытаясь увеличить расстояние и мысленно оттолкнуть Искру, но всё бесполезно. Мы с Руком стоим рядом, сцепив руки, а мой взгляд мечется между окнами и монитором, где работает генерал.

— По, Рук? — Домино оборачивается. — Вы двое точно в порядке? — Я киваю, а она подходит ближе. — Вы оба какие-то… бледные.

— Всё нормально, — говорит Рук, хотя совершенно очевидно, что это не так. Он дрожит. Я дрожу. Я снова смотрю на монитор и резко втягиваю воздух, увидев, как генерал Сол спотыкается и падает на колени.

Её голова опускается, тёмные волосы закрывают лицо и мечутся на ветру.

Экран рябит — и вдруг генерал снова стоит, как секунду назад. Я моргаю. Что это было? Мне… показалось?

Разбираться некогда: десятки новых выбросов Искры зажигают горизонт со всех сторон.

— Небеса, — шепчу я, пока шторм молотит по земле, заливая мир океаном аметистового света. Удары приходятся по новым зданиям. Взрывы гремят со всех сторон. Разряд попадает в канал, и в небо взмывает столб воды.

— Что нам делать? — шепчу я. Рук качает головой.

Через секунду оживает громкая связь. — Укротители, держать позиции, — раздаётся голос. — По данным наших трекеров, через несколько минут облака начнут уходить от города. Повторяю: держать позиции.

Мы смотрим через окно на Генри. Он поднимает жезл Искры. Многолучевой разряд с шипением несётся к нему и врезается в стеклянную трубку ослепительным неоновым всплеском. Но заряд, должно быть, слишком мощный: когда жезл принимает удар, энергия переливается через него, словно вода через край кастрюли. Скатывается вниз, проходит через прорезиненную рукоять и растекается по телу Генри.

Я кричу его имя, когда он падает.

И прежде чем осознаю, что делаю, я уже снаружи на платформе. Ветер хлещет волосами по лицу. Я падаю на колени рядом с Генри; по его дёргающемуся телу пляшут фиолетовые искры. — Генри! — Его не испепелило, но он не дышит, и я сразу начинаю непрямой массаж сердца.

— Очнись! — кричу я. Рейн никогда меня не простит, если я позволю Генри умереть. — Ты должен очнуться!

— Очнись! — кричу я. Рейн никогда меня не простит, если я позволю Генри умереть. — Ты должен очнуться!

Я всё ещё кричу, пока вокруг гремят новые взрывы и мир вспыхивает фиолетовым. Момент удара я чувствую всем телом. Он застаёт меня врасплох. Заряд мощнее всего, что я когда-либо испытывала. Боль разрывает меня. Невыносимая. Дробящая кости. Выворачивающая разум.

Я кричу и вскакиваю, поглощённая разрядом. Это похоже на конец света. Я кричу и кричу, жду, когда всё закончится, но удар никак не отпускает.

Колени дрожат, ноги заплетаются. Я врезаюсь в ограждение платформы, и из горла вырывается ещё один крик. Земля исчезает из-под ног — и я падаю.

Глава 37

Глаза с трудом разлепляются от мягкого света и ровного писка. Я лежу в кровати под одеялом. Надо мной возникает чьё-то лицо; я несколько раз моргаю и только потом понимаю, что это Рук.

Я стону, когда он убирает волосы с моего лба и прижимается тёплыми губами к холодной коже.

— Я так за тебя боялся, — выдыхает он. — Ты в порядке. Всё хорошо.

Мне требуется несколько секунд, чтобы вспомнить случившееся. Мы были на Штормовой башне, а потом всё пошло наперекосяк. Те облака казались сверхъестественными. Такого шторма я никогда не видела. Кажется, генерал Сол потеряла сознание?

— Генри, — выдыхаю я, вспомнив, как в него ударило.

— С ним всё хорошо, — говорит Рук, наклоняясь ближе. — Обещаю. Вы оба в порядке.

Слышу шаги. Рук отодвигается, и передо мной оказывается доктор Эзе.

Я качаю головой, совершенно не понимая, что происходит. — Доктор Эзе?

— Пожалуйста, зови меня Адой, — отвечает она с яркой улыбкой. Я наконец осматриваюсь. Маленькая комната без окон. Серые стены, дешёвая белая плитка на полу. Вокруг медицинское оборудование: часть подключена ко мне, часть — к спящему Генри на другой стороне помещения, остальное выключено.

— Где мы? — спрашиваю шёпотом, потому что в этот момент несколько мыслей вдруг намертво встают на свои места.

Мои подозрения насчёт доктора и того, что ей известно.

Ложь, которую она говорила ради меня.

— Ты в безопасном доме, принадлежащем Туману, — отвечает Ада.

Она говорит это так спокойно и буднично, что кажется, будто намеренно. Я понимаю: то, что она собирается рассказать, будет не просто серьёзным — грандиозным, и она заранее пытается не дать мне сорваться.

— Туману? Что это?

— Всё объясню, как только проверю показатели, — говорит она. В её тёмно-карих глазах тепло. Мне хочется спорить, потребовать ответы немедленно, но я сижу смирно, пока она слушает сердце и дыхание. Шишка на голове закрыта повязкой, а от боли мне, видимо, уже что-то дали. Пока Ада работает, я смотрю на Генри.

— Он точно в порядке?

Она оборачивается и кивает.

— Его сильно ударило током, но через несколько дней должен полностью восстановиться. К счастью, на нём был один из наших прототипов жилета. Иначе не уверена, что могла бы сказать то же самое.

Я облегчённо выдыхаю. Вспоминаю жилеты, которые нам показывали на последней симуляции в Темпестаде. Тогда они убили Пустых, чтобы доказать, что защита работает. Это было ужасно и совершенно бессмысленно жестоко, но я всё равно рада: сейчас один из таких жилетов спас Генри жизнь.

Мы молча ждём, пока доктор закончит осмотр, и наконец она отступает.

— Что произошло? — спрашиваю я, касаясь пульсирующего виска.

— Выпей это. — Ада протягивает несколько обезболивающих. — При падении ты сильно ударилась головой, но, похоже, только ушиб. Сотрясения нет.

— А Искра, которая в меня ударила? — спрашиваю я и тут же захлопываю рот ладонью. — То есть… я…

— Поэт. — Ада мягко кладёт руку мне на плечо. — Всё нормально. Я знаю, кто ты. Знала с первого дня кадетской подготовки. Ты Призывательница шторма. И Рук тоже.

Мы с Руком растерянно переглядываемся. Откуда она это знает?

Ада улыбается так успокаивающе, что внутри у меня что-то обрушивается, и тугой узел тревоги, который я таскала в груди огромным камнем с семи лет, наконец немного отпускает.

— Ты знала, — произношу я. — И защищала нас.

— Это моя работа. Как и каждого члена Тумана.

Я качаю головой. — Я ничего не понимаю.

— Знаю, вопросов у тебя много. Если ты достаточно хорошо себя чувствуешь, я хотела бы пригласить сюда твоих друзей и объяснить всё сразу.

— Домино и Джорни… здесь? — спрашиваю я и понимаю: значит, они видели всё.

Ада выходит за ними, а я смотрю на Рука. Он сразу замечает тревогу в моих глазах.

— Всё будет хорошо, — обещает он. Но я совсем не уверена.

— Поэт! — восклицает Домино, когда подруги входят. Она обнимает меня, за ней — Джорни. Потом Ада ставит несколько стульев и просит их сесть. Рук остаётся стоять, не выпуская мою руку.

— Что происходит? — спрашивает Джорни, когда никто сразу не решается заговорить.

Ада смотрит на спящего в углу Генри и вздыхает. — Начнём с самого начала. — Она подтягивает ещё один стул, садится и по очереди встречается взглядом с каждым из нас. — Около двадцати лет назад Гасители забрали мою партнёршу. Она была Хранительницей и много лет скрывалась. Даже мне не призналась. А потом однажды они пришли и увели её, пока она кричала и просила прощения за то, что лгала мне. Разумеется, я её простила. Я прекрасно понимала, почему она молчала.

— Что с ней стало? — спрашивает Рук.

— Я больше никогда её не видела, — отвечает Ада, качая головой. — Но вскоре после этого поняла, чему должна посвятить жизнь. Ей нужна была помощь, а не приговор. Я понимаю, Щиту проще всего избавляться от Хранителей, но я не могла мириться с бесчеловечностью такого «решения».

— Я отказалась позволить её смерти оказаться напрасной и создала движение, которое теперь называется Туманом. Сначала мы хотели просто больше узнать о Хранителях без участия Щита, но главное — защищать их. Годами мои люди старались находить Хранителей раньше Гасителей, безопасно выводить их из города или, если они решали остаться в Нью-Манхэттене, всеми силами помогать им скрываться.

Она замолкает, давая нам время осмыслить сказанное. Я слишком ошеломлена, чтобы говорить. Я кое о чём подозревала. Знала, что в тот день в лаборатории, когда она проверяла мою устойчивость, Ада что-то заметила.

— Что значит «выводить из города»? — спрашивает Рук. — Куда они уходят?

— У нас есть сеть безопасных домов. В конце концов большинство добирается до одного из Неогородов и начинает там новую жизнь.

По лицу Рука видно: об этом он понятия не имел. Ему явно хочется спросить больше, но он осторожничает, чтобы не раскрыть лишнего о собственном происхождении.

— А я думала, иногда Гасители сами высылают Хранителей из города?

— Насколько мне известно, нет. — Тёмные брови Ады сходятся.

— Женщина, которую я спасла во время вступительного испытания… Мне сказали, что её выведут наружу…

Голос гаснет. В ту ночь я подозревала, что они мне лгут, но… как я вообще могла им поверить?

— Мне очень жаль, — тихо говорит Ада.

— Небеса, — шепчу я, прижав ладонь к груди.

Ада с трудом сглатывает и продолжает: — Как и многие в этом городе, мы не согласны с тем, как обращаются с Хранителями. Было нелегко, но мы старались защищать столько людей, сколько могли. — Она кладёт ладони на колени и переводит взгляд с меня на Рука. — В городе скрывается куда больше Хранителей, чем вы представляете. Если вы не против, я хотела бы познакомить вас с несколькими из них. И с другими членами Тумана.

Я открываю рот, потом закрываю и переглядываюсь с Руком. Он кивает и сжимает мои пальцы.

— Да. Конечно, мы хотим с ними познакомиться.

Ада улыбается, и в уголках её глаз появляются морщинки. — Прекрасно.

Она встаёт и зовёт кого-то за дверью. Через секунду в комнату входят ещё несколько человек — в том числе наши тренеры Бруклин и Чендлер, Даника и несколько других Штормбрейкеров. Они образуют свободный круг у стен маленькой комнаты, словно каменные колонны, охраняющие поле диких цветов.

— Погодите, — говорит Джорни. — Они все… Хранители?

Её глаза округляются, она хватается за Домино, явно готовая сорваться с места.

— Не все, — отвечает Ада. — Но уверяю, вам ничего не угрожает. А ваша нынешняя реакция — следствие пропаганды Щита, который годами добивался, чтобы вы без колебаний сдавали любого подозрительного человека. Мы уже сбились со счёта, сколько людей обвинили ошибочно, однако обычно сначала их забирают, а вопросы задают потом.

— Поэт… — тихо произносит Домино. — В тебя попала Искра, а ты…

— Со мной всё хорошо, — отвечаю я, вцепившись в одеяло.

— Значит, суд ошибся?

— Нет. Технически нет. Я не Хранительница. Я… Призывательница шторма.

По комнате проходит волна движения, и ясно: для всех присутствующих эти слова что-то значат.

— И я тоже, — добавляет Рук. Он мог бы промолчать, но стоит рядом со мной и открыто поддерживает меня. Небеса, как же я люблю его за это.

Я вижу, как Джорни бледнеет и растерянно смотрит на Домино. Помимо Гасителей, именно этого я всегда боялась больше всего: что люди, которым я доверяла, друзья, однажды посмотрят на меня с тем же ужасом.

— А что это значит? — шепчет Домино. В её глазах собираются слёзы. Понимаю: всё это непросто принять. Я и сама с трудом справляюсь, хотя часть правды уже знала.

Я не знаю, с чего начать, но, к счастью, Ада приходит на помощь.

— Я объясню. Мы давно подозревали, что генетические аномалии, из-за которых появляются Хранители, создают и другую ветвь эволюции — людей, устойчивых к штормам. Первые сомнения возникли, когда я тесно работала с генералом: её способности никак не складывались в цельную картину. Они никогда полностью не совпадали с возможностями обычных Хранителей. Различия достаточно тонкие, чтобы их легко пропустить, но я их заметила. А тот факт, что ей шестьдесят четыре и всё это время она не сошла с ума… — Доктор качает головой. — Никакая «сила духа» этого не объяснит. Это всё равно что сказать: можно не заболеть гриппом, если просто приказать вирусу уйти.

— В конце концов я прямо спросила её. Ей пришлось признаться, но она взяла с меня клятву молчать и запретила продолжать исследования или когда-либо снова поднимать эту тему.

— И ты сдержала обещание? — спрашиваю я.

В глазах Ады вспыхивает огонёк.

— Нет. — Она разводит руками. — Но пользы всё равно почти никакой: о Призывателях я нашла совсем мало информации.

— Это она попросила тебя солгать ради меня на суде?

Ада кивает.

— О Тумане она не знает, но ей известно, что я сочувствую Хранителям, поэтому она обратилась за помощью.

— А Генри и Даника?

— Они тоже были в курсе. Хотя почти всё, что мы говорили, было правдой. Нужно было лишь представить факты в нужном свете.

— Понятно…

— Почему бы не рассказать генералу обо всём этом? — спрашивает Рук, обводя рукой комнату.

Ада глубоко вдыхает, и я чувствую: это признание даётся ей нелегко.

— Генерал Сол защищает Хранителей, но она всё равно часть Щита. Да, я посвящена в некоторые её тайны, однако знаю, что многое она никогда не откроет мне добровольно.

Мы с Руком переглядываемся. Сколько можем рассказать им мы?

— Меня ещё кто-нибудь видел? — спрашиваю я. — Когда я упала?

Ада качает головой. — Никто, кто тебя выдаст. Большинство Укротителей на той башне были нашими. Так и было задумано. Генри понимал, что ты рискуешь.

— А гвардейцы?

— Я же сказала. Нас куда больше, чем вы думаете.

— Какова конечная цель Тумана? — спрашивает Рук.

Тёмный взгляд Ады внимательно изучает его. Резкий люминесцентный свет делает её эбеновую кожу бледнее — или, возможно, она просто ужасно устала.

— У этого ответа много слоёв. Думаю, лучше оставить его для отдельного разговора.

Рук кивает. Они доверили нам часть информации. Но не всё. Пока нет.

Я думаю о генерале Сол. Она действительно что-то скрывает от доктора, и, возможно, Ада правильно делает, что осторожничает. Перед глазами снова возникает экран: генерал спотыкается и падает, а затем изображение дёргается. Либо мне показалось, либо трансляцию подменили. Кто-нибудь ещё это заметил?

Рук сжимает мою руку, и я словно слышу его невысказанное: прежде чем выдавать что-то ещё, нам нужно поговорить наедине.

— Всё это слишком много, — говорю я, надеясь выиграть немного времени.

— Конечно, — отвечает доктор Эзе. — Если ты достаточно хорошо себя чувствуешь, думаю, вам четверым лучше немедленно вернуться в Эмери. Ваше отсутствие заметят. И, надеюсь, мне не нужно объяснять, что наше существование должно остаться тайной: иначе вы поставите под угрозу всех нас. Сегодня мы очень сильно рискнули, открывшись вам.

Она жёстко смотрит на нас, и мы все киваем.

— Разумеется, — отвечает Рук. — Ваши секреты останутся с нами.

— Спасибо. Если правда всплывёт, люди наверняка погибнут. Уверена, вам не захочется жить с этим на совести.

Это не открытая угроза, но смысл предельно ясен.

Я не могу не замечать, насколько внимательно Домино и Джорни сейчас наблюдают за нами с Руком.

Интересно, о чём они думают.

Мы им лгали. А теперь втянули во всё это.

Сколько мы можем им рассказать? И как они отреагируют, когда наконец узнают правду целиком?

Я отбрасываю одеяло с ног и пытаюсь встать, но голова тут же кружится, а желудок подкатывает к горлу.

Ада смеётся. — Осторожнее. Ты здорово приложилась. — Через секунду она указывает на инвалидное кресло в углу. Рук идёт за ним и подкатывает к кровати.

— Поможешь ей? — спрашивает Ада, но Рук уже подхватывает меня на руки. Прижимает к себе и касается лбом моего лба.

— А может, я просто тебя понесу?

Я смеюсь. — А может, просто покатаешь меня в кресле?

— Намного менее весело, но, видимо, придётся согласиться.

Он осторожно усаживает меня и выкатывает кресло через комнату.

— А он точно… — Я киваю на Генри, который выглядит таким спокойным во сне.

— Клянусь, с ним всё хорошо, — отвечает Ада. — Дай ему несколько дней.

Я киваю и всматриваюсь в лица людей, которых, как мне казалось, я знала.

Я считала их обычными гражданами, попавшими в те же жёсткие шестерёнки, которые заставляют наш мир работать. Теперь понимаю: ни одного обычного человека здесь нет.

Все они годами тихо меняли мир.

Туман.

Они сопротивляются.

И… я сделаю всё, что в моих силах, чтобы стать одной из них.

Глава 38

В Эмери мы возвращаемся как раз тогда, когда остальные начинают просыпаться. Не знаю, замечает ли кто-нибудь, что всю ночь мы провели в компании подпольного сопротивления, но нас никто не останавливает и не спрашивает, где мы были.

Возможно, всем просто не до нас — слишком много последствий вчерашнего шторма. Тот удар, который мы видели с Штормовой башни, разгромил площадь перед академией и выбил в стене Эмери дыру такой ширины, что пятеро людей могли бы встать там плечом к плечу. В воздухе висит пыль, строительные бригады уже облепили повреждённое место.

Вместо завтрака мы принимаем душ и немного отдыхаем, а потом идём на занятия. Доктор Эзе велела сохранять видимость обычной жизни и вести себя так, будто ничего не произошло. Думаю, она подозревает, что мы недоговариваем, но даёт нам время решить, сколько и как рассказать.

На биологии я едва не засыпаю. Последним уроком идёт история, и там я вдруг оказываюсь одна в совершенно пустом ряду.

Рук сказал, что слишком устал и пропустит занятие, а Домино и Джорни я не видела весь день. Либо они спят… либо избегают меня. После того, что узнали обо мне ночью, я не удивлюсь.

От мысли, что могу потерять двух последних друзей, в животе словно беснуется рой пчёл.

Я снова думаю о своём месте в этой жизни и в этом городе. Находясь в Завесе, я была уверена, что должна вернуться. Отчасти ради Домино и Джорни. Но если теперь они не хотят иметь со мной ничего общего, тогда зачем?

После того, что произошло ночью на башне, я уже не уверена, что мне вообще стоит становиться Укротительницей. Я всегда думала, что с жезлом Искры в руках буду достаточно защищена. Очевидно, несколько Хранителей годами успешно выполняют эту работу, оставаясь незамеченными, но… я не Хранительница.

Если мы найдём лекарство, Рук покинет Нью-Манхэттен. Я люблю его, но впереди у нас целая жизнь. Его отец никогда меня не примет, что бы Рук ни говорил. Могу ли я правда оставить всё знакомое ради обещания будущего, которое, возможно, вообще невозможно?

Из мрачных мыслей меня вырывает восторженный визг.

— Небеса, вы только посмотрите на размер этого камня! — восклицает кто-то. Я поднимаю голову и вижу Винтер Дженкинс вместе с несколькими членами Дома Фиама; они занимают места несколькими рядами ниже.

Винтер окружила толпа девушек, а она демонстрирует явно немаленькое помолвочное кольцо.

Ну что ж. Значит, теперь официально. Она выходит за Нокса.

Сильвер и Хейзел присоединяются к поклонницам, ахают и восхищаются. Помню, как когда-то они уверяли, что терпеть не могут Винтер. Как быстро здесь меняется верность.

Заметив, что я смотрю, Винтер разворачивается с широкой улыбкой и почти суёт руку мне под нос.

— Ты уже слышала? — спрашивает она. — Мы с Ноксом помолвлены!

Она натягивает улыбку, явно ожидая моей реакции.

Комната внезапно затихает, и я чувствую, как все взгляды падают на нас.

Все знают нашу историю. Все знают, что в прошлом году я ушла из своего Дома.

Они понимают, что я сделала это намеренно? Или думают, что я до сих пор хочу выйти за Нокса?

— Очень красивое, — отвечаю искренне. Кольцо и правда потрясающее. — Желаю вам счастья.

Я улыбаюсь ей, а она хмурится.

Очевидно, такой реакции она не ждала.

— Подготовка к свадьбе уже в самом разгаре, — говорит она. — Ардены ни на чём не экономят. Всё-таки дочь сциона не каждый день выходит замуж.

Я хмурю брови. Отец упоминал какое-то голосование за руководство, но, насколько мне известно, оно ещё не состоялось. Либо Винтер абсолютно уверена в исходе, либо знает что-то, чего не знаю я.

Наверное, думает, что мне не всё равно, если моего отца сместят в пользу Кэмерона Дженкинса.

— Конечно, — отвечаю я. — Уверена, свадьба будет великолепной.

— Тебе стоит прийти. Посмотришь, как мы с Ноксом поженимся.

Я открываю рот и снова закрываю.

— Мне стоит?

— Конечно. Приглашены все из Эмери. — Она широко обводит рукой комнату, и вокруг мгновенно поднимается шёпот. Наверняка свадьба будет роскошной и пойти захотят все. Я ищу внутри хоть крупицу сожаления о жизни, от которой отказалась. Есть ли во мне хоть часть, которая хотела бы оказаться на её месте?

В этот момент появляются ещё люди. Я смотрю в сторону двери: входят Нокс, Джексон и Сэл.

— Нокс! — зовёт Винтер и машет ему. — Я тебе место оставила!

Он смотрит сначала на неё, потом на меня, и его челюсть напрягается. Медленно подходит. Похоже, после обрушения тоннеля он уже полностью восстановился.

— Я как раз показывала Поэт кольцо, — говорит Винтер, прижимаясь к нему. — Расскажи ей, как ты сделал предложение. Это было так романтично.

Нокс хмурится ещё сильнее. — Сомневаюсь, что ей интересно.

— Ну конечно интересно. Все девушки любят романтические истории! — Она улыбается мне фальшивой улыбкой. — Правда, Поэт?

— Конечно, — отвечаю я. Если честно, мне и правда немного любопытно. У Нокса в теле нет ни одной романтической косточки. Что же он придумал?

— Скоро начнётся занятие, — говорит Нокс. Он раздражён, но я не понимаю почему. Может, ему не нравится, что Винтер устраивает из них спектакль. Она явно пытается вызвать у меня ревность, но если бы хоть немного меня понимала, знала бы, насколько это бесполезно. Единственная причина, по которой меня когда-то задевали измены Нокса, — все вокруг начинали меня жалеть.

— Ну какой ты скучный, — жалуется Винтер и снова смотрит на меня с ног до головы. — А ты ведь с тем Одиночкой, да? — В глазах вспыхивает блеск: зависть вызвать не получилось, значит, теперь она просто попробует меня унизить.

— Да, — отвечаю без малейшей неуверенности в Руке.

— Представляешь, какой была бы их свадьба? — обращается она к Сильвер и, запрокинув голову, смеётся.

И тут я понимаю.

На самом деле она хочет напомнить всем, насколько низко я пала в глазах Общества.

Хочет утвердиться в роли местной королевы.

Что ж, пусть.

Мне это ничего не стоит. Их иерархия мне больше совершенно безразлична. Не то чтобы когда-нибудь была особенно важна. А если в конце концов я уйду вместе с Руком, всё это вообще никогда ничего не значило.

Моё будущее в Нью-Манхэттене может быть туманным и неопределённым.

А будущее Винтер останется прежним.

И, возможно, именно за это мне её жаль.

— Уверена, совсем не похожей на вашу, — отвечаю я. — Поздравляю вас обоих.

И улыбаюсь им максимально искренне. На самом деле я за них рада. Они друг друга заслуживают, и я надеюсь, Нокс будет обращаться с Винтер лучше, чем когда-либо обращался со мной. Он смотрит так, будто не верит ни единому слову, но мне уже настолько плевать на его мнение.

— Начинается урок, — говорю я, когда в аудиторию входит профессор Маккарти, преподаватель истории. Ноксу, Винтер и остальным приходится рассаживаться, когда она требует внимания.

Когда все наконец устраиваются лицом к доске, я долго выдыхаю. Остался всего час — и можно будет поспать.

Профессор Маккарти начинает лекцию, а Нокс оборачивается и смотрит на меня, нахмурив брови. Такое чувство, будто он хочет что-то сказать, но не знает что.

Всю жизнь я словно была поймана в паутину, связана шелковыми нитями, которые постепенно перерезала одну за другой. Сосредоточившись на лекции, я мысленно обрываю последние нити, когда-то дававшие Ноксу Ардену власть надо мной.

Теперь я окончательно свободна от него. И больше никогда не обязана говорить ему ни слова.

После полноценной ночи сна мы с Руком идём на тренировку Штормовой гвардии и тихо обсуждаем, что делать дальше. Главный вопрос — сколько рассказать Туману. Они могут помочь. И, без сомнения, захотят узнать о лекарстве. А самое срочное — возможно, сумеют помочь нам найти Эдварда.

В зале выясняется, что Генри ещё не вернулся в Эмери. Наверное, всё ещё восстанавливается после ночи на башне. Бруклин ловит мой взгляд, подходит и тихо говорит: — На следующей неделе вернётся.

У меня вдруг кружится голова.

Будто ударили кулаком в грудь.

На меня наваливается всё, что произошло за последние два дня.

Столько лет я была с этой тайной одна.

Потом встретила Рука, и всё изменилось.

Завеса показала, что можно жить иначе.

А теперь выяснилось, что даже внутри стен города есть люди, пытающиеся помочь, и фундамент моего мира снова сдвигается.

Так, наверное, чувствует себя человек, всплывший со дна озера и впервые в жизни вдохнувший полной грудью.

Рук кладёт ладонь мне на поясницу. — Как ты?

Я прислоняюсь к нему. — Не знаю.

Он целует меня в висок. — Хотел бы я пообещать, что всё будет хорошо.

Я мрачно улыбаюсь и иду к мату, где стоят Домино и Джорни. Они следят за моим приближением; на лицах тревога. После предательства лучшей подруги мне отчаянно хочется верить хотя бы им.

— Привет, — говорю я, решив не затягивать. Если они собираются от меня отвернуться, пусть уж сорвём этот пластырь сразу — вместе с кожей.

Домино и Джорни переглядываются, а мои кулаки сжимаются в ожидании удара.

Отвернутся? Сделают вид, что меня нет? Обвинят прямо здесь? Позовут Гасителей, которые ходят по коридорам? Достаточно одного крика — и я снова окажусь в камере, не успев моргнуть. На этот раз меня уже ничто не спасёт.

— Привет, — говорит Домино.

Она делает шаг ближе, нервно переплетает пальцы, потом вытирает ладони о бёдра.

Ещё шаг.

А потом… бросается ко мне, обхватывает за шею и крепко прижимает к себе.

Несколько секунд я вообще не понимаю, что происходит.

Глаза наполняются слезами: ей не нужно ничего говорить. Я и так понимаю. И не могу поверить, что хоть на секунду в ней усомнилась. Следом подходит Джорни, обнимает нас обеих и сдавливает в тесном объятии.

— Мы тебя любим, — шепчет Домино, и я из последних сил не разваливаюсь на части.

Когда мы отстраняемся, несколько человек с любопытством на нас смотрят, а Рук наблюдает с довольной улыбкой. Домино и Джорни тут же направляются к нему и не дают сказать ни слова, прежде чем атакуют двойным объятием.

Выражение лица Рука бесценно. Я начинаю хохотать, за мной — Домино и Джорни. По залу снова скользят озадаченные взгляды, но мне всё равно. Кажется, такого облегчения я не испытывала никогда.

— Так, — говорит Бруклин, подходя сзади. — Не знаю, что на вас, придурков, сегодня нашло, но, может, всё-таки займёмся делом? — Она подмигивает мне, и я понимаю: она тоже прекрасно осознала, что сейчас произошло.

Бруклин распределяет нас по матам, а Домино хватает меня за локоть. — Мы можем потом ещё поговорить?

— Уверена, у вас куча вопросов.

Она качает головой. — Только те, что касаются твоей безопасности.

— И вашей тоже. Обещаю, рядом с нами вы в безопасности.

Она сжимает мою руку. — В этом я ни секунды не сомневалась.

Чья-то ладонь ложится мне на плечо. Я оборачиваюсь: Джорни смотрит непривычно серьёзно. — Ты же знаешь, что мы будем на твоей стороне, что бы ни случилось?

Они обе отходят, а я вытираю уголок глаза тыльной стороной ладони и понимаю: впервые в жизни я действительно выбрала правильных друзей.

Глава 39

Через сутки мы с Руком, Домино и Джорни снова спускаемся под землю на встречу с Адой и Туманом. На тренировке мы дали Бруклин понять, что у нас есть важная информация, и она организовала встречу.

Теперь мы собрались в том же безопасном доме, куда нас привезли в первый раз. Генри уже полностью восстановился и встречает нас улыбкой.

— Слышал, это тебе я обязан жизнью, — говорит он, когда я вхожу.

— Не знаю, — отвечаю я. — Я просто увидела, как ты упал, и… среагировала. Я знала, Рейн никогда бы меня не простил, если бы с тобой что-нибудь случилось.

Лицо Генри смягчается. — Забавно. С самого дня, когда ты появилась в Эмери, я думал ровно то же самое.

Я оглядываюсь, помня о том, сколько вокруг людей, но есть вопросы, которые больше не могут ждать. — Как давно ты знал? — спрашиваю я. — О Рейне?

— С самого начала. Когда мы познакомились, я уже работал с Туманом. Рейн официально к нам не присоединялся, но помогал, чем мог. Он боялся, что из-за близости к твоему отцу наши секреты окажутся под угрозой, поэтому держался в стороне.

Пока остальные переговариваются, ожидая начала встречи, Генри подтягивает стул и предлагает мне сесть рядом.

— Он знал обо мне?

Генри качает головой.

— Нет. Подозревал и переживал. Рейн говорил, что наблюдал за тобой во время штормов и чувствовал: что-то не так.

— Почему он никогда ничего не сказал? — шепчу я. — Мы могли поговорить. Могли поддерживать друг друга.

— По той же причине, по которой не хотел слишком сближаться ни с кем из нас. Он боялся и за себя, и за тебя. Думаю, ждал, когда ты поступишь в Эмери и перестанешь находиться под постоянным надзором отца, но… не успел.

Я прикусываю нижнюю губу и смотрю в пустую точку на полу. — Вместе нам было бы не так страшно.

— Мне жаль.

Я киваю. — Хотела бы я…

— Знаю, — говорит Генри. — Уверен, он тоже.

В этот момент приходит доктор. Домино и Джорни занимают два стула, Рук прислоняется к стене прямо за моей спиной.

Ада сразу переходит к делу:

— Я так понимаю, вы хотели поделиться информацией?

— Сначала я хочу знать, какова ваша цель, — говорит Рук.

— Мы не можем раскрыть вам всё. Мы работаем много лет, а вы появились только вчера.

— Понимаю. Но то, что мы сейчас расскажем, изменит всё, что вы знаете о Нью-Манхэттене, Щите и Хранителях.

Ада выгибает бровь и склоняет голову.

— Смелое заявление.

Рук складывает руки на груди, расставляет ноги и молча ждёт.

Члены Тумана переглядываются. Я замечаю, как Ада смотрит на Генри, и наконец она говорит:

— Хорошо. Мы хотим лечить и защищать Хранителей, а также разоблачить Щит и его ложь. Мы знаем, что от нас что-то скрывают, но нужны доказательства.

— Ради чего? — спрашивает Рук.

— Чтобы заставить Нью-Манхэттен измениться. Мы слышали, как устроена жизнь в некоторых Неогородах, и считаем иерархию наших правителей бесчеловечной. Мы хотим изменить… всё.

По коже головы проходит волна мурашек. Масштаб больше, чем мы представляли, но, пожалуй, я не удивлена.

— Расскажи им, — говорю я, глядя на Рука. И мы выкладываем всё.

Рассказываем, как вместе с Эдвардом вломились в систему.

О записи смерти Рейна.

О побеге.

Я рассказываю обо всём, что увидела в Завесе.

Потом — о генерале Сол и обо всём, чем она поделилась. Мы умалчиваем только об уроке, где она показала, как превращать Искру в оружие. Возможно, эти люди и на нашей стороне, но мы с Руком решили: пока этот секрет лучше оставить между нами.

Мы объясняем, зачем вернулись, и рассказываем о поисках лекарства, которое, по словам Сол, действительно существует.

Когда мы заканчиваем, в комнате становится так тихо, что слышны поскрипывание камня и далёкая капель воды.

Я переплетаю пальцы и жду, пока они переварят услышанное.

— Ну что ж, — говорит Ада и проводит ладонью по лбу. Она явно потрясена. — Кое-что я подозревала. Задавалась вопросами. Я надеялась, что лекарство существует.

— Они скрывают его от нас, — глухо говорю я. — Это чудовищно.

Ада кивает. — Если лекарство существует, мы больше не будем в них нуждаться. И они это понимают. — Она хлопает ладонями, и в голосе появляется деловая решимость. — Похоже, первое, что нужно сделать, — выяснить, где держат Эдварда. Если в ту ночь он что-то обнаружил, возможно, именно он поможет нам узнать больше.

— Если капитан Дайр намекнул, что Эдвард у них, вероятнее всего, его держат в одной из камер Темпестаде, — говорит Генри. — Внизу полно мест, где человека легко «потерять».

— Если у вас появится хоть какая-нибудь зацепка, пожалуйста, скажите. Я места себе не нахожу из-за него.

Ада и остальные тут же переходят к обсуждению: как найти Эдварда и безопасно его вытащить. Очевидно, подобным они занимаются не впервые, и мне сразу становится немного легче.

Мы с Руком молча переглядываемся.

Глупо было думать, будто мы справимся со всем сами.

Наверное, я слишком привыкла быть одна и разучилась просить о помощи.

Но, глядя на людей в этой комнате, я чувствую, как внутри зарождается новое чувство.

Похожее на надежду. На начало перемен.

Впервые с нашего побега в Тьера-Фрайс мне кажется: у нас действительно может получиться сделать что-то важное.

Я. Рук. Все мы.

Глава 40

— Как мы и предполагали, его нашли в камере временного содержания в Темпестаде, — тихо сообщает мне Ада неделю спустя, во время нашей очередной тренировки устойчивости. Я лежу на той самой койке, где мы впервые встретились, отгороженная от остальных маленькой стеклянной комнатой. Другие койки тоже заняты — каждый из лежащих здесь получает свою регулярную дозу электричества.

Она говорит вполголоса и не смотрит прямо на меня, пока крутит ручки и настраивает приборы.

— Что? — спрашиваю я, скрывая тревогу, потому что, как обычно, у нас компания. Капитан Дайр и ещё один Гаситель — судя по нашивке, лейтенант Картер — патрулируют помещение. Сколько ещё раз им нужно смотреть на эти процедуры, прежде чем они наконец убедятся, что мы не представляем угрозы?

— Он в секретной камере, — говорит Ада. — Хотя не такой уж секретной. По крайней мере, не для нас. Раньше там уже держали известных заключённых, которых хотели «стереть».

— Ладно. Какой план?

— Нам понадобится подходящая ключ-карта. В целях безопасности код доступа меняют каждые две недели. Генри и остальные уже этим занимаются, а мы ищем человека с достаточным уровнем допуска.

— А просто вломиться нельзя?

Ада качает головой. — Если придётся — вломимся, но у них сложная система, и любая попытка взлома поднимет тревогу. С ключ-картой шансы войти и выйти незамеченными гораздо выше. По крайней мере, нам хватит времени, чтобы его вытащить.

— Разве его не охраняют?

Ада кивает. — Конечно. Но, по надёжной информации, патрули Гасителей сейчас сильно растянуты. Мы ещё проведём разведку, но надеемся, что у камеры не больше нескольких человек.

— Я хочу пойти с вами. Когда вы будете его вытаскивать.

Доктор Эзе поджимает губы. — Не думаю, что это хорошая идея, Поэт.

— Пожалуйста. Он там из-за меня. И я знаю, что Рук тоже захочет пойти.

Она бросает взгляд на Гасителей, снова смотрит на меня и наконец кивает. — Обсудим.

— Как думаешь, у капитана Дайра есть нужный допуск? — спрашиваю я ещё тише. Взгляд Ады на секунду перескакивает к нему и возвращается ко мне. Дайр и Картер заняты разговором, склонив головы друг к другу. Я осматриваю их форму, пытаясь понять, где они могли бы держать сверхсекретную ключ-карту. Может, в переднем кармане жилета.

— Он никогда не станет с нами сотрудничать. Но у нас есть несколько своих людей на административных должностях, преданных нашему делу.

— Сколько это займёт?

Чем дольше всё тянется, тем сильнее я боюсь за жизнь Эдварда.

— Не знаю, — признаётся она. — Несколько недель? Дело непростое.

— Мы можем подобраться к Дайру, — говорю я. — Он любит Рука.

Ада снова поджимает губы. — Я понимаю, генерал хотела, чтобы вы использовали Тринити для сбора информации, но она недостаточно важная фигура.

— Нет, зато он важен. Именно от него мы вообще узнали, что Эдвард у них.

Она чуть кивает и переключает ещё несколько регуляторов.

— Значит, надо попробовать. Если мы достанем карту, можно нам с Руком пойти с группой спасения?

Ада смотрит на меня. — Хорошо. Но никаких лишних рисков.

Я шумно выдыхаю.

— Мы обязаны его найти.

Она внимательно изучает моё лицо и кивает. — Конечно. Только будь осторожна. У меня такое чувство, что если мы потеряем тебя, всё, над чем мы работали, может оказаться напрасным.

Глава 41

Мы с Руком, Домино и Джорни придумываем план. Вечеринка в Эмери. Где-нибудь подальше от основных помещений, чтобы её не сразу обнаружили. В итоге решаем, что лучше всего подойдёт тренировочный зал кадетов: места много, акустика хорошая, а от главных корпусов он достаточно далеко, чтобы никто нам не мешал.

Мы рассказываем о задумке Генри, и он обещает, что наши тренеры закроют глаза. С преподавателями Эмери он ничего поделать не может, но, надеемся, они будут заняты — или мы успеем закончить до того, как кто-нибудь явится разгонять веселье.

Часть плана — распустить несколько разных слухов, чтобы никто не понял, откуда всё началось.

Сначала Домино и Джорни как бы невзначай спрашивают у знакомых, не слышали ли те о какой-то безумной вечеринке. Мы подбрасываем дров в огонь. Тут шепоток. Там сплетня. Намёк, что алкоголя будет море.

Приглашены все.

Слух начинает расползаться.

И последний гвоздь в крышку пресловутого гроба: я нахожу Сильвер и Хейзел. Делаю вид, будто это страшная тайна, которой я решила поделиться именно с ними.

Предсказуемо, к концу дня об этом шепчется уже вся школа.

Я пишу Тринити.

я: Ты идёшь на ту вечеринку, о которой все говорят?

тринити: Если получится!

я: Возьми с собой Дайра. Рук очень хочет снова его увидеть. Кажется, у нас тут мужская дружба намечается

тринити: Ой. Как мило.

Дайр говорил, что в обозримом будущем останется в Эмери. Ему выделили комнату на основном уровне вместе с несколькими другими Гасителями, которым поручено патрулировать школу и окрестности.

тринити: Только что ответил. Он придёт.

Если решим, что ключ-карта при нём, обработаем его прямо на вечеринке. Если нет — используем тусовку как отвлекающий манёвр и проберёмся в его комнату.

План не идеальный, и многое придётся импровизировать на ходу, но если мы провалимся, останется только ждать, пока Туман сам что-нибудь придумает. К тому моменту Эдвард уже может быть мёртв.

Я стараюсь об этом не думать. Ему нужно, чтобы мы собрались и нашли выход. Я вытащу его из этой камеры. Живым.

Заодно отправляю очередное сообщение отцу, который игнорирует меня с самого нашего ужина.

Вечеринка начинается в восемь и почти сразу набирает обороты. Зал битком набит людьми, из колонок гремит музыка. Кто-то пришёл в форме Эмери, но большинство воспользовались случаем и переоделись во что-нибудь праздничное.

Мы с Руком устроились в углу, где обычно спаррингуемся, и наблюдаем за потоком людей. Некоторые ускользают в раздевалки и душевые — не сомневаюсь, там происходит всякое. Алкоголь льётся рекой, и многие уже заметно пьяны.

Идеально. Именно это нам и нужно.

На другом конце зала я замечаю Домино с её другом Каллоуэем, с которым она в последнее время проводит всё больше времени. Она приподнимается, шепчет ему что-то на ухо и подходит к нам одна. — Когда она должна прийти?

Я проверяю телефон — от Тринити ничего с утра. — Она сказала, Гаррет заканчивает дежурство в восемь, и потом они спустятся сюда.

Домино фыркает. — Обожаю, как ты каждый раз произносишь Гаррет, будто это ещё не факт, а только предположение насчёт его имени.

— Фу. Он мерзкий.

— Скоро должны быть, — говорит Рук. — Все готовы?

— Мы правда будем его травить? — шёпотом спрашивает Домино.

— Ну… не совсем. Он не умрёт, — отвечаю я. — Просто отключится и потом немного поболит голова. Вот и всё.

— Он заслуживает худшего, — говорит Рук. — Все они заслуживают.

— Знаю, — вздыхает Домино. — Я просто новичок во всём этом… создании проблем.

Рук ухмыляется. — Стоит начать — и потом трудно остановиться. Спроси Поэт.

Я закатываю глаза, а Домино хихикает. Решаем раствориться среди гостей и вести себя непринуждённо, пока не появятся Тринити и Дайр.

Мы протискиваемся мимо тренажёров и снарядов. Люди используют скамьи вместо стульев, кто-то целуется по углам и прямо у стен. Всем отлично.

Джорни, разговаривающая со своей девушкой Скайлар, смотрит в нашу сторону и показывает большой палец, одновременно проверяя вход. Её глаза расширяются. Я тоже оборачиваюсь и замечаю в толпе вспышку кроваво-красной формы. Гасители. Несколько человек, которых недавно прикомандировали к школе, тоже решили присоединиться к веселью.

Я ищу знакомую тёмную голову. Дайр стоит, опершись рукой о стену и нависая над миниатюрной блондинкой с ярко-голубыми глазами. Ему почти тридцать. Для любой ученицы Эмери он слишком взрослый. Не удивительно, что и в этом отношении он оказался свиньёй.

Он проводит пальцем по щеке девушки, а затем кладёт ладонь ей на бедро. По крайней мере, сделал нам одолжение и пришёл в форме.

Я снова осматриваю толпу, ища Тринити, но её нигде нет.

Впрочем, это неважно. Нужна нам не она.

Рядом появляется Рук; его челюсть напряжена. — Пойду поговорю с ним, — едва слышно говорит он.

Он подходит к Дайру, который уже уткнулся носом в шею блондинки, а его ладонь скользнула на её голое бедро.

Рук по-дружески хлопает его по плечу и протягивает бутылку. Я вижу, как он наклоняется, и знаю, что сейчас рассказывает Дайру про особый напиток, который якобы специально для него приберёг. Будто бы привёз из Пустошей. На самом деле купил в ближайшем магазине, перелил в простую стеклянную бутылку и растворил внутри несколько таблеток успокоительного.

Предсказуемо, Дайр ухмыляется, принимает бутылку, выдёргивает пробку и делает большой глоток, пока блондинка незаметно ускользает. Он возвращает бутылку Руку, а тот притворяется, что пьёт. Они ещё несколько раз передают её друг другу, потом Рук забирает остатки, что-то говорит и направляется ко мне. Хватает меня за руку, затаскивает в одну из душевых, выливает остаток в раковину и выбрасывает пустую бутылку.

— Так, первый этап сработал?

— Думаю, да.

Я мрачно смотрю на него. — Теперь ждём?

Он смотрит на время. — Не больше десяти-пятнадцати минут.

— Отлично, — говорю я. Мы возвращаемся на вечеринку и продолжаем следить за Дайром.

Теперь он уже с другой девушкой и пялится на неё с видом законченного придурка.

Я снова думаю, куда делась Тринити, и, что важнее, зачем она вообще проводит время рядом с этим типом. Отправляю ей сообщение, но ответа нет.

— Кажется, действует, — тихо говорит Рук.

Дайр трясёт головой и трёт глаза, потом оступается и хватается за стену. Через секунду выпрямляется и пытается продолжить разговор, но видно, что ему всё хуже.

Он снова мотает головой и вынужден привалиться к стене.

Тогда Рук направляется к нему. Я иду следом.

— Ты в порядке? — спрашивает он, хватая Дайра за плечо.

— Не знаю, — бормочет тот, держась за живот. — Меня вдруг пиздец как мутит.

— Не держишь алкоголь, капитан? — насмешливо спрашивает Рук, и Дайр хмурится.

— Иди нахуй, — огрызается он, когда Рук подхватывает его под руку.

— Давай найдём место, где ты сможешь прилечь.

Рук едва заметно дёргает подбородком, и я осматриваю зал, убеждаясь, что никто из приятелей Дайра-Гасителей ничего не заметил. Все заняты своим, пока Рук тащит пошатывающегося капитана в душевые.

Мы уходим по узкому коридору с отдельными кабинками по обе стороны, выбираем одну и запихиваем туда Дайра. Рук почти швыряет его к стене. Тот стонет, ударяется о плитку и сползает на пол; веки дёргаются, руки и ноги обмякают, лицо красное.

Я захлопываю дверь и запираю её, пока Рук обшаривает карманы Дайра и вытаскивает три разные ключ-карты.

— Заберём все.

Потом мы проверяем остальные карманы, раскидываем вещи по кабинке и уносим ещё пару мелочей, чтобы всё выглядело не так, будто нам нужны были исключительно его карты. План — вернуть их после того, как найдём Эдварда, но если Дайра обнаружат раньше, надеемся, беспорядок хотя бы собьёт всех со следа.

Едва мы заканчиваем, музыка снаружи обрывается, и раздаётся чей-то громкий голос. Кто-то пришёл разгонять вечеринку.

— Пошли, — шиплю я.

Рук задёргивает шторку, скрывая огромную тушу Дайра. Мы выходим, закрываем дверь и покидаем зал вместе с толпой, которая в панике разбегается во все стороны.

— Всем немедленно разойтись по комнатам! — кричит декан. — Мы обязательно выясним, кто за это отвечает, и виновные понесут наказание!

Мы проскальзываем мимо неё и идём через школу к лестнице в тоннели. Сердце колотится, кожа покрыта потом.

Но у нас получилось.

Пора спасать Эдварда.

Надеюсь.

Глава 42

Мы направляемся к тому же входу в тоннель, через который уже бесчисленное количество раз тайком выбирались из школы. Есть и дополнительный плюс: после разгрома вечеринки все будут заняты хаосом, а не тем, куда делись мы с Руком. Если повезёт, пройдёт несколько часов, прежде чем кто-нибудь обнаружит Дайра в душевой.

Даже тогда вытащить его будет непросто, а тот факт, что капитана нашли без сознания на студенческой вечеринке, надеюсь, доставит ему кучу проблем. Сомневаюсь, что Гасителям разрешено тусоваться с учениками, и уж точно им не положено напиваться прямо в школе.

Я с облегчением выдыхаю, когда вижу ожидающего нас Генри.

— Привет, — говорю я. Он коротко кивает.

— Достали?

Рук показывает собранные карты. Генри перебирает их и наконец поднимает одну.

— Думаю, нужна эта.

Мы спускаемся вниз и идём по тёмным тоннелям. Вокруг тихо, кроме привычного плеска капель, поскрипывания камня и далёкого гула поездов. Ступаем почти бесшумно, остро понимая, насколько сегодня важна скрытность.

— Куда именно мы идём? — спрашивает Рук.

— В тоннель под Цитаделью, — тихо отвечает Генри. — Нужное место находится в одном из нижних подвалов.

— Откуда ты знаешь дорогу?

— Мы годами наносили эти маршруты на карту. Это не первый раз, когда нам приходится проникать в камеры Гасителей. Обычно мы вытаскиваем тех, кого арестовали по ложному обвинению.

— И вы всегда крадёте ключ-карту?

— Есть разные способы попасть внутрь, но Эдварда держат в зоне повышенной безопасности. С тех пор как я вступил в Туман, нам только однажды приходилось добираться до этой камеры.

Он прикладывает палец к губам, и мы замолкаем. Через некоторое время подходим к тяжёлой железной двери с замком. Генри проводит перед ним другой картой, створка отъезжает, и мы оказываемся в тёмном узком коридоре.

— Наденьте, — говорит он, протягивая нам маски. — На всякий случай.

Когда лица скрыты, он ведёт нас вдоль ряда пустых камер. Мы поворачиваем несколько раз и останавливаемся перед ещё одной дверью. Генри достаёт украденную карту, проводит ею по считывателю. Загорается маленький красный огонёк. Мы все задерживаем дыхание. Раз… два…

Огонёк становится зелёным, и слышится тихий щелчок.

— Бинго, — шепчет Генри.

Тут же раздаются крики, и мне требуется секунда, чтобы понять, что происходит. Рук и Генри уже двигаются, вокруг мелькают тени. Кто-то врезается в меня головой в живот, обхватывает за талию и впечатвает в стену.

Краем сознания отмечаю, что парни разбираются ещё с двумя охранниками — я узнаю Руби и Брика. И только через мгновение понимаю: на меня напала Тринити. Да вы издеваетесь. Ада говорила, что людей у Гасителей сейчас не хватает. Видимо, они привлекли к охране студентов.

Тринити охраняла Эдварда? Есть хоть какое-то дно, которого она не пробьёт? Теперь понятно, почему её совершенно не волновало, где он. Она всё это время прекрасно знала. Какая же она, оказывается, великолепная лгунья — вдобавок ко всему остальному.

Начинается возня. Я уворачиваюсь от удара Тринити, подсекаю ей ногу, и она падает на спину. Из неё выбивает воздух. Я тут же сажусь сверху, переворачиваю на живот и зажимаю запястья.

Очевидно, подготовка E-squad и близко не стоит с кадетской программой.

Я стараюсь не слишком этим наслаждаться.

Через секунду появляется Генри с верёвкой. Мы связываем Тринити руки, поднимаем её и тащим к кладовке, где уже лежат связанные Брик и Руби.

— Ублюдки! — орёт Тринити. Руби и Брик тоже требуют освободить их, попутно осыпая нас весьма выразительными оскорблениями.

Я толкаю Тринити, пожалуй, чуть сильнее необходимого. Она спотыкается и влетает в своих друзей. Рук захлопывает дверь и запирает её, приглушая вопли.

— У нас минут десять, — говорит Генри, и мы идём дальше по тусклому коридору, заглядывая в камеры, пока наконец не видим одну занятую. Эдвард свернулся на полу, подтянув колени. Лицо в синяках, кожа бледная, волосы грязными прядями висят вокруг головы. Он похудел, выглядит измученным, но он жив.

Я прижимаю ладонь к груди, почти теряя равновесие от облегчения.

До этой секунды я не верила по-настоящему, что мы его найдём.

— Эдвард, — выдыхаю я, хватаюсь за прутья и просовываю лицо между ними. — Ты в порядке?

— Поэт? — Он медленно разворачивается и подползает ближе. — Это ты?

— Эдвард… — Я всхлипываю и опускаюсь на корточки. — Небеса, я так за тебя боялась. Прости. Прости, что мы оставили тебя и ты всё это время сидел здесь.

Он качает головой и поднимает руку. — Что вы здесь делаете?

— Вытаскиваем тебя.

Эдвард смотрит за мою спину, на Генри и Рука. — Как? — шепчет он. — Меня найдут. Они знают, что я видел.

Рук присаживается рядом. — Есть люди, которые готовы тебя защитить.

— Эдвард, — спрашиваю я, — ты правда что-то увидел той ночью? Ты им что-нибудь рассказал?

Он качает головой. — Они задают вопросы, пытаются поймать меня на противоречиях. Я всё отрицаю, но если это продолжится ещё долго…

Он умолкает, и я понимаю то, что он не может заставить себя произнести. Пока его не пытали. Но это лишь вопрос времени.

— Эдвард, — говорит Генри. — Я знаю, сейчас всё выглядит безумно, но нам нужно вывести тебя отсюда. Немедленно. Мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы тебя защитить.

— Кто — «мы»?

— Всё объясним, когда выберемся. Ты нам доверишься?

Плечи Эдварда опускаются. Я не могу представить, через что он прошёл за эти месяцы. Он смотрит мне в глаза, и я отчаянно хочу, чтобы он понял, как мне жаль. Как сильно я сожалею, что вообще втянула его во всё это. Я обязательно найду способ загладить свою вину.

— Доверюсь, — говорит он. Генри с облегчением выдыхает и открывает камеру другой картой. Дверь бесшумно распахивается, и мы сразу идём обратно тем же путём.

Эдвард слаб, ноги дрожат, но взгляд упрямый.

— Сюда, — говорит ему Генри. — Я отведу тебя в безопасное место. Рук, Поэт — вы возвращаетесь в Эмери. Через пару дней дадим знать.

— Но…

— Так безопаснее, — убеждает меня Генри. — Когда заметят его исчезновение, вы должны лежать в своих кроватях. — Он показывает «одолженные» ключ-карты. — И это нужно как можно скорее вернуть Дайру.

Я киваю. Он прав.

— Ты справишься? — спрашиваю Эдварда. Тот пожимает плечами.

— А справлюсь?

— О тебе позаботятся.

Он хватает меня за запястье; на лице мелькает отчаяние. Кожа холодная и липкая от пота. Что с ним делали всё это время?

— Тринити меня охраняла. Делала вид, будто вообще не знает.

— Знаю. Она теперь совсем другая.

Эдвард опускает голову, и я обнимаю его.

— Она тебя никогда не заслуживала.

Он устало выдыхает, словно хочет мне поверить, но пока не может.

— Нам пора, — говорит Генри.

Мы расходимся. Мы с Руком почти бегом возвращаемся по тоннелям. До Эмери остаётся совсем немного, когда начинают выть сирены. Мы ускоряемся, поднимаемся через люк и возвращаемся в тренировочный зал. Дайр всё ещё без сознания лежит в душевой. Рук засовывает карты обратно ему в карман, и мы тихо уходим.

Где-то вдали вой тревоги проходит вибрацией сквозь каменные стены.

Никто нас не замечает. Мы добираемся до комнаты, захлопываем за собой дверь и остаёмся ждать последствий, которые наверняка обрушатся утром.

Глава 43

На следующий день школа кипит от слухов. Сирены слышали все, но никто не знает, что произошло. Я без конца проверяю новости, ожидая заявления Щита, однако пока там молчат.

— К этому времени он уже должен был очнуться, — говорит Рук о капитане Дайре. Мы завтракаем в дальнем углу столовой вместе с Домино и Джорни и говорим почти шёпотом.

— Сомневаюсь, что он вообще что-то помнит. Выглядел он так себе, — говорит Джорни.

— Карты мы вернули. У него нет причин думать, что они когда-то пропадали.

— Кто-нибудь заметит, что использовали его карту, — замечает Рук. — Вопрос времени. — Он смотрит на телефон в моей руке. — Всё ещё ничего?

Я обновляю все обычные новостные ленты, но о взломе и Эдварде ни слова.

— Они обязаны что-то сказать. Сирены слышал весь город.

— Может быть, — отвечает Рук, хмурясь. — Но признать исчезновение Эдварда — значит сначала признать, что они вообще держали его под стражей.

— Когда вы сможете с ним поговорить? — спрашивает Домино. Я качаю головой.

— Не знаю. Будем ждать сообщения от Генри.

Я думаю о миссис Чу и в который раз задаюсь вопросом, что ей рассказали о сыне. Она наверняка сходит с ума от тревоги. Может, стоит к ней съездить, но что я скажу? Хотелось бы хоть что-нибудь для неё сделать.

Я поднимаю глаза и замечаю, как в столовую входит несколько рекрутов E-squad. Среди них Руби, Брик и Тринити. В целом выглядят они нормально, хотя у Брика подбит глаз, а на запястье Руби повязка. Интересно, понимают ли они, кто напал на них ночью. Было темно, их застали врасплох. Выдать нас могли разве что рост и общие очертания тел, но на нашем месте мог быть кто угодно.

Надеюсь.

Тринити смотрит в мою сторону, наши взгляды встречаются. Не понимаю, что читаю в её лице. Они наверняка уже знают, что Эдварда освободили. Сказали ли им, почему его держали взаперти? Я до сих пор не могу поверить, что она была его тюремщицей. В ней вообще осталось хоть что-то похожее на совесть?

Телефоны одновременно звякают, привлекая внимание: начинается утреннее обращение Щита. Все замолкают и слушают напоминания о долге перед Обществом и значении наших Домов. О святости порядка. О том, насколько важен каждый житель Нью-Манхэттена для нашего мира.

Теперь я слышу то, чего они не говорят.

Ложь, спрятанную между половинками правды.

Их слова отравлены, покрыты липким токсичным налётом.

Мне почти кажется, что я чувствую, как их обещания отслаиваются и распадаются на кучи перемешанных букв, в которых больше нет никакого смысла.

Но сегодняшнее обращение не заканчивается привычными лозунгами.

Сегодня есть кое-что ещё.

— Щит понимает, что напряжение внутри наших границ растёт и мы испытываем давление извне. Участились нападения Одиночек на периметр. Сирены, которые вы слышали прошлой ночью, были вызваны массированной атакой, едва не закончившейся вторжением в Цитадель.

По залу проходит тревожный шёпот. Мы с Руком переглядываемся, и он едва заметно качает головой. Ещё ложь. Ещё яд, который нам капают в уши.

— Когда напряжение велико, люди склонны реагировать острее. Мы хотим напомнить: мы рядом. Ваши сционы рядом, и сейчас как никогда важно доверять своим лидерам.

— Мы неустанно работаем над устранением всех угроз — как внешних, так и внутренних. Чтобы укрепить безопасность города, создаётся Пограничная бригада — новое подразделение, задачей которого станет защита от чужаков. Кроме того, мы увеличим численность Гасителей для предотвращения новых нападений Хранителей.

— Для реализации этих мер каждый житель Нью-Манхэттена может подать заявку в E-squad или Пограничную бригаду. В Цитадели кандидаты пройдут ускоренную подготовку и смогут как можно скорее выйти на передовую.

— Если вы когда-либо боялись за свою безопасность или пострадали от угроз, ставящих под удар святость нашего мира, ваш долг — принять вызов и помочь защитить то, что принадлежит нам.

Телефоны замолкают. Я смотрю, как гаснет экран, не веря услышанному. Теперь вступить может кто угодно? Больше никаких границ Домов? Никакого разделения на Общество и всех остальных?

Постепенно разговоры возобновляются. По лицам окружающих видно: они удивлены не меньше меня. Никто не понимает, что это значит.

Но, кажется, я понимаю.

Они врут про нападения Одиночек, чтобы напугать нас — заставить поверить, будто город вот-вот окажется под ударом. Щит удвоит или утроит число Гасителей и получит ещё больше людей для охоты на невиновных. Границы нашего мира тщательно прочертили так, чтобы выгоду получали те, у кого в руках карандаши.

Но система начинает трещать.

И пришло время переписать всё.

Я поднимаю глаза на друзей и задерживаю взгляд на Руке.

— И что это значит? — спрашивает Джорни. — Ведь это странно, да?

Мы все киваем.

— Это значит, они чего-то боятся, — говорит Рук. — И нам нужно выяснить чего.

Глава 44

Появляется видео об Эдварде. Его отсутствие заметили, но самая распространённая версия гласит, что он заразился и его тихо забрали. Такое случается достаточно часто, чтобы большинство просто пожало плечами.

На записи Эдвард в ночь Кровавого шторма якобы угрожает группе жителей, после чего несколько Гасителей гонятся за ним. Они утверждают, что он собирался убить детей, а теперь сами прославляются как герои: обезвредили его и доставили в Темпестаде на «реабилитацию».

Мне хочется пробить кулаком стену.

Это работа Щита.

Откуда у них эта поддельная запись?

Зачем они лгут о нём?

Мы его вытащили, и формально он в безопасности — но надолго ли?

И если эта запись сфабрикована, то что ещё они подделывали?

Наконец во время тренировки Генри шепчет, что мы можем увидеться с Эдвардом. Только я и Рук — лишнее внимание нам ни к чему. Мы сообщаем Домино и Джорни, а потом, как велел Генри, отправляемся на север города, в промышленный район. Он научил нас незаметно отключать отслеживание местоположения на телефонах и других устройствах, но всё равно предупреждает: по возможности оставлять технику дома и никогда не использовать её для сообщений Туману.

Мы садимся на поезд и едем до конечной, затем натягиваем капюшоны и идём между огромными фабриками. Всё вокруг затянуто серой пылью, висящей в воздухе. Я почти не бывала в этом районе — только проезжала по дороге к окраинам, — и среди массивных бетонных коробок, маленьких окон и узких тротуаров возникает чувство, будто стены медленно сдвигаются вокруг меня.

Здесь всё создано ради функции, а не красоты.

Мимо проходят Пустые — кто-то возвращается домой, кто-то только заступает на смену. Я думаю о Тумане и его целях. О желании разрушить эту систему и дать всем равные права. Не знаю, возможно ли вообще осуществить их мечты, но перемены всегда начинаются с одной искры.

В конце тихой улицы мы находим неприметное здание, ничем не выделяющееся среди соседних. Заходим со стороны переулка, проверяя камеры. Все они отвернуты к стене и показывают только зацикленную запись, которой Туман подменил их трансляцию.

Мы стучим условным ритмом, который дал Генри, и ждём.

День прохладный, ветер гуляет по узкому переулку и забирается под одежду. В небе уже клубятся лавандовые облака.

— До нашей скалы отсюда почти рукой подать, — говорю я. — Может, когда закончим, сходим на окраину?

Рук кивает и поднимает воротник, пока ветер треплет ему волосы.

В этот момент дверь открывается, и на пороге появляется Даника.

— Привет. Заходите. — Она пропускает нас внутрь, закрывает дверь на замок. — Сюда.

Мы поднимаемся по металлической лестнице на несколько этажей, выходим на площадку и проходим через ещё одну дверь. В конце простого белого коридора оказывается помещение, похожее на квартиру.

Роскоши здесь нет, но уютно: много мебели, полностью оборудованная кухня, окна с видом на город, телевизор и музыкальная система.

— Что это за место? — спрашивает Рук, явно впечатлённый.

— Наш штаб, — отвечает Даника. — Пойдём. Вас ждут.

Она проводит нас через квартиру в комнату отдыха: мягкие кресла, бильярдный стол, пинбол и даже бар с полками алкоголя. Я узнаю нескольких людей из Тумана — Аду, Генри и Бруклин.

В кресле у дальней стены сидит Эдвард.

— Поэт! — Он вскакивает, увидев меня, и спешит навстречу. Мы крепко обнимаемся, затем отстраняемся. Он выглядит гораздо лучше, чем в камере: кожа снова нормального цвета, волосы чистые и расчёсанные. Кто-то нашёл для него свежую чёрную рубашку и брюки.

— Как же я рада тебя видеть, — говорю я. Потом он обнимает и Рука. — Мы оба рады.

— Ещё как, — соглашается Рук. — Как ты?

Эдвард качает головой, пока мы рассаживаемся. — Я даже не знаю, как на это ответить.

— У Эдварда выдалась тяжёлая неделя, — говорит Ада. — Последние несколько дней нам пришлось несколько раз его перевозить, чтобы нас не обнаружили, но здесь пока должно быть достаточно безопасно.

— А потом что? — спрашиваю я.

— Это уже будет зависеть от него.

Мы все поворачиваемся к Эдварду. Он сидит, подавшись вперёд и уперев локти в колени.

— Вы все хотите узнать, что я нашёл, да? — спрашивает Эдвард. — Они тоже хотели именно этого.

— Если ты готов об этом говорить, — говорит Генри. — Мы понимаем, что для тебя это могло быть травмой.

Эдвард криво усмехается и откидывается на спинку. Он кажется другим. Во взгляде появилась какая-то тьма. В лице — жёсткость. Будто у него что-то отняли или, наоборот, там, в камере, он обрёл новую цель. Может, ему пришлось немного повзрослеть. Наверное, всем нам пришлось.

— Они пытались это из меня выбить, — говорит он. — Было понятно, что они не уверены, видел ли я что-нибудь, потому что той ночью я идеально замёл следы.

В голосе звучат и гордость, и вызов.

— Что они с тобой делали? — спрашивает Рук.

— Немного помяли, — отвечает он, указывая на синяки на лице. Я стараюсь не реагировать, но от одной мысли меня мутит. — Грозились сделать куда хуже, если не начну сотрудничать. Поначалу, признаюсь, им удалось меня напугать.

— А потом? — спрашивает Рук.

Эдвард пожимает плечами и непринуждённо закидывает лодыжку на колено. — Потом я понял, что мне всё равно. Пусть хоть до смерти избивают — я бы не сломался. Они боятся. Они что-то скрывают, и я не знаю, как объяснить, но от понимания, что я заставляю их нервничать, я словно получил власть над ними. Если бы пришлось умереть ради этого — пусть так.

— Кто тебя допрашивал? — спрашивает Генри. — Кто был в комнате?

— Не знаю. Они либо были в масках, либо светили мне прямо в лицо. Не хотели показываться.

Я замечаю, как все в комнате переглядываются.

— Ты им что-нибудь рассказал? — спрашивает Генри. — Как объяснил, что делал той ночью?

— Рассказал про видео, которое показал Поэт. Сказал, что мы просто искали дополнительную информацию о смерти Рейна. Что ей трудно с этим смириться и она надеялась найти хоть какие-то доказательства того, кто забрал его тело. — Он фыркает. — Уверен, они понимали, что это полная чушь.

— В какой-то степени это было правдой, — говорю я.

— Думаю, именно поэтому они и поверили. Может, поэтому я до сих пор жив.

— А почему они решили, что ты нашёл что-то ещё? — спрашиваю я.

— Большую часть следов я убрал, но работал в спешке и оставил несколько цифровых артефактов. Ничего, что указывало бы на что-то конкретное. К тому же я знал, что на экраны направлены камеры, — говорит он. — Мистер Робинс рассказывал о них, когда я приходил к нему на работу. Поэтому я чуть сдвинул мониторы, чтобы камеры не видели, что я делаю. Естественно, это показалось им подозрительным.

— Умно, — говорит Генри. Эдвард снова пожимает плечами, будто всё это его совершенно не тревожит. Я пытаюсь сопоставить этого человека с мальчиком, которого знала раньше. Такое чувство, будто он повзрослел за одну ночь.

— Так… что ты нашёл? — спрашивает Даника, стоя со скрещёнными на груди мускулистыми руками и широко расставив ноги.

В комнате воцаряется тишина. Эдвард собирается с духом, а я невольно подаюсь вперёд, когда он открывает рот.

— Поэт попросила меня поискать больше информации о Хранителях, — говорит он тише. — Я понимал, насколько это опасно, но видел, что она в отчаянии. Уже тогда я заподозрил, кто она, а потом Тринити выдала её перед всеми. — Он смотрит на меня и моргает. — Прости, что она так сделала.

Я качаю головой. — Я знаю, что тебе жаль.

Он проводит рукой по тёмным волосам. Они немного отросли и падают на глаза, придавая ему почти опасный вид. — У Щита есть некий объект, — говорит он. — Я так и не смог понять его полное назначение, но из того, что я прочитал, следует, что там работают над лекарством от инфекции. И это ещё не всё. Там было несколько вещей, которых я вообще не понял.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Ада.

— Что-то про сеть, — отвечает он. — Куча терминов, которых я раньше никогда не слышал, но всё звучало так, будто речь о каком-то источнике энергии.

— О какой сети? — спрашивает Генри. Эдвард качает головой.

— Не знаю. У меня закончилось время.

— Где находится этот объект? — спрашивает Ада, так сильно вцепившись в подлокотники, что дерево скрипит. Видно, как ей хочется расспросить его подробнее. В её глазах горит надежда, но она даёт Эдварду возможность рассказать всё в своём темпе.

— Не знаю. До этого я не добрался.

Все замолкают, не понимая, что делать с этой информацией.

— Правда, там упоминался один человек, — продолжает Эдвард. — Похоже, учёный или врач. Наверное. Его звали… — Он зажмуривается, копаясь в памяти. — Мари? Морри? — Через секунду щёлкает пальцами. — Доктор Моури!

По комнате снова прокатывается обмен взглядами.

— Ты знаешь, кто это? — Генри обращается к Аде.

— Понятия не имею, — отвечает она.

Я прикусываю щёку изнутри. Я уже слышала это имя. Но где?

— Генерал Сол, — через секунду говорит Рук. — Это был её партнёр, да? Тот, у кого она украла исследования?

Я киваю. — Да. Кажется, его так и звали.

Ада поворачивается к нам. — Вы уверены?

— Да, — отвечает Рук. — Она точно называла его так. Филип Моури.

— Но что он может делать здесь? — недоумевает Генри.

Ада встаёт и начинает что-то бормотать себе под нос.

— Кто такой доктор Моури? — спрашивает Эдвард. — Что происходит?

Пока Ада меряет комнату шагами, а остальные совещаются, мы быстро рассказываем Эдварду всё, что узнали о прошлом генерала Сол.

— Думаете, он помогает канцлерам? — спрашивает Эдвард.

— Вот это нам, возможно, и придётся выяснить, — отвечает Ада, услышав его вопрос. — Если на этом объекте хранят исследования лекарства, мы обязаны его найти.

— А что насчёт этой сети? — спрашивает Рук, но Ада отмахивается.

— Всему своё время. Сейчас главное — лекарство и этот доктор.

— Как? — спрашивает Генри. — Даже если бы мы знали, где находится объект, они убили бы каждого в этой комнате просто за то, что мы знаем о его существовании.

— Знаю, — говорит Ада. — Поэтому нам понадобится план умнее Щита и хитрее всех их лживых схем.

Глава 45

Мы решаем немного перевести дух и собраться с мыслями. Я пересаживаюсь к Эдварду, а Рук устраивается на полу перед нами.

— Как ты? — спрашиваю я. — На самом деле?

Эдвард качает головой и выдыхает.

— Я запутался. Там я был готов умереть. А теперь выбрался и не понимаю, что делать дальше. Они никогда не позволят мне вернуться к обычной жизни.

— Мы втянули тебя в это, и мне ужасно жаль. Я не должна была просить тебя взламывать компьютеры Щита ради меня.

Эдвард смотрит в окно; его челюсть напрягается. Потом он снова поворачивается ко мне.

— У меня было много времени подумать. Это не твоя вина. Я сам согласился помочь. Я знал, чем рискую, и понимал, почему тебе нужна эта информация.

Его взгляд становится далёким, и он продолжает:

— Наверное, какая-то часть меня тоже хотела нарушить правила. Я всегда ненавидел Фиаму и всё, что она олицетворяет. Я не хотел идти в Патруль. Хотел создавать, а не разрушать, но мне приходилось хранить верность семье и маме. Я боялся, что с ней будет, если я уйду. — Он замолкает и сглатывает. — Ирония в том, что мне всё равно пришлось её оставить.

— Мне так жаль, что мы бросили тебя там.

— Если бы не бросили, ты была бы мертва, — отвечает он. — А я хотя бы жив. Может, мне и правда суждено было увидеть всё это. И, может быть, теперь… я смогу хорошенько всё им испортить.

Я киваю, хотя до конца не убеждена. По-моему, сейчас он слишком великодушен.

— Ты видела мою маму? — спрашивает он. — Мне нужно знать, что с ней всё хорошо. У неё есть сестра. Они никогда не были особенно близки, но я надеюсь, тётя и её семья о ней заботятся.

— Нет, — отвечаю я. — Родителей я видела всего один раз, и прошло всё не слишком хорошо.

— Они всё ещё злятся из-за твоего перехода в другой Дом?

— Мама уже не очень, а отец… — Я пожимаю плечами. — Ну, ты же знаешь, какой он.

Эдвард смеётся.

— Ещё бы.

— Что они собираются делать с тобой? — спрашивает Рук, кивая на Аду, Генри и остальных, которые разговаривают в другой части комнаты. — Как они собираются тебя защитить?

— Понятия не имею. Сказали, скорее всего, мне придётся покинуть Нью-Манхэттен. — Он произносит это слишком спокойно, и я невольно думаю: может, ему гораздо страшнее, чем он показывает. — Правда, я даже не представляю, что это значит.

— Эдвард, — говорю я, переглянувшись с Руком. — Ты можешь построить жизнь за пределами города.

Он хмурится.

— Но там же ничего нет. Скорее всего, я умру от голода, если раньше меня не испепелит шторм.

Я качаю головой.

— Они лгали и об этом. Там целый мир. И ты можешь стать его частью.

Эдвард переводит взгляд на Рука и окидывает его с головы до ног.

— Правда?

— Правда, — отвечает Рук. — Поэт всё видела своими глазами.

Я рассказываю ему о времени, проведённом в Завесе. О станционных лагерях и Неогородах, но видно, что всё это с трудом укладывается у него в голове. Эдвард вдруг срывается на смех, почти истерический, и тычет пальцем в Рука.

— Ну, конечно. Теперь в тебе всё наконец-то имеет смысл.

Рук слегка улыбается ему как раз в тот момент, когда остальные заканчивают совещаться и возвращаются на свои места.

Мы напряжённо ждём, пока Ада объясняет первый шаг их плана: найти объект, разыскать доктора Моури и выяснить, что ему известно. — Мы должны показать людям, что от них скрывали. Канцлеры могли защищать всех нас, но сознательно этого не делали. И нам нужны доказательства. Одних наших слов будет недостаточно.

— А если доктор Моури не захочет говорить? — спрашиваю я. — Как думаете, генерал знает, что он здесь? Она сказала, что не видела его много лет.

Генри качает головой. — Всё это очень хорошие вопросы, но не уверен, что мы можем задавать их, не подвергая риску безопасность Тумана.

— Думаю, она хочет того же, что и вы, — говорю я.

— Она хоть раз прямо сказала, чего именно хочет? — спрашивает Ада. — Да, она хочет найти лекарство. Но ради чего?

Я замираю, открываю рот и снова закрываю.

— До этого она так и не дошла, — говорит Рук.

Ада кивает.

— Я хочу верить, что генерал Сол пришла к вам с добрыми намерениями. Но пока мы не убедимся, нужно исходить из того, что она всё ещё работает на Щит. Нынешний порядок Нью-Манхэттена ей выгоден, и я пока не уверена, что она обрадуется его падению.

Я киваю.

— Конечно.

Тем более что она уже давно с нами не связывалась. Всё и правда выглядит так, будто происходит что-то ещё.

Ада поворачивается к Эдварду.

— Ты сможешь снова найти эту информацию?

Эдвард хмурит лоб.

— Если будет подходящее оборудование — возможно.

— А… другие вещи сможешь раскопать? — спрашивает Генри.

Эдвард пожимает плечами.

— Скорее всего. Но мне понадобится время, чтобы во всём разобраться.

— Не знаю, как долго мы сможем тебя прятать, — говорит Ада. — Сколько времени тебе нужно?

— Хотя бы несколько недель. Но… я не за себя переживаю. Если могу помочь, я готов рискнуть.

— Ты уверен? — спрашивает Генри. Эдвард ненадолго замолкает, затем кивает.

— А мы? — спрашиваю я, указывая на себя и Рука. — Что можем сделать мы?

— Вернуться в Эмери. Любое изменение вашего обычного распорядка может вызвать подозрения, — отвечает Ада.

— Но я хочу что-то делать, — настаиваю я.

— Ты уже помогаешь и ещё поможешь, — отвечает она. — Но пока позволь Туману заниматься тем, чем мы занимаемся уже много лет.

Тон у неё твёрдый. Мне хочется возразить, но одного её взгляда достаточно, чтобы понять: мои протесты она терпеть не собирается.

Через мгновение её лицо смягчается.

— Мы благодарны за всю информацию, которую вы нам принесли, — говорит она. — И я понимаю, что ты хочешь помочь. Со временем для тебя найдётся дело. Просто позволь нам не спешить. Если действовать слишком быстро, можно поставить под угрозу всё, над чем мы работали.

Я смотрю на Рука. Ему тоже явно хочется спорить, но он признаёт авторитет Ады и молчит.

— Поэт, — говорит Эдвард. — Если ты не против, есть кое-что, что ты могла бы сделать для меня.

— Конечно. Что именно?

— Можешь, пожалуйста, проверить, как там моя мама?

Глава 46

Я не теряю времени и сразу отправляюсь к башне А Общества Фиамы. Рук хотел подняться со мной, но я настояла, чтобы он остался внизу. Не потому, что не хочу его рядом, а потому, что для всех остальных он всё ещё чужак и одним своим присутствием привлекает внимание.

Я ненавижу это. Ненавижу, что мы не можем просто быть вместе, не ощущая на себе чужих взглядов и осуждения.

Но мы оба понимаем: сейчас наш мир устроен именно так.

— Я буду ждать неподалёку, — говорит он. — За углом. Если понадоблюсь — напиши, и я сразу приду.

— Ладно, — уступаю я после нескольких минут спора. Он просто переживает за мою безопасность. — На это я согласна.

Он улыбается и поднимает руку к моему лицу, проводя большим пальцем по щеке. — Как ты себя чувствуешь?

— Потерянной. Испуганной. Растерянной. И, наверное, немного облегчённой от того, что Сол не врала насчёт лекарства.

Он кивает. — Что думаешь о словах Ады, что генералу нельзя доверять безоговорочно?

— Думаю, она, скорее всего, права.

Он сжимает губы, уголки опускаются. — Интересно, собирается ли она вообще ещё когда-нибудь с нами связаться.

— Она сказала, что мы ей нужны, — настаиваю я. — Ради этого мы и вернулись. Я больше не могу быть в Штормовой гвардии. Ночь на башне это доказала.

Он смотрит на меня с сочувствием. — И что для тебя значит знать, что этот путь теперь закрыт?

Я пожимаю плечами. — Что я понятия не имею, где моё место.

— А тебе казалось, что генерал Сол предлагает тебе место, которому ты можешь принадлежать.

Я киваю. — Наверное, да.

— Ей всё ещё нужен тот, кто её заменит.

— Может быть, — говорю я. — А может, всё это вообще неправда.

Он наклоняется и целует меня. Его губы едва касаются моих, дыхание сбивается, сердце колотится о рёбра. Интересно, когда-нибудь поцелуй с ним станет чем-то обычным — или каждый его взгляд и каждое прикосновение всегда будут ощущаться как пробуждение.

Мы отстраняемся и смотрим друг на друга. — Не думаю, что когда-нибудь перестану поражаться тому, какая ты невероятная, Поэт Грейвс, — говорит он. — Тому, насколько сильно я в тебя влюбился. И как отчаянно мне хочется, чтобы существовали только мы двое, без всего этого, что постоянно тянет нас в разные стороны.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Знаю, ты приехал сюда за ответами, и каждый день благодарна за то, что они тебе понадобились. Иначе мы бы никогда не встретились.

— Люди старого мира верили в предназначение и судьбу, — отвечает он. — В некую божественную силу, управляющую нашими поступками и исходом нашей жизни. Может, в этом и есть доля правды. Может, наша встреча была неизбежна.

Я глубоко вдыхаю, и какое-то время мы просто держим друг друга в объятиях.

— Тебе пора, — говорит он мне в макушку. — Уже поздно.

— Ладно, — отвечаю я, кивая.

— Удачи.

Я ещё мгновение смотрю на него, потом отворачиваюсь и иду к башне А Общества Фиамы, где миссис Чу живёт всего на несколько этажей ниже моих родителей.

После того ужина в их квартире я так ничего от них и не слышала, несмотря на все мои попытки связаться. Отец обещал, что мы поговорим, но, похоже, не собирался выполнять обещание. Что до молчания мамы, подозреваю, он просто запретил ей отвечать на мои сообщения. Мне больно, но я стараюсь не винить её. Всегда было проще верить, что у неё есть веские причины выбирать его, а не меня.

Я вхожу в вестибюль и машу Сирилу. Он тут же радостно машет в ответ. Как бы ни разрывалось сердце, я была права, оставив Рука снаружи.

Поднимаюсь на лифте и стучу в дверь. Она распахивается, и передо мной появляется элегантная женщина с блестящими чёрными волосами до плеч, тёмно-янтарными глазами и гладкой смуглой кожей, на острых скулах которой лежит лёгкий розовый румянец.

— Да? — спрашивает она. — Чем могу помочь?

— Я пришла к миссис Чу. Я подруга Эдварда.

Глаза женщины расширяются, и она жестом приглашает меня войти. — Как мило, что ты зашла. Елена всегда рада, когда друзья Эдварда навещают её.

— Многие приходили?

— Несколько человек, — отвечает она. — Все переживают. Мы тоже.

Я киваю, охваченная противоречивыми чувствами. Наш мир жесток, но в действительно важных вещах мы всё же стараемся поддерживать друг друга. Эдвард говорил, что его мама не особенно близка с сестрой, но сейчас вся семья явно сплотилась вокруг неё. Значит, здесь ещё осталось что-то хорошее — и это стоит защищать.

— Зови меня Энни, — говорит она. — Я сестра Елены. После исчезновения Эдварда мы по очереди приходим к ней. Я уговариваю её переехать к нам в башню Б, но она не хочет уходить. — Энни замолкает и сглатывает, глаза блестят. — Думаю, она боится, что он вернётся, а её здесь не будет.

Я выдыхаю. — Я могу это понять.

Мы входим в богато обставленную гостиную, где пол укрыт толстыми вышитыми коврами, а от пола до потолка тянутся окна, обрамлённые тяжёлыми бархатными шторами. Миссис Чу сидит на одном из диванов, поджав под себя ноги в шёлковом халате с вышивкой, и смотрит на городской горизонт вдали.

— Элли, — говорит Энни. — К тебе пришла одна из подруг Эдварда.

Миссис Чу поворачивается ко мне, медленно моргая. Чёрные волосы собраны в узел на затылке, безупречное лицо без макияжа.

— Поэт, — тихо говорит она, протягивая ко мне руки. — Я так рада, что ты пришла.

И тут мне становится ужасно стыдно за то, что я так долго не приходила. Я пересекаю комнату и беру её руки в свои. Пальцы у неё хрупкие и холодные, будто от малейшего давления она может сломаться пополам.

— Ты слышала слухи об Эдварде? — спрашивает она. Я киваю.

— Простите, что не пришла раньше, — говорю я, но она отмахивается.

— Ты занята учёбой. И собственных проблем у тебя хватает.

Я киваю и присаживаюсь на журнальный столик перед ней. — Это точно.

— Я рада видеть, что с тобой всё хорошо. И мне жаль, что Тринити так с тобой поступила. Похоже, в прошлом году эта девочка задалась целью причинить боль всем вокруг.

— Она приходила? — спрашиваю я. Миссис Чу фыркает.

— Ещё чего. Прийти и столкнуться с последствиями собственных поступков? Она разбила Эдварду сердце. Ты знала, что из-за неё он перестал ходить на занятия?

Я киваю. — Он рассказывал. Сказал, что вы на него накричали.

— Ещё как накричала! — восклицает она и хлопает себя по бедру. — И заслуженно. Представь себе — выбросить своё будущее ради такой дрянной девчонки.

Она качает головой, а во мне всё ещё шевелится странный старый инстинкт — защитить Тринити. Я напоминаю себе, что она этого не заслуживает. Возможно, никогда не заслуживала.

— Подумать только — обвинить невиновного человека в таком, — говорит она мне. — Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти.

— Спасибо, — шепчу я. — Для меня это много значит.

Она кивает и смотрит мне за спину.

— Чаю? — спрашивает Энни, поднимая поднос. Я пересаживаюсь со столика в кресло, а она разливает чай по чашкам.

— Миссис Чу, — говорю я, обхватив кружку ладонями и пытаясь согреть внезапно оледеневшие пальцы. — До всех этих слухов вы хоть представляли, где мог быть Эдвард?

Её глаза наполняются слезами. — Мне сказали, что он погиб во время Кровавого шторма, — отвечает она. — Что его придавило обломками и тело оказалось настолько изуродовано, что его невозможно было опознать. Я поверила.

Она делает дрожащий глоток и тяжело вздыхает.

— Не понимаю, как я могла не заметить, что он скрывал от меня такой секрет.

От печали на её лице у меня в животе разливается кислота. Всё внутри отчаянно хочет закричать, что это ложь, что Эдвард жив. Что его несправедливо держали в тюрьме. Что теперь он в безопасности, но скоро ему придётся покинуть Нью-Манхэттен и, вероятно, она больше никогда его не увидит.

Вместо этого я так сильно прикусываю язык, что почти чувствую вкус крови.

— Мне очень жаль, — говорю я. — Уверена, будь он сейчас здесь, он сказал бы, как сильно вас любит и что никогда не хотел, чтобы всё так вышло.

Миссис Чу опускает глаза.

— А я сказала бы, что тоже его люблю.

Она медленно, почти намеренно делает ещё один глоток.

— Но знаешь, что странно? — задумчиво произносит она. — Мать всегда знает. Даже когда дети думают, что очень ловко хранят свои секреты, мать всё равно знает.

Она не заканчивает мысль. Она подозревает, что ей солгали, но ничего не может с этим сделать. Кого обвинять? Любая попытка возразить принесёт только новые проблемы — и ни одного ответа.

Она склоняет голову и внимательно оглядывает меня, во взгляде появляется что-то проницательное.

— А что ещё вы бы ему сказали? — шепчу я, надеясь, что она понимает то, чего я не могу произнести вслух.

— Что я его прощаю. Что мне жаль, что я подвела его и что из-за меня он не мог выбрать то будущее, которое хотел. Ему не нужно было оставаться и заботиться обо мне, но после смерти отца он решил, что я — его ответственность. — Она тяжело вздыхает. — Я бы сказала ему, что всем сердцем надеюсь: он найдёт то, чего хочет. И что, как бы сильно я ни скучала по нему каждый день до конца жизни, со мной всё будет хорошо. У меня есть сестра, она обо мне позаботится. Я справлюсь.

Она говорит ровно, но с каждым словом я будто вижу, как от неё отслаивается крошечный кусочек души и навсегда уносится ветром.

— Уверена, он был бы благодарен это услышать.

Она протягивает руку. Я беру её, и миссис Чу сжимает мои пальцы.

— Береги себя, Поэт, — говорит она. — И, пожалуйста, иногда заходи ко мне.

У меня сжимается горло. Я и сама не знаю, сколько ещё пробуду здесь, но если останусь в Нью-Манхэттене, обещаю себе выполнить её просьбу.

— Спасибо, что уделили мне время, — говорю я. — Мне пора.

Она отпускает меня, и я выхожу из квартиры одновременно легче и тяжелее, чем пришла. Возможно, это не то завершение, на которое надеялись Эдвард и его мама, но хотя бы немного покоя я им дать смогла.

Я спускаюсь на лифте и выхожу в вестибюль.

И там сталкиваюсь лицом к лицу с отцом.

Глава 47

— Папа? — спрашиваю я. Его глаза расширяются. Он быстро проходит мимо меня и заходит в лифт, из которого я только что вышла. — Папа!

Он яростно жмёт кнопку закрытия дверей, но я втискиваюсь в проём. — Папа! Хватит!

Его лицо каменеет, плечи опускаются. — Здравствуй, Поэт.

— Здравствуй? Здравствуй?! Ты только что пытался от меня сбежать! Я пишу тебе уже несколько недель! Мне нужно с тобой поговорить.

— Сейчас неподходящее время, — говорит он. Двери лифта отскакивают обратно и снова пытаются закрыться на мне.

— Мне всё равно, — отвечаю я. — Либо мы поговорим прямо здесь, в вестибюле, либо пойдём куда-нибудь, где никто не услышит. Но ты поговоришь со мной сейчас же.

Он вздыхает и проводит ладонью по лицу. — Ладно. Только не здесь. — Двери снова раскрываются, и он протискивается мимо меня обратно в вестибюль. — Идём.

Я следую за ним. У стойки он останавливается и отдаёт Сирилу портфель, телефон и часы. — Присмотришь за этим?

— Без проблем, — добродушно отвечает Сирил.

Потом он кивает на меня. — И ты тоже.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, о чём он, но всё своё я оставила в Эмери.

— У меня нет телефона, — говорю я. Отец прищуривается. И не зря: никто никогда не выходит без своего устройства.

— Идём, — говорит отец, явно решив не комментировать это. Мы выходим наружу. Я бросаю взгляд за угол здания и замечаю Рука, который ждёт меня. Он отталкивается от стены, и его брови сходятся, когда он видит моего отца.

Я быстро машу ему, показывая, что со мной всё нормально и подходить не нужно.

И иду вслед за Грейди Грейвсом.

Мы спускаемся к центральному каналу и несколько минут идём по дорожке вдоль воды. Наконец отец останавливается у скамейки и жестом предлагает мне сесть.

Он устраивается рядом, и какое-то время мы молча смотрим на воду, где изредка проплывают лодки. Мимо проходят несколько людей и приветственно кивают нам.

— Зачем мы пришли сюда? — спрашиваю я, когда он так и не начинает говорить.

— Они слушают всё. Ты это знаешь.

Конечно, знаю.

— Папа, — говорю я. Он вздыхает, опускает голову и сцепляет руки.

— Я знаю, что должен тебе кое-что объяснить, — говорит он. — Просто не знаю, с чего начать.

— Тогда начну я. Как ты узнал? — спрашиваю. — Про Рейна и меня?

— Твой брат сам рассказал. Когда во время шторма случайно понял, кто он, так испугался, что сразу прибежал ко мне. Не знаю, доверял ли он мне настолько, что рассчитывал на защиту, или просто не соображал от страха. Ему было двенадцать, и больше идти было не к кому.

— А про меня?

— Твоя няня. — Я открываю рот, но он поднимает глаза. — Не специально. Просто она плохо умела хранить секреты, а я уже подозревал неладное. Я знал, что у неё есть дочь, которую она от нас скрывала, и примерно догадывался почему. Когда я прижал её вопросами, она проговорилась о том, что видела, как ты кое-что сделала. Она отвела внимание от собственного ребёнка на тебя — и это сработало. Потому что тогда настала моя очередь бояться.

Он вздыхает и снова смотрит на воду.

— Я знал, в чём мой долг. Знал, что должен немедленно сообщить о тебе в Темпестаде, но… не смог. Несколько недель жил с этим знанием, и каждый раз, решив, что сегодня тот день, когда я отдам свою единственную дочь Гасителям, так и не мог заставить себя это сделать.

— Я понимаю, что отцом был далеко не лучшим, но тогда осознал: я действительно сделаю всё, лишь бы они до тебя не добрались. И сделал всё возможное, чтобы сохранить твой секрет.

— Ты приказал убить мою няню, — шепчу я. Он кивает.

— Она была незакрытым хвостом.

Он говорит об этом настолько буднично, что я не могу разобраться в собственных чувствах. Он хотел защитить меня — но ценой, которую я никогда и ни за что не попросила бы заплатить.

— Я бы никогда не попросила тебя делать это ради меня, — говорю я. Он смотрит на меня.

— Знаю. Поэтому я и не собирался, чтобы ты когда-нибудь узнала. Ты всегда была… не такой, как я.

Я понимаю, что он имеет в виду. Я слышала подобное почти каждый день своей жизни. — Мягкая. Слабая. Я знаю.

Его челюсть напрягается, взгляд дрогнул. — Нет. Ты не такая. Думаю, я просто… никогда тебя не понимал, Поэт. Когда в прошлом году ты пошла против меня, я понял, что всё это время совершенно неправильно тебя оценивал. Ты не слабая. У тебя просто другой вид силы. К сожалению для меня, понял я это слишком поздно.

Я теряю дар речи.

— Это почти прозвучало как комплимент, — наконец говорю я. Он сухо усмехается, затем снова оценивающе смотрит на меня.

— Это признание, что я ошибался насчёт тебя, — отвечает он и отводит взгляд.

— Слишком поздно для чего? — спрашиваю я. — Не успел придумать, как мной манипулировать?

Он открывает рот, закрывает его и вздыхает. — Полагаю, да.

Почему этот человек до сих пор умудряется меня удивлять?

— Из-за тебя Грета осталась без матери. Она чуть не умерла.

Он разводит руками. — Не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Я не жалею о сделанном. Это много лет сохраняло тебе жизнь — пока девчонка Робинс не пришла и всё не испортила.

— Моя няня никому бы не сказала. Она любила меня.

— Ей платили за то, чтобы она тебя любила, Поэт. Ты правда думаешь, что, если бы пришлось выбирать, она поставила бы тебя выше собственной дочери?

Я с трудом сглатываю ком, пропитанный горечью сожаления. — Наверное, нет.

Мы оба ненадолго замолкаем, потом я спрашиваю: — А генерал Сол? Почему ты рассказал ей обо мне?

— Потому что начал подозревать, что с тобой происходит что-то ещё. Я замечал, как ты нервничаешь перед штормами. Знал, что ты покидаешь город. С Рейном такого никогда не было. Мне казалось, только ей можно доверять.

— Сначала она ни в чём не признавалась, только велела наблюдать за тобой. Позже сама начала приходить ко мне с вопросами. В конце концов я понял, что она что-то скрывает и, возможно, ты тоже. Тогда она призналась, кто она и кто ты, и сказала, что однажды ей может понадобиться твоя помощь. Она не вечна, а без Призывателя шторма, который будет защищать и питать город энергией, Нью-Манхэттен начнёт рушиться. Я всегда знал, что она важна, но только тогда понял насколько.

Он качает головой и замолкает.

— Мама знает? — спрашиваю я. — Хоть что-нибудь из этого?

Его челюсть напрягается. — Она о многом догадывается, но ради твоей и её безопасности я запретил задавать вопросы. Чем меньше она знает, тем лучше. Иначе станет слишком уязвимой.

— Перед кем?

— Перед канцлерами. Если бы они узнали, кто ты, тебя бы убили. И меня тоже. Если твоя мать останется в неведении, это, возможно, защитит её. Хотя, если честно, я даже в этом не уверен.

— Они нам лгут, — шепчу я. Он поворачивается ко мне, взгляд острый, как нож, поблёскивающий в мутном полумраке.

— Никогда больше такого не произноси.

— Почему? Они солгали про Тьера-Фрайс и Завесу. Солгали, что мы единственные, кто остался. Солгали про… — Я обрываю себя, прежде чем сказать о лекарстве. Не знаю, можно ли доверять ему это. Поделилась ли Сол всеми своими секретами?

— Они лгут о Хранителях, — говорю вместо этого. — Хватают людей наугад. Большинство из них не заражены и никому не причинили вреда.

Отец кивает. — Ты права.

По его тону ясно: он недоговаривает.

Я прищуриваюсь. — Ты что-то знаешь об убийствах?

Он резко переводит на меня взгляд, выдерживает паузу, потом качает головой. — Нет. Конечно нет. — И отворачивается. Я уверена, что он врёт. — Обвиняя кого им вздумается, они добились того, что каждый либо оглядывается через плечо, либо тычет пальцем в соседа.

В его голосе столько усталости, что я поражена.

Кто этот человек, которого, как мне казалось, я знала насквозь?

— Почему ты мне это говоришь?

— Потому что ты всю жизнь прожила в страхе. Была вынуждена хранить тайну из-за того, на что никак не могла повлиять. Наверное, я так и не понимал, что это значит, пока мишенью не стали мои собственные дети.

— То есть тебе стало не всё равно только тогда, когда это коснулось тебя?

— Да.

Я шумно выдыхаю и качаю головой.

— Вот что я имел в виду, говоря, что ты не такая, как я, Поэт. Ты бы переживала и без этого, верно? Поэтому отказалась убить того мужчину во время посвящения. Я придумал то испытание, чтобы загнать тебя в угол. Мне отчаянно нужно было увидеть, станешь ли ты сопротивляться.

— Я подозревала, что дело было в этом, — шепчу я, чувствуя, как глаза обжигают слёзы. — Все те люди погибли, чтобы ты что-то доказал мне? Или самому себе?

Он смотрит жёстко. — Ты всегда знала, кто я. Я обязан держать этот город в безопасности, а для этого приходится принимать тяжёлые решения. Я не мучаюсь сожалениями.

Я смотрю на отца. Конечно, я всегда знала.

Никто не знает этого лучше меня.

Человек, который меня растил, всегда был именно таким, какой он есть.

— Я хочу видеться с мамой. Хочу, чтобы она была в моей жизни.

Остальное можно не произносить. Мы оба знаем, что будущего у нас с ним нет. В лучшем случае мы придём к неохотному взаимному терпению. Но маму я ему отдать не позволю.

— Не отнимай её у меня. Пожалуйста.

— Я потеряю всё, ради чего работал, — говорит он, уходя от моего вопроса.

— Из-за меня.

— Хочешь, чтобы я сказал обратное? Твой переход в другой Дом. Отказ выйти за Нокса. Всё это посеяло сомнения в том, способен ли я вообще удерживать город под контролем. Если я не смог справиться даже с одной девочкой-подростком…

— Я не девочка, — перебиваю я. — Уже нет.

— Я и это понимаю. И понимаю, что ты принимала свои решения потому, что я отказывался тебя слушать. Ты считаешь, что я не способен признавать ошибки, но это не так.

— Это было не моей виной. И обвинять меня было несправедливо.

Он кивает. — Ты права. Но я хотел только одного — защитить этот город.

Я смотрю на него и вдруг понимаю: всё это время наши цели были одновременно так похожи и так непохожи. Мне это не нравится. Я не хочу его понимать. Не хочу искать с ним общую почву. Возможно, мы оба желаем безопасности Нью-Манхэттену и любимым людям, но никогда не согласимся в том, как этой безопасности добиться.

— Так что насчёт мамы?

Он выдыхает. — Позвони матери… — Голос у него вдруг ломается, прежде чем он продолжает: — Не знаю, что ждёт меня дальше, но если со мной что-нибудь случится, ты должна будешь о ней позаботиться. Одна она не справится.

Он изучает меня, а я — его.

Что-то заставляет его нервничать.

— Конечно, я буду о ней заботиться, — говорю я, задетая самим предположением, будто могла бы поступить иначе. Не я причиняла ей боль все эти годы. — Это никогда не было под вопросом.

Он ещё долго смотрит на меня, и на лице мелькает что-то похожее на стыд. — Я знаю.

Я поднимаю глаза к небу. Собираются облака. Чешу запястье и тут же отдёргиваю руки друг от друга, заметив взгляд отца.

— Я хочу больше об этом узнать, — тихо говорит он. — Каково это?

Я качаю головой. — Не уверена, что готова обсуждать это с тобой.

— Справедливо.

— Мне пора. Нужно возвращаться в академию.

Я встаю и смотрю сверху вниз на человека, который причинил мне столько боли. На человека, который без колебаний пытался разбить меня на части. Я никогда его не прощу, но, возможно, смогу обрести немного покоя в мысли, что в своей искажённой манере он всё же пытался быть отцом.

Он смотрит на меня, а я не знаю, что ещё сказать.

«Прощай» кажется слишком мало, а «до скорого» было бы ложью.

Поэтому я не говорю ничего.

Просто разворачиваюсь и ухожу.

Глава 48

После той ночи расползаются слухи, что Гаррета Дайра лишили звания и выгнали из Гасителей. Видимо, они выяснили, что в ночь нашего проникновения в Темпестаде использовали его ключ-карту.

Мне его жаль? Не особенно.

Тринити время от времени пишет мне, но я игнорирую её сообщения. Она нам больше не нужна, а прощать её я всё равно никогда не собиралась.

По настоянию Ады мы все возвращаемся к обычной жизни и ждём следующего шага. Генри берёт отпуск в Эмери, чтобы вместе с Туманом разрабатывать план поиска исследовательского объекта и доктора Моури. Я хочу увидеть Эдварда и рассказать, как его мама, но пока ещё один визит слишком рискован.

Бруклин обещает передать ему сообщение.

Надеюсь, когда лекарство найдут, Эдвард сможет покинуть Нью-Манхэттен с чистой совестью. Его мама в безопасности, о ней заботятся, и, хотя он будет по ней скучать, свои способности он сможет использовать на благо Тьера-Фрайс. Ему больше не придётся втискиваться в рамки Общества. Может, он наконец найдёт счастье.

Я пишу маме, и наконец она отвечает. Похоже, отец всё-таки разрешил ей снова со мной общаться.

Мы договариваемся пообедать в одном из её любимых дорогих ресторанов. Я надеваю платье из мягкого фиолетового хлопка и кожаную куртку, которая прошла со мной через Тьера-Фрайс. Я поняла, что успела к ней привязаться.

Придя в ресторан, я называю своё имя хостес и вижу, что мама уже сидит за столиком, хмуро глядя в окно. Интересно, о чём она думает и понимает ли хоть что-нибудь из того, что сейчас происходит с отцом.

Его слова снова и снова прокручиваются у меня в голове. Он приказал убить мою няню. Пытался заставить меня причинить вред человеку. Он чудовище.

Думаю, он солгал мне насчёт убийств и того, кто на самом деле за ними стоит.

А главное — правда явно его пугает.

Перед мамой стоит уже пустой бокал вина, и тогда я понимаю: наверное, она нервничает не меньше меня.

Увидев меня, она улыбается. Я знаю, что она действительно рада, но даже плотный макияж не скрывает, насколько усталой она выглядит.

Крепко обняв меня, мама велит заказывать всё, что захочу. Когда подходит официант, она выбирает целую россыпь роскошных закусок на двоих и просит принести остаток бутылки вина, которую уже начала.

— Ну, — говорит она, наклоняясь ко мне. — Рассказывай, как ты.

Видимо, мы негласно решили не обсуждать весь хаос прошлого года. Мне это не очень нравится, но портить этот момент тоже не хочется, поэтому я подыгрываю. Она задаёт тысячу вопросов об учёбе, подготовке кадетов, Домино и Джорни. Но больше всего — о Руке. Какие бы сомнения ни вызывал у неё мой роман с Солитьюдом, любопытство явно сильнее. И я ценю хотя бы попытку его принять. Честно говоря, это уже больше, чем я ожидала.

— Он хорошо к тебе относится? — спрашивает она, хрустя салатом. — Ты такая молодая, и я за тебя переживаю.

— Хорошо, — отвечаю я. — Он совсем не похож на папу. Обещаю.

Она кивает, глаза блестят. — Я и сама это почувствовала в тот день, когда застала вас в пентхаусе. Мне вообще стоит знать, что вы на самом деле там делали?

— Наверное, нет, — отвечаю я. — Но причина была моя, не его.

Она проницательно смотрит на меня. Отец считает её беспомощной, и, возможно, я тоже слишком часто так думала. Но мама сильнее, чем мы привыкли считать. Иначе она бы просто не пережила этот брак.

Отец попросил меня заботиться о ней, и я действительно защищала бы её ценой собственной жизни. Раньше я думала, что смогу уйти вместе с Руком и Эдвардом… но после разговора с отцом мне тревожно. Что будет с мамой без него?

— Просто береги сердце и себя, — говорит она. — Я хочу, чтобы у тебя всё сложилось лучше, чем у меня. Ты этого заслуживаешь.

Её голос опускается до шёпота, и она тянется через стол, сжимая мою руку.

— Спасибо, мам.

И в этот момент я понимаю: я никогда не смогу её оставить.

Я бы не смогла с этим жить.

Если Рук найдёт лекарство, он уйдёт из Нью-Манхэттена.

Он хочет, чтобы я ушла с ним, и я много раз представляла это.

Но будет отец рядом или нет — маму я бросить не могу.

Она улыбается мне, а я чувствую, как моя собственная улыбка дрожит и крошится по краям под тяжестью вины и противоречий.

И снова я понятия не имею, что всё это значит для моего будущего.

Глава 49

Примерно в полдень следующей недели всех срочно вызывают в столовую. Мы приходим вместе с Руком и видим декана Уизерс у передней стены, а за её спиной висят огромные портреты канцлеров и генерала Сол.

Мы садимся, переглядываясь с остальными. Что происходит?

В углу я замечаю нескольких третьекурсников из Дома Асале. Они сбились тесной группой, опустив головы, а некоторые явно плакали.

В животе собираются холодные иголки дурного предчувствия.

Декан Уизерс хлопает в ладоши, привлекая внимание, и в этот момент я замечаю Домино и Джорни, входящих вместе с Каллоуэем и Скайлар. Они садятся на другом конце зала. Я машу им, Домино вопросительно склоняет голову, но я лишь качаю своей. Я тоже понятия не имею, что происходит.

— Студенты! — перекрикивает шум декан Уизерс, пока все наконец не затихают. — С сожалением сообщаю, что сегодня мы собрали вас из-за трагической новости.

По залу прокатывается шёпот.

— Прошлой ночью мы потеряли студента Дома Асале, — говорит она. — Тело нашли сегодня утром на площади прямо перед академией.

Тревога сменяется шоком.

Студенты Асале плачут ещё сильнее, поддерживая друг друга.

Декан Уизерс называет имя погибшего. Я не знала этого человека лично, но сердце всё равно сжимается от боли.

Дав нам немного времени осознать услышанное, декан снова говорит: — Единственное оружие против этого насилия — бдительность. Мы обязаны сделать всё возможное, чтобы находить заражённых, иначе станет только хуже.

Она сцепляет руки, и в зал один за другим входят Гасители и офицеры Патруля — все со станнерами. Их десятки. По позвоночнику ползёт новая полоса тревоги, и мы с Руком переглядываемся.

— Сегодня каждый пройдёт проверку, — объявляет она. — Здесь, в Эмери, и по всему городу. Каждый житель Нью-Манхэттена должен быть протестирован. Только так мы сможем остановить продолжающуюся бойню.

Ряд патрульных перекрывает единственный выход, а в моей голове уже воют тревожные сирены. Я вспоминаю странные слова отца об убийствах и снова задаюсь вопросом, что происходит на самом деле.

— Никто не покинет этот зал, пока не сдаст анализ крови, — говорит декан Уизерс. Несколько Гасителей демонстративно поднимают знакомые мне приборы. Но я готова поспорить, что настоящего Хранителя здесь нет ни одного. Я слышала слишком много историй о ложных обвинениях, чтобы верить в честность этой проверки.

Я слежу за работой Гасителей и каждый раз облегчённо выдыхаю, когда прибор пищит и загорается зелёным.

Так проходит несколько минут. Напряжение сгущается. Никто не разговаривает и почти не двигается, и тишина становится невыносимой.

Потом кто-то впервые начинает кричать.

— Нет! Нет! Я не заражена! — раздаётся голос.

Начинается суматоха, и одного из студентов силой вытаскивают с места.

Зрение расплывается, когда я понимаю, что это Джорни.

— Нет! — кричу я, вскакивая.

Патрульный тут же оказывается рядом и вжимает приклад станнера мне в живот. Я складываюсь пополам, судорожно хватая воздух. Рук вскакивает, и патрульный мгновенно разворачивает оружие ему в грудь.

— Сядь, — рычит он. — Или выстрелю.

Джорни уже тащат прочь за руки. Она брыкается и вырывается.

— Джорни! — выдыхаю я. В прошлом году она уже сдавала этот анализ. Я знаю, что она не Хранитель.

Домино тоже поднялась и пытается добраться до Джорни, но её удерживают двое огромных патрульных. Вокруг Джорни смыкается ещё больше офицеров, пока она кричит и отбивается.

Скайлар рыдает, обхватив себя руками.

Я снова тянусь к Джорни, но меня отталкивают. Рук успевает схватить меня за талию, когда я валюсь назад на него. Я плачу. Слёзы текут по щекам, пока он держит меня, а крики Джорни наполняют зал.

— Мы её вернём, — яростно шепчет он, поглаживая мою руку. — Туман её вытащит. Обещаю. — Он повторяет это снова и снова, пока я дрожу. Домино падает обратно на стул и опускает голову на стол; Каллоуэй склоняется к ней, пытаясь утешить. Я хочу подойти, но Патруль перекрыл все проходы. Даже отсюда видно, как сильно трясутся её плечи.

— Джорни, — шепчу я, когда её уводят, а Гасители продолжают проверку. Забирают ещё двоих: незнакомого мне студента из Дома Тера и Саммер Астер из Фиамы.

Оба кричат, сопротивляются, отрицают обвинение. В глазах снова жжёт от слёз, пока их вырывают с мест и тащат прочь, а крики эхом отражаются от стен. Воздух становится таким плотным, что кажется, вот-вот расколется пополам и вместе с ним на острые куски разлетятся пол, стены и потолок.

Рук по-прежнему крепко обнимает меня, и я прижимаюсь к нему, утыкаясь лицом в изгиб его шеи.

— Нет! — всё ещё кричит Саммер. — Я не заражена! Хватит! Не забирайте меня!

Это самый страшный звук, который я когда-либо слышала. Я почти уверена, что она невиновна, и при этом совершенно ничего, блядь, не могу сделать. Её уносят, крики постепенно затихают, пока в воздухе не остаётся лишь отголосок паники.

— Небеса, — шепчу я. — Что мы будем делать? Что с Джорни?

— Мы её вернём, — обещает Рук. — Обязательно вернём.

Может, если повторить это достаточно много раз, слова однажды станут правдой.

Шёпот в зале меняется, и я поднимаю голову. В дверях появилась генерал Сол в сопровождении Круговой гвардии. Она обводит студентов Эмери холодным взглядом.

К ней как раз тащат ещё одну девушку из Дома Ария. Та уже перестала сопротивляться. Она тихо рыдает, колени подгибаются.

— В Темпестаде, — говорит Сол без всяких эмоций. — С ней разберутся, как с остальными.

Потом она проходит вперёд и начинает о чём-то говорить с деканом Уизерс. Я бы отдала что угодно, чтобы их услышать. Хочу спросить, что происходит. Как она может позволять всему этому случаться?

Проверка продолжается. Ещё кого-то вытаскивают с места. Новые крики. Новые протесты. Они просто выбирают людей наугад? Я знаю, что Джорни не заражена.

Я узнаю бывшего напарника Дайра, лейтенанта Картера. Он подходит к нашему столу и идёт вдоль ряда, хватая каждого за руку. Каждый раз, когда загорается зелёный свет, я чуть не падаю в обморок от того, сколько времени не дышу.

Картер останавливается перед нами с Руком. В его ледяных голубых глазах — одна злоба. — Сядь на своё место, — говорит он мне.

Я киваю и слезаю с колен Рука. — Обязательно опять? Меня уже дважды проверяли.

Я смотрю на генерала Сол. Она наблюдает за нами, но лицо остаётся непроницаемым. Где она была всё это время? Почему не останавливает происходящее?

Картер не отвечает. Он хватает меня за руку и прокалывает палец. Я морщусь от резкой вспышки боли и задерживаю дыхание.

Дважды мне удавалось обмануть прибор, но сейчас я уверена, что они хватают людей наугад. Если решат объявить меня заражённой, никакой тест меня не спасёт.

Я снова смотрю на генерала Сол. Она стоит, уперев руки в бока и чуть наклонившись вперёд. Меня снова собираются осудить? Тогда зачем было столько возни, чтобы оправдать меня, если теперь они просто обвинят снова?

Прибор гудит и щёлкает — затем загорается зелёный.

Картер отпускает мою руку, и я покачиваюсь на стуле, одуревшая от облегчения и одновременно больная от тысячи спутанных чувств.

Я даже не замечаю, что он уже схватил Рука за запястье.

Прибор гудит, выполняя проверку.

Я смотрю на него, вдруг словно выпадая из происходящего.

Будто зависаю над собственным телом.

Будто превращаюсь в дыхание и атомы, и ничто больше не держит меня вместе.

Прибор запинается, пищит — и издаёт пронзительный сигнал. Свет вспыхивает красным.

Глава 50

Кажется, я кричу. В горле горит что-то, одновременно похожее на вой, стон и осколки стекла, раздирающие всё изнутри.

Только не Рук.

Только не он тоже.

Он замирает. Лейтенант Картер замирает. Кажется, весь зал останавливается. Мир вокруг замедляется: Картер хмурится, потом его глаза расширяются.

— Остановить его! — раздаётся голос — такой далёкий и при этом до боли знакомый. Генерал Сол идёт к нам, длинными шагами пересекая зал. — Гвардия! — кричит она. — Арестовать его!

Рук реагирует мгновенно. Вскакивает и толкает Картера в грудь. Тот отшатывается, а Рук запрыгивает на стол.

— Рук! — кричу я. Он несётся по столешнице, перепрыгивая с одного стола на другой, и зал взрывается хаосом. Люди вопят и шарахаются в стороны.

— Остановить его! — кричит генерал Сол. — Не дайте ему сбежать!

Несколько патрульных смыкаются вокруг него со всех сторон. Гасители бросаются наперерез, а сзади приближается Круговая гвардия генерала. Все пытаются перекрыть ему путь.

Раздаётся выстрел. Луч Искры несётся к Руку, и только тогда я наконец прихожу в себя.

— Пригнись! — кричу так громко, что у меня болят уши. Рук падает на стол в тот самый момент, когда заряд пролетает над ним и врезается в стену, взрывая её дождём штукатурки и кирпича.

Ещё крики. Ещё вопли.

Я вскакиваю.

— Оставьте его в покое!

Рук спрыгивает со стола, приземляется на пол и бросается к выходу, который всё ещё перекрывают патрульные. Прежде чем кто-то успевает выстрелить снова, он врезается в одного из них. Мужчину отбрасывает в дверную раму — и тут на Рука наваливаются ещё трое.

Они бьют его, хватают, пытаются заломить руки, пока Рук яростно отбивается. Ударом головы он отбрасывает одну из гвардейцев — та хватается за окровавленный нос. Другой воет от боли, прижимая руки к животу.

— Остановите его! — снова кричит генерал, теперь ещё громче. — Если он уйдёт, вы все покойники!

Что она делает? Это спектакль? Она нас предала? Зачем было звать нас обратно в город, если всё должно было закончиться этим? Я настолько растеряна, что голова кажется набитой мокрыми тряпками и закопанной в песок.

— Рук! Беги! — ору я. Пытаясь отвлечь их, я толкаю патрульных и Гасителей, понимая, что ещё немного — и получу заряд станнера прямо в грудь.

Посреди хаоса Рук ни на секунду не перестаёт драться.

Сейчас их четверо против одного, но они понятия не имеют, с кем связались.

Рук, наверное, и одной рукой бы с ними справился.

И теперь я понимаю, зачем Саммит Атира так тренировал своих детей. Тот бой в Завесе обретает новый смысл: в каждом ударе и каждом блоке Рука живёт любовь отца, передавшего сыну всё, что знал сам.

Рядом появляется Домино. Мы сбиваем гвардейцев с ног, уворачиваемся от выстрелов и лезем под руки всем, кому можем. Проходы забиты людьми, и я почти перестаю понимать, где верх, а где низ.

В какой-то момент я теряю Рука из виду.

Наконец нахожу. Двое бойцов Круговой гвардии удерживают его: один заламывает руки за спину, второй уже достаёт наручники.

Я не могу позволить им его арестовать. Что-то подсказывает: если они уведут Рука, я больше никогда его не увижу.

Я прорываюсь сквозь стену людей и с разбега всем телом врезаюсь в одного из гвардейцев. Его отбрасывает на стол. Рук не теряет ни секунды и бьёт второго в лицо.

И вот мы уже дерёмся все вместе — руки и ноги мелькают во все стороны.

— Рук! Тебе нужно уходить! — кричу я. Его швыряют в стену, гвардеец идёт к нему. Я разбегаюсь, прыгаю мужчине на спину и обхватываю его шею руками, пытаясь пережать дыхание.

— Поэт! — кричит Рук.

— Уходи отсюда! Беги!

— Я тебя не брошу!

Гвардеец подо мной мечется, пытаясь сбросить меня со спины, размахивает руками и крутится на месте. Одной рукой он сжимает мои запястья так сильно, будто кости вот-вот рассыплются в пыль.

— Рук! Пожалуйста! — Я плачу. — Беги!

Щёки мокрые от слёз и пота, на губах солёный вкус.

Он должен уйти. Должен бежать.

По его лицу проходит мучительная боль. Черты обмякают, глаза блестят.

Мы смотрим друг на друга бесконечно долгое мгновение. Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, вижу ли его в последний раз. Но мне нужно, чтобы он спас себя.

— Сейчас! — приказываю я. — Уходи!

Ещё секунда сомнений, ещё один долгий взгляд — и он разворачивается и срывается с места.

Руки и ноги работают как поршни: он бежит, спасая собственную жизнь.

Я смотрю ему вслед, всё ещё цепляясь за мужчину подо мной.

Через мгновение слышу новые шаги и крики. Кто-то хватает меня и сдёргивает со спины гвардейца. Остальные бросаются за Руком, а мне остаётся только надеяться.

Вдруг меня разворачивают лицом к передней части зала, где стоит генерал Сол.

— Что вы сделали?! — кричу я. — Что вы наделали?!

Генерал Сол отвечает ледяным взглядом: губы сжаты, глаза тусклые. Я не понимаю, на чьей она стороне, но всё сильнее уверена, что никогда не была на нашей. Она небрежно машет рукой. — Кто-нибудь займитесь ею. У неё истерика.

Кто-то хватает меня за запястья и тащит к передней части столовой.

Я полностью немею.

Сердце превращается в жидкость и растекается между рёбрами.

Живот сводит, за глазом пульсирует острая боль в такт сердцу.

Душа опустошается, вытекая через ступни.

Холодная сталь наручников смыкается вокруг запястий.

Я ничего не чувствую. Я — ничто.

И меня уводят.

Глава 51

Эту ночь я провожу в камере предварительного заключения за воспрепятствование расследованию Гасителей.

После нескольких угроз и напоминаний больше никогда ничего подобного не устраивать меня отпускают. В целом я отделалась легко. Не знаю, почему мне заодно не предъявили обвинение в том, что я Хранитель, но, вероятно, всё упирается в мой прошлый суд. Если теперь они откажутся от собственного решения, возникнет слишком много вопросов. К тому же им пришлось бы признать, что они ошиблись.

В сопровождении двух патрульных меня возвращают в Эмери, где встречает декан Уизерс.

— С возвращением, — говорит она, фыркнув. — Как прошла ночь?

— Просто великолепно. Спасибо, что спросили.

В ответ она только прищуривается.

— Отпустите её, — говорит она патрульным. — Думаю, урок она усвоила.

Ничего подобного, но пусть все так думают. Я бы ещё тысячу раз вступилась за Рука, какими бы ни были последствия. Единственное, о чём жалею, — что не смогла сделать того же ради Джорни.

Всю прошлую ночь на койке перед глазами стояли только их лица: Джорни, когда её тащили прочь, и Рука — полный мучительного сожаления миг перед тем, как он убежал. Я знаю, он не хотел меня оставлять. У него просто не было выбора.

И генерал Сол. Вчера она была там. Приказала своей гвардии арестовать Рука. Угрожала им, если он уйдёт. Почему? Что происходит? Мне нужно с ней поговорить, но понятия не имею как. Всё сильнее кажется, что мы угодили в ловушку, но я даже не понимаю, где она начинается и чем заканчивается.

Я иду за деканом в главный холл. Повсюду стоят небольшие группы и тихо переговариваются. Наверняка у каждого есть знакомый, которого вчера забрали. Игнорировать проблему становится всё труднее, когда она сама стучится в твою дверь, переворачивает мебель и заливает кровью ковёр. Я знаю это лучше многих.

Среди студентов я замечаю не меньше двух десятков патрульных и примерно вдвое меньше Гасителей, расставленных по периметру зала.

Мы окружены.

За нами постоянно следят.

Интересно, сколько людей вступило в E-squad после того, как Щит распахнул двери для любого жителя Нью-Манхэттена. Говорят, число огромное. Так много людей жаждут раздавать эту больную разновидность «правосудия». Но если слишком долго держать человека бессильным, он сделает что угодно, лишь бы вырезать себе место в мире. Даже станет поддерживать систему, которая заставляла его страдать.

Если бы они только понимали: расположения Щита им никогда по-настоящему не заслужить. Как только они перестанут быть полезными, их выбросят. Или сделают что-нибудь похуже.

Я смотрю в высокие окна, уже в миллионный раз гадая, куда делся Рук. Я даже не знаю, удалось ли ему сбежать. Его могли схватить. Он уже может сидеть в камере, подвергаясь неизвестно чему.

Возможно, он уже мёртв.

Если повезло, он где-то прячется. Если кто и умеет позаботиться о себе в бегах, так это Рук.

На дальнем конце холла вокруг большого встроенного в стену экрана собралась толпа. Идёт выпуск новостей, и на экране появляется лицо Рука.

Я сразу иду ближе.

«Опасный преступник».

«На свободе».

«Сообщайте о любых подозрительных наблюдениях».

Я выдыхаю со смешанным облегчением и прижимаю ладонь к горлу. Он где-то там. Его пока не поймали. Значит, он ещё жив.

Ладонь опускается на грудь, пока я пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце. Меня трясёт от тревоги. После бессонной ночи нервы натянуты до предела.

Рук наверняка затаился в одном из туннелей. Нужно передать сообщение Туману. Может, они смогут ему помочь.

И тут мне приходит в голову другая мысль.

От неё меня начинает трясти ещё сильнее.

А что, если он вообще ушёл из города? Может, решил, что всё это того не стоит.

Что я того не стою.

Может, он уже возвращается домой — туда, где ему место и где он будет в безопасности.

Я бы не стала его винить. Я хочу, чтобы он был счастлив. Но меня одновременно тянет вырвать.

Я вспоминаю его лицо перед тем, как он убежал.

Раскаяние. Горе.

Неужели это и правда было прощание?

Вдруг дыхание становится тяжёлым, как свинец, и я пошатываюсь.

— Поэт! — раздаётся тихий голос, и кто-то поддерживает меня за локоть. Это Домино. Она обнимает меня, и я обхватываю её руками. Мы стоим, цепляясь друг за друга, обе дрожим.

— Джорни, — шепчу я. — Мне так жаль.

Я и сама не знаю, за что именно извиняюсь, но кажется, кто-то должен попросить прощения за всё это.

— Знаю, — говорит она. — Я… не…

Я беру её за руку и сжимаю. — Мы её вытащим, — обещаю, понижая голос. — Всё это неправда. Она не…

— Она не заражена, — твёрдо говорит Домино.

— Всё хорошо, — шепчу я. — Всё будет хорошо.

Я не уверена, что сама в это верю, но произнести слова всё равно приятно.

— А Рук? — спрашивает Домино.

— Мы его найдём. — Я говорю твёрдо, пытаясь поверить и в это.

Домино наклоняется ближе. — Ты там была просто охренительно крутой. Как ты дралась и дала ему шанс сбежать — это было невероятно.

Я выдавливаю сквозь слёзы улыбку и смеюсь. — Он сделал бы для меня то же самое. Жаль только, что я не смогла помочь Джорни.

Домино качает головой. — Даже не начинай. Это не твоя вина.

Новости всё ещё идут, и теперь на экране появляется уже моё лицо.

— Поэт Грейвс, дочь Сциона Грейвса, как известно, связана с Солитьюдом…

Диктор продолжает, пересказывая почти всю мою историю. Мой переход в Арию. Обвинение. Побег, суд и последующее освобождение. Она говорит о том, что моё незаконное заключение всколыхнуло общественное мнение.

В ответ Щит обещает больше прозрачности, в том числе надлежащую процедуру и суд для каждого, кто попадёт в руки Гасителей. Звучит обнадёживающе, но я почти уверена, что это всё чушь собачья.

Я замечаю, что несколько человек начинают коситься на меня. Все видели, что я сделала. Неужели кто-то мог удивиться, что я помогла Руку сбежать? Разве что он Солитьюд. Его и раньше не хотели здесь видеть. Они знают его больше года, и он ни разу не дал им реального повода не доверять ему, но всё равно ненавидят.

А теперь они считают, что он заражён. Что он скрывается где-то, готовясь отомстить, или вот-вот потеряет рассудок и набросится на кого-нибудь.

Некоторые люди выступают в защиту Хранителей, но на Солитьюда это сочувствие по-прежнему не распространяется.

Голос из новостной трансляции разносится по залу.

— Капитан Патруля Бенджамин Смайт предполагает, что именно Солитьюд ответственен за многочисленные убийства, уже несколько месяцев терроризирующие Нью-Манхэттен.

Сердце начинает колотиться быстрее, желудок проваливается, когда все поворачиваются ко мне.

Домино отстраняется после наших объятий, и у меня что-то ломается внутри от выражения её лица. — Рук? — спрашивает она, качая головой. — Не может быть.

И тут я замечаю в толпе Тринити, а потом Нокса. При виде его кроваво-красной футболки меня мутит. Ну конечно: стоило появиться возможности вступить в Гасители — и он ею воспользовался. Всё ради того, чтобы и дальше наслаждаться своей мелочной жестокостью.

Эти люди, с которыми я выросла.

Которые когда-то знали меня лучше всех.

Теперь они смотрят на меня с яростью, отвращением и ужасом. Когда-то я по-своему любила их обоих. И они любили меня. Но теперь нас разделили их ненависть, недоверие и целая куча грёбаной лжи.

Мне никак не удаётся наполнить лёгкие воздухом, когда Нокс подходит ближе.

— Ты, — шипит он, указывая на экран. — Ты отвергла меня ради этого животного. Я с самого первого дня говорил вам, что от него будут одни проблемы! — Он обращается ко всему залу, повышая голос. — Вы запрещали мне его обзывать. Защищали его, а он всё это время был здесь только затем, чтобы нас убивать!

— Это ложь! — кричу я. — Они врут!

Нокс фыркает и качает головой. — Не могу поверить, какая же ты жалкая.

— Да заткнись ты нахрен, — говорит Домино, вставая передо мной. — Оставь её в покое. Единственный жалкий здесь — ты.

И только тогда я снова начинаю дышать.

Она меня не бросает?

Нокс может думать и говорить всё, что захочет. Он больше не способен меня ранить. Но без Домино я бы не справилась.

— Пойдём, — говорит она, разворачивая меня. Толпа расступается, пропуская нас, пока дорогу не преграждает Тринити.

— Ты знала? — спрашивает она, широко распахнув обвиняющие глаза.

Небеса, как же я, мать её, ненавижу.

Я ненавижу каждого в этом зале, кто сейчас стоит и осуждает нас с Руком. И ненавижу Тринити за то, что она разрушила мою способность доверять людям.

На одно короткое мгновение я усомнилась даже в Домино — и за это ненавижу уже себя.

Хотя она всегда была лучше всех, кто находится в этом зале.

— Не ту из нас обвинила, да? — с издёвкой бросаю я Тринити. — Хотя ты, видимо, предаёшь только тех, кто был рядом с тобой каждый грёбаный день твоей жизни.

Она отшатывается, будто я её ударила. Будто действительно считала, что между нами всё в порядке. Я вижу, как меняется её лицо, и мне не должно быть так приятно причинять ей боль. Я не хочу становиться таким человеком.

— Ты ведь не правда думала, что я смогу тебя простить?

Тринити моргает, и её глаза наполняются слезами. Она вскидывает подбородок. Мне хочется рассказать ей правду. Что я просто пыталась её использовать, но она оказалась настолько незначительной, что все усилия были напрасны. Хочется сказать, что я была там в ночь, когда мы освободили Эдварда. Что именно я вырубила её.

Но у меня даже нет сил тратить на неё энергию.

Она не имеет значения. Сейчас важно только найти Джорни и Рука.

Может быть, однажды мне выпадет шанс рассказать ей всё.

Может быть, я тоже разобью ей сердце. Но сейчас просто прохожу мимо.

Домино берёт меня за руку, и мы идём по пустым коридорам. — Пойдём ко мне, — говорит она. — Хорошо? Я не хочу оставаться одна и не думаю, что тебе сейчас тоже стоит.

Мы заходим в комнату, которую она делит с Джорни, смотрим на её угол, а потом друг на друга. Домино резко втягивает воздух, поднимает подбородок, подводит меня к кровати и мягко давит на плечи. — Она бы хотела, чтобы мы держались вместе.

Я не могу заставить себя ничего ответить. Я будто онемела. Внутри всё полностью сломано.

— Я принесу твои вещи, — говорит Домино и исчезает прежде, чем я успеваю возразить.

Я ложусь, подтягиваю ноги и подкладываю ладони под голову. Прошлой ночью в камере я почти не спала, и веки быстро тяжелеют. Проходит, наверное, всего несколько минут, прежде чем я чувствую лёгкое прикосновение к щеке.

Я открываю глаза и вижу, как Домино укладывает Тедди мне в руки.

— Спасибо, — говорю я, прижимая игрушку к груди. — Не знаю, что бы я без тебя делала.

Она мягко улыбается, опускается на пол и прислоняется головой к кровати.

— Я когда-нибудь рассказывала тебе о своей сестре-близняшке? — спрашивает она.

Я моргаю, не ожидая такого вопроса. — У тебя есть близняшка?

Она улыбается, но улыбка получается печальной, уголки губ опускаются. — Селеста. У неё был учитель истории, который её недолюбливал. В основном потому, что она никогда не принимала на веру всё, что ей говорили. Ей всегда хотелось знать, почему всё должно быть именно так. Она не понимала, почему одни из нас — винтики, а другие — Общество. Иногда её вопросы ставили людей в неудобное положение, хотя она всего лишь говорила правду. В этом она немного напоминала Джорни.

— В общем, она была уверена, что учитель к ней придирается и что, как бы хорошо она ни отвечала, он всё равно поставит оценку ниже заслуженной. Поэтому она уговорила меня поменяться с ней местами на важном экзамене. Я считала идею ужасной, но Селеста умела убеждать меня делать всё, что ей хотелось.

Она тихо смеётся, и я невольно улыбаюсь.

— И я согласилась. Написала экзамен и точно знала, что ответила правильно на всё, но учитель поставил мне едва проходной балл. Селеста рассказала всем, что мы сделали, и сначала нам здорово влетело за обман — и это, наверное, было справедливо. Но ведь неправ был именно учитель! Селеста просто защищалась.

— Согласна, — говорю я.

— В итоге учителя наказали за фаворитизм, и мы доказали свою правоту. Только Селеста всё равно не перестала задавать неудобные вопросы. И это очень многим не нравилось.

Она замолкает, и я не могу не заметить, что о Селесте она всё время говорит в прошедшем времени.

— А где она сейчас? — осторожно спрашиваю я.

Домино моргает и вытирает уголок глаза. — Несколько лет назад её убили во время нападения Солитьюдов, — шепчет она. — Она возвращалась от подруги, было уже поздно, и… — Голос обрывается.

— Небеса… — шепчу я. — Мне так жаль.

— Я скучаю по ней каждый день.

— Конечно, — говорю я и тянусь вниз, чтобы сжать её руку. Через секунду добавляю: — Рук никого не убивал.

— Я знаю, — отвечает она. — Я рассказала эту историю не поэтому. Я хотела сказать, что люди судят других, совершенно их не понимая. Достаточно одного взгляда — и они уже составляют полностью ошибочное мнение. Моя сестра умела отталкивать людей при первой встрече, и они тут же решали, что она не стоит того, чтобы узнать её получше. Но они ошибались. Если бы остановились хоть на минуту, увидели бы, какое у неё было чистое сердце. И Рука все тоже осудили несправедливо.

Я тяжело выдыхаю. — Мне жаль, — говорю я. — С ней поступили несправедливо.

— Благодаря ей я научилась всегда давать людям шанс. — Домино тихо смеётся.

— Что смешного?

— Джорни, — отвечает она. — Мы ведь тоже примерно так и подружились. Нам было десять, и я столкнула её с лазалки, потому что решила, будто она стащила моё печенье с подноса.

Я смеюсь. — Да ладно!

Она хихикает. — Правда. А она сразу меня простила. Её тоже постоянно судят. Ей пришлось нелегко.

— Признаюсь, поначалу её вопросы и меня выбивали из колеи.

— Знаю, с ней иногда бывает непросто, но сердце у неё всегда на правильном месте.

— Теперь я это понимаю, — говорю я.

Я поднимаю Тедди и провожу пальцем по ровной строчке швов, которую сделал Рук.

— Он этого не делал, — повторяю я. — Я знаю, что не мог.

— Конечно, нет, — отвечает Домино. — Он бы сознательно никому не причинил вреда. — Я смотрю на неё: по голосу понятно, что она хочет добавить ещё кое-что. — Скажи, если я совсем не туда думаю, но… а что насчёт заражения? Что, если он… просто не мог себя контролировать?

Я качаю головой, крепче прижимая Тедди. — Нет. Он был со мной. Когда мы находились в Тьера-Фрайс, убийства продолжались. Это не он. К тому же генерал Сол сказала, что безумие на нас не действует.

Домино мрачно кивает. — Ладно. Тогда нам нужно понять, зачем они врут.

— Они пытаются запугать людей, — говорю я. — Сделать из него того злодея, которым все и так его считают. Он идеальный козёл отпущения.

— Логично.

— Они кого-то прикрывают, — говорю я, вспоминая отца и то, как уклончиво он говорил об убийствах.

— Кого? — спрашивает Домино.

Я не успеваю ответить: телефон подаёт сигнал, и я смотрю на экран.

неизвестный: Поэт. Не переживай. У меня есть план. Всё будет хорошо.

Я читаю сообщение раз. Потом второй. Потом третий. И оно исчезает.

— Кто это был? — спрашивает Домино.

— Сол, — отвечаю я, хмурясь.

— Это же хорошо, да? — Домино выпрямляется. — Она защитит Рука. Разберётся со всем этим.

— Может быть, — отвечаю я, прикусывая нижнюю губу и пытаясь сложить воедино разбросанные кусочки головоломки.

Доктор Эзе предупреждала меня быть настороже с Сол.

Прошлой ночью мне уже казалось, что мы сами вошли в ловушку.

Сколько из того, что рассказала нам генерал, вообще было правдой?

Её сообщение должно было меня успокоить.

Вместо этого я запуталась ещё сильнее.

Глава 52

Немного придя в себя, я отправляюсь в штаб-квартиру Тумана. Нам нужна их помощь, но что, если они поверили лжи о Руке? Мне хочется думать, что они выше этого, но теперь я вообще не уверена, кому можно доверять.

Домино настаивает, что пойдёт со мной, и я прошу её оставить все устройства. Похоже, она переживает за моё психическое состояние — и, если честно, не зря. Я совершенно на себя не похожа.

Мы подходим к главным дверям Эмери и видим множество патрульных, которые расспрашивают входящих и выходящих студентов. Я замедляюсь. Может, стоило воспользоваться тайным туннелем. Но нас уже заметили, и офицер с жёстким взглядом и неприятным лицом машет нам рукой.

— Куда направились? — спрашивает он.

— Просто немного пройтись по магазинам, — жизнерадостно отвечает Домино.

— Да? Куда именно?

— На Центральный рынок, — говорю я нарочито пустым голоском, надеясь хорошенько его раздражать. — Там самые лучшие чайные пирожные. Ой, а вы пробовали шоколадную выпечку из «Сахарной лавки Сандры»? Она тоже потрясающая, но, по-моему, самые вкусные печенья в «Розовой лаванде». А вы как думаете?

Патрульный открывает рот, но я уже продолжаю, не давая ему вставить ни слова.

— О! А их макаруны и пальмье? Я чуть не умерла, когда впервые попробовала… — Я продолжаю тараторить, пока у офицера глаза едва не начинают смотреть в разные стороны.

— Хватит! — рявкает он. — Убирайтесь отсюда. Комендантский час в пять. Не опаздывайте.

Он отмахивается, пропуская нас, и мы торопливо проходим мимо, с трудом сдерживая смех.

Мы быстро идём вперёд, время от времени оглядываясь, петляя несколько кварталов по городу в сторону Центрального рынка — на всякий случай. Убедившись, что за нами никто не следит и наш уход никого не заинтересовал, мы сворачиваем на север и направляемся в промышленный район.

— Накинь капюшон, — говорю я Домино.

Мы добираемся до штаб-квартиры Тумана, и я стучу в дверь, надеясь, что кто-нибудь откроет. Поднимаю взгляд на камеры, потом оглядываюсь по сторонам, опасаясь чужих глаз.

— Они здесь? — спрашивает Домино.

— Должны быть.

Я стучу ещё раз, и дверь распахивается. На пороге стоит Бруклин — глаза широко раскрыты, лицо покрыто потом. — Блядь! — выпаливает она. — Вы что здесь делаете? Вы нас до смерти напугали.

— Прости. Почему?

Она качает головой и жестом приглашает нас внутрь. — Сейчас буквально худшее возможное время, — отвечает она, что совершенно ничего мне не объясняет. Бруклин не уточняет и уже взлетает по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, пока мы не добираемся до восьмого этажа.

— Что происходит? — спрашиваю я, входя в гостиную.

И замираю, увидев незнакомого мужчину, привязанного к стулу посреди комнаты. Вокруг него стоят Генри, Ада и ещё несколько членов Тумана.

На вид ему около семидесяти. Волнистые чёрные волосы тронуты сединой, черты лица резкие, кожа смуглая.

— Что происходит? — повторяю я.

Генри бросает взгляд на Бруклин, потом на меня, и по его лицу видно: он понятия не имеет, какого чёрта я здесь делаю.

— Познакомься с доктором Моури, — говорит он.

— Вы его нашли?

— Эдвард отслеживал его, — отвечает Генри, указывая на дальнюю стену, где Эдвард сидит перед целой батареей мониторов. На нём гарнитура с микрофоном, и он быстро щёлкает мышкой. — Мы перехватили его меньше часа назад и как раз собирались начать допрос.

— И вы не подумали, что я захочу об этом знать? — спрашиваю я.

— Поэт, ситуация очень деликатная, — говорит Ада. — К тому же всё произошло очень быстро.

— Вы бы вообще ничего об этом не узнали без нас, — повышаю я голос. — Я имею право быть здесь. А что насчёт Рука? Вы…

— Поэт, — перебивает Генри терпеливым тоном. — Прости. Ты права. Мы просто делаем всё, что можем.

— Отлично. Тогда я остаюсь на допросе.

— Мы не… — начинает Ада.

— Это был не вопрос, — отрезаю я. Она медлит, а я складываю руки на груди и расставляю ноги шире. В конце концов Ада вздыхает и качает головой.

— Ладно. Но твоя подруга должна уйти.

— Конечно, — говорит Домино и оборачивается ко мне. — Ты точно будешь в порядке?

— Я в порядке, — отвечаю я. — Пока меня включают во все серьёзные решения.

Я многозначительно смотрю на доктора Эзе. Та сжимает губы, но ничего не говорит. Домино и ещё несколько человек покидают комнату. Остальные разворачиваются к доктору. Он не выглядит откровенно напуганным, но нервничает совершенно точно.

— Это обязательно? — спрашиваю я, указывая на его путы.

— Пока мы не поймём его намерений, да, — отвечает Ада и обращается к пленнику. — Вы доктор Моури?

Его взгляд медленно проходит по комнате, задерживаясь на каждом, включая Эдварда, который развернулся в кресле и теперь сидит, широко расставив ноги и сложив руки на животе. Моури молчит, чуть приподнимает подбородок, хотя я замечаю едва заметную дрожь в его лице.

— Тот самый доктор Моури, который много лет назад работал с генералом Сол над лекарством? — продолжает Ада.

По лицу Моури пробегает целая гамма эмоций.

Боль. Обида. Возможно, воспоминания о том, что он потерял.

— Я не стану ни на что отвечать, — говорит он удивительно ровным голосом. — Вы напали на меня в моём доме и теперь ждёте сотрудничества? Кто вы такие? Что вам от меня нужно?

Генри и Ада переглядываются. — Мы хотим понять, что вы делаете в Нью-Манхэттене, — говорит она. — Насколько нам известно, когда-то вы были близки с генералом Сол.

— Кто вам это сказал?

— Она сама, — отвечаю я.

Его внимание мгновенно переключается на меня. — А вы кто?

— Поэт Грейвс. Она пришла ко мне…

Моури вдруг меняется, внимательно разглядывая меня, и волосы на затылке встают дыбом. — И сказала, что ищет лекарство? — перебивает он, слегка склоняя голову. Его взгляд задерживается на моём хвосте, прежде чем он отводит глаза. Он знает, кто я?

— Да.

Моури тяжело выдыхает. — Если вы уже знаете о лекарстве, возможно, именно вы сможете мне помочь.

Генри хмурится. — Почему вам нужна помощь?

Плечи Моури опускаются, он ёрзает на стуле, пытаясь устроиться удобнее несмотря на путы.

Когда он не отвечает, Ада повторяет: — Что вы делаете в Нью-Манхэттене?

На этот раз она говорит мягче, словно сама боится услышать ответ.

— Меня… похитили, — наконец говорит Моури. — Иначе это не назовёшь.

Мы переглядываемся.

— Пожалуйста, расскажите, что произошло, — говорит Генри. — Мы действительно хотим помочь.

— Кто такие «мы»? — спрашивает Моури. — Что это за место?

Генри и Ада молча совещаются взглядами, а потом Генри делится несколькими общими сведениями о Тумане и его цели — помогать Хранителям и найти лекарство. Он рассказывает то, что нам известно о Сол и украденных ею исследованиях. Это протянутая оливковая ветвь. Жест доверия. Нельзя ждать, что Моури поделится своими знаниями, не получив ничего взамен.

Когда Генри заканчивает, Моури некоторое время переваривает услышанное. Я не могу понять, поверил ли он хоть во что-нибудь.

— Вы выводите людей из города? — спрашивает он, и в его лице появляется надежда. — Сможете вывести меня?

— Расскажите всё, что знаете, и мы сделаем всё возможное, — отвечает Генри.

— Я хочу домой.

— Даю слово, мы постараемся, — говорит Ада.

В глазах Моури вспыхивает отчаяние. Что с ним произошло? Что они с ним сделали?

Он снова тяжело вздыхает и качает головой. — Хорошо. Полагаю, мне уже нечего терять. — Пауза. — Когда Никсия предала меня много лет назад, она уничтожила всё. Десятилетия исследований исчезли. Огромное количество оборудования было разрушено. Всё похищено. Я подорвал её доверие. Она была в ярости. Я понимал почему, но никогда не думал, что она способна на подобное разрушение. Несмотря на все проблемы Нью-Манхэттена, она так и не смогла отказаться от мечты вернуться и построить для себя лучшую жизнь. Ей хотелось одобрения мира, который всю жизнь твердил, что она ничего не стоит. Для женщины, которая стремилась быть… значимой, это было трудно принять.

— После того как она забрала все наши исследования, нас лишили поддержки. Власти восточных Неогородов решили, что поиски лекарства бесперспективны, и отказались тратить на это и без того ограниченные ресурсы. Мы спорили, уверяли, что были так близко, но они видели только провал. Долгое время я пытался продолжать работу, однако без финансирования это было всё равно что искать одно-единственное семечко на дне огромного каньона. Я впал в уныние. Измотался. Начал пить, чтобы хоть как-то заглушить всё это. Я был в ужасном состоянии — во всех смыслах.

— А потом, много лет назад, ночью ко мне пришёл мужчина. Я вошёл в кухню, а он сидит за моим столом — будто так и надо. Он сказал, что прибыл из Нью-Манхэттена и что там работают над лекарством, но столкнулись с несколькими препятствиями и зашли в тупик. Им была известна моя история, и они хотели, чтобы я продолжил начатые когда-то исследования. Обещали всё, что я попрошу. Любые ресурсы. Самое современное оборудование. Лучших учёных.

Моури снова ёрзает на стуле, и мне хочется потребовать, чтобы его развязали.

— Сначала я отказался. Сама мысль вернуться к исследованиям поднимала слишком много болезненных воспоминаний. Я также не мог вынести перспективы снова встретиться с Никсией. Я предал её, но и она предала меня. Таинственный гость, которым оказался канцлер Маркс, заверил, что она понятия не имеет о происходящем и мне никогда не придётся её видеть.

Он опускает голову, несколько раз глубоко вдыхает и снова поднимает взгляд.

— И я согласился. Маркс тайно переправил меня в город, обеспечил жильём, а потом показал лабораторию. Только забыл упомянуть, что покинуть Нью-Манхэттен я уже никогда не смогу. Он угрожал моей дочери и её семье. Моим внукам. Сказал, что причинит им вред, если я когда-либо расскажу, чем занимаюсь.

— Обещанной помощи я так и не получил. Мне пришлось разбираться со всем в одиночку. Работа стала всей моей жизнью. Всем моим существованием. Некоторое время ушло на то, чтобы понять, что было сделано до меня, и я ничуть не удивился, обнаружив среди материалов собственные записи многолетней давности. Тогда я понял, что после возвращения Никсии у неё забрали всё. Возможно, какая-то маленькая часть меня испытала злорадство.

— Поначалу дело продвигалось медленно. Приходилось восстанавливать огромное количество информации по кусочкам. Годами я работал практически круглосуточно, выполняя всё, чего они от меня хотели.

— Это только Маркс? — спрашивает Ада, подавшись вперёд. Видно, как она впитывает каждое слово.

— Нет. Орсен тоже знает всё.

Пока доктор Моури говорит, мне трудно осмыслить услышанное.

Вот что происходило всё это время? Как канцлеры могут быть настолько жестокими?

— Я знаю, что мои дни сочтены, — продолжает доктор Моури. — Как только я перестану быть им нужен, от меня избавятся. Теперь понимаете, почему мне необходимо выбраться отсюда, пока не поздно?

— И? — спрашивает Генри, словно отметая эту часть в сторону. — Лекарство существует?

Доктор Моури сглатывает. — По сути, да, — отвечает он, и эти слова обрушиваются на комнату тяжестью тысячи вопросов и возможностей. — Мне предоставили множество испытуемых. Некоторые не реагируют даже после нескольких доз, но эффективность препарата составляет примерно пятьдесят процентов. Первые испытания показывают, что после нескольких недель регулярного приёма мозговая активность возвращается к норме. Сейчас моя задача — повысить эффективность лекарства, но без помощи это крайне сложно.

Все замолкают, осмысливая масштаб сказанного. Лекарство есть. И оно помогает как минимум половине заболевших.

Это изменит всё.

Я думаю о цене, которую пришлось заплатить. Сколько жизней разрушено? Сколько людей погибло? Сколько можно было спасти, если бы генерал Сол не уничтожила первоначальные исследования?

— Значит, вы действительно пленник, — говорит Ада, хотя в её голосе всё ещё слышится доля сомнения. — Мы понятия не имели.

Доктор Моури пытается пожать плечами, но связанные руки мешают.

— Развяжите его, — шепчу я. — Вы должны его развязать.

Кто-то вскакивает, собираясь снять путы, но Ада выставляет руку.

— Не так быстро, — говорит она и обращается к доктору. — Вы сможете достать нам данные своих исследований?

— Нет, — качает он головой. — Компьютеры защищены временными кодами доступа. Войти можно только в присутствии кого-то из Щита.

— Эдвард? — зовёт Генри. — С этим справишься?

— Придётся покопаться, — пожимает тот плечами.

— Вы обязаны вытащить меня отсюда, — говорит доктор Моури, и всё его тело начинает дрожать. — Если они узнают, что я вам рассказал, мне конец. Пожалуйста.

Я оглядываю комнату, но его слова, похоже, никого не трогают.

— Мы его выведем? — неуверенно спрашиваю я.

— Только после того, как получим исследования, — отвечает Генри.

— Что?! Но я уже рассказал всё, что знаю! Вы сказали, что поможете мне уйти!

Генри поворачивается к нему. — Мы сказали, что сделаем всё возможное. Но сначала нам нужна информация.

Моури начинает бесполезно дёргаться, пытаясь освободиться. На лбу выступает пот, глаза мечутся в панике.

— Помогите ему! — говорю я. — У него паническая атака.

— Он будет в порядке, — отвечает Генри. — Мы не причиним ему вреда, а вывести его всё равно займёт время. До тех пор здесь он в безопасности.

— Они меня найдут! — кричит Моури. — Найдут!

— Тогда вам нужно сотрудничать с нами, — говорит Ада. — Помогите Эдварду получить доступ к исследованиям. Чем быстрее данные окажутся у нас, тем быстрее мы сможем вывести вас в безопасное место.

— Что вы собираетесь с ними делать? — спрашивает он. — Если вы кому-нибудь расскажете, вас убьют.

Она кивает и мягко кладёт руку доктору Моури на плечо. Мне ненавистно, как они обращаются с этим несчастным человеком, но я понимаю почему.

Он нам нужен, если мы хотим получить лекарство.

— А об этом позвольте беспокоиться нам.

Глава 53

Доктора Моури уводят в другую комнату. Сначала он сопротивляется, но в конце концов опускает голову и идёт молча. Я едва могу смотреть на полное поражение на его лице.

— Он был пленником много лет, — говорю я. — А теперь…

— Это не навсегда, — отвечает Ада. — Но пока мы не можем его отпустить. Слишком рискованно. Он может побежать к Щиту и рассказать о Тумане. Тогда всё это было зря.

— Но ведь именно они его заперли, — возражаю я. — Зачем ему это делать?

— Мы не можем считать правдой всё, что он сказал, Поэт. — Ада мягко улыбается. — Ты молода и всё ещё веришь, что люди по природе своей хорошие. Это прекрасное качество, но Туман не просуществовал бы так долго, если бы мы принимали всё за чистую монету.

— Ты думаешь, он врёт?

Она качает головой. — Нет. Я не думаю, что он врёт. Но его историю нужно подтвердить. Доверяй, но проверяй.

— Поэт, — говорит Генри. — Не переживай. Мы не дадим ничему с ним случиться, хорошо?

— Я знаю. Просто… я сама не своя.

— Мы слышали о Руке, — говорит он. — Мне очень жаль.

— Он невиновен, — отвечаю я, читая вопрос в их взглядах. — Он никого не убивал. Они врут. Когда произошло несколько этих убийств, мы находились в Завесе.

Я не рассказываю им о том, что сказал — или, скорее, не сказал — мой отец. Пока это всего лишь догадка, и я не уверена, что они мне поверят. Если заговорю сейчас, они решат, что я просто пытаюсь защитить Рука.

Генри проводит ладонью по лицу, словно стирая скепсис из глаз. — Ты права, — говорит он. — Прости. Это совершенно не похоже на Рука.

— Вчера там была Сол, — говорю я. — Она кричала своим гвардейцам, чтобы они его арестовали.

— Правда? — Генри хмурится. — Это… тревожно.

— Но потом она прислала мне сообщение, сказала, что у неё есть план и всё будет хорошо.

Ада вздыхает и складывает руки на груди. — Не думаю, что сейчас стоит делать выводы в любую сторону. Сол могла оказаться скомпрометирована. Или она говорит правду и действительно что-то задумала.

Я фыркаю. — Или она врала нам с самого начала. Как ты и предупреждала.

Ада склоняет голову и сочувственно смотрит на меня. — История доктора Моури подтверждает многое из того, что она рассказывала. Значит, хотя бы часть была правдой.

— Возможно. Но пока мы точно не знаем, нужно найти его, — говорю я. — Он где-то прячется.

— Или ушёл, — произносит Генри мысль, к которой я сама боюсь приблизиться.

Я качаю головой.

— Он бы меня не бросил. — Глаза начинает жечь. — Не бросил бы.

Генри внимательно смотрит на меня.

— Я знаю, что он тебе дорог. И очевидно, ты ему тоже. — Он осторожно берёт меня за руку, словно боится, что я рассыплюсь. — Но он никогда здесь не принадлежал. Это не его мир. Не его жизнь.

— Я всё это знаю, но он бы просто так меня не оставил, — упорно повторяю я. — Не оставил бы. — Я выдёргиваю руку: сейчас мне не нужно утешение. — Вы поможете мне его искать?

— Поэт, — говорит Ада. — Сейчас наш приоритет — лекарство и разоблачение Щита. Рук более чем способен позаботиться о себе.

— И всё?

— Мы сделаем, что сможем, но наши ресурсы ограничены, — отвечает Ада.

Мне хочется спорить дальше, но какая-то часть меня понимает её аргументы. От этого, правда, не становится менее больно.

— Ладно, — говорю я и, не добавив больше ни слова, выхожу. Домино сидит на стуле и разговаривает с несколькими членами Тумана.

— Всё хорошо? — спрашивает она, заметив меня.

— Они не хотят помогать искать Рука.

Она встаёт и подходит ко мне.

— Мы его найдём. Обещаю.

Я шмыгаю носом и тыльной стороной ладони стираю случайную слезу из уголка глаза.

— Уже почти пять. Нам нужно вернуться до комендантского часа, — говорит Домино, и мы направляемся обратно в Эмери.

На входе нас не допрашивают. Просто пропускают, отмечая наши имена в списке.

Экраны в главном зале снова показывают новости. На всех мелькает лицо Рука, и от этого у меня сжимается грудь. Он смотрит в камеру с той мрачной напряжённостью, которую я так люблю.

Диктор сообщает, что его нигде не видели, и я думаю: а вдруг Генри прав? Вдруг Рук ушёл? Оставил меня? Я не хочу в это верить, но ещё сильнее хочу, чтобы он был в безопасности. Я не вынесу мысли, что больше никогда не увижу зелень и золото его глаз. Никогда не проведу пальцами по веснушкам. Не почувствую его объятий и тепла. Я не знаю, что буду делать без него.

Следующие дни проходят как в тумане: занятия, тренировки, а декан Уизерс упорно делает вид, будто в Эмери всё идёт своим чередом. Я механически выполняю всё, что от меня требуется, но душой нигде не присутствую. Генри ведёт себя тихо и сочувственно. Он шёпотом рассказывает, что они обыскивают туннели в поисках следов Рука и хотят предложить ему безопасное укрытие, если понадобится, но пока не нашли ничего, что указывало бы на то, что он всё ещё в Нью-Манхэттене.

Я начинаю писать на его телефон. Знаю, что он не сможет ответить. Геолокацию он отключил ещё несколько месяцев назад, но уверена: его сообщения отслеживают.

Скорее всего, и мои тоже.

Поэтому я делаю вид, будто пишу ему письма.

я: Я скучаю.

я: Надеюсь, ты в безопасности.

Добавляю несколько строк, чтобы запутать тех, кто, возможно, читает переписку.

я: Вернись ко мне.

я: Если просто вернёшься домой, всё будет хорошо.

Он на это не купится. Если читает, надеюсь, понимает, что я делаю.

Я пишу о торте, который он купил мне на день рождения, и о том, что до сих пор помню его вкус. Вспоминаю нашу ночь в «Соньо», как мы танцевали и как нежно он потом заботился обо мне. Пишу о его музыке и книгах, осторожно обходя всё, что может выдать слишком много о Завесе.

Если он покинул город, эти сообщения никуда не доходят. Просто уходят в пустоту и там исчезают.

От одной этой мысли сердце раскалывается на тысячу осколков.

Я начинаю рассказывать ему о своём дне. О самых обычных вещах: чему учились на занятиях, как прошла тренировка, что я ела на обед. Это глупо, но так мне кажется, будто между нами всё ещё есть связь, пусть и полностью односторонняя.

Я постоянно думаю и о Джорни. Домино связывалась с её родителями — те, разумеется, сходят с ума от тревоги. Щит обещает суд для обвинённых, и семья Джорни пытается выяснить, когда её дело рассмотрит трибунал, но никакой конкретики им не дают.

Посреди ночи я ворочаюсь в кровати и наконец решаю, что мне нужен свежий воздух. Здесь душно, мне не найти места. Приближается шторм, и от этого меня колотит изнутри.

Я поднимаюсь по лестнице и нахожу балкон восьмого этажа — тот самый, где в прошлом году мы с Эдвардом нашли Тринити после того, как она провалила первое испытание инициации.

Плотнее запахнув куртку, я подхожу к краю и смотрю на небо, где перекатываются аметистовые облака. Около недели назад я одна выбиралась на окраину, так что ломки у меня нет, но Искра всё равно зовёт.

Смотрит ли Рук сейчас на то же небо? Думает ли обо мне?

В облаках вспыхивает свет, ветер усиливается, треплет волосы и одежду. Мне стоит зайти внутрь. Здесь я слишком заметна, но сегодня во мне просыпается упрямство. Мне надоело прятаться. Надоело лгать о том, кто я. Я просто хочу быть свободной. Только, возможно, свобода для меня всегда была иллюзией.

Прямо над головой взрывается облако, и разряды Искры разлетаются во все стороны. Иногда я забываю, насколько она красива.

Сжимая перила, я осматриваю окружающие здания. Везде темно — возможно, я достаточно хорошо скрыта. Я протягиваю руку, поднимаю взгляд и зову её.

Долго ждать не приходится.

От следующего всплеска отделяется зубчатое копьё света и ударяет в меня.

Я отступаю, прячась глубже в тени, когда меня разрывает боль. Она вспарывает меня изнутри, рвёт на части. Кулак сжимается. Глаза закрываются, и я позволяю Искре унести меня. Она накатывает волнами, проходит через конечности, пока мучение не превращается в эйфорию.

Кости становятся воздухом. Мысли — лёгкими клубами пара.

Как же я хочу, чтобы он был рядом.

Я так долго была с этим одна, а потом встретила Рука — и всё изменилось.

Теперь его снова у меня отняли, и я не знаю, что с этим делать.

Я гашу Искры и ещё минуту смотрю на шторм.

Мне отчаянно нужно почувствовать себя ближе к Руку, поэтому я спускаюсь в подвал, в нашу комнату. Здесь холодно и темно — некому развести огонь. Я даже не пытаюсь. Просто забираюсь в его кровать, утыкаюсь лицом в подушку и вдыхаю его запах.

Зелёные яблоки. Свежая трава. Ветер, деревья и та дикая первозданность, которая всегда была частью его.

Я натягиваю одеяло, подтягиваю колени и смотрю в темноту.

В какой-то момент всё-таки засыпаю, но меня резко будит пронзительная мелодия звонка. Я проверяю свой телефон — звонит не он.

Иду на звук к столу Рука, выдвигаю ящик и нахожу второй телефон — тот, который был у него после возвращения из Завесы.

— Алло? — говорю я, принимая вызов.

— Рук? — раздаётся в трубке низкий голос.

— Верховный командир, — отвечаю я.

— Кто это? Где Рук?

— Это Поэт. — Я совершенно забыла, что у Рука был этот телефон. Нужно было связаться с его родителями сразу после исчезновения. — Рук пропал.

— Что случилось? Где он? — Я буквально чувствую жар ярости верховного командира через линию.

Я рассказываю Саммиту, что произошло, и что его сына никто не видел и не слышал уже почти две недели.

— И ты совсем не знаешь, где он? Вообще никаких догадок?

— Мы не можем связываться, — говорю я. — Его ищут все, но прячется он хорошо. — Я делаю паузу и добавляю: — Я думала, он мог отправиться домой. Может быть, сейчас идёт к вам.

— Возможно, — соглашается верховный командир Атира, и его подтверждение словно стальной кулак проходит сквозь мою грудь. — Я попрошу остальных следить, не встретят ли его по дороге в город.

Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать последние слова.

— В город?

— Поэтому я и звоню, — отвечает Саммит. — На Завесу снова напали. Только на этот раз удар пришёлся по одному из Святилищ Шепчущих. Они убили всех.

Я беззвучно раскрываю рот.

— Всех? — шепчу я.

— Да. Мой сын… Беккет…

Я прикрываю рот ладонью. Желудок выворачивает волной тошноты. — Небеса… Мне так жаль.

— Спасибо, — отвечает он. Верховный командир явно не склонен демонстрировать сильные эмоции, но сейчас я слышу, что он держится из последних сил.

— Я всё равно не понимаю. Что значит — кто-то идёт в город?

— Завеса обязана ответить на это нападение, — говорит Саммит. — Мы слишком долго терпели жестокость Щита. Оставить это без ответа нельзя. Мы должны послать им собственное сообщение.

— Вы собираетесь напасть на нас, — тихо говорю я.

— Прости. Я понимаю, Нью-Манхэттен — твой дом. Но они убили больше сотни невинных людей, которые даже не могли защитить себя.

Я качаю головой, хотя он этого не видит. — Нет. Я… понимаю. Я тоже хотела бы справедливости. — Сглатываю. — Вы должны знать, что мы… нашли лекарство.

— Что? — переспрашивает Саммит. — Правда?

Я рассказываю всё, что мы узнали от доктора Моури, и, когда заканчиваю, он несколько секунд молчит.

— Нам это нужно, Поэт, — говорит он с жаром. — Нам нужна эта информация.

— Я знаю.

— Я понимаю, что не имею права просить тебя об этом, но…

— Ты хочешь, чтобы я принесла её вам.

— Ты наша единственная надежда, если мы не найдём Рука.

— Я найду его, — говорю я. — Если он всё ещё здесь, я его найду.

— Нэйви и Джастин помогут тебе. Они уже в пути вместе с генерал-лейтенантом Рей.

Я вспоминаю светловолосую женщину, которая сражалась с Фишером в Облачном Шпиле.

— Хорошо, — отвечаю я, внезапно разрываясь между двумя сторонами. Я должна предупредить кого-то о готовящемся вторжении, но уже не понимаю, на чьей я стороне. — Ваша армия будет причинять вред людям?

— В этом и состоит война, — отвечает Саммит. — Я не могу просить тебя не предупреждать их, но это всё равно ничего не изменит. Даже если они будут готовы, мы придём.

— Я понимаю, — говорю я и киваю.

— Найди моего сына. Если он тем временем вернётся сюда, я свяжусь с Джастином.

— Конечно, — отвечаю я. — Я сделаю всё, что смогу.

Связь обрывается, и я смотрю на телефон.

Брат Рука мёртв.

Щит напал на целый святилище, полное невинных Хранителей, и хладнокровно убил их.

Завеса идёт на нас.

Как передать сообщение Руку?

И тут мне приходит идея.

Я знаю место, где мы можем встретиться так, чтобы никто нас не увидел. Место, известное только ему.

Я отправляю сообщение.

я: Я часто думаю о той ночи, когда ты впервые рассказал мне об Андромеде. Мне сказали, что её имя означает «принцесса». Теперь я понимаю, почему ты говорил, что она напоминает тебе кое-кого. Хотела бы я вернуться туда.

Вот и всё. Надеюсь, он поймёт, что дело срочное.

Теперь остаётся только дождаться следующего шторма.

Глава 54

Несколько ночей спустя я сижу за каменной стеной, пока по небу перекатываются аметистовые облака, и жду — увидел ли Рук моё сообщение и понял ли его.

Мне нужно его увидеть. Нужно рассказать, что происходит.

Тревога только усиливается оттого, что я отчаянно хочу прикоснуться к шторму.

Подтянув колени и обхватив их руками, я смотрю на небо, пока ветер треплет волосы. Мне кажется, что я чувствую в нём запах всей вселенной. Всех тех людей, городов и миров. Неизведанных мест, которые я, вероятно, никогда не увижу. Интересно, есть ли где-то там девушка, похожая на меня, которая тоже пытается понять, где её место, и ждёт Искру.

Каждые несколько секунд я оглядываюсь, надеясь увидеть его.

Шторм приближается, наползая на город огромными вздымающимися волнами облаков. Я вспоминаю ту ночь на Башне и её мощь. Я всегда знала, что штормы смертельно опасны, но тогда особенно ясно поняла, насколько наше существование зависит от их милости.

Когда вдалеке вспыхивает первый разряд, я встаю, пытаясь оказаться ближе.

Пока не зову её. Я жду его.

Покалывание разбегается по коже головы и спине, доходя до кончиков пальцев.

Я снова оглядываюсь в поисках Рука. Если бы он собирался прийти, разве не был бы уже здесь?

На горизонте вспыхивают новые разряды, а моё сердце всё ниже падает в груди.

Он ушёл. Теперь я в этом уверена.

Он возвращается домой. Скоро доберётся до родителей, и они встретят его с распростёртыми объятиями.

Я клянусь довести всё до конца. Как-нибудь доставлю им лекарство. Это меньшее, что могу сделать после того, как они впустили меня в Завесу — чужую и врага. Я не смогла остановить Щит и спасти тех людей, но могу попытаться помочь тем, кто ещё жив. Я не знаю, что всё это значит для меня, но остаётся только жить по одному дню за раз.

Шторм кружит над городом, и я поднимаю лицо к облакам.

Я думала, мы будем делать это вместе. Но, возможно, больше никогда не прикоснёмся к шторму, держась за руки.

Я вспоминаю слова матери: родитель никогда не знает, когда в последний раз укладывает ребёнка спать. Или носит его на руках. Сегодня он просится на ручки, чтобы прижаться, а завтра уже становится слишком большим.

Наверное, мы никогда не знаем, какой драгоценный момент с человеком окажется последним.

В небе вспыхивает ещё одно облако, и я чувствую движение шторма. Её сила не просто принадлежит небу — она неразрывно связана с тем, кто я есть.

Теперь я понимаю: она чувствует меня так же, как я столько лет чувствовала её.

Мы существуем в симбиозе. Нужны друг другу.

Возможно, быть Призывателем — значит не использовать её, а чувствовать.

Позволять ей становиться частью меня.

Я развожу руки, ощущая, как она течёт сквозь меня, а ступни крепко удерживают на земле.

И тут кто-то берёт меня за руку.

Я вздрагиваю и резко разворачиваюсь — сердце замирает.

— Рук? — выдыхаю я, почти не смея поверить, что он настоящий.

— По, — шепчет он, и я бросаюсь к нему.

Он обнимает меня и крепко прижимает к себе.

— Ты здесь, — повторяю я снова и снова, проводя руками по его плечам, челюсти, рукам. — Ты здесь.

— Я получал твои сообщения, — говорит он. — Все. Прости, что не мог ответить.

— Я просто надеялась, что ты их читаешь.

Он целует мой нос, щёки, лоб, обхватив лицо ладонями. Я закрываю глаза, пытаясь навсегда запомнить каждую деталь этого мгновения.

— Я так по тебе скучал, — говорит он. — Не могу больше выносить эту разлуку.

— Я думала, ты ушёл, — говорю я. — Что вернулся домой.

— И оставил тебя здесь? — Он убирает прядь волос с моего лица. — С чего ты вообще так решила?

— Потому что тебе здесь не место. Зачем оставаться, когда они лгут о тебе и охотятся за тобой?

Его лицо смягчается, и мне хочется попросить его остаться хотя бы настолько долго, чтобы я успела пересчитать каждую веснушку на носу и щеках — лишь бы навсегда задержаться в этом мгновении.

— Поэт, я никогда тебя не оставлю, — говорит он хриплым голосом. — Моё место там, где ты. И всегда будет там.

Сердце сжимается в груди.

— Тебе было бы безопаснее уйти. Но сама мысль… Небеса, я думала, что больше никогда тебя не увижу. Где ты был?

— В прошлом году, когда искал ответы, хорошо изучил туннели. Под землёй сотни мест, где можно исчезнуть.

Я хватаю его за плечи. — Столько всего случилось, и я должна была тебе рассказать. Прости. Это было рискованно.

Мне всё ещё трудно дышать. Рук берёт меня за руку и усаживает рядом на камни. Шторм продолжает перекатываться над нами, вдалеке вспыхивают новые разряды.

— Медленнее, — говорит он. — Начни с самого начала.

Мы садимся друг напротив друга, скрестив ноги, и наши колени соприкасаются. Я рассказываю всё, что мы узнали от доктора Моури, и что Эдвард пытается получить доступ к файлам исследований.

Рук кивает, слушая. — А ещё что?

— Я говорила с твоим отцом, — отвечаю я. — Я живу у Домино, но мне хотелось почувствовать себя ближе к тебе, поэтому несколько ночей назад я заснула в твоей кровати. Зазвонил твой телефон — это был отец… — Глаза наполняются слезами, и я беру Рука за руку. — Они напали на Святилище Шепчущих. Твой брат…

Голос обрывается. Рук сильнее сжимает мои пальцы.

— Беккет?

— Мне так жаль, — шепчу я. Он опускает голову и некоторое время просто смотрит себе на колени. Я бы всё отдала, чтобы исправить это. Сделать хоть что-то нормальным.

Я тянусь к нему и кладу ладонь на щёку. Он поднимает взгляд, глаза блестят в тусклом свете.

— После того как его забрали, я часто думал, увижу ли когда-нибудь снова, — говорит он. — Получу ли шанс по-настоящему узнать его. Безумие забрало его так рано…

Он отворачивается, часто моргает, потом тыльной стороной ладони вытирает нос. — Блядь, — шипит он. — Ублюдки. Те люди никому не могли причинить вреда. Они были полностью беззащитны. — Он снова смотрит на меня. — Что задумал отец? Он не оставит это без ответа.

— Они идут, — говорю я. — Его армия. Твоя армия. Генерал-лейтенант Рей. Нэйви и Джастин. Они собираются атаковать.

Его лицо становится жёстким, и он кивает. — Так и должно быть.

— Люди погибнут, Рук. Невинные. Я знаю, Щит поступил чудовищно, но… разве это единственный выход?

— А что ты предлагаешь, Поэт? Позволить им уйти безнаказанными? Сделать вид, что ничего не произошло? Это было чистое, бессмысленное насилие ради самого насилия. Мы обязаны ответить. Если не ответим, в следующий раз они ударят ещё сильнее. Единственная защита — напомнить им, что мы не слабые.

— Я знаю, — шепчу я, опуская руку. — Знаю.

— Ты поднимешь тревогу? — спрашивает он. Несколько месяцев назад мы сидели на этом же месте, и Рук напомнил мне: однажды его люди могут прийти и забрать у нас всё. Тогда мы сидели по разные стороны пропасти. Я отмахнулась, уверенная, что что бы ни случилось, мы всё решим. Теперь я понимаю, насколько наивной была.

— Я хочу предупредить Туман. И Домино. Моих родителей.

Рук кивает. — Понимаю. Как только твой отец узнает, он предупредит Щит.

— Возможно. Но Саммит сказал, что это ничего не изменит. Они всё равно идут, и остановить их не получится.

— Он прав, — говорит Рук. — Это слишком серьёзно, чтобы оставить без ответа.

Я поднимаю взгляд на небо и облака, которые всё ещё клубятся над горизонтом.

Рук придвигается ближе.

— Ты прикасался к шторму? — спрашиваю я. Он качает головой.

— Слишком опасно.

Он проводит пальцами по моей щеке и наклоняется, едва касаясь губами моих. Над головой грохочет облако и разрывается. Я зову Искру — и чувствую, что Рук делает то же самое. Мы целуемся в момент, когда она ударяет в нас и окутывает блаженством. Я задыхаюсь, он притягивает меня ближе, я усаживаюсь верхом на его бёдра, и его язык проникает мне в рот. Искра проходит по телу, впитывается в поры, уходит под кожу, и мне кажется, будто мозг, сердце и лёгкие плывут вместе с кровью.

Почти кажется, что мы сейчас оторвёмся от земли и взмоем в небо, как падающие звёзды.

Рук стонет и целует меня сильнее. Плазменная дуга окружает нас. Волосы поднимаются, воздух потрескивает от статики. Свет, любовь и надежда накатывают волнами, и я думаю о будущем, в котором мы сможем делать это свободно, не проживая каждый день в страхе.

Через мгновение дуга гаснет, и мы медленно отстраняемся, оба тяжело дыша.

— Вот это чувство, — говорит Рук. — Именно так я чувствую себя каждый раз, когда смотрю на тебя. Никогда не забывай. Ты освещаешь мою тьму, Поэт Грейвс. И ничто этого не изменит.

Горло слишком сжато, чтобы ответить.

— Мне пора, — тихо говорит он. — Я должен постоянно менять укрытие.

Я киваю, пытаясь остановить поток слёз, жгущих глаза. — Надеюсь, я не подвергла тебя опасности, но должна была рассказать.

— Я рад, что ты это сделала.

— Что дальше? — спрашиваю я. — Что нам теперь делать?

— Нам нужно лекарство, — отвечает он. — Как только оно будет у меня…

— Ты уйдёшь, — шепчу я, и голос настолько сорван, что каждое слово обжигает.

— Таков был план с самого начала, — говорит он. — Ты это знаешь.

— Знаю.

— Моё предложение всё ещё в силе, — добавляет он. — Я хочу, чтобы ты пошла со мной.

Я кручу шеей. — Я знаю.

И больше ничего не говорю. Не могу признаться, что пообещала себе не оставлять мать. Я должна найти способ защитить её. Разобраться со всем этим мы ещё успеем. Надеюсь.

Рук наклоняется и ещё раз мягко касается моих губ. Поцелуй нежный. Осторожный. В голове возникает образ хрупкого хрустального шара — настолько тонкого, что его можно разбить одним дыханием. Кажется, именно такими мы сейчас и стали. И как бы старательно ни пытались сохранить то, что построили, мир будет делать всё, чтобы разбить нас.

Он отстраняется, я слезаю с его колен, и Рук спускается с камня.

— Скоро увидимся, — говорит он с такой уверенностью, словно иначе и быть не может.

Никаких сомнений.

Я киваю, когда он отворачивается. Надеюсь, это правда.

— Рук?

Он оглядывается. — Да?

— На всякий случай… пообещай мне, что, что бы ни случилось, ты не уйдёшь, не попрощавшись со мной.

Он замирает, резко втягивая воздух.

— Обещаю.

А потом исчезает в тенях, оставляя меня одну.

Глава 55

— Поэт! Просыпайся! — Кто-то трясёт меня, и я стону. — Поэт. Его поймали! Проснись.

После того как прошлой ночью Рук ушёл от скал, я тайком вернулась в школу и вырубилась в его кровати прямо в одежде. В комнате холодно, нос и кончики пальцев ледяные.

— Что? — спрашиваю я, моргая от утреннего света. Надо мной стоит Домино в пижаме.

— Об этом во всех новостях, — говорит она, садясь на кровать и протягивая телефон. — Даже видео есть.

Я выхватываю устройство и с нарастающим ужасом смотрю, как диктор своим чётким, безупречным голосом сообщает: «Солитьюд и студент второго курса Эмери Рук Атира был задержан прошлой ночью, что положило конец общегородской охоте на убийцу. Сотрудники Патруля заметили его в промышленном районе примерно в одиннадцать вечера. По сообщениям, подозреваемый попытался скрыться, но после погони в несколько кварталов его окружили и арестовали…»

Одиннадцать вечера. Почти сразу после того, как он ушёл от меня у скал.

Из меня вырывается всхлип, я закрываю рот ладонью.

Это моя вина. Я выманила его наружу.

Я хотела увидеть его — и только подвергла опасности.

Меня резко мутит.

Я бросаю телефон Домино на кровать, вскакиваю и несусь в ванную. Меня выворачивает до тех пор, пока желудок не остаётся пустым. Слёзы текут по щекам, нос заложен, лёгкие горят.

Он у них. Они обвиняют его в убийствах. Что они с ним сделают?

Когда рвота заканчивается, я опускаюсь на пол и прислоняюсь к тумбе. Домино садится рядом.

— Где ты была прошлой ночью? — тихо спрашивает она.

— Ходила к нему, — отвечаю я. — Его поймали из-за меня.

— Это не твоя вина, — говорит Домино.

— Я должна его вытащить. Они его убьют. — Я снова прикрываю рот ладонью: голова кружится от очередной волны тошноты, но из меня уже нечему выходить. Желудок просто сводит спазмами.

— Мы что-нибудь придумаем. Давай принесём тебе кофе или маффин? Ты вообще спала этой ночью?

— Я в порядке, — настаиваю я. — Мне нужно поговорить с ней. Она к этому причастна. Я знаю.

— С кем? — спрашивает Домино, пока я с трудом поднимаюсь. Наклоняюсь над раковиной, прополаскиваю рот и смотрю в зеркало. Выгляжу ужасно. Волосы спутаны, глаза красные. Отлично. Я и чувствую себя ужасно. Пусть снаружи будет видно то, что творится внутри.

— Поэт, с кем тебе нужно поговорить? — повторяет Домино.

Я выпрямляюсь и смотрю на неё. — С генералом Сол.

Через минуту мы уже на главном этаже школы и идём к выходу. Когда патрульные пытаются меня остановить, я говорю, что направляюсь в Цитадель к отцу. Они верят, и я стремительно пересекаю площадь, а Домино почти бежит за мной.

— Поэт, что ты делаешь? — спрашивает она. — Нельзя просто потребовать встречи с генералом.

— Нельзя? Смотри.

Надо было сделать это давным-давно, но я, как дура, продолжала ей верить.

Мы входим в здание и поворачиваем направо, к воротам, перекрывающим доступ в охраняемое крыло. За стойкой сидит администратор и смотрит на нас поверх очков.

— Я к Сциону Грейвсу, — говорю я. — Он меня ждёт.

Женщина хмурится, между бровей появляется складка.

— Сцион не сообщал мне о встречах на сегодня, — отвечает она, быстро печатая что-то на компьютере.

— Это не встреча. Я его дочь.

Женщина поправляет очки, словно пытается рассмотреть меня получше.

— Хм. Тогда я просто позвоню наверх и удостоверюсь, что всё в порядке.

— Не нужно, — говорю я, когда она тянется к телефону. — Я же сказала: он меня ждёт.

Слева раздаётся щелчок — ворота открываются. Кто-то выходит, и я не теряю ни секунды: хватаюсь за створку и проскальзываю внутрь.

— Эй! — кричит женщина. — Так нельзя!

— Давай, — бросаю я Домино.

Она колеблется — и совершенно справедливо, — но всё-таки идёт следом.

— Вернитесь! — вопит администратор. Я её игнорирую, направляюсь к лифту и нажимаю кнопку самого верхнего этажа.

Женщина выбегает из-за стойки и семенит к нам короткими быстрыми шагами, размахивая кулаком. Каблуки гремят вокруг нас, как выстрелы. — Вернитесь! — визжит она. — Я вызову Патруль!

Я снова и снова тыкаю кнопку закрытия дверей.

— Ну же, — бормочу я.

Наконец двери начинают сходиться. Женщина бросается вперёд, пытаясь просунуть руку между створками, но не успевает — они захлопываются.

Я с облегчением выдыхаю и приваливаюсь к задней стене. Домино смотрит на меня так, будто я окончательно сошла с ума. И опять же — вполне обоснованно.

— Мы только что взломали Цитадель? — спрашивает она, глядя, как меняются цифры этажей. Я замечаю, что она всё ещё в пижаме и домашних тапочках.

— Вроде того? — отвечаю я. — Не переживай. В прошлый раз я отсюда выбралась.

— Эм… — говорит Домино. — Прости, но мне от этого совсем не легче.

Я усмехаюсь, но её ошарашенное выражение никуда не исчезает. Я и сама чувствую, будто слетаю с катушек. Будто меня здесь нет, а я парю где-то рядом со своим телом. Оторванная от всего, как воздушный змей в бурю. Слишком многое не сходится, и мне нужно, чтобы хоть что-нибудь наконец прояснилось.

Лифт поднимается, и какая-то часть меня ждёт, что он остановится посередине пути и за дверями окажется целый батальон Патруля. Но мы всё-таки достигаем верхнего этажа. Раздаётся звонок. Мы так высоко, что, выходя в тот же вестибюль, где проходил мой суд, я почти чувствую, как здание покачивается под ногами.

Полированные плитки блестят, а я тяжело прохожу прямо по словам «Защищать. Сохранять. Процветать», вырезанным в полу, словно хочу растоптать их сапогами.

Какая же грёбаная ложь.

Впереди зал, где проходил суд, а широкие коридоры уходят влево и вправо. Я наугад сворачиваю налево и понимаю, что, похоже, угадала: стены здесь украшены медалями и наградами с именем генерала Сол.

Нас встречает ещё одна стойка. За ней сидит мужчина и настороженно нас разглядывает.

— Могу чем-нибудь помочь?

— Мне нужна генерал, — говорю я, стараясь звучать уверенно.

— А вы кто?

— Поэт Грейвс. Она поймёт, зачем я пришла.

— Простите, но генерал занята. Возможно, мы сможем назначить встречу после того, как я уточню, действительно ли она хочет с вами разговаривать.

— У меня нет на это времени. Я хочу увидеть её сейчас.

— Что ж, боюсь, вы…

Я не жду, пока он договорит. Проношусь мимо стойки и распахиваю массивные двойные двери. За ними огромный кабинет с окнами по стенам и тёмно-фиолетовой плиткой. Посреди комнаты стоит большой чёрный стол, из-за которого медленно поднимается генерал Сол.

— Где он? — требую я. — Скажите, где он!

— Поэт, что ты здесь делаешь? Я сказала, что всё под контролем.

— Мы вернулись, чтобы помочь вам! — кричу я. — Вы сказали, что мы нужны! Но я знаю, что вы врёте. Где он?!

— Тео, позови Грейди! — кричит генерал, обходя стол и выставляя ладони вперёд. — Поэт, успокойся, — говорит она мягко, явно пытаясь меня утихомирить, но это только бесит ещё сильнее.

Да как она смеет?

— Не успокоюсь! Отпустите его! Он уйдёт из города и больше никого не побеспокоит. Он не убивал этих людей, и вы это знаете!

— Поэт, — говорит генерал. — Пожалуйста, говори тише.

— Не буду! Вы меня обманули! Зачем?! — Последнее слово вырывается с такой яростью, что голос ломается. — Пожалуйста! Просто отпустите его!

За спиной слышится топот множества ног. Я оборачиваюсь и вижу Круговую гвардию генерала — все их оглушители направлены на меня. Домино стоит чуть в стороне, глаза широко раскрыты, взгляд мечется между нами: она явно не понимает, что делать.

— Поэт, — говорит Сол. — Думаю, тебе нужно успокоиться.

— Нет! — кричу я и резко разворачиваюсь к ней. — Что вы с ним сделали? Я знаю, это вы!

Гвардейцы мгновенно окружают меня, заслоняя путь к генералу. Краем глаза я замечаю в дверях знакомую фигуру, пока кольцо вокруг меня сжимается.

— Папа! — кричу я. — Заставь их сказать, где Рук! Пожалуйста!

Я плачу, слёзы текут по щекам. Колени подкашиваются. Желудок болит. Сердце мечется в груди, как мотылёк в клетке, отчаянно пытающийся вырваться.

Кто-то хватает меня за руку — и тогда я окончательно срываюсь.

Вся ярость вырывается наружу, взрываясь паникой, отчаянием и грёбаной злостью. Пальцы будто превращаются в когти. — Не трогайте меня!

Ещё руки. Ещё борьба. Я кричу. Визжу. В ушах звенит, голос срывается. Кажется, сам воздух вокруг меня рвётся на части.

Отец подходит ближе. Глаза тёмные, лицо мрачное.

— Поэт, пожалуйста, — говорит он тихо, почти умоляя.

— Грейди, разберись с ней! — слышу я голос генерала. — Если ты не способен её контролировать, мне придётся расторгнуть нашу сделку.

Рука отца обхватывает меня за плечо.

Я слишком хорошо знаю эту холодную, твёрдую хватку.

Зрение сужается, края мира расплываются.

Лоб покрывается потом.

Дыхание рвётся на короткие клочки.

Я думала… думала, что уже справилась с этим.

Со страхом. С тошнотворным комком в животе, который возникал всякий раз, когда он ко мне прикасался.

Всё вокруг темнеет, и я вижу, как его руки тянутся ко мне.

Бледные на фоне теней, готовые обжечь вспышкой ярости.

Я слышу хруст костей.

Крик мамы. Рейн пытается утащить меня в безопасное место.

Все нити, связывающие меня с землёй, рвутся. Я превращаюсь в пенящийся огненный шар. В кипящую массу лжи и растерянности.

Зубы. Волосы. Кожа. Плоть.

— Не трогай меня! — кричу я ему. — Никогда, блядь, больше меня не трогай!

Чувствую укол, и мысли начинают плыть.

— Поэт, пожалуйста! — Голос отца отдаляется. Глохнет.

Но в его мольбе нет той ледяной ярости, которую я знаю слишком хорошо.

Вместо неё я слышу страх.

И именно это пугает меня сильнее всего.

Я покачиваюсь, свет вокруг расплывается.

Мне что-то вкололи. Я пытаюсь бежать, но ноги не слушаются. Теперь заберут и меня. Я хотела помочь Руку, а в итоге всё, блядь, испортила.

Завеса идёт сюда.

Нужно кому-то сказать. Нужно защитить маму. Домино. Джорни. Туман.

Я всех подвела.

Я начинаю падать вперёд, но кто-то подхватывает меня, прежде чем мир окончательно закручивается. А потом я уже ничего не чувствую.

Глава 56

Просыпаюсь я в своей детской комнате. Постель мягкая и пахнет до боли знакомо. Шторы задёрнуты. В углу горит лампа, а на прикроватной тумбочке стоит кружка, от которой поднимается пар.

Я пытаюсь вспомнить, что произошло. Я ворвалась в кабинет генерала Сол и потребовала отпустить Рука. Небеса, о чём я только думала? Я была в ярости. И в ужасе. И не без причины. Но, скорее всего, только всё ухудшила.

Какой-то звук привлекает моё внимание к креслу в углу. Там сидит мама и работает над одним из своих лоскутных одеял. Цветная ткань лежит у неё на коленях, а я смотрю, как ловко она двигает иглой с ниткой; между бровями залегла сосредоточенная складка. Вспоминаю день, когда проснулась и увидела, как Рук зашивает Тедди, и меня поражает сходство. С тех пор изменилось так много.

— Мам, — шепчу я. Она тут же откладывает шитьё, подходит и садится на край кровати.

— Поэт, — говорит она, касается моей щеки и убирает волосы с лица. — Как ты себя чувствуешь?

Я качаю головой и зажмуриваюсь. — Не знаю. Что произошло? Почему я здесь? Почему меня не арестовали?

— Вмешался твой отец, — отвечает она. — Никсия согласилась позволить нам самим с тобой разобраться.

Ну конечно. Он всегда вроде бы меня защищает — но не совсем. Благодаря отцу мне позволяли многое, но вместо благодарности я чувствую только раздражение. Ненавижу это. Мне не нужна его защита. Я бы предпочла иметь отца, которому могу доверять, а не всё это.

Я должна сидеть в камере. Должна понести наказание за то, что сделала.

Я смотрю на маму, потому что её ответ кажется мне не до конца правдивым.

Я что-то забываю, но голова всё ещё в тумане после того, чем меня вырубили.

— У тебя была истерика, — продолжает она. — Ты кричала из-за этого мальчика. Не хочу говорить «я же тебе говорила»…

— Тогда не говори, — перебиваю я. — Не говори того, о чём потом пожалеешь. И того, что разлучит нас ещё сильнее. Его обвинили несправедливо. Они не имели права его забирать.

— Но он опасен, — шепчет она. — Даже если он не убивал тех людей, он заражён. Когда я думаю, что ты оставалась с ним одна и что могло случиться…

Я смотрю ей в лицо. На распахнутые от тревоги глаза.

— Мам, — говорю я. — Ты правда не знаешь?

В её взгляде что-то меняется. Отрицание. Отказ признать то, что всё это время было у неё перед глазами. Я не злюсь, но… разочарована.

— Не знаю чего? — спрашивает она едва слышно.

— Что она невосприимчива к штормам, — раздаётся голос от двери. Отец стоит там, засунув руки в карманы и прислонившись к косяку.

Возвращаются обрывки воспоминаний. Его руки тянутся ко мне, когда он пытался меня успокоить. Как я сорвалась из-за его прикосновения.

Мама моргает, её плечи опускаются, и она делает рваный вдох. — Я…

— Ты должна была знать, — говорю я. — Пожалуйста, скажи, что хотя бы подозревала.

Мне нужно верить, что она хоть немного меня видела.

— Конечно, подозревала, — отвечает она. — Но я… я не хотела это признавать.

— Ты так меня стыдилась?

— О, милая. — Её глаза наполняются слезами. — Вовсе нет. Я никогда не могла бы тебя стыдиться. Мне было страшно. Наверное, я решила, что если буду это игнорировать, всё само исчезнет.

— Ты же понимаешь, что так не бывает, — отвечаю я, переходя почти на шёпот. Мама много раз меня подводила, но, пожалуй, никогда меня так не бесила её привычка прятать голову в песок. — А Рейн?

Она сглатывает и смотрит на отца — этого уже достаточно для ответа. Он входит в комнату, прислоняется к стене и складывает руки на груди. — Это бремя легло на обоих наших детей, и я сделал всё, что мог, чтобы защитить от него вас всех.

Мама опускает взгляд на руки, которые скручивает на коленях.

— Прости, — говорит она. — Я не должна была притворяться, что ничего не происходит. Мне следовало быть смелее. — Потом она смотрит на отца. — Почему ты просто мне не сказал? Ты и правда считал меня настолько слабой?

— Я надеялся, что ты никогда не узнаешь, — отвечает он, проигнорировав второй вопрос.

Кажется, это одна из самых правдивых вещей, которые он когда-либо ей говорил.

— Значит, мы все жили во лжи, — говорю я. — Одна большая счастливая семья обманщиков.

Я откидываюсь на подушку и смотрю в потолок. Несколько долгих мгновений никто не говорит.

— И что теперь? — спрашивает мама, и я поворачиваюсь к ней.

— В смысле?

— Я имею в виду… ты в безопасности? А если кто-нибудь ещё узнает?

В её лице столько тревоги, глаза блестят от слёз.

— Нет, не думаю, что здесь я в безопасности, — отвечаю я. — Скоро мне придётся уйти.

— Куда?

— Пока не знаю. Есть столько всего, о чём ты не знаешь.

— Расскажи, — шепчет она. — Я готова услышать всё.

В прошлый раз, когда я была в этой квартире, отец не давал мне говорить в этих стенах, боясь, что нас подслушают. Я жду, что он возразит, но он лишь кивает. Возможно, теперь я понимаю почему: он смотрит на меня с осторожностью человека, который осознаёт, что всё сейчас изменится навсегда.

Может, уже неважно, кто нас услышит.

И я выкладываю всё. Все карты на стол. Почти без утайки.

Рассказываю маме обо всём, включая то, что увидела в Завесе, и про лекарство. Рассказываю, кто я на самом деле. Всё, чего она не знала, и кое-что, чего не знал даже отец. Единственное, о чём я молчу, — Туман.

Когда я заканчиваю, они оба смотрят на меня настороженно, словно впервые понимают, кто перед ними.

— Понятно, — говорит мама, хотя я не уверена, что это правда. И всё же она держится лучше, чем я ожидала. — Ты солгал Щиту? — спрашивает она отца. — Чтобы защитить наших детей?

— Да, — отвечает он. — И сделал бы это ещё сто раз.

Она смотрит на него, и в её лице на мгновение появляется что-то, что напоминает: когда-то она действительно его любила. Я понимаю, что мы обе надеялись. Ждали, что он станет тем мужчиной, который был нам нужен. Я уже давно смирилась, что для меня он таким не станет, но какая-то её часть до сих пор цепляется за эту надежду.

— Это… — Она снова смотрит на свои руки. — Я даже не знаю, что делать со всей этой информацией.

— Они идут сюда, — говорю я, садясь. Голова, к счастью, уже перестала кружиться. — Армия Завесы движется к городу. Через несколько дней они будут здесь.

Брови отца взлетают. — Что? Зачем?

— Щит напал на Святилище Шепчущих. Убил всех. Теперь Завеса идёт мстить.

— Небеса, — выдыхает отец, проводя рукой по волосам. — Сколько их?

Я пожимаю плечами. — Не знаю. Сотни? Все? Они в ярости. Щит убил сына верховного командира Атира, и за это придётся ответить.

Отец пересекает комнату и опускается в кресло в углу, наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. — Нужно предупредить Патруль. Щит. Всех.

Я киваю. — Я рассказала тебе, а дальше делай с этим что хочешь. Я считаю, что Завеса имеет право злиться и нанести ответный удар, но здесь есть невинные люди, и они не заслуживают умирать из-за действий Щита.

Ни один из родителей ничего на это не отвечает.

— Мне нужно идти, — говорю я. — Спасибо, что позаботились обо мне, но я должна найти Рука.

Отец поднимает взгляд. — Куда ты пойдёшь? — спрашивает он, и в его голосе почти слышится беспокойство.

Я собираюсь отправиться к Туману, но сказать ему об этом не могу.

Думаю, он догадывается, что я что-то скрываю.

— Ты знаешь, где Рук? — спрашиваю я, уходя от его вопроса.

— Прости, но нет.

— Тогда мне поможет его семья. Когда мы найдём лекарство, они увезут его в Тьера-Фрайс. Эту информацию вообще нельзя было скрывать. — Я сажусь на край кровати. — Генерал Сол говорила, что я ей нужна, но, думаю, она лгала. Ей явно что-то нужно, и я должна понять что. — Я резко вдыхаю. — Я всё это начала и теперь должна закончить. Я не оставлю Рука в их руках.

— Для тебя здесь ничего не останется, — говорит отец непривычно хриплым от чувств голосом.

Я сглатываю вставший в горле ком. — Знаю.

— Поэт, — шепчет мама, и её глаза снова наполняются слезами. — Ты не можешь. Я не переживу, если потеряю и тебя.

Я говорила себе, что никогда её не брошу.

У неё останется отец — не бог весть что, но, кажется, у меня нет выбора.

По крайней мере, у нас был этот последний момент вместе. Этого должно быть достаточно.

— Прости. Но теперь всё это гораздо больше меня.

Я спускаю ноги на пол и встаю, обнаруживая, что колени всё ещё немного подкашиваются.

Отец поднимается с кресла, выпрямляясь во весь рост. — Я мог бы не позволить тебе уйти.

Я вскидываю подбородок и расправляю плечи. — Наверное, мог бы.

Мы смотрим друг на друга, и тишина между нами растягивается до бесконечности.

Возможно, в этот момент мы оба понимаем: я больше не просто его дочь, плоть от плоти, которой он вправе распоряжаться и манипулировать как ему угодно.

Где-то по пути он сам заставил меня стать отдельным человеком.

Из пепла его ярости я выковала себя заново.

Стала не такой, как он.

Стала человеком, которому могу смотреть в глаза в зеркале.

Человеком, которым пытаюсь гордиться.

Он не двигается, и я направляюсь к двери.

— Мы ещё тебя увидим? — спрашивает мама, и голос её срывается в болезненный шёпот.

Я подхожу, целую её в щёку, затем смотрю на отца. Он наблюдает за нами с выражением, которое я, наверное, никогда не сумею понять.

— Правда не знаю, мам. Если нет — пожалуйста, береги себя.

И я ухожу.

Глава 57

Всего через несколько часов по городу расходится весть о наступлении Завесы. Отец, должно быть, предупредил всех сразу после моего ухода.

Новости идут круглосуточно, предупреждая людей сохранять бдительность. Всех сотрудников Патруля и недавно созданной Пограничной бригады переводят на круглосуточное дежурство по периметру.

Разведчики оценивают, что армия Завесы будет здесь через день-два.

Нью-Манхэттен занимает оборонительную позицию, заявляя, что внутри города мы сильнее всего и у нас есть всё необходимое. Каждого способного держать оружие гражданина призывают встать на защиту того, что принадлежит нам, — или погибнуть, пытаясь.

Канцлеры и генерал Сол регулярно появляются в новостной ленте, заверяя всех, что бояться нечего. Что мы готовы. Что они защитят нас от нападения. И снова напоминают, почему Одиночкам нельзя доверять. Они уже пытались однажды и, если дать им волю, будут снова и снова посягать на то, что по праву наше.

Пора покончить с ними раз и навсегда.

А Туман тем временем не отступает от своей цели.

Они по-прежнему собирают доказательства лжи Щита и пытаются заполучить лекарство. Эдвард без остановки ищет способ добраться до исследований Моури.

Рано утром по всему городу взвывают первые сирены.

Завеса пришла.

Я сразу поднимаюсь на крышу Эмери и всматриваюсь в светлеющую темноту. Поначалу ничего не видно. Над головой клубятся облака, вспыхивая зелёным.

Надвигается Изумрудный шторм.

Их всегда считали счастливым знаком, так что я даже не знаю, хороший ли это предвестник.

На чьей стороне сегодня будет удача?

Ветер хлещет вокруг, и я плотнее запахиваю куртку. В руке зажат второй телефон Рука; жду звонка от Нэйви или Джастина. А если они не добрались? Если что-то случилось?

Я смотрю на горизонт, и вдалеке появляются первые чёрные точки.

По спине ползёт холодок, ветер усиливается, а гигантские изумрудные облака вспухают и перекатываются по небу.

Первые капли дождя падают на щёки — ледяные.

С сердцем в горле я смотрю вперёд и жду, когда Завеса подойдёт ближе.

Внизу люди бегут в укрытия, спускаются под землю, как им и приказали. По улицам строем движутся патрульные в тёмно-синей форме. За ними идёт Пограничная бригада — в наспех собранном, разношёрстном тактическом снаряжении.

Штормовая гвардия уже заняла Башни и ждёт.

Интересно, как далеко удастся пройти Завесе.

Бригада новая, почти не обученная, собранная впопыхах в ответ на угрозу.

А Завесу годами закаляли в огне под руководством верховного командира Саммита Атира. У них есть цель. Они пришли за справедливостью.

Армии Нью-Манхэттена защищают пустую оболочку, которую им велели защищать.

Если бы я делала ставки, я бы знала, на кого поставить.

Солдаты Завесы подходят сразу с трёх сторон — с севера, запада и юга.

Хотелось бы, чтобы Рук стоял сейчас рядом и мы встретили всё это вместе.

Телефон в руке звонит. Несколько секунд я просто смотрю на экран, потом отвечаю: — Алло?

— Поэт? — раздаётся женский голос, который я узнаю сразу.

— Нэйви, — выдыхаю я. — Небеса, слава богу, вы здесь.

— Они всё ещё держат его?

— Да. Я не знаю, сколько у нас времени. Они могут его убить… или…

— Не переживай, — говорит она. — Мы его найдём. Где нам встретиться?

— Вы сможете попасть в город? Границу полностью оцепили.

— Мы доберёмся до тебя.

Я называю место, и связь обрывается. Ещё несколько минут наблюдаю за приближением Завесы, затем спускаюсь и направляюсь через город в промышленный район.

Я прихожу к перекрёстку, который назвала Нэйви, и боюсь, что они не прорвутся через оборону Нью-Манхэттена. Через несколько минут издалека доносятся первые выстрелы и звуки боя. Оглушители и огнестрел. Крики. Вопли.

Столкновение людей, которые всё это время должны были сражаться на одной стороне.

Почему всё дошло до этого?

Я хожу туда-сюда, когда замечаю приближающиеся фигуры.

Четверо.

Кто-то срывается на бег, и я с облегчением узнаю Нэйви.

— Поэт! — кричит она и бросается мне на шею. Мы крепко обнимаемся. Потом я поворачиваюсь к Джастину и обнимаю его тоже.

— Я так рада, что вы здесь. Небеса, я с ума сходила от тревоги.

Позади них стоят ещё две до боли знакомые фигуры.

Фишер и Каллиопа в форме Завесы и вооружены до зубов. В кожаной броне и с тёмной краской вокруг глаз они выглядят весьма устрашающе. Подозреваю, именно этого они и добивались.

— Э-э… привет? — говорю я. Последние, кого я ожидала увидеть в команде спасения Рука.

— Решили, что тебе пригодится помощь, — говорит Каллиопа, поправляя винтовку на плече.

Я хмурюсь. — Правда? Но… я думала, ты ненавидишь Рука.

Фишер пожимает плечами и криво улыбается. — Между ненавистью и любовью очень тонкая грань, разве нет?

— Наверное?

— Фиш и Кэл — одни из лучших бойцов Завесы, — заверяет меня Джастин. — Как только услышали, куда мы идём, сами настояли, чтобы пойти с нами.

Я с подозрением смотрю на них обоих. Я не забыла, как они ни за что нас арестовали.

— Семья есть семья, — говорит Фишер, явно считывая мои сомнения. — У нас могут быть свои разногласия, но люди Завесы своих не забывают.

Он смотрит мне прямо в глаза, и, похоже, остаётся только принять это. Да и отказаться от их помощи я вряд ли смогу. — Нам действительно пригодятся все, кто готов помочь. Спасибо.

— Не за что. Кроме того, с кем мне спорить, если он умрёт? — Фишер подмигивает. — Оказывается, я даже скучал по этому ублюдку.

Я смеюсь. Невероятно, но это чуть ослабляет давление в груди. Никогда бы не подумала, что Фишер сможет мне в этом помочь.

— Тогда за мной.

Мы направляемся в штаб Тумана, где нас встречают Ада и ещё несколько человек. Я всех представляю. Поначалу обе стороны явно относятся друг к другу настороженно, но цель у нас одна.

— Всем расслабиться, — говорю я, когда никто не решается заговорить. — Они пришли помочь.

Ада моргает и кивает. — Конечно. Добро пожаловать. Мы рады вам.

— Так какой план? — спрашивает Нэйви. — Где мой брат?

— Точно установить его местонахождение не удалось, но мы почти уверены, что он в одной из камер Темпестаде вместе с остальными арестованными, — отвечает Ада. — До сих пор камеры усиленно охраняли, но из-за прибытия… ваших людей мы подтвердили, что большую часть сил им пришлось перебросить навстречу угрозе.

— Отлично, — говорит Джастин. — Тогда чего мы ждём?

— Меня, — доносится голос из угла. Эдвард сидит за компьютером и печатает с бешеной скоростью. На нём гарнитура с микрофоном; он наклонился к экранам, глаза прищурены от концентрации. — Пытаюсь подключиться к камерам, чтобы лучше понять, что нас ждёт, но защита у них наглухо закрыта.

— Где Домино? — спрашиваю я, оглядывая комнату. Утром мы разошлись в Эмери: я осталась ждать Нэйви и Джастина, а она пошла вперёд узнать, чем может помочь.

— Она с группой, которую мы уже отправили внутрь, — отвечает Ада. — Несколько десятков наших людей попытаются освободить всех, пока Щит отвлечён. Конечно, они будут искать и Рука, и твою подругу.

— Я внутри, — объявляет Эдвард из своего угла. Мы оборачиваемся, и экраны вокруг него оживают, показывая чёрно-белое изображение камер содержания Темпестаде.

Мы все собираемся за его спиной. По коридорам бегут десятки людей, время от времени сталкиваясь с патрульными или Гасителями. Я лихорадочно сканирую экраны в поисках Рука, Джорни или Домино, но уследить за всем почти невозможно.

— Пересчёт, — через несколько минут раздаётся голос из динамиков. Я узнаю Чендлера. — Семьдесят процентов. Говорят, нескольких за последнюю неделю куда-то увезли.

Проходит ещё несколько минут, пока заключённых выводят и сопровождают из здания.

— Все на месте, — говорит Чендлер. — Кроме Рука. Его никто не видел. Похоже, его здесь вообще не держали.

Нэйви берёт меня за руку и сжимает её. Я пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло.

— Продолжайте искать, — говорит Эдвард в микрофон. — Под вами есть ещё один уровень.

Он печатает, и изображения на экранах продолжают переключаться. Я успеваю увидеть, как Домино обнимает Джорни, и на секунду закрываю глаза от облегчения.

— Небеса, — шепчу себе. — Нашли.

Связь снова трещит, и появляется голос Чендлера. — Его и здесь нет, — говорит он, и сердце подскакивает к горлу.

— Рук, — шепчу я. — Где ты?

Проходит ещё несколько минут. Эдвард направляет спасателей на один уровень, затем на другой. Пусто. Везде пусто.

Чендлер останавливается в коридоре и смотрит вверх, прямо в камеру. — Его здесь нет, — говорит он. — Спустимся ниже. Бруклин идёт со мной.

И исчезает с экрана.

— Нам нужно идти, — говорит Джастин. — Мы можем помочь.

Эдвард поднимает ладонь, а другой рукой бешено печатает по клавиатуре. — Бесполезно, если его там нет. Я проверю остальные части Цитадели.

Челюсть Джастина напрягается. Он явно хочет возразить, но Нэйви сжимает его плечо, затем цепляется локтем за его руку, успокаивая.

Экраны продолжают переключаться, гаснуть и снова оживать. Комнаты. Коридоры. Разные этажи Цитадели. Если Рук находится где-то в этом здании, Эдвард его найдёт.

Проходит ещё десять минут. Я настолько напряжена, что челюсть болит от постоянного сжатия, а пальцы онемели.

Джастин ходит туда-сюда, Нэйви кусает губу, крепко скрестив руки. Фишер и Каллиопа опираются о стену, переглядываются и тихо переговариваются.

Снова выходит на связь Чендлер. — И здесь его нет. Есть место, о котором мы не подумали?

Ада наклоняется к второму микрофону на столе Эдварда. — У нас есть чертежи. Других камер в здании нет.

— Значит, не камера, — говорит Генри. — Что-то другое?

— Ничего не нахожу, — отвечает Эдвард. — Большая часть здания пустует. Я вижу только канцлеров и их личную охрану.

— А генерал где? — спрашиваю я. — На Башнях?

— Сейчас проверю. — Эдвард снова печатает. Мы просматриваем камеры со всех Башен — ничего. Он переключается на крышу Цитадели. Там тоже пусто. — Её я тоже не вижу.

— Рук должен быть с ней, — говорю я и внезапно понимаю, что уверена в этом. — Он зачем-то был ей нужен. Поэтому она всё это и устроила. Обманом вернула нас. Арестовала его. Он ей нужен.

— Для чего? — спрашивает Каллиопа из угла.

Я качаю головой. — Не знаю. — Кусаю губу, пытаясь вспомнить, не обронила ли она когда-нибудь какую-нибудь подсказку.

— Где доктор Моури?

— Во второй спальне, — отвечает доктор Эзе. — А что?

Я разворачиваюсь, шагаю по коридору и с силой распахиваю дверь.

Доктор Моури сидит прикованный к кровати и смотрит в окно.

Дверь ударяется о стену, и он вздрагивает.

— Где он? — требую я.

— Что? — спрашивает он, пятками елозя по покрывалу.

— Куда она его увезла?

— Я не понимаю, о чём…

— Вы отреагировали, когда услышали моё имя, — говорю я, тыча в него пальцем. — Посмотрели на мои волосы. Вы знаете, кто я. Сначала отказывались вообще что-либо рассказывать, а потом внезапно вас было не заткнуть. Что вы от нас скрываете?

Доктор Моури открывает рот. В налитых кровью глазах проступает страх.

— Скажите правду! — кричу я. — Вы знаете, кто я? Знаете про Рука? — Я подхожу, хватаю его за плечи. — Говорите! Где. Он.

Кто-то пытается оттащить меня, но я вырываюсь.

— Говорите! Где он?!

— Поэт! — Сильные руки удерживают меня. Я понимаю, что это Генри. — Тебе нужно остановиться!

Доктор Моури раскрывает ладонь и поднимает её, насколько позволяют наручники. — Пожалуйста, дайте мне объяснить.

Мне требуется несколько секунд, чтобы замолчать. Я стою над ним, тяжело дыша.

— Я расскажу всё. На этот раз правду. Но вы должны поклясться, что вывезете меня из Нью-Манхэттена.

— Какую правду? — спрашивает Генри.

— Я действительно знаю, кто ты, — говорит Моури, обращаясь ко мне. — И зачем ты была нужна Никсии.

— Зачем?

Он смотрит на меня тёмно-карими глазами и моргает. — Лекарство… для неё.

— От её болезни?

— Нет… не… от такой болезни. Не от той, что поражает тело.

Я складываю всё воедино за один миг.

— Она не умирает, — шепчу я. — Она сходит с ума.

Моури кивает. — Лекарство, которое я разработал, на неё не действует. Я всегда сомневался, что подействует. Она знала, что однажды заражение доберётся и до неё, а когда её собственные исследования зашли в тупик, именно Никсия нашла меня и убедила тайно вернуться. Она потребовала моей помощи.

— Это она держала вас в плену? — спрашиваю я, ужасаясь сразу слишком многому.

Его дыхание сбивается. — Да.

— Почему вы нам солгали?

Он пожимает плечами; цепи звякают. — Я пытался выиграть ей время. Я хочу, чтобы она нашла ответ. Хочу, чтобы она была счастлива.

— Даже после того, как она держала вас пленником?

— Даже тогда.

— Так лекарство у вас есть или нет? — спрашивает Ада.

— Для Хранителей — да.

— А для генерала?

Он снова пожимает плечами. — Нам нужен был ещё один Призыватель. Кто-то с той же способностью. Лекарство для Хранителей создаётся на основе их стволовых клеток. Логично было предположить, что для Призывателя потребуется то же самое.

— Рук… — шепчу я, прижимая руку к животу. Меня чуть не рвёт. — Что она с ним делает? Где он?

— Вы всё это время тайно продолжали исследования? — спрашивает Ада. — Работали дальше?

Доктор Моури тяжело вздыхает и кивает.

— Где? — спрашиваю я.

— Ты уже знаешь где.

— На объекте, о котором читал Эдвард.

Он кивает. — Я объясню, как туда попасть. Но после этого вы обязаны меня отпустить. Вы и так держали меня здесь достаточно долго.

Я смотрю на Аду и Генри — решать им. — Мы подумаем, — отвечает Генри и протягивает ему планшет. — Для начала нарисуйте нам карту.

— Ничего не сходится, — говорю я. — Зачем вообще заманивать нас обратно? Почему просто не схватить? У неё под командованием целая армия. Зачем весь этот спектакль про то, что мы должны занять её место?

Моури поднимает на меня взгляд, но ответить не успевает.

— Думаю, я могу на это ответить, — раздаётся голос. Мы все резко оборачиваемся и видим человека в дверях.

Человека, которого никто в этой комнате не ожидал увидеть.

— Папа?

Глава 58

— Сцион Грейвс, — говорит Ада, в панике оглядывая комнату. Она встаёт перед нами, раскинув руки, словно способна одна заслонить нас от его взгляда. — Что вы здесь делаете? Как вы нас нашли?

Через мгновение отца окружают несколько членов Тумана, каждый держит оглушитель, наведённый прямо ему в сердце.

— Я проследил за Поэт, — отвечает он, медленно поднимая руки и осторожно отступая на шаг, но тут же упирается спиной в дуло оружия. Волосы растрёпаны; на нём всё та же рубашка на пуговицах и выглаженные серые брюки, хотя выглядит он так, будто спал в них всю ночь. — Пожалуйста. Я пришёл не угрожать вам и не разоблачать. Обещаю.

— Где мама?

— Дома. Она в безопасности.

Я прищуриваюсь. — Зачем ты за мной следил?

— Я подозревал, что ты что-то затеваешь, — признаётся он. — И беспокоился за тебя.

Я закатываю глаза. Ничего не могу с собой поделать. Несколько человек переглядываются: в их лицах смешиваются тревога и едва заметное веселье.

— Почему ты в последнее время, блядь, вдруг так за меня переживаешь? — бросаю я.

Я вижу, как слова впиваются в него осколками стекла, разрезая слой за слоем тонкую кожу. Он вздрагивает, но мне не стыдно.

— Объяснитесь, — требует Ада. — Почему вы сказали, что можете ответить на её вопросы?

Отец опускает руки и проводит ладонью по лицу. Окружившие его люди не двигаются и продолжают держать оружие наготове. Я их не виню. Более того, мне самой хочется попросить оглушитель.

— Я знаю, кто стоит за убийствами, — говорит он. — Это были не Хранители. И уж точно не этот Одиночка, в которого, как ты утверждаешь, влюблена.

Щёки у меня вспыхивают, когда все взгляды в комнате обращаются ко мне.

— О-о, я так и знала, что ты его любишь! — восклицает Нэйви, и несколько человек смеются.

Я не могу удержаться от застенчивой улыбки, но тут же снова сосредотачиваюсь на отце.

— Кто тогда? — спрашиваю я, хотя уже почти уверена в ответе.

— Генерал Сол, — говорит он, и вся комната словно перестаёт дышать. — Заражение искалечило её разум. У неё бывают долгие периоды ясности, но иногда она теряет контроль. На самом деле это происходит уже много лет — достаточно редко, чтобы удавалось закрывать глаза. Всё начало быстро ухудшаться лишь в прошлом году.

Думаю, к такому я не могла подготовиться никак.

— Как? — спрашивает Ада. — Как никто не узнал?

— Потому что я стирал записи с камер, — отвечает он. — У меня через Патруль есть доступ ко всей системе наблюдения. Когда она поняла, что происходит, то пришла ко мне за помощью. Её гвардия тоже её прикрывала. Убирала последствия. Иногда «решала вопрос» с теми, кто мог что-то увидеть. Подсовывала канцлерам и новостным каналам поддельные записи. Она знала: если всё вскроется, её отстранят или… сделают что-нибудь похуже.

Несколько секунд никто не способен произнести ни слова.

— Зачем вы ей помогали? — требует Ада. — Погибли невинные люди!

Он вздыхает, плечи опускаются. — Она пригрозила выдать Поэт Щиту. Но всё стало запутанно: если бы она это сделала, у меня исчез бы смысл продолжать лгать ради неё. Если бы хоть один наш секрет вышел наружу, проиграли бы мы оба. Так что нам пришлось стать союзниками — пусть и в извращённом смысле этого слова.

— Что она задумала? — спрашивает Ада. — Чего она хочет?

— Спасти себя. Она убеждена, что только она способна защитить город и что без неё Нью-Манхэттен падёт. По сути, я думаю, намерения у неё правильные, но способы — совершенно нет.

— И что именно она делает с Руком? — спрашивает Ада.

Отец разводит руками. — Этого… я не знаю.

Я снова поворачиваюсь к доктору Моури. — Говорите. И, может быть, я вас не убью.

Он вскидывает подбородок с вызовом, но нижняя губа дрожит. — Думаете, мне вообще ещё важно, жить или умереть? — Его глаза наполняются слезами. — То, что я делал. Все эти ужасы…

— Что это значит? — требует Генри.

Моури качает головой. — Она использует его. Девушка уже была ей известна, но потом появился Одиночка — вас стало двое, — будто сами небеса услышали её молитвы…

— И она решила, что по нему никто не станет скучать? — спрашиваю я.

Моури пожимает плечами.

— Я её убью, — шиплю я. — Уничтожу её, если она причинит ему вред.

— Возможно, уже слишком поздно, — говорит Моури.

— У нас нет времени на эту херню, — бросает Джастин, прижимая дуло пистолета к виску Моури. — Ты знаешь, где наш брат?

Губы доктора сжимаются в тонкую линию.

Он не хочет говорить.

— Ваша дочь, — произношу я, и его взгляд тут же дёргается ко мне. — Сол угрожала ей.

Из уголка его глаза скатывается слеза. Он сцепляет руки. — Да. Пожалуйста. Я просто хочу домой. Хочу увидеть её. Хочу увидеть внуков.

Я подхожу ближе и наклоняюсь к нему. — Я их найду, — говорю я, и он поспешно кивает. — Но если вы прямо сейчас не скажете, где Рук, я обещаю, вы пожалеете, что я это сделала.

Мой голос опускается в какую-то бездонную глубину, которой я в себе не узнаю.

Я блефую. Наверное.

Такое чувство, будто даже я сама сейчас не знаю, на что способна.

Мне хочется разорвать весь мир на части.

Если мы не найдём Рука, ничто не помешает мне исполнить эту угрозу.

— Именно так, — говорит Джастин, вставая рядом со мной. — У нас есть друзья в Неогородах. Пара звонков и… — Он щёлкает пальцами, и Моури вздрагивает.

— Пожалуйста, — всхлипывает он.

— Хватит, — рычит Фишер, подходит, хватает доктора за руку и поднимает на ноги.

— Подожди, у меня ещё есть вопросы! — говорю я.

— Далеко это место? — спрашивает Фишер.

Лицо Моури искажается. — Пешком около часа. Плюс-минус.

— Отлично, — говорит он. — Значит, поговорите по дороге.

Глава 59

Через полчаса мы готовы покинуть штаб Тумана, прихватив Моури с собой. Мне немного неловко за свои угрозы, но я отбрасываю это чувство. Руку нужна моя помощь — сейчас важно только это.

Немного поспорив, мы решаем, кто отправится на спасательную операцию.

Эдвард и Ада остаются, чтобы следить за всем с компьютеров. На обоих гарнитуры, через которые они смогут поддерживать связь с нами и наблюдать за группой по городской сети камер.

Эдвард протягивает Генри небольшое устройство. — Это накопитель, — объясняет он. — Когда доберётесь до компьютеров с исследованиями лекарства, вставьте его в подходящий порт. Он скачает всё.

— Даже если система заблокирована? — Генри забирает накопитель и прячет его в карман жилета.

— Если я всё правильно запрограммировал, — отвечает Эдвард.

В итоге в нашей группе двенадцать человек: я, Генри, Нэйви, Джастин, Фишер, Каллиопа и, к моему огромному раздражению, мой отец.

Понятия не имею, зачем он так настаивал, но отговорить его не удалось. Теперь он шагает рядом в туфлях и белой рубашке и выглядит совершенно не к месту.

— Ты вообще умеешь этим пользоваться? — спрашиваю я, кивая на оглушитель, перекинутый у него за спиной.

— Я проходил подготовку Патруля в Эмери, — сухо отвечает он. — Я не всегда был человеком в костюме и кабинете.

Я смотрю на него с сомнением. Он поправляет ремень оружия, устраивая его поудобнее. Небеса, хочется связать его и оставить пристёгнутым к фонарному столбу.

Остальную часть нашей разношёрстной команды составляют другие участники Тумана, в том числе Бруклин и Даника.

— Куда? — спрашивает Фишер у дрожащего Моури.

— В туннели, — отвечает тот. — Под Центральной парковой фермой.

— Лучше тебе говорить правду, — предупреждает Джастин, демонстративно поднимая телефон. — Я же сказал. Пара звонков… — Он проводит пальцем по горлу, изображая нож, и Моури бледнеет.

— Конечно. Клянусь. Вы найдёте и своего друга, и лекарство.

Улицы Нью-Манхэттена пусты, но вдалеке, у периметра, доносятся звуки столкновений с Завесой.

Дождь усиливается, затягивая всё вокруг зеленоватой дымкой. Я открываю рот и позволяю нескольким каплям смочить пересохший язык, закрываю глаза и представляю будущее, где все живы, в безопасности и счастливы, а этот день остался далёким воспоминанием. Мы будто балансируем на лезвии ножа, ожидая, когда всё рухнет, словно ряд бумажных воинов перед наступающей армией.

Я иду вплотную к Моури. С другой стороны его удерживает за руку Фишер. Каллиопа шагает позади с винтовкой наготове, словно только и ждёт, что Моури попытается сбежать. Как бы я ни относилась к ним обоим, для этой работы они подходят идеально.

— Объясните, что вы имели в виду, когда сказали, что Сол использует Рука.

Моури шаркает ещё несколько шагов и бросает на меня осторожный взгляд. Дождь приглаживает его волосы и промачивает рубашку. — Никсия говорила вам правду о многом. Она действительно украла наши исследования. Действительно сбежала. Канцлеры действительно отняли у неё всё — но только потому, что прогресса больше не было. И они уже давно знают, что её разум может разрушиться.

— Знают?

— Им не нравится, насколько они от неё зависят, но весь этот город выстроен вокруг того, что она умеет делать. Без неё Нью-Манхэттен потеряет самый ценный ресурс. Последний год она скрывала, насколько всё стало плохо, — отсюда и попытки замять убийства.

Моури кивает в сторону моего отца, который идёт рядом и слышит каждое слово.

— Она знала, что лекарство, над которым я работал, ей не поможет, поэтому умоляла меня искать другой выход. Я никогда не умел ей отказывать и начал разрабатывать другой вид противоядия. Но с самого начала подозревал: нам потребуется ещё один Призыватель. Поэтому она следила за тобой и ждала момента, когда сможет тобой воспользоваться.

— Когда ты сбежала из Нью-Манхэттена, она запаниковала и последовала за тобой в Тьера-Фрайс, — продолжает Моури. — Она не могла позволить тебе исчезнуть. С самого начала планировала использовать тебя, но не знала, что делать с твоим отцом. А потом появился этот Одиночка.

Мы с отцом встречаемся взглядами, и Моури на мгновение замолкает.

— Зачем она заставила нас выведывать информацию у Тринити, если у неё и так был доступ к лекарству?

— Чтобы отвлечь.

— Что?

— Ей нужно было занять вас, пока мы решали, как использовать вас обоих. Она решила, что задание удержит вас в Нью-Манхэттене. И, похоже, сработало.

Я в ужасе смотрю на него.

Она заставила меня снова сблизиться с Тринити — просто для отвода глаз?

Меня сейчас вырвет.

— Но если бы я не пыталась наладить с ней отношения, мы бы не узнали, где держат Эдварда.

Губы Моури сжимаются.

— Да. Не думаю, что она это предвидела.

Значит, хоть что-то хорошее из этого вышло.

— Зачем она говорила, что канцлеры убьют нас с Руком, если узнают, что мы Призыватели шторма, если про неё саму они уже знают?

Моури смотрит на меня.

— По-своему она вас защищала. Они бы вас не убили. Они бы присвоили вас себе. Возможно, это куда страшнее.

— Присвоили? — спрашиваю я, чувствуя, как по затылку расползается холод.

— Даже если её вылечить, она не будет жить вечно. Никсия тоже смертна. И хотя со стороны кажется, будто у неё огромная власть, на деле она всего лишь пленница в золотых наручниках. Кроме того, она боялась, что её заменят раньше срока. Ты была бы идеальной кандидатурой. Молодая. Из Общества. Ещё не сломанная.

— Ещё? — хрипло переспрашиваю я.

Он смотрит на меня с печалью; морщины на лице становятся глубже. — Рано или поздно заражение доберётся и до тебя.

Я тру лоб, пытаясь остановить круговерть мыслей.

Наверное, я всегда это знала. В тот день в парке, когда Искра впервые ударила меня, я словно оплакивала саму себя. Даже ребёнком я понимала: прежняя я умирает.

Потом Сол сказала, что я другая. Подарила мне ещё один шанс.

Я решила, что избежала неизбежного.

А теперь ощущение такое, будто я снова умираю.

— Почему после нашего возвращения она нас игнорировала? Если хотела сделать меня заменой, мне нужна была подготовка.

— Вскоре после вашего возвращения ей резко стало хуже, — отвечает Моури. — Она боялась, что если ты будешь часто рядом, заметишь её… проблемы и начнёшь подозревать.

— Во время того сильного шторма она потеряла сознание.

— Ты видела?

— Только мельком. Потом убедила себя, что показалось.

— Зацикленная видеозапись, — говорит Моури. — Подготовленная на такой случай. Заражение мешает ей собирать Искру, и да — она слабеет.

Я кусаю внутреннюю сторону щеки, пытаясь осмыслить услышанное. Изумрудные облака по-прежнему кружат над головой, а ровный дождь прибивает волосы и крапит одежду.

— Она действительно хотела вас уберечь, — тихо говорит он.

— Только чтобы спасти себя, — огрызаюсь я.

Его лицо ломается; в глазах проступает что-то почти разрушительное.

— Милая, она пытается спасти всех.

После этого я не нахожу слов. Вопросов слишком много, они толкаются в голове. Но сейчас нужно сосредоточиться на Рукe, лекарстве и на том, что делать дальше.

Мы добираемся до входа в метро и спускаемся на платформу, забитую людьми, которые прячутся и от дождя, и от Завесы. Дети. Матери. Старики. Пустые. Винтики.

На нас смотрят настороженно, но никто не возражает против винтовки Каллиопы, упирающейся Моури в спину. Люди вполне разумно не хотят вмешиваться.

По страху в глазах ясно: все узнают в Нэйви, Джастине, Каллиопе и Фишере Одиночек. По толпе шёпотом проходит это слово, и люди расступаются перед нами, словно те заразны.

Я вздыхаю, ненавидя Щит за то, насколько убедительно он навязал всем свою ложь.

Мы проходим вдоль платформы, сворачиваем несколько раз и углубляемся в сеть тёмных заброшенных коридоров. Щёлкают фонари, лучи мечутся по тесному пространству.

— Сюда, — устало говорит доктор Моури, волоча ноги. Я чувствую его нежелание идти дальше, но, возможно, он понимает, что выбора нет. Каждый раз, когда кажется, что он сейчас откажется, Джастин бросает на него взгляд, напоминающий, что поставлено на карту.

Моури не слишком проворен, поэтому приходится подстраиваться под его темп, хотя мне отчаянно хочется бежать. Мне нужно к Руку.

Отец всё время идёт рядом, и я до сих пор не понимаю, зачем он вообще настоял на этом и почему следил за мной.

Чего он от меня хочет? Прощения? Почему именно сейчас?

И вообще, сомневаюсь, что моё прощение когда-либо что-то для него значило.

— Ты в порядке? — спрашивает он на ходу, и я киваю. Я понятия не имею, что ему отвечать. Он всё чаще удивляет меня самым сбивающим с толку образом. Хранил секреты Сол, чтобы защитить меня. Покрывал убийства ради безопасности своих детей. Этот человек когда-то жил и умирал по законам Нью-Манхэттена. Шёл на огромные, порой бесчеловечные меры, чтобы наказать любого, кто нарушал правила Щита.

И всё же сам нарушил столько правил, чтобы защитить меня.

— Не особо, — отвечаю я.

— Мы… найдём его, — говорит он, и я слышу заминку. Он ещё не готов принять Рука как часть моей жизни — будто это вообще зависит от него. — Я понимаю, что он много для тебя значит.

— Я его люблю, — твёрдо отвечаю я. — Я уже тебе говорила.

В туннеле так тихо, что каждое слово слышит вся группа. Мне всё равно.

— Ты слишком молода, чтобы знать, что такое любовь, — говорит отец. — Ты думаешь, что можешь ему доверять, но он опасен.

— Да как ты смеешь… — начинаю я, но Нэйви вдруг останавливается и резко оборачивается, прищурившись.

— Ты сейчас говоришь о нашем брате, — резко бросает она.

Она упирает руки в бока. По сути, она ещё ребёнок и едва достаёт отцу до плеча, но устрашает почти так же, как собственный папа. Что бы ни ждало её впереди, очевидно: она совершит великие и сильные вещи. — Он смелый, верный и один из лучших людей, которых я знаю. Чего не могу сказать о некоторых присутствующих.

Отец удивлённо распахивает глаза.

В жизни с ним почти никто не разговаривал таким тоном — тем более девчонка из Пустошей, которой есть что терять.

— Я всего лишь пытаюсь защитить дочь, — отвечает он. Эти слова неприятно застревают у меня в груди, словно я проглотила горсть деревянных кубиков.

Сейчас я могла бы сказать ему столько всего. Что раньше он никогда меня не защищал. Что пытался меня сломать. Заставить убить человека, а когда не получилось — отрёкся от меня. Пытался силой выдать замуж. Он причинил мне такую глубокую — физическую и душевную — боль, что эти шрамы останутся со мной навсегда.

Но он и так всё это знает, а у меня нет сил снова повторять.

— Теперь Поэт — часть нашей семьи, — говорит Нэйви. — Так что уж извини, если я тоже собираюсь её защищать.

От её решительности и уверенности, что я принадлежу им, глаза мгновенно наполняются слезами. Мы успели провести вместе всего несколько недель, но эти слова значат для меня больше, чем она способна представить.

Отец склоняет голову. Нэйви фыркает и разворачивается, после чего мы продолжаем путь. Все замолкают, пока мы уходим всё глубже под город. Интересно, что происходит наверху. Как идёт бой между Завесой и армиями Нью-Манхэттена?

Я заставляю себя перестать об этом думать. Сейчас я не могу переживать ещё и за это.

Я теряю счёт времени, прежде чем доктор Моури говорит: — Почти пришли. — Голос у него тонкий и напряжённый, словно произнести эти слова ему почти физически больно.

Ещё один поворот, затем ещё один — и перед нами стальная дверь.

Всё это время Моури становится всё нервнее: под воротником выступает пот, подмышки рубашки темнеют. Он то и дело спотыкается и сбивается с шага. Я бы решила, что он разыгрывает спектакль, лишь бы не вести нас дальше, но тревога выглядит настоящей.

— Это вход, — говорит он, весь дрожа, как сухой лист на сильном ветру.

— В вашу лабораторию? — спрашивает Генри.

Моури сглатывает; горло дёргается, лицо исчерчено страданием.

— Сами увидите, — шепчет он. — Вы… всё увидите.

Он делает шаг к электронной панели.

— Код? — спрашивает Фишер, нависая над ним сзади.

— Сам по себе он вам не поможет, — отвечает Моури. — Нужен ещё скан моего лица.

— Значит, вы собирались просто назвать нам место, зная, что без вас мы всё равно не войдём? — спрашивает Генри.

Моури кивает; на лице вина сменяет отчаяние. — Без человека с допуском — нет.

— У кого есть допуск? — спрашивает Джастин.

— Только у тех, без кого здесь никак нельзя обойтись.

— Для чего именно они нужны?

— Я же сказал. Сейчас увидите.

Мы переглядываемся. Какого чёрта он всё так скрывает?

Моури тянется к панели, но рука дрожит так сильно, что с первого раза он едва попадает по нужным цифрам.

Несколько сигналов. Затем зелёный луч сканирует его лицо.

Раздаётся шипение, и дверь открывается.

Он глубоко вдыхает, и я чувствую: в этот момент что-то меняется.

Дело не только в лекарстве.

Здесь, внизу, есть ещё что-то.

Когда людей начали похищать, а в Гасители стали принимать практически кого угодно, Рук был уверен: они что-то скрывают.

Когда заперли Эдварда, это произошло потому, что он увидел то, чего видеть не должен был.

Доктор Моури сейчас изменит всё.

Тот самый секрет, который они так долго прятали.

Окно в ложь, которую они защищали.

Мы входим в огромное помещение с уходящим высоко вверх потолком.

Я несколько раз моргаю, пытаясь осознать увиденное.

Цилиндрические резервуары. Примерно два метра высотой. Около метра в диаметре.

Сотни штук, светящихся фиолетовым.

И в каждом плавает человеческое тело.

Глава 60

Мы выстраиваемся в ряд, слишком потрясённые, чтобы говорить. Я озираюсь, пытаясь понять, что именно вижу. Бетонный пол. Стены. Провода, идущие от каждого резервуара вверх, а затем вдоль балок и металлических опор под потолком.

И тут вспоминаю слова Эдварда после того, как мы впервые вытащили его из камеры.

Тогда мы почти не обратили на них внимания: были слишком сосредоточены на лекарстве и не понимали, что это значит.

Сеть. Источник энергии.

Провода спиралями уходят вверх и расходятся по высокому потолку, каждый соединён с одним из светящихся резервуаров.

С резервуаров, в которых неподвижно плавают тела.

По крайней мере… надеюсь, они просто спят.

— Что это? — едва слышно спрашивает кто-то. Джастин. Первый из нас, кому удаётся заговорить.

Я оборачиваюсь и вижу, как Моури медленно пятится, шаркая к двери.

— Остановите его! — кричу я. Фишер и Генри мгновенно бросаются к нему и тащат обратно.

— Пожалуйста, — умоляет он. Колени подгибаются, пока мы его окружаем. — Простите. Они заставили меня…

— Что это? — спрашиваю я. — Что это такое?!

Моури медлит, и Фишер хватает его за воротник, приподнимая на носки. Ноги доктора скребут по полу; выглядит он настолько жалко, что мне почти становится его жаль. Фишер, судя по всему, никаких угрызений совести не испытывает: вжимает Моури в стену и придавливает предплечьем горло.

Иногда очень удобно, когда мудак на твоей стороне.

— Говори, — приказывает Фишер, усиливая давление.

Моури открывает рот, но выдавливает лишь хрип.

— Ослабь! — приказывает Генри. Фишер бросает на него злой взгляд, но через секунду отступает.

Доктор растирает горло, тяжело дыша. — Благодаря этому Никсия сохраняла рассудок последние тридцать лет. И именно так мы питаем Нью-Манхэттен энергией.

— О чём вы говорите? Нью-Манхэттен питает генерал Сол, — говорит Генри, хотя в его голосе уже слышна неуверенность.

Истина, прежде казавшаяся несокрушимой, растягивается, истончается и переворачивается набок.

— И да и нет, — отвечает Моури. — Все эти годы мы изучали не только лекарство. Мы разработали способ собирать Искру и использовать её как топливо. Когда Никсия ушла от меня, она украла и эти исследования, хотя без Призывателя шторма для нас они были бесполезны.

Каждое слово он выговаривает сквозь зубы, будто оно причиняет ему боль.

— Вооружившись этими знаниями, она смогла питать город. Поначалу.

— Поначалу? — переспрашивает Генри.

Моури хмыкает. — Когда она показала, на что способна, канцлеры решили перевести весь город на новую энергосеть, начав с Цитадели и важнейших объектов — теплиц, больниц, фабрик. Это казалось чудом. Больше никакой зависимости от солнца, ветра и прочих ненадёжных источников. Нью-Манхэттен очень быстро подсел на эту энергию.

Моури замолкает, хватается за грудь и хрипит, сгибаясь пополам, будто у него сердечный приступ.

— Только не это, — говорит Фишер, снова хватает его за воротник и прижимает к стене. — Не вздумай так легко соскочить, старик. Продолжай.

Моури поднимает на него раздражённый взгляд.

— К сожалению, для одной женщины это оказалось слишком тяжело. — Он задыхается. — Пожалуйста. Мне нечем дышать. Отойдите.

Генри касается руки Фишера. — Отступи. Он всё равно никуда не денется.

Фишер приподнимает бровь и отходит. Моури шаркает в сторону и подходит к одному из резервуаров, глядя на женщину внутри. Вода и стекло немного искажают черты, но ей, на мой взгляд, примерно столько же лет, сколько мне. Длинные волосы колышутся вокруг головы фиолетовым облаком.

— Нам нужна была… поддержка, — шепчет Моури, опуская голову и прикладывая ладонь к стеклу. — Я этим не горжусь. Хотел бы никогда не делать этого открытия.

Я оглядываю помещение, всматриваюсь в безжизненные лица и неподвижные конечности — и картина наконец складывается.

— Они Хранители, — шепчу я, чувствуя, как глаза обжигают слёзы.

Моури тяжело вздыхает и кивает. — Десятилетиями Никсии приходилось пропускать через себя миллионы ватт Искры. Она не только физически не могла собирать достаточно энергии в одиночку — это ещё и быстро разрушало её разум. Нам требовалось решение. Именно поэтому много лет назад она на самом деле пришла искать меня.

— Это секрет, который Нью-Манхэттен так долго скрывал. Поэтому они отрезали себя от Тьера-Фрайс — боялись, что всё откроется. Они прекрасно понимали, как это будет выглядеть в глазах остальных, но отказаться от системы не захотели.

— Они… мертвы? — спрашивает Нэйви. В неоновом свете её лицо кажется почти белым. Я могу только представить, как она видит саму себя в одном из этих чудовищных резервуаров.

— Нет, — отвечает доктор Моури. — Технически они живы, но большинство уже не принадлежат этому миру. Разбудить можно лишь тех, кого подключили за последние несколько дней.

— Как это работает? — спрашивает Джастин.

— Мы обнаружили: если Никсия рассеивает Искру через носителя, она не только способна собрать и удержать намного больше энергии — это ещё и защищает её разум. Чем больше носителей мы подключали, тем лучше был результат.

— Это… чудовищно, — шепчу я. — Как вы могли так поступать с людьми?

— Поэтому вы так отчаянно хотели покинуть Нью-Манхэттен? — требует Генри. — Надеялись сбежать и унести этот секрет с собой до самой смерти?

Доктор Моури дрожит всем телом, нижняя губа ходит ходуном. Возможно, он и правда сожалеет, но содеянного это не меняет. — Мне не оставили выбора. Город потерял бы всё. Это казалось идеальным решением для всех.

— Для всех, кроме этих людей, — говорит Джастин.

— Да, — признаёт Моури. — Истинная причина создания Гасителей заключалась в том, чтобы находить новых людей для подключения к сети. Немного нагнать страха, чтобы сосед начал доносить на соседа, — и все сами охотно выстроятся в очередь исполнять правила.

Я тяжело сглатываю и делаю несколько шагов к ряду резервуаров.

— Поэт, — говорит отец, протягивая ко мне руку, но я отстраняюсь.

— Ты знал? Как сцион, ты знал об этом?

Он качает головой. — Я… не знал.

Я изучаю его лицо, пытаясь понять, врёт ли он. А имеет ли это теперь значение?

Я отворачиваюсь и медленно иду вдоль ряда.

— Чтобы система работала, нам нужно находить их до того, как заражение зайдёт слишком далеко, — говорит доктор Моури.

Большинство людей в резервуарах выглядят молодыми — лет до тридцати, — что подтверждает его слова. Мне хочется разбить каждое стекло и освободить их всех. Хочется кричать. Хочется блевать.

Всю жизнь я боялась, что меня обнаружат. Думала, меня убьют. Что будут ставить на мне опыты. Что подвергнут какой-нибудь «реабилитации», пытаясь исправить. Но такого я не представляла даже в самых страшных кошмарах.

— Их так много, — шепчу я.

— Чем больше требуется энергии, тем больше нужно носителей, — говорит Моури. — Когда один умирает, его заменяют.

— Поэтому они скрывают лекарство? — спрашивает Генри. — Они на самом деле не хотят, чтобы люди исцелялись?

Моури склоняет голову. — Да…

Он медлит, и становится ясно: ему есть что добавить.

— Тогда зачем вообще было создавать лекарство? — на этот раз спрашивает Нэйви.

На лице Моури снова мелькает раскаяние.

Несмотря на всю мерзость, которую мы уже увидели, он ещё не закончил раскрывать правду.

— Переход к безумию даёт самый мощный всплеск энергии, — говорит он, указывая на ближайший резервуар, где мужчина с бритой головой медленно покачивается вверх-вниз. — Пока они окончательно поддаются Безмолвию, этот эффект длится от нескольких месяцев до года.

Он умолкает, позволяя нам самим сложить всё воедино.

— Вы их лечите, — говорит Джастин. — Снова и снова. Только чтобы потом использовать заново.

— Да, — кивает Моури. — Большинство выдерживает примерно три-четыре цикла. Потом организм просто сдаётся.

Небеса. Как всё это может становиться всё хуже и хуже?

К горлу подступает желчь.

— Это ещё одна причина, почему ей понадобился Призыватель, — добавляет он.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, резко оборачиваясь.

— Я имею в виду, что этого уже недостаточно. Примерно год назад мы достигли критической точки, и добавление новых Хранителей даёт всё меньший эффект. Ей приходится пропускать через себя слишком много Искры, и её разум разрушается слишком быстро.

— Она хочет подключить Рука к… сети? — спрашиваю я, чувствуя, как в животе снова вспыхивает кислота.

— По нашей рабочей теории один Призыватель шторма способен заменить больше тысячи Хранителей…

Внезапно голова идёт кругом, и я отступаю на несколько шагов, опираясь рукой о резервуар, чтобы не упасть. Стекло тёплое, будто внутри вместо воды — кровь. Я шарахаюсь назад: на миг кажется, что женщина внутри ожила. Её губы двигаются, пальцы подрагивают. От ужаса меня мутит, а потом я понимаю — это всего лишь течение воды.

Колени подкашиваются, и я опускаюсь на бетонный пол. Холод просачивается в ноги.

Я слишком часто дышу. Не могу набрать воздуха. Кажется, у меня паническая атака.

— Поэт, — отец опускается рядом. — Ты в порядке?

— Нет, — отвечаю я. — Мне просто… нужна минута.

Все молчат, пока я пытаюсь прийти в себя, каждый погружён в собственные мысли.

— Так где наш брат? — спрашивает Нэйви, когда я поднимаю взгляд на Моури.

— Он здесь? — Я вскакиваю и начинаю всматриваться в резервуары. — Клянусь, если вы…

— Его здесь нет, — говорит доктор Моури.

— Тогда где?

Он моргает слезящимися глазами. — Я покажу.

Доктор Моури ведёт нас через зал к дальнему концу, где мы проходим через ещё одну защищённую дверь и сворачиваем в несколько коридоров. Лестница уходит глубже под землю, и, спускаясь по ней, я стараюсь не думать о том, что меня словно закапывают живьём.

Часть меня подозревает, что Моури просто ведёт нас в ловушку, но он безоружен, а нас больше — вряд ли он сможет что-то сделать.

Ещё несколько коридоров — и мы останавливаемся у двери, тоже запертой. Моури снова сканирует лицо. Раздаётся сигнал, дверь открывается, и за ней оказывается комната гораздо меньше предыдущей.

Мы проходим мимо разнообразного медицинского оборудования. В центре возвышается огромная белая труба, соединённая с выдвижным столом.

— Что это? — спрашивает Джастин.

— Сканер мозга. На нём я наблюдаю за Никсией, — отвечает Моури.

Мы сворачиваем за угол в квадратное помещение, и я судорожно вдыхаю.

Посреди комнаты стоит ещё один цилиндрический резервуар, залитый фиолетовым светом.

А внутри, в самом центре… плавает Рук.

Глава 61

— Рук! — кричу я и бросаюсь к резервуару, колотя кулаками по толстому стеклу. Он не реагирует. Висит в воде с раскинутыми руками, волосы плывут вокруг головы, словно погребальный венок. Глаза закрыты, лицо расслаблено, будто он просто спит.

Я резко оборачиваюсь. — Вытащите его! — ору я.

Нэйви и Джастин смотрят на брата, бледные, с остекленевшими глазами. Я подлетаю к Моури и тычу пальцем в резервуар.

— Он мёртв? Как его вытащить?

— Его подключают к сети, — говорит Моури, указывая на провода, которые тянутся от резервуара к потолку.

— Какого хрена это значит? — мой голос срывается почти в истерику.

Я так зла, что едва могу думать. Едва дышу. Будто кто-то затолкал мне в горло тугой ком жвачки. Перед глазами расползается красное, руки дрожат.

— Его можно вытащить?!

Моури качает головой и вытирает глаза тыльной стороной ладони. — Она просто хотела всех защитить. У неё были добрые намерения.

— Мне насрать на её намерения. Я хочу, чтобы он был снаружи!

Взгляд Моури мечется между мной, Джастином и Нэйви.

Джастин вскидывает пистолет и направляет на доктора. — Если ты немедленно его не вытащишь, я не стану колебаться и заставлю тебя страдать.

Моури горько усмехается. — Думаете, я хочу жить с этим? С чувством вины? Оно разъедает меня десятилетиями. Я вижу их лица. Их страх, когда они понимают, что сейчас произойдёт. Они не могут закричать. Не могут ничего сделать, но я вижу ужас в их глазах. Каждый раз, когда мы их лечим, кошмар начинается заново.

Моури падает на колени, сжимается в комок и заходится рыданиями.

— Мы тебя не убьём, — говорит Нэйви, подходит и приседает рядом. — У нас есть куда более красочные способы заставить тебя мучиться.

Моури почти не замечает её рычащей угрозы и продолжает плакать. Небеса, жалкое зрелище. Следующей подходит Каллиопа. Она хватает его сзади за рубашку и рывком поднимает.

— Хочешь выбраться из этого города? Хочешь сбежать от своего позора? Тогда искупи вину. Исправь это, — говорит она, приблизив лицо к его лицу. — Вы. Тащи. Его. Отсюда.

Её лицо жёсткое, холодное, беспощадное. После короткой паузы он медленно кивает.

— Хорошо, — говорит она, ставя его на ноги. — И заодно покажи, где хранится лекарство.

Моури, пошатываясь, идёт к ряду компьютеров у дальней стены. — Вот, — говорит он, указывая на чёрный прямоугольный блок, мигающий синими и красными огнями. — Если накопитель вашего друга сработает, отсюда можно скачать данные.

Генри подходит и достаёт накопитель, который передал Эдвард.

— Ты нас видишь? — спрашивает Генри в гарнитуру, оглядывая комнату в поисках камер.

— Здесь нет наблюдения, — говорит Моури, пока Генри слушает Эдварда. — Но клянусь, это нужный компьютер.

— Всё верно? — снова спрашивает Генри в гарнитуру, выслушивает ответ, находит разъём и вставляет накопитель. — Эдвард говорит, десять минут. Хватит, чтобы вытащить Рука.

Моури пересекает комнату и подходит к другой панели, закреплённой на стене. Дрожащими руками нажимает кнопки, что-то жалобно бормоча себе под нос.

Загорается красный индикатор, раздаётся гудок — словно сигнал ошибки.

Моури хмурится.

— Что происходит? — спрашивает Джастин, сжимая оружие.

Моури качает головой и повторяет последовательность. — Похоже, она сменила коды доступа. — Он снова нажимает несколько кнопок и опять получает ошибку.

— Вытащи его, — требует Джастин. — Сейчас же!

Моури торопливо перебирается к третьей панели дальше по стене. Снова начинает нажимать кнопки и крутить регуляторы, бормочет себе под нос, но одна ошибка следует за другой. — Не работает!

— Только попробуй нам врать, — шипит Фишер. — Если это ещё одна уловка…

— Клянусь, нет! Я рассказал вам всё. Вывернул себя наизнанку. Я хочу положить этому конец! — Моури белее мела. Он дёргает связанными руками, тело дрожит от страха, напряжения и вины. Потом снова сползает на пол, закрывает голову руками и рыдает.

— Хватит этой херни, — говорю я, хватаю стул и поднимаю над головой. Не раздумывая, со всей силы бью им по стеклу резервуара Рука. Раздаётся треск, стул отскакивает, а на стекле не остаётся ни царапины.

— Блядь! — кричу я и бью снова, ещё сильнее. Удар отдаёт в руки, стул разлетается на куски, и обломки падают на пол бесполезными щепками. Я лихорадочно оглядываю комнату, тяжело дыша, ищу что-нибудь тяжёлое и тупое.

Джастин хватает другой стул и присоединяется. Он бьёт по стеклу снова и снова, пока наконец не откалывается маленький кусок. Все начинают искать, что можно поднять: компьютеры, мониторы, медицинское оборудование — и швыряют всё в толстое стекло.

— Рук! — кричу я, в ужасе от мысли, что его невозможно разбудить. Его схватили всего несколько дней назад. Неужели мы опоздали?

Ярость пузырится в венах — раскалённая, обжигающая.

— Назад, — говорит Джастин, поднимая пистолет.

— Нет! А если попадёшь в него? — говорит Нэйви. — Слишком опасно.

— Не попаду. Отойдите.

Мы выполняем его просьбу и расступаемся. Он целится в боковую стенку резервуара.

Нажимает на спуск. Взрыв выстрела эхом бьёт по ушам.

Пуля ударяет в стекло, рикошетит и врезается в дальнюю стену.

Но от места удара расползается паутина тончайших трещин.

— Да! — кричу я. — Ещё!

Джастин снова тщательно прицеливается и стреляет. Трещины расширяются и расползаются дальше.

— Прекратить! — гремит голос. Мы все оборачиваемся и видим генерала Сол в окружении четырёх бойцов Круговой гвардии. Она выглядит почти обычно. Совсем не похожа на женщину, которую описывал Моури, — едва удерживающуюся на грани окончательного срыва.

Хотя, может, это неправда. Кожа у неё бледная, глаза налиты кровью и окружены тёмными кругами. Она заметно похудела с нашей последней встречи. Возможно, человек получше меня пожалел бы её за всё, что ей пришлось пережить. Но сейчас я не такой человек.

Я хочу, чтобы она горела.

— Ты нам врала! — ору я. — Обманула нас! Как ты могла это сделать?!

— Арестовать их! — приказывает она своим гвардейцам, игнорируя меня. — Как вы нашли это место?

Она оглядывает комнату, и её взгляд останавливается на Моури, съёжившемся в углу. Сол застывает. По лицу пробегают чувства одно за другим: боль, сожаление, печаль, предательство.

Её гвардейцы идут вперёд, но я отступаю.

— Не трогайте меня! — кричу я, хватаю лампу и начинаю колотить ею по резервуару Рука, целясь в слабое место, которое пробил Джастин.

Все смыкаются вокруг меня, вступая в схватку с Круговой гвардией.

К счастью, нас больше. И мы определённо злее.

— Вытащи его! — кричит мне Джастин. — Просто вытащи его!

Через мгновение рядом появляется отец, держа в руках что-то похожее на кислородный баллон.

— Отойди, — говорит он. Затем поднимает руки над головой и со всей силы обрушивает тяжёлый металлический баллон на стекло. Появляются новые трещины, и по стенке резервуара начинают стекать первые капли воды.

— Ещё! — кричу я, подпрыгивая на месте.

Ещё удар. Ещё трещины. Ещё вода.

— Он вам не достанется! — кричит генерал Сол сквозь шум драки. — Если не этот Солитьюд, тогда это будешь ты, Поэт Грейвс.

— Только попробуй её забрать! — орёт отец, разворачиваясь к ней. Лицо у него налилось кровью, глаза дикие. — Только, блядь, попробуй!

Отец снова ударяет по стеклу.

— Филип, как ты мог! — визжит Сол на Моури. — Зачем ты это сделал со мной?

— Я должен был, — отвечает он, наконец поднимая голову из своего угла на полу. — Я больше не мог жить с этой виной.

— Город останется в руинах, — говорит она. — У нас ничего не останется!

— Если жизнь города зависит от таких страданий, он не заслуживает существовать, — шипит Моури, наконец отыскав в себе чёртов позвоночник. — Нью-Манхэттен всегда был раковой опухолью. Он никогда ничего не заслуживал.

Генерал Сол отшатывается, будто её ударили. — Ты говорил, что поддерживаешь меня. Что ты этого хотел.

— Я хотел помочь тебе. Но этого я никогда не хотел.

Теперь он другой. Не тот рыдающий комок, каким был с тех пор, как мы притащили его сюда. Голос стал холодным и твёрдым, будто он уже смирился: возможно, для него это конец, но хотя бы правду он успел сказать.

Я наблюдаю за всем как в тумане, лишь смутно осознавая драку и грохот металла по стеклу.

Смотрю на безжизненное лицо Рука, медленно покачивающегося в резервуаре.

Смотрю на Генри, Нэйви и Джастина.

На людей, которые за последние месяцы стали для меня так много значить.

На семью, которую я обрела, когда моя собственная меня отвергла.

На людей, давших мне убежище, когда мне пришлось бежать, спасая жизнь.

За последний год я приняла немало ужасных решений, и всё же не могу не понимать, как мне повезло оказаться рядом с такими сильными, смелыми, удивительными людьми.

Даже если я не переживу эту ночь, я хотя бы умру, зная это.

А потом… через мгновение комната взрывается.

Глава 62

Резервуар Рука с оглушительным грохотом разлетается, осыпая всё вокруг осколками стекла и потоком воды. Я пригибаюсь, когда острые, как бритва, куски пролетают мимо. Время будто замирает, пока я падаю на пол, а стекло царапает щёки и ладони.

Я зажмуриваюсь и жду, пока хаос утихнет.

Проходит несколько секунд, прежде чем всё замирает. Я поднимаю голову: все лежат на полу, сбитые с ног, в слое воды глубиной примерно в пару сантиметров.

Рук без сознания лежит бесформенной кучей, тело обмякло и кажется безжизненным.

Я вскакиваю мгновенно, путаюсь в ногах и падаю на него. — Рук! — трясу его за плечи, затем прижимаю ухо к груди. Ничего. Ни дыхания. Ни пульса. Приказываю себе не паниковать. Сейчас мне, блядь, нужно держаться.

Я поднимаюсь на колени и начинаю надавливать ему на грудь, затем запрокидываю голову и вдыхаю воздух в его рот, благодарная за то, что на подготовке Штормовой гвардии нас учили базовой первой помощи.

Пока я работаю, лишь краем сознания замечаю движение вокруг. Нэйви рядом. Где-то позади продолжается борьба Сол, её гвардейцев и Тумана.

Ладонь отца ложится мне на спину, пока слёзы текут по щекам.

Впервые я не отшатываюсь от его прикосновения.

Может быть, признак того, насколько я изменилась, — то, что сейчас я вообще ничего не чувствую.

— Проснись. Проснись, — повторяю снова и снова, пытаясь запустить сердце Рука. — Пожалуйста. Пожалуйста. Я без тебя не справлюсь.

Раздаются выстрелы, пули со звоном бьют по стенам и потолку.

Туман всё ещё сражается с генералом и её гвардейцами.

Я снова ищу пульс Рука. Проверяю дыхание. Ничего.

— Проснись! — кричу я и снова начинаю компрессии, затем вдыхаю воздух ему в рот. Он уходит. Я это чувствую. Сколько ещё времени, прежде чем вернуть его уже не получится?

Я никогда себе не прощу. Не знаю, как буду жить, понимая, что именно из-за меня он погиб. На его месте должна была быть я. Не надо было доверять Сол. Не надо было позволять ему возвращаться сюда.

Да, он хотел лекарство, но вернулся он ради меня — потому что я не могла отпустить этот город.

А потом, когда у него была возможность уйти, он остался ради меня.

Надо было сказать ему возвращаться домой той ночью у скалы.

Надо было настоять, что лекарство я найду без него.

Раз. Два. Три.

Давлю снова и снова, потом ещё раз вдыхаю воздух в его рот. Пот течёт в глаза и капает с кончика носа. Или это слёзы. Я уже не уверена. Дыхание сбивается, вырывается короткими, удушливыми всхлипами.

Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Я слабею. Голова кружится.

Кто-то предлагает сменить меня, но я почти рычу, приказывая отойти.

Рук — мой.

Мне его чинить.

Мне спасать.

Мне возвращать его в этот мир.

И тут… он кашляет.

Воздух врывается мне в лёгкие, и мы оба снова начинаем дышать.

Из его рта выплёскивается вода, он стонет.

Отец тут же рядом, поворачивает Рука в устойчивое боковое положение, пока тот заходится кашлем и отхаркивает воду. Слава Небесам. Он, блядь, дышит.

— Рук, — рыдаю я, стоя над ним на коленях и не зная, можно ли его трогать, хотя мне хочется обнять его и больше никогда не отпускать.

Проходит ещё несколько секунд, и его глаза медленно открываются.

— Я так испугалась, — шепчу я, прижимаясь лицом к его щеке.

Он стонет и тянется ко мне, пальцы едва касаются выбившейся пряди моих волос.

— Ты жив, — шепчу я.

Беру его за руку, прижимаю к груди и просто делаю несколько долгих, облегчённых вдохов.

Над головой снова гремит выстрел, пуля со звоном бьёт в потолок, возвращая меня в настоящее. Инстинктивно я накрываю Рука собой, боясь потерять его от случайной пули через несколько мгновений после того, как вытащила с самого края…

Нет. Я не могу сейчас думать о том, насколько близок он был к концу.

— Нам лучше убираться отсюда, — говорит отец. Он берёт Рука за руку, помогает сесть, а затем поднимает на ноги. Я на мгновение застываю. Почему он помогает? Почему он вообще здесь?

В памяти всплывает то, что он сказал генералу Сол всего несколько минут назад.

Только попробуй её забрать. Только, блядь, попробуй.

Кто этот человек?

Рук бледен и едва держит равновесие. Он наваливается на отца, ноги почти не слушаются.

— Как мы его вытащим? — спрашивает Нэйви. — Он не может идти.

— Поможем. — Рядом появляется Генри. Он берёт вторую руку Рука, закидывает её себе на плечо, и теперь тот висит между ними.

— Сюда, — говорит Генри. — Остальные разберутся с гвардией генерала и догонят. Возвращаемся тем же путём. — Затем кричит через плечо: — Кто-нибудь, заберите накопитель из компьютера! Загрузка уже должна была закончиться!

Джастин быстро пересекает комнату, выдёргивает накопитель и прячет в карман. Я оглядываюсь и вижу Данику, Бруклин и остальных бойцов Тумана, всё ещё сдерживающих Круговую гвардию. Не хочу их бросать, но они пойдут следом.

Я хмурюсь, заметив, что генерала Сол в комнате уже нет.

Куда она делась?

Доктор Моури съёжился в углу, накрыв голову руками и явно надеясь, что про него забудут. Я на секунду задумываюсь, что с ним делать, но больше он нам не нужен. Пусть сам разбирается, что будет дальше. Когда канцлеры узнают о его предательстве, долго он в этом мире не задержится. После участия во всём этом ужасе он заслужил всё, что его ждёт.

— Уходим! — кричит Генри.

Мы возвращаемся по туннелям и снова входим в зал, заставленный резервуарами.

Сеть. От одного этого слова у меня мурашки по коже.

— Нам нужны доказательства, — говорю я, доставая телефон. — Нужно показать людям, что делал Щит.

Подавив отвращение, я начинаю снимать, проходя между рядами, залитыми аметистовым светом. Подношу камеру ближе к лицам, надеясь, что родные кого-нибудь узнают. Наверняка их семьи годами гадали, что с ними случилось. Возможно, мы хотя бы дадим им ответы.

Хотя я не знаю, что хуже: не знать или узнать вот это.

Я иду быстро, снимая ряд за рядом.

Понимаю, что нам нужно двигаться дальше, но мне хочется почтить каждого. Из меня вырывается сдавленный вдох, когда замечаю нескольких детей, которым так и не дали повзрослеть.

Всё становится только страшнее.

— Нужно найти способ отключить это, — говорит Генри.

— Большая часть города останется без электричества, — отвечает отец.

— Мне всё равно. Мы не можем позволить этому продолжаться.

Отец кивает. Они осторожно прислоняют Рука к стене, и тот наклоняется, упираясь ладонями в колени. Он уже выглядит немного лучше: к бледным щекам возвращается цвет.

— Бедные люди, — шепчет Нэйви, прикрывая рот рукой. Глаза наполняются слезами. — Как им помочь?

— Не уверен, что мы можем, — отвечает Джастин. — Как думаешь, им… больно?

Мы все смотрим на Рука, который всё ещё тяжело дышит.

— Ты это чувствовал? — спрашиваю я, боясь услышать ответ.

Он молчит несколько секунд. — Я… всё осознавал, — говорит он, прижимая ладонь к груди, словно говорить больно. — Будто внутри меня ничего не осталось. Только эта… оболочка. Странная пытка: понимать, что ты заперт, и не иметь возможности пошевелиться или сделать хоть что-то.

— И каждые несколько минут я чувствовал импульс Искры.

Он снова замолкает, явно собираясь с мыслями. Я подхожу и приседаю перед ним, заглядывая в лицо.

— Что происходило? — спрашиваю, кладя ладонь ему на колено.

— Это было похоже на тот момент, когда мы касаемся Искры… только длилось намного дольше. Та боль. Та агония, которая разрывает изнутри. — На последних словах голос ломается. Потом он шепчет: — Это не кончалось.

— Ох, Рук, — говорю я, убирая прядь волос с его лица. — Мне так жаль.

— Думаешь, у них так же? — осторожно спрашивает Нэйви.

Мы все переводим взгляд на резервуары и беспомощных людей внутри.

— Не знаю, — отвечает Рук.

Даже если им достаётся лишь малая часть той же мучительной боли, я не представляю, каково терпеть её каждый день, годами.

— Небеса, — шепчу я и качаю головой. — Нам недостаточно просто отключить это. Нужно уничтожить всё. Найти способ сделать так, чтобы они больше никогда не смогли повторить такое.

— Как? — спрашивает Нэйви.

— У Эдварда есть идея? — спрашиваю я Генри.

Я поднимаюсь и снова начинаю снимать, поворачивая камеру под разными углами, чтобы запечатлеть всё: компьютеры, электрические панели, провода, тянущиеся от резервуаров по потолку.

Мне нужны доказательства всего.

Я хочу, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, что здесь происходило.

Ещё люди. Ещё лица. Ещё украденные невинные жизни. А потом я сворачиваю за угол и застываю.

Кровь стынет в жилах, желудок словно проваливается к ногам.

Сердце останавливается.

Сбивается.

Пропускает удар.

Рейн.

Глава 63

— Папа! — кричу я. — Паааапа!

Я спотыкаясь бросаюсь к резервуару и всматриваюсь внутрь, пытаясь лучше рассмотреть лицо.

Должно быть, я ошиблась.

Стекло и вода немного искажают черты, но нет. Это он. Я уверена.

Сердце колотится о рёбра, дыхание превращается в вязкую грязь.

Конечно. Всё сходится.

Я видела, как она забрала его той ночью. Мне следовало догадаться сразу, как только мы вошли в этот зал.

Она смотрела мне в глаза и говорила, что пыталась ему помочь.

Но, блядь, и об этом она солгала.

— Рейн, — шепчу я, прижимая ладонь к стеклу. — Рейн, нет.

Рядом появляется отец. Я наблюдаю за его лицом в тот момент, когда он понимает, кто находится в резервуаре. Мой брат, которого я любила всем сердцем.

Краска уходит с отцовского лица, выражение меняется. Я всегда считала, что отец вообще мало что чувствует. Он никогда не показывал эмоций. Всегда был глухой стеной. Сплошным холодом, через который я не могла пробиться, и давно перестала пытаться.

Не знаю, что изменилось за последние месяцы, но изменилось что-то важное.

Отец всегда был для меня загадкой, но сейчас я чувствую, как у него разбивается сердце.

Я вижу сам миг, когда оно даёт трещину, — это проступает в линиях вокруг глаз и рта.

Будто ломается что-то хрупкое, что он, возможно, всё это время пытался уберечь.

Напоминание о том, что даже у худших чудовищ есть сердце.

— Мой мальчик, — тихо говорит он и кладёт ладонь на стекло рядом с моей.

Он опускает голову, волосы падают на лицо, плечи дрожат. Я вижу, как слеза срывается с кончика его носа и падает на бетон, оставляя тёмное пятно.

Я не знала, что отец вообще способен плакать.

Не понимаю, почему от этого у меня так болит внутри.

Его губы двигаются, но слов я не слышу.

Возможно, «прости», но я не уверена.

За что именно он просит прощения? Ему есть за что отвечать.

Проходит немного времени, прежде чем он поднимает голову. Смотрит на меня, и мы молча встречаемся глазами.

Генри, Нэйви, Джастин и даже Рук уже подошли ближе.

Я оборачиваюсь к Генри, и он делает шаг вперёд.

Он часто моргает, пытаясь удержать поток слёз.

Я беру его за руку и сжимаю пальцы.

— Рейн, — произносит он дрожащим голосом. — Я… скучаю по тебе каждый день.

Мы втроём стоим рядом, наконец вынужденные принять правду. После стольких лет неизвестности. Всё это время он был здесь, а в его смерти обвиняли Рука и его народ.

— Мы можем его вытащить? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Он находится там много лет, — тихо говорит отец. — Ты слышала доктора Моури. Фактически он… уже не принадлежит этому миру.

— Но мы можем попытаться! — внезапно почти срываюсь я. Всего слишком много. Я хочу вернуть его. Хочу ещё раз обнять брата. — Он всё чувствует! Он терпел это годами! Найдите что-нибудь, чтобы разбить стекло! Мы обязаны попытаться!

Я уже рыдаю, слёзы заливают лицо, сердце бьётся так сильно, что мне кажется — сейчас упаду в обморок.

— Поэт. — Отец тянется ко мне, но я отступаю, отбрасывая его руку с рычанием.

Это происходит само. Инстинктивно. Реакция, рождённая целой жизнью боли.

Он думает, между нами что-то изменилось?

Я вижу, как в его лице снова что-то ломается.

К нему приходит понимание. Сейчас он не может меня утешить. Какое бы перемирие мы ни нашли в последние недели, оно не способно стереть нашу историю.

Мы навсегда сломаны.

Вместо него меня обхватывают тёплые руки и прижимают к телу, которое я уже знаю почти так же хорошо, как собственное.

Запах ветра и прохладная свежесть зелёных яблок.

Рук обнимает меня так крепко, что бешеный пульс постепенно начинает успокаиваться.

Вот моё безопасное место. Человек, которому я отдала доверие.

Он тихо шепчет мне на ухо. Напоминает, как сильно брат меня любил и что хотел бы, чтобы я жила. Чтобы двигалась дальше.

— Я хочу его вернуть, — рыдаю я. — Я так по нему скучаю.

Рук берёт моё лицо в ладони и целует слёзы. — Я знаю. Я бы всё отдал, чтобы вернуть его тебе. Но клянусь, он чертовски тобой гордится, Поэт. Пора его отпустить.

Я киваю, хотя ненавижу эти слова.

Смотрю на Генри. По его лицу видно: ему тоже невыносимо оставлять Рейна здесь.

Громкий удар из коридора заставляет всех повернуться.

Крики. Выстрелы. Они идут сюда. Неужели гвардейцы Сол одолели Туман?

— Нам нужно уходить, — говорит Фишер издалека, где он с Каллиопой до сих пор давал нам немного пространства.

— Ты нашёл способ отключить систему? — спрашивает Рук брата, стоящего у ближайшей панели управления.

— Работаю! — кричит Джастин. — Эдвард говорит, что делать.

— Тебе хватает записи? — спрашивает отец.

— Думаю, да, — отвечаю я, вытирая щёки.

Генри, отец и я ещё мгновение смотрим на Рейна.

Я делаю шаг к резервуару, касаюсь пальцами губ, а затем прижимаю их к стеклу.

— Я люблю тебя, — говорю я. — И каждый день стараюсь быть такой же смелой и сильной, как ты. Хотела бы я, чтобы ты рассказал мне, через что проходил, и мы могли встретить это вместе.

Генри склоняет голову. — Я никогда тебя не забуду, — шепчет он. — Спасибо за то короткое счастье, которое у нас было.

Затем вперёд выходит отец. Его челюсть напряжена.

— Я заставлю их заплатить за это, — говорит он.

Мы с Генри смотрим на него, не зная, что ответить.

Но времени больше нет: крики становятся ближе.

— Идём, — говорит отец.

Мы разворачиваемся и направляемся к выходу.

Джастин всё ещё возится с панелью, одновременно переговариваясь с Эдвардом через гарнитуру. Я слышу, как тот объясняет ему, как отсоединить систему.

Джастин нажимает кнопки, крутит регуляторы, но ничего не меняется.

Вдалеке снова гремят выстрелы, и мы не понимаем, кто стреляет. Нужно двигаться.

— Это слишком долго! — рычит Рук. — Отключай всё.

Он подходит к панели, хватает большой ладонью целую связку проводов и дёргает.

Через мгновение гул в зале обрывается, и Нью-Манхэттен погружается в абсолютную, непроглядную тьму.

Глава 64

Всё стихает. Без постоянного гула генераторов тишина настолько плотная, что у меня болят уши. Звуки кажутся приглушёнными, словно нас накрыли толстыми шерстяными одеялами. Я качаю головой и подношу ладонь к лицу, но не вижу вообще ничего.

Щелчок — и вокруг разливается круг света. Я моргаю, привыкая. Генри держит фонарь, а через мгновение свои включают Нэйви и Джастин.

Рук притягивает меня к себе и целует в макушку. — Ты в порядке? — тихо спрашивает он.

Он всё ещё насквозь мокрый, и я чувствую, как его трясёт. Провожу ладонями по рукам, покрытым мурашками, пытаясь согреть. — Я в порядке? А ты?

— Нормально, Беда. Только всё это жутко странно.

Я коротко смеюсь.

— Нам пора отсюда выбираться, — говорит Генри. — Остальные сами найдут дорогу назад.

Я вслушиваюсь в звуки боя где-то вдали, но ничего не слышу. Наверное, когда погас свет, они тоже на мгновение растерялись.

Хотя это не совсем правда, потому что кое-что я всё-таки слышу.

— Что это? — спрашиваю я. Все замирают и тоже прислушиваются.

— Вода? — предполагает Рук.

— Насосы, — говорит отец. — Они отключились.

— Насосы? — переспрашивает Каллиопа.

— Город поддерживает сеть промышленных насосов. Они не дают воде вокруг нас затопить подземные уровни.

— Вот дерьмо, — говорит Фишер. — То есть…

— Скоро всё это окажется под водой, — говорит отец как раз в тот момент, когда я замечаю лужу, растекающуюся по полу.

Генри оглядывается туда, откуда мы пришли. Нужно предупредить остальных, но возвращаться вниз слишком опасно. Надеюсь, они уже поднимаются.

— Идём, — говорит Фишер. — Сейчас это место превратится в могилу.

Сначала никто не двигается, но затем Генри медленно кивает. — Хорошо.

Вода уже выше щиколоток и заливает сапоги. Мы бежим по туннелям, плескаясь, а уровень всё поднимается. Я думаю о том зале и обо всех Хранителях. О Рейне и обо всех остальных, кто отдал жизнь ради Нью-Манхэттена.

Скоро всё это уйдёт под воду. Такого конца я не хотела для брата. И ни для кого из них.

Мы поднимаемся всё выше, опережая поток. Позади вода постепенно отстаёт. Интересно, насколько высоко она поднимется. Потеряем ли мы всё, что находится под землёй? А может, и больше?

К счастью, на платформе метро уже никого нет. Наверное, когда отключилось электричество, все ушли на поверхность, к свету. По крайней мере, нам не придётся бояться, что они утонут в туннелях. Больше смертей я не вынесу.

Когда мы выходим из станции, в небе клубятся изумрудные облака, моросит лёгкий дождь. На горизонте уже проступают первые аметистовые полосы, и я думаю: не надвигается ли ещё и Имперский шторм. Иногда они случаются одновременно, хотя редко. Кажется уместным для такой ночи.

Несмотря на толпы людей на улицах, вокруг почти полная тишина.

Будто все боятся нарушить хрупкое равновесие самой атмосферы.

Я поднимаю глаза на тёмные здания. Окна похожи на тысячи пустых глаз, следящих за нами. По позвоночнику проходит дрожь, и вовсе не от холода.

Фонари выстроились вдоль улиц, словно мёртвые солдаты.

Я никогда не видела Нью-Манхэттен таким.

Будто у него вырвали сердце и оставили пустую оболочку.

Может быть, теперь я понимаю, почему они это делали.

Может быть, понимаю, почему так отчаянно пытались всё это сохранить.

Перед глазами всплывает спящее лицо Рейна, и желудок сводит.

Неважно.

Это ничего не оправдывает. Я представляю Хранителей в их водяных могилах, умирающих в последний раз. У меня нет слов. Нет такого чувства, которое могло бы вместить то, что мы увидели в том зале. Кажется, всю оставшуюся жизнь я буду пытаться осмыслить сделанное с этими людьми — и не смогу.

Нужно найти способ почтить их память. Дать им достойную смерть, которой их лишили.

Они отдали жизни, хотя никто их не спрашивал, — лишь ради того, чтобы остальные могли жить.

Вдалеке я слышу грохот столкновения Завесы и Нью-Манхэттена. Наверное, за каменной стеной ещё не заметили, что город остался без электричества.

Рук идёт рядом. Шаг всё ещё неуверенный, холодная ладонь крепко держит мою. Он слаб, но явно не хочет, чтобы кто-то это заметил. Нэйви и Джастин идут с другой стороны и рассказывают ему обо всём, что он пропустил, в том числе о смерти их брата. Я чувствую их боль, когда разговор затихает. Надеюсь, скоро у них будет возможность нормально оплакать его.

Отец идёт позади, его присутствие — словно тень, от которой невозможно избавиться.

Я больше не знаю, что ему говорить. И не понимаю, почему он до сих пор здесь. Чего он хочет?

Наконец мы возвращаемся в штаб Тумана.

Поднимаемся наверх и находим Эдварда и Аду у компьютеров. Они подключили генератор. Она наклонилась над ним, пока тот быстро печатает, и они тихо переговариваются.

Оба оборачиваются, когда мы входим. Эдвард вскакивает со стула, пересекает комнату и обнимает Рука. — Рад тебя видеть, чувак, — говорит он.

— А остальные где? — спрашивает Ада.

— Где-то позади, — отвечает Генри. — Когда отключилось электричество, нас разделило.

— Расскажите, что произошло, — тихо просит она, будто уже чувствует: мы все пережили нечто, что будет преследовать нас очень долго.

— Это было ужасно, — говорю я, качая головой. — Не могу поверить… — смотрю на неё. — Ты правда ничего не знала?

— Совсем ничего, — отвечает она. — Если бы я знала… — Она обрывает себя и отворачивается к компьютерам. Хотя старается скрыть, я замечаю, как она вытирает слезу. Она создала Туман, чтобы помогать людям вроде своего партнёра, но до сих пор не понимала, с чем на самом деле борется.

— Что сделано, то сделано, — говорит она, шмыгнув носом. — Главное, теперь мы больше не в неведении. Во всех смыслах. Вы это остановили.

— Пока что, — отвечаю я. — Кто сказал, что они не найдут нас, не убьют и не начнут всё сначала?

— Никто, — говорит она, глядя на меня твёрдо. — Вообще никто. Но мы продолжаем пытаться. Никогда не прекращаем. — Она опускает голову, и я замечаю, как что-то шепчет себе под нос, затем глубоко вдыхает и оборачивается. — Где накопитель?

Джастин поднимает маленький прямоугольник. Трудно поверить, что в настолько ничтожной физически штуке может храниться такая власть. — Как понять, что всё скачалось? — спрашивает он.

Эдвард протягивает руку. — Сейчас узнаю.

Джастин медлит. Видно, часть его не хочет отдавать накопитель. Город по-прежнему олицетворяет всё, против чего они столько лет боролись.

Нью-Манхэттен держал это знание в руках — и злоупотребил им.

Джастин переглядывается с Руком. Тот едва заметно кивает. Но Джастин такой же, как его брат. Он никогда не станет хранить это только для себя. Когда он передаёт накопитель Эдварду, я чувствую, как напряжение в комнате немного отпускает.

Несмотря на всё, что мы сделали вместе этой ночью, доверие ещё нужно заслужить.

Возможно, нам просто нужно больше времени. А возможно, некоторые раны слишком глубоки, чтобы когда-нибудь зажить.

Рук поворачивается к Аде. — Когда мы отвезём эти данные в Завесу, то используем их, чтобы разработать лекарство, и поделимся им с как можно большим числом людей.

— Понимаю, — отвечает она.

— И ваш секрет мы хранить не станем, — добавляет он. — Тьера-Фрайс заслуживает знать, что творил Щит.

— Рассказывайте кому угодно. Это не мой секрет, — говорит Ада. Рук мрачно кивает.

— Но это всё ещё ваш дом, и я не могу предсказать, как все отреагируют, когда узнают правду.

— Как думаешь, что они могут сделать? — спрашивает Генри.

Рук пожимает плечами. — Не могу знать наверняка. Но законы Тьера-Фрайс никогда не позволили бы так откровенно пренебрегать человеческой жизнью.

— Мы понимаем, — говорит Ада. — И не просим вас молчать.

— А что насчёт Нью-Манхэттена? — спрашиваю я, поднимая телефон. — Они тоже заслуживают всё увидеть. Когда люди узнают правду, это должно открыть им глаза.

— Дай сюда, — говорит Эдвард. Я передаю телефон, он подключает кабель и открывает снятое мной видео. Я отворачиваюсь, потому что смотреть ещё раз не могу.

Ненавижу мысль, что именно таким я навсегда запомню лицо Рейна.

— Поэт, — говорит Ада. — У меня есть идея. И мне нужна твоя помощь.

— Да?

— Я хочу показать всем, что вы увидели сегодня. И думаю, это будет гораздо сильнее, если об этом расскажет человек, который был там, сбежал из Нью-Манхэттена и собственными глазами увидел правду. Нам недостаточно, чтобы люди просто услышали. Нужно, чтобы они поверили.

— Как? — спрашиваю я, чувствуя, как в животе заворачиваются нервы.

— Мы с Эдвардом давно над этим работаем. Понимали, что однажды понадобится способ разом рассказать всем секреты Щита. Он получил доступ к каналу, который может выводить изображение на каждый экран Нью-Манхэттена.

— Эдвард может провернуть это? — спрашивает Рук. — Даже без электричества?

— Это немного усложняет задачу, — говорит Эдвард, разворачиваясь в кресле. В глазах у него тот самый огонёк — как в день, когда он согласился помочь мне взломать Цитадель несколько месяцев назад. — До каждого экрана не доберусь, но могу выйти на телефоны, если у них ещё есть заряд. И многие общественные экраны работают от накопленной энергии.

— Что мне говорить? — спрашиваю я.

Ада кладёт ладони мне на плечи. — Напомни людям, что существует другой путь. Что мы не обязаны принимать дорогу, которую за нас уже проложили. Туман — далеко не первая группа, пытавшаяся что-то изменить за эти годы. Мы лишь очередное звено длинной цепи тех, кто верил. Их останавливали. Избивали. Ломали. Но каждый задушенный акт неповиновения был маленькой искрой, питавшей пламя. Оно никогда не гасло… только дремало.

По спине проходит дрожь, пока я впитываю её слова. В комнате так тихо, что даже сквозь окна слышно далёкую драку.

Я открываю рот и снова закрываю. — Я? Правда?

— Ты хотела помочь, — говорит Ада. — И уже сделала очень многое. Но именно к этому мы все и шли. Я хочу, чтобы ты рассказала людям, что увидела в Тьера-Фрайс. Что увидела сегодня ночью. Расскажи им всё.

Рук берёт меня за руку и сжимает. Я поднимаю на него взгляд. Он ничего не говорит. Да и не нужно.

Просто смотрит на меня, потому что уже знает ответ.

— Да, — говорю я. — Конечно. Я это сделаю.

Ада широко улыбается. — Ты очень смелая молодая женщина. Надеюсь, родители тобой гордятся.

Я чувствую взгляд отца у себя на спине.

Гордится ли он мной? Он считал меня слабой. Обузой.

Полезной лишь в роли жены Нокса. А теперь?

Вдруг я понимаю: больше это не имеет значения.

Прежняя я хотела добиться его гордости. Но теперь мне не нужно его одобрение.

— Может, и гордятся, — говорю я. — Но, думаю, гораздо важнее, что я сама собой горжусь.

Ада наклоняется ближе и снова тепло улыбается. — Тогда надеюсь, что очень сильно.

Я киваю, горло сжимает от эмоций, а Рук снова сжимает мою руку. Затем притягивает к себе и обнимает одной рукой. — Если это хоть что-нибудь значит, я тоже тобой горжусь, — шепчет он.

Это значит всё.

Ада с Эдвардом несколько секунд совещаются, потом она поднимает камеру, стоящую в углу. Такую же, какими пользуются городские новостные группы: большой объектив, штатив. Она устанавливает её посреди комнаты, направляет на пустую стену и просит всех отойти. Я встаю перед камерой, смотрю в объектив и представляю, будто в его тёмном глазу отражается целая вселенная.

— Ты правда не против, если я расскажу всем о Тьера-Фрайс? — спрашиваю Рука. — Хочешь, чтобы они узнали всё?

Он кивает. — Пора им узнать правду целиком. Если после этого они всё равно захотят поддерживать Нью-Манхэттен и Щит — их выбор. Но эти люди наконец заслуживают знать, что происходит на самом деле.

Я киваю и глубоко вдыхаю.

— Готово? — спрашивает Ада у Эдварда.

— Почти, — отвечает он, печатая на клавиатуре. — Все уберите звук на телефонах. Сейчас пойдём в прямой эфир.

— Не нервничай, — говорит мне Ада. — У тебя всё получится.

— У тебя примерно пять минут, — добавляет Эдвард. — Потом у генератора кончится топливо и моя система вырубится.

Он нажимает ещё несколько клавиш, вытаскивает накопитель и возвращает Джастину. — Береги его, — говорит Эдвард. — Используйте эту информацию лучше, чем мы.

Джастин прячет его в карман. — Обещаю, так и будет.

И тогда все смотрят на меня.

— Готово, — говорит Эдвард. — Сейчас дам отсчёт.

— Просто говори от сердца, — говорит Рук, кладя ладонь себе на грудь.

Я киваю и поднимаю подбородок.

Расправляю плечи.

Глубоко вдыхаю.

И начинаю.

Глава 65

— Здравствуйте, — говорю я. Голос хрипит и застревает в горле. Я откашливаюсь, надеясь зазвучать увереннее. — Меня зовут Поэт Грейвс. Сегодня ночью я участвовала в операции, во время которой мы раскрыли множество секретов, о которых Щит нам лгал. И теперь я хочу рассказать вам правду.

Я замечаю, что несколько человек уже достали телефоны, и теперь моё лицо видно на их экранах. Я встречаюсь взглядом с Руком, стоящим за камерой со скрещёнными руками. Он беззвучно говорит: «У тебя отлично получается».

И я выкладываю всё. Тьера-Фрайс. Завесу. Неогорода. Родичей, живущих в дикой местности. Всё, что от них скрывали. Интересно, сколько людей сейчас это видят и сколько предпочли бы отвернуться, лишь бы не поверить моим словам.

Я рассказываю историю генерала Сол.

Настоящую.

О лекарстве.

О лжи.

— Сегодня ночью мы узнали, почему они скрывали это от нас, — говорю я.

Вижу, как трансляция переключается на запись, которую мы сделали раньше.

Я объясняю, что именно они видят.

— Вот как они обеспечивали город энергией, — говорю я. — Похищали невинных людей и подключали к своей сети. Запирали этих несчастных здесь, а всем остальным рассказывали, что опасны именно мы. Если вы когда-нибудь потеряли близкого из-за Гасителей, вероятно, именно поэтому.

На экране появляется запись с моим братом, и меня начинает трясти.

— Это мой брат, Рейн, — говорю я, и голос ломается. — Всё это время я думала, что он мёртв. А он был здесь. Осквернённый. Измученный. Украденный.

Эдвард разворачивается на стуле и крутит пальцем, показывая, что пора заканчивать.

— У них есть лекарство, — наконец говорю я. — И они скрывали его от нас, чтобы иметь возможность делать это. Вместо того чтобы лечить, они использовали нас.

— Я хочу сказать вам: вы больше не обязаны это принимать и становиться частью этого. Никогда не должно было иметь значения, родились вы Холлоу, когом или даже Хранителем. Нас вообще не должны были так делить. От этого выигрывал только Щит, и больше всего они боятся, что вы это поймёте. Вы можете сопротивляться. Требовать другого. Достоинства. Уважения. Равной доли того, что создал этот мир.

Эдвард подаёт следующий сигнал. Осталось тридцать секунд.

— Я думала, что понимаю своё место в этом мире, — продолжаю я. — Год назад вся моя жизнь уже была решена за меня. Я думала, что знаю свою судьбу. Но узнала: судьба не высечена в камне. Её можно изменить. Сдвинуть. Разбить, а потом… создать заново. У каждого из нас есть такая сила. В каждом из вас есть искра, которая способна потребовать большего.

Я моргаю.

Смотрю прямо в объектив.

Чувствую, как моя орбита перестаёт вращаться по прежнему пути и меняет направление.

— Я Поэт Грейвс. И впервые в жизни я свободна.

Глава 66

Генератор Эдварда глохнет, комната погружается в тишину, все экраны становятся чёрными. Рук уже идёт ко мне и заключает в кольцо рук.

— Это было идеально, — говорит он мне в макушку. — Ты идеальна.

Я цепляюсь за него и прячу лицо у основания шеи. Одежда всё ещё влажная, но сам он тёплый и крепкий.

— Нам пора, — прерывает нас голос. Это Фишер. Он смотрит в телефон, прокручивая экран большим пальцем. — Генерал-лейтенант Рей говорит, что в течение тридцати минут мы начинаем отход в Завесу. Мы донесли свою мысль.

Значит, пришло время выбирать.

Я до последнего избегала думать о том, что будет дальше.

Я только что раскрыла себя. Рассказала всё.

Моё лицо теперь повсюду. В Нью-Манхэттене я больше никогда не буду в безопасности.

Но всё это начала я. И другого исхода уже не хочу.

Я напрягаюсь, и Рук отстраняется, берёт моё лицо в ладони.

— Поэт?

— Я хочу быть с тобой, — шепчу я.

Он стирает слезу с моей щеки, когда другой, усиленный голос обрывает то, что он собирался сказать. Голос доносится с улицы.

— Вы окружены, — гремит он. — Выходите без оружия, руки вверх, и никто не пострадает.

— Генерал Сол, — говорит Генри, стоя у окна и глядя вниз. — Она нас нашла.

Мы расходимся и отдёргиваем шторы. Внизу действительно десятки гвардейцев и… генерал Сол.

Я прикрываю рот рукой, увидев, кто стоит рядом с ней со связанными за спиной руками.

— Домино! — кричу я. — Джорни!

Обе смотрят широко раскрытыми глазами. Напуганы до смерти. Вместе с ними, тоже связанными, стоят несколько членов Тумана.

Генерал Сол берёт громкоговоритель. — Мы перехватили вашу маленькую спасательную операцию в Темпестаде. Всех заключённых вернули обратно, а заодно получили несколько новых. Но я предлагаю обмен. Эти двое — на Поэт Грейвс и Солитьюда. Выведите их.

— Что делать? — спрашивает Генри у Ады. По её лицу видно: она судорожно пытается что-то придумать.

— Если они не выйдут в течение двух минут, мы входим сами, — добавляет Сол, голос через стекло звучит приглушённо. — Вы окружены, и мы знаем, что вас меньше.

Я смотрю вниз на Джорни и Домино. Я не позволю им причинить вред.

— Я пойду, — говорю я. — Может, ей хватит одной меня, а остальные смогут выскользнуть, пока они отвлекутся.

— Поэт, — говорит Рук. — Даже не думай. Ты не будешь собой жертвовать.

— А я не оставлю своих друзей у неё!

Ада поднимает обе ладони, призывая всех успокоиться. — Дайте подумать.

— Выходим все, — говорит Фишер. — Но оружие оставляем при себе. Против кучки бесполезных Корок мы прорвёмся.

— А если они навредят моим друзьям? — требую я.

Каллиопа пожимает плечами. — Значит, так тому и быть. Для нас они ничего не значат.

Рук резко поворачивается. — Они и мои друзья тоже.

— Друзья-Корки? — спрашивает она, кривя губу и окидывая его взглядом, пока Фишер бешено печатает что-то в телефоне. — Может, зря мы вообще тебя спасали.

Всё восхищение, которое я испытывала к ней во время нашей спасательной операции, мгновенно исчезает.

Она сверлит его взглядом, он отвечает тем же.

— Ты остаёшься здесь, — говорит мне Рук. — Я спускаюсь.

Он разворачивается и выходит из комнаты. Я настолько ошарашена, что только через секунду успеваю крикнуть: — Нет, не спускаешься!

Я бегу следом и догоняю его на лестнице.

— Мы делаем это вместе, — говорю я. — Ты не отдашь себя ради меня.

— Вернись наверх, Поэт, — почти рычит он. — Я разберусь.

— Рук, нет! — Я хватаю его за руку. — Я обещала твоему отцу.

Он замирает на ступеньку ниже и оборачивается.

— Он сказал, что ты наверняка попытаешься пожертвовать собой ради меня, и я обещала тебя остановить. — Я сглатываю тяжёлый ком. — Пожалуйста, не заставляй меня нарушать обещание.

Рук сжимает челюсть, взгляд мечется по лестничной клетке, а затем останавливается на мне.

— Пожалуйста, — повторяю я. — Я хочу пройти через это вместе. Я не беспомощная.

Он резко выдыхает и проводит рукой по волосам.

— Я знаю, — говорит он. — Никогда так не думал.

— Просто считаешь, что со мной куча проблем? — спрашиваю я и всё-таки получаю маленькую улыбку.

— Ты стоишь каждой из них, — отвечает он и протягивает руку. — Ладно.

Мы спускаемся на первый этаж и выходим в прохладную ночь.

Дождь прекратился, а небо вспыхивает и клубится аметистовыми облаками.

Шторм близко, но я игнорирую зуд в конечностях.

Когда Джорни и Домино видят нас, обе начинают плакать. Мне хочется броситься к ним, но путь преграждают два патрульных.

— Мы здесь, — говорит Рук. — Отпустите их.

Сол поднимает подбородок. — Я хочу услышать ваше слово, что вы пойдёте спокойно.

— Чтобы ты могла нас использовать? — спрашиваю я.

— Чтобы вы могли мне помочь, — отвечает она, разводя руки. — Нью-Манхэттен нуждается в вас. Все здесь нуждаются в вас.

— Я больше не хочу быть частью этого, — говорю я. — Я думала, хочу защищать этот город, но…

— Я буду защищать вас, — говорит она, прижимая ладонь к сердцу. — Клянусь, я сохраню вас обоих в безопасности.

Я фыркаю. — Ты буквально только что угрожала моим друзьям. Ты превратила кучу невинных людей в чёртовы батарейки! Я была бы идиоткой, если бы поверила хотя бы ещё одному твоему слову. Отпусти их. Отпусти нас. У тебя здесь больше нет власти.

Лицо Сол темнеет. Я вижу, как по нему проходят несколько эмоций.

Разочарование. Страх.

А потом злость.

— Хорошо, — говорит она. — Если хотите именно так. Взять их!

Патрульные тут же начинают двигаться к нам.

Мы с Руком отступаем на несколько шагов. Мы безоружны, а их больше.

И тогда сразу происходит несколько вещей.

Дверь штаба Тумана распахивается, и наружу высыпает с десяток вооружённых людей. Одновременно я замечаю группу, приближающуюся по улице. Сначала не могу разобрать, кто это. Рук тоже смотрит туда.

— Завеса, — шепчет он.

И тут я вспоминаю, что несколько минут назад Фишер что-то писал в телефоне.

— Сначала вам придётся пройти через всех нас, — говорит Генри, выходя вперёд.

Я бросаю взгляд за спину генерала, и она оборачивается.

— В атаку! — кричит Фишер, и солдаты Завесы бросаются с тыла.

Через несколько секунд все стороны сходятся в схватке — в ход идут оружие, кулаки и ноги.

Нас мгновенно поглощает хаос.

Я бросаюсь к Домино и Джорни и торопливо развязываю им руки.

— Вы целы! — кричу я, крепко обнимая обеих. — Небеса, я так волновалась. — Джорни такая бледная, что мне страшно представить, что с ней сделали. Я обнимаю её ещё раз, безмерно рада видеть живой. — Идём, — говорю я, таща их к штабу Тумана. — Поднимайтесь наверх и заприте двери. Там есть еда и вода, если понадобится.

— Схватить её! — вопит Сол. — Не дайте ей уйти!

Я заталкиваю обеих внутрь, но Домино останавливается. — А ты справишься?

— Не знаю, — отвечаю я, беря её за запястье. — Дом, если мы больше не увидимся, я хочу, чтобы ты знала, как я дорожила нашей дружбой. Я люблю тебя. Спасибо, что стала именно тем другом, который был мне так нужен.

Она улыбается сквозь слёзы.

— Позаботься о Джорни, — добавляю я. — Обещай, что присмотришь за ней.

— Я всегда это делаю, — отвечает она и скрывается в здании. Я захлопываю дверь и оборачиваюсь.

Вокруг все дерутся. Я ищу Рука, но он затерялся в толпе.

В меня летит кулак. Я пригибаюсь, врезаюсь в кого-то и едва удерживаю равновесие.

— Вот она! — кричит кто-то, и я замечаю нескольких патрульных, пробирающихся ко мне.

Я расталкиваю людей, но продвигаться мешают удары и пинки, сыплющиеся со всех сторон.

Кто-то хватает меня сзади. Руки резко разводят в стороны.

— Нет! — кричу я, отбиваясь, пока меня тащат туда, где Сол ждёт рядом с одним из бойцов Круговой гвардии. Вокруг десятки людей, и никто не замечает, как она до боли стискивает моё запястье.

Она улыбается, но в улыбке нет ни капли тепла. — Идём, — говорит она. — Как только снова запустим насосы, первым делом подключим тебя к сети. Я думала использовать Солитьюда, но, пожалуй, ты сильнее.

— Нет! — ору я. — Нет! Ты меня не заберёшь! Помогите!

Она не обращает внимания и тащит меня сквозь толпу, а гвардеец идёт следом. Её хватка железная, а в спину мне упирается наконечник станнера. Я вырываюсь и кричу, но мои слова тонут в общем грохоте.

Мы сворачиваем за угол на пустую улицу. Через несколько кварталов шум драки остаётся далеко позади.

Сколько времени пройдёт, прежде чем кто-нибудь заметит моё исчезновение? И как они вообще меня найдут?

— Отпусти меня! — снова кричу я.

— Заткните её! — рявкает Сол.

Ладонь закрывает мне рот, и меня отрывают от земли. Я впиваюсь зубами в кожу. Гвардеец взвывает, отдёргивает руку и роняет меня. Ноги ударяются об асфальт, лодыжки подворачиваются, но я не теряю ни секунды и срываюсь с места.

— Ах нет, не уйдёшь! — кричит Сол.

Она хватает меня за руку и дёргает — я падаю. Ладони и колени сдирает об бетон. Перехватывает дыхание. Я переворачиваюсь, и Сол тут же оказывается сверху, вцепившись мне в запястья. Я пытаюсь сбросить её, но она сильнее.

— Слезь с меня! — визжу я, пинаясь, вырываясь и колотя всем, чем могу.

Она скрючивает пальцы, словно когти, и пытается расцарапать мне лицо.

— Прекрати! Нет!

Лицо у неё безумное, кожа пылает. — Ты моя, Поэт Гр—

Внезапно генерала Сол сдёргивают с меня.

Над нами стоит мой отец, вцепившись в спину её куртки.

— Я сказал, что ты её не получишь, — рычит он, разворачивает Сол, отводит кулак и бьёт её в лицо. Голова генерала резко откидывается, она отступает на несколько шагов. Рот и нос залиты кровью. Сол касается губ и смотрит на мокрые пальцы.

— Ублюдок! — выкрикивает она и бросается на отца, тёмные волосы развеваются за спиной.

Они сцепляются, а я лежу на земле, пытаясь отдышаться. Неподалёку гвардеец Сол бесформенной кучей валяется на тротуаре. Это отец его уложил?

Теперь Сол и отец катаются по асфальту, пытаясь ударить друг друга, царапаясь и хватая за всё подряд. Я даже немного ошеломлена тем, что отец вообще умеет так двигаться.

Несколько секунд я просто смотрю, пытаясь решить, что делать.

Бежать за помощью. Вмешаться самой.

Они снова перекатываются и врезаются в тело поверженного гвардейца, а отец отчаянно отбивается от неё.

Но Сол — генерал.

Командующая армией.

Может, отец и тренировался для Патруля больше десяти лет назад, но очевидно: она гораздо искуснее.

Прежде чем я успеваю вмешаться, Сол хватает оброненный станнер и стреляет отцу в живот. Его отбрасывает к стене здания. Затылок с отвратительным хрустом врезается в камень, и отец медленно сползает вниз.

Он обмякает на земле. Сол смотрит на меня.

Над головой грохочут облака. Мы обе поднимаем глаза, когда небо вспарывают рваные полосы Искры.

Наши взгляды встречаются, и мне кажется, в одну и ту же секунду нам приходит одна и та же мысль.

Я зову шторм.

Думаю, она тоже.

Я не знаю, что делаю. Смогу ли оттянуть Искру от неё? Забрать себе?

Я закрываю глаза и пытаюсь почувствовать её. Вспоминаю ночь, когда ждала Рука на скалах и шторм стал частью меня. Будто я ощущаю, как он пульсирует в моих венах. Где-то по пути я выросла вокруг него, освободила для него место, дала ему дом.

Открыв глаза, я вижу, как генерал Сол поднимает руки.

Всё происходит словно в замедленной съёмке, а воздух вокруг нас сгущается.

Небо покрывают новые рваные линии Искры, заливая всё аметистовым сиянием.

Сол запрокидывает лицо кверху. Она делала это бесчисленное количество раз.

Она понимает штормы так, как я только начинаю их понимать.

Линии Искры сливаются, сходятся в одну точку и устремляются к земле.

Может, ударит по нам обеим. Может, вообще промахнётся. Хотя в это я не верю.

Я снова и снова зову её.

Найди меня. Найди меня.

Не знаю откуда, но я уверена: она выберет только одну из нас.

Искра будто спотыкается в воздухе — гаснет, скачет, распадается.

Мечется то влево, то вправо. Я никогда не видела ничего подобного.

А потом… ударяет в меня.

Я стону, когда она прожигает меня насквозь, словно запекая изнутри. Зрение плывёт, разум выворачивает, колени дрожат. Я вскрикиваю, когда меня разрывает, перемалывает в пыль, разбирает до полного ничто.

Плазменная дуга разрастается, заключая меня в кокон света, и тут я вспоминаю, что должна делать. Я собираю искры, хватаю столько, сколько могу. Неловко стягиваю их вместе. Что сейчас делает Сол? Её тоже ударило? Я не вижу. Перед глазами только фиолетовые отражения тысячи крошечных огоньков.

Если всё сведётся к тому, кто из нас сильнее, я знаю — победит она.

У неё годы практики. А я — никто.

Прошла всего секунда-другая, но кажется, будто я прожила в этом мгновении целые жизни, затерявшись где-то между небом и землёй, среди дрожащих атомов воздуха.

Плазменная дуга гаснет, и я потрясённо смотрю на шар чистого малинового света, зависший над моей ладонью.

Возможно, это самое прекрасное, что я когда-либо видела.

Я поднимаю голову. Сол стремительно идёт ко мне, но резко останавливается, увидев то, что я держу. И мы обе одновременно всё понимаем.

Искра выбрала меня. Не её.

Глаза Сол расширяются, рот приоткрывается.

Наши взгляды встречаются, и между нами возникает какая-то связь.

В это мгновение мы просто два человека, на которых взвалили то, чего мы никогда не просили. На плечи каждой легла мантия тяжёлая, как железо.

Спасительница и та, кто должна её заменить.

Если бы она заполучила меня, моя жизнь больше никогда не принадлежала бы мне.

Как не принадлежала ей.

Я думала, брак с Ноксом был бы тюрьмой, но стать самой Искрой, питающей Нью-Манхэттен, означало бы пожизненный приговор без права на освобождение.

Каждый шаг. Каждая мысль. Ничего не было бы моим.

Она смотрит на меня. Я поднимаю руку, и Сол отступает на несколько шагов.

Я не знаю, убьёт ли её это.

Наверное, в конце концов она просто пыталась сделать всё, что могла.

Разве не все мы так делаем?

Может, мне и следовало бы её пожалеть, но я никогда не зашла бы так далеко лишь ради собственного спасения.

Она не остановится ни перед чем, пока не заполучит меня.

Значит, у меня нет выбора.

Я отвожу руку назад и с рёвом выпускаю Искру.

Глава 67

Она срывается с моих ладоней и бьёт Сол в грудь. Генерала отбрасывает, она летит по дуге и падает на асфальт, проскользив ещё несколько метров. Я застываю.

Я… убила её?

Проходит несколько секунд, но она не двигается.

Я уже собираюсь проверить, когда болезненный стон заставляет меня обернуться к отцу.

— Папа, — говорю я, подбегая и опускаясь рядом на колени. Воздух вырывается из его лёгких, будто ржавые лезвия пилят изнутри. Я прижимаю ладонь к центру тяжело вздымающейся груди и чувствую слабые удары сердца.

Он смотрит на меня, и в его выражении столько всего, чего я до сих пор не понимаю. Он умирает. Какая-то часть меня удивлена, что даже он на это способен. Наверное, я думала, он будет жить вечно — возвышаться над миром с суровым лицом и железной волей.

— Почему? — спрашиваю я, не убирая руку. Столько лет одна мысль о прикосновении к нему наполняла меня клубящимися тенями и головокружением. Я уже не помню, когда в последний раз мне хотелось физической близости с этим человеком. — Почему?

Я могла спрашивать о тысяче вещей, но, кажется, он понимает.

— Не знаю, — отвечает он. — Я жаждал контроля. Хотел, чтобы всё стояло на своих местах, но эта штука… эта ярость… жила внутри меня, и я не знал, куда её деть.

Плечи опускаются, я тяжело выдыхаю. Это не ответ. И не оправдание. Я вроде бы и не ждала ни того ни другого, но какая-то часть меня всё же надеялась.

— Почему мы?

Его веки опускаются, в груди что-то хрипит. Лицо блестит от пота, в тёмных впадинах под глазами собирается влага.

— Потому что я знал: вы не сможете от меня уйти.

Холодное осознание впитывается в кожу.

Будто меня бросили в бурлящий полуночный океан. Вокруг такая непроглядная тьма, что я чувствую лишь неровную пульсацию разбитого сердца.

Мы были в ловушке и принадлежали ему. Все трое. Вот ещё что отняло у нас Общество — свободу выбора. Если бы мы ушли, он бы нас уничтожил. Нам оставалось только остаться, но он уничтожил нас всё равно.

— Я никогда тебя не прощу, — шепчу я, потому что именно сейчас понимаю это с абсолютной ясностью. Я хотела, чтобы он стал лучше. Хотела причину отпустить всё. Но не могу. И никогда не была обязана.

— Я знаю, — отвечает он. — И не жду, что простишь.

— Раньше ты пугал меня до смерти. Я… я тебя боялась.

— А теперь? — спрашивает он, морщась от боли и зажмуриваясь.

— А теперь я знаю: что бы ты ни пытался заставить меня поверить, я сильнее тебя.

Он кивает и неловко двигается, словно пытаясь устроиться удобнее.

Я не протягиваю руку, чтобы помочь. Не уверена, что могу.

— Зачем ты пошёл за мной? Почему настоял, чтобы вчера пойти со мной?

Он качает головой. Из глаз текут слёзы, когда он стонет. — Потому что ты всё-таки ушла от меня, да? Шаг за шагом нашла способ вырваться. Я построил тебе жизнь по своему образцу, а ты её отвергла. Выбрала другой Дом. Пошла в Штормовую гвардию. Влюбилась в Солитьюда. Сделала всё то, чего, как я думал, ты никогда не сделаешь, — именно потому, что перестала меня бояться. И, наверное, это напугало меня сильнее всего в жизни.

Его слова раскрывают что-то внутри. Я позволяю им разрастись. Позволяю разломиться и затвердеть, превращаясь в стены вокруг меня — неприступные, как каменная крепость.

— Ты пытался… всё исправить между нами?

Он фыркает и издаёт короткий горький смешок, который переходит в хрип.

— Может, я искал способ простить самого себя. — Он качает головой. — Наверное, хотел, чтобы ты увидела: я пытался быть тебе отцом, даже если до идеала мне было бесконечно далеко.

— Спасибо, что сохранил мою тайну, — говорю я, потому что хотя бы за это могу быть ему благодарна.

— Я не заслуживаю благодарности. Это самое меньшее, что я мог сделать. Ты заслуживала гораздо большего. — Он стонет. — Я рад, что смог в последний раз увидеть Рейна. Даже если…

Его глаза закрываются, он замирает. Грудь поднимается и опускается медленными, неровными толчками.

Я понимаю: вот и всё. Наш последний миг вместе. После всей боли, которую причинил мне этот человек, мне больше никогда не придётся его бояться.

Вдалеке раздаются крики. Над головой грохочут облака, заливая всё аметистовым сиянием.

— Папа? — шепчу я. Его веки дрожат, глаза открываются. Он тянется ко мне и берёт за руку. Первое желание — отдёрнуть ладонь, но я решаю позволить ему хотя бы это.

— Позаботься о матери, — просит он. — Кроме тебя, у неё никого не осталось. Я столько ей должен и уже никогда не смогу отдать, но хотя бы могу вернуть ей тебя. Это всё, чего она хотела.

Я киваю, горло сжимается. В этот миг я чувствую утрату всего, чего у нас могло бы быть. Жизни, которую мы могли прожить. Боли, которой можно было избежать. Я так отчаянно хотела отца, которого смогла бы любить, но даже теперь, в самом конце, этого не получу.

Если я когда-нибудь решу завести собственную семью, то сделаю всё, что в моих силах, чтобы мои дети были в безопасности. Чтобы у них был отец, достойный их любви.

— Обещаю, я о ней позабочусь.

— Прости меня, — говорит он. — Я знаю, эти слова ничего не меняют, но мне жаль всего. Того, что я делал. Нокса. Того, что именно из-за меня ты жила в страхе.

Я судорожно вдыхаю. Не уверена, что хочу всё это слышать, но, может быть, обязана самой себе дослушать его до конца.

Он смотрит на меня, и я всматриваюсь в зелёные глаза, так похожие на мои. Часть его навсегда останется во мне, как бы далеко я ни ушла.

— Я знаю, ты не веришь, — говорит он. — Но я правда тебя люблю.

Я не могу ответить. Интересно, любила ли я его когда-нибудь в ответ.

Наверное, когда-то — так, как ребёнок любит родителя, потому что другого мира ещё не знает.

Я так долго его ненавидела. Спроси меня несколько месяцев назад — я бы яростно отрицала, что чувствую к Грейди Грейвсу что-либо, кроме отвращения и злости.

Но всё никогда не бывает настолько просто.

Не думаю, что люблю его.

Наверное, я любила лишь представление о том, каким он мог бы быть.

Возможно, эту версию моего отца я со временем смогла бы полюбить.

Но такого шанса у меня уже не будет.

Его глаза закрываются.

Грудь перестаёт подниматься.

Дыхание стихает.

Мне уже не нужно ничего говорить, потому что его больше нет.

Глава 68

Я всё ещё держу отца за руку, опустив голову. Не стану отрицать: несмотря ни на что, вместе с горем приходит и какое-то облегчение. Я столько лет прожила в тени этого человека, пытаясь вылепить себя в ту версию, которую он хотел видеть.

А теперь всё закончилось.

Мне больше никогда не придётся смотреть ему в глаза и гадать, как именно он причинит мне боль в следующий раз.

Где-то рядом раздаются быстрые шаги, но у меня нет сил пошевелиться.

Через мгновение я слышу: — Поэт?

Наконец я поднимаю голову и вижу приближающегося Рука. На груди у него закреплено ружьё, на щеке порез, ещё один пересекает предплечье, волосы падают на глаза. Минуту назад мне казалось, что тот шар малинового света — самое прекрасное, что я когда-либо видела. Нет. Самое прекрасное зрелище — он.

— Рук, — шепчу я.

Он быстро подбегает, опускается рядом на колени и переводит взгляд с меня на отца.

— Он…?

Я киваю. — Да. Он пытался не дать Сол забрать меня.

Рук резко выдыхает. — Ты в порядке? — спрашивает он, обнимая меня за плечи.

— Да. Наверное. Мы успели кое-что сказать друг другу, и… думаю, этого должно быть достаточно.

— Мне жаль, — говорит он.

— Он пожертвовал собой ради меня. — Я смотрю на Рука. — Я ужасный человек, если признаюсь, что, раз уж кто-то должен был погибнуть, я рада, что это он, а не ты?

Рук прижимает меня к себе и целует в макушку. — Вовсе нет. Думаю, как минимум это он тебе задолжал. — Я прижимаюсь к нему, обвивая руками за талию.

— Нам надо уходить, — говорит он спустя минуту. — Что с Сол?

Я показываю вниз по улице, где её неподвижное тело лежит на асфальте.

— Ох, блядь, — выдыхает Рук. — Что произошло?

— Я запустила в неё шар Искры.

Рук издаёт поражённый звук. — Это… вау. Не думал, что смогу влюбиться в тебя ещё сильнее.

Я невольно смеюсь.

— Она мертва? — спрашивает он.

— Понятия не имею. Но уже довольно долго не двигается.

Он встаёт, подходит к ней, приседает и прижимает два пальца к шее.

— Пульс есть, — говорит он. — Но слабый.

Я в последний раз смотрю на отца и подхожу к Руку. Мы стоим над Сол и смотрим на её безжизненное лицо.

Рук перехватывает ружьё перед собой. — Можно закончить это сейчас. Раз и навсегда.

Я задумываюсь. Она заслуживает. Но лишить её жизни всё равно кажется неправильным.

— Нет, — говорю я, кладя ладонь ему на руку. — Не позволяй ей превратить тебя в того, кем ты не являешься.

— Тогда пусть с ней разбирается Завеса, — отвечает он, доставая из кармана телефон, который где-то раздобыл. Быстро набирает сообщение и снова прячет аппарат. — Хорошо? — Я киваю. Рук отступает и берёт меня за руку. — Уходим отсюда. Пора.

— Рук, я не могу бросить маму. Перед смертью папа попросил меня заботиться о ней. Без него у неё никого…

— Тогда возьми её с собой.

Он говорит это так буднично, что я моргаю.

— Я… могу так сделать?

— А почему нет?

Я качаю головой. — Она не поедет.

— Тогда убеди. Только быстро.

— Рук…

— Поэт, — говорит он, притягивая меня ближе и кладя ладонь на щёку. — Нам нужно уходить. Теперь тебе грозит ещё большая опасность. Канцлеры знают, на что ты способна, и попытаются подключить тебя к своей долбаной сети. Тогда ты навсегда станешь пленницей.

Глаза наполняются слезами. Я знаю, он прав.

— Я просто думала… Домино и Джорни.

— Я знаю. И надеюсь, мы ещё увидимся. Но сейчас это единственный выход. — Он целует меня в кончик носа. — Мне просто нужно знать, что ты в безопасности.

— Хорошо, — шепчу я.

— Иди за мамой, — говорит он. — Я найду Нэйви, Джастина и Эдварда. Встретимся у каменной стены, как только она будет с тобой. Если получится, собери немного вещей.

— А потом?

Он наклоняется и снова целует меня, обхватывая за талию, отклоняет назад и целует так жадно, что из лёгких исчезает весь воздух.

Потом отстраняется и прижимается лбом к моему.

— А потом мы едем домой.

Глава 69

Убедившись, что Завеса взяла Сол под стражу, я направляюсь к башне Общества Фиама А. Солнце уже встаёт, и ориентироваться на улицах становится легче.

Вдалеке со всех сторон доносится шум боёв, в воздухе висит дым. Где-то что-то горит. Но сейчас я не могу об этом думать. Рук прав: надо выбраться отсюда до того, как канцлеры начнут меня искать.

Я добираюсь до здания и захожу на лестницу, начиная мучительный подъём наверх. Никогда ещё не была так благодарна за всю кадетскую подготовку.

Стучу в дверь, но никто не отвечает. — Мам! Это я!

Я стучу ещё несколько раз, зову её и уже прикидываю, как лучше взломать дверь, если придётся.

Наконец дверь открывается. На пороге стоит мама в ночной рубашке, по щекам текут слёзы.

— Поэт! — ахает она и бросается меня обнимать. — Небеса, я так волновалась. Я видела тебя на телефоне. Ты была такая смелая. Такая красивая. Рейн. Я не могу… не могу поверить…

Она говорит бессвязно — кажется, у неё истерика.

— Мам, — говорю я, беря её за руки. — Мне нужно, чтобы ты сосредоточилась. Ты едешь со мной.

— Куда? — спрашивает она.

— В Тьера-Фрайс. Помнишь, что я говорила? Там целый мир.

— Я не могу, — отвечает она, энергично мотая головой.

— Почему?

— И что я там буду делать? Что скажет твой отец?

Я глубоко вдыхаю, собираясь с силами. — Мам… папы… больше нет.

Она смотрит на меня и очень долго моргает большими тёмными глазами. Она явно в шоке. Я быстро рассказываю, что случилось, а она всё так же молча смотрит.

— Мам? Скажи что-нибудь.

Ответа нет. Точно шок. Может, так даже лучше.

— Мам, иди в спальню и переоденься во что-нибудь практичное, хорошо? Брюки, свитер, ботинки. Возьми куртку. Я соберу тебе сумку.

— Ты… соберёшь? — наконец спрашивает она.

— Да. — Я разворачиваю её за плечи и веду к гардеробной, где начинаю искать подходящие вещи. Их почти нет. В основном там непрактичные шёлковые платья для жизни, в которой от тебя ничего не требуется.

В Тьера-Фрайс она умрёт.

Без атласных подушек и роскошных кремов для лица.

Без дорогих духов и дизайнерской обуви.

Картина настолько нелепая, что я едва не рассмеялась.

Но нам нужно уходить.

Я запихиваю в две сумки всё, что удаётся найти. Почти вся моя одежда осталась в школе, но мы примерно одного размера, так что сможем делиться.

Собирая вещи из своего шкафа, я замечаю пустое место на комоде, где всегда сидел Тедди.

Теперь он слишком далеко — лежит на моей кровати в Эмери. Мне хочется вернуться за ним, но, может быть, наша разлука символизирует прежнюю жизнь, которую я действительно оставляю позади.

Я смотрю в окно, выходящее на юг. Город погрузился в хаос. Повсюду горят пожары, и до меня доходит: люди действительно поднялись. Они требуют, чтобы их услышали.

Именно этого мы и надеялись добиться.

Какая-то часть меня хочет помочь им, но я сделала всё, что могла. Теперь это их борьба.

Я выхожу в гостиную и подхожу к другому окну, обращённому на север. Сердце падает куда-то к ногам. Вдалеке видна каменная стена и ровная пустошь за ней.

Вся местность усеяна людьми — сотни, возможно, тысячи. Они ползут друг через друга, словно армия теней.

Все сражаются. Штормовая гвардия. Бригада. Патруль.

И Завеса.

На фоне вспышек станнеров полыхают новые пожары. Издалека доносится грохот выстрелов. Интересно, успели ли Рук с братом и сестрой добраться до окраины. Нам надо двигаться. Я должна вернуться к нему.

Я возвращаюсь в спальню. Мама сидит на кровати и смотрит в пустоту. Зато почти оделась. Уже хорошо.

Я беру её ботинки, опускаюсь перед ней на колени и обуваю. Она словно тряпичная кукла — безжизненная, обмякшая, и сейчас я почти благодарна за это. Скоро она наверняка осознает происходящее, но, надеюсь, я успею вывести её из города. Когда новость по-настоящему до неё дойдёт, ей придётся оплакивать отца так, как я, наверное, никогда не смогу понять.

Я надеваю ей на плечи рюкзак, подхватываю второй, беру маму за руку и вывожу из квартиры.

— Пойдём по лестнице, — говорю я. Здесь полумрак, но через квадратные отверстия в потолке проникает достаточно света. — Мам, я о тебе позабочусь, хорошо? Тебе понравится Завеса. Там красиво. Есть сады и такие виды, что дыхание перехватывает.

Завеса ей возненавидится, но сейчас это лучшее, что я могу предложить. Я вспоминаю наш с Руком первый побег из города, когда заявила, что рассчитываю на фарфоровую посуду и удобную кровать.

Я тогда только наполовину шутила, но по сравнению с мамой я вообще неприхотлива.

— Осторожно, — говорю я. Она молчит, пока я тащу её на первый этаж, а затем вывожу на улицу.

Вдалеке слышны беспорядки и скандирование, мир вокруг нас горит, в воздухе висят густые клубы дыма.

Мы идём на север, мимо десятков людей с самодельным оружием. К счастью, нас никто не трогает. Стоит им увидеть маму — с огромными глазами и отсутствующим выражением лица, — как, наверное, становится понятно: угрозы она не представляет.

Что будет дальше? Щит попробует снова? Сол, похоже, считала, что сеть можно запустить заново, но я надеюсь, вода уничтожила всё безвозвратно.

Мы продолжаем путь через промышленный район, пока впереди не появляются руины старого города и далёкая каменная стена. То место столько раз становилось моим спасением. Я оглядываюсь — равнина забита людьми. Они повсюду. Откуда их столько? И как мне найти во всём этом Рука?

Мы идём дальше, петляя между руинами. Мама спотыкается и падает на колени.

— Мам? — Я проверяю, не поранилась ли она, и помогаю подняться. — Ты в порядке?

Она только смотрит на меня. Взгляд настолько отсутствующий, что я начинаю всерьёз беспокоиться.

Я легко похлопываю её по щеке. — Мам, можешь прийти в себя?

— Грейди? — спрашивает она. Лицо ломается, глаза наполняются слезами.

— Мам, его больше нет.

Я не понимаю, ей больно или страшно. Любит ли она его до сих пор. Будет ли скучать.

— Мам, — говорю я, беря её за плечи. — Мне нужно, чтобы ты сосредоточилась. Мы…

В этот момент взрыв сотрясает землю под нашими ногами.

Глава 70

Я резко оборачиваюсь, когда грохот оглушает меня. Камни, земля и люди взлетают в воздух.

Огонь. Дым. Запах горелой плоти.

За первым взрывом следуют ещё два.

Жар обжигает кожу, меня сбивает с ног.

Я падаю на спину и смотрю в небо, затянутое пеплом и пылью. Они забивают лёгкие, режут глаза. Медленно переворачиваюсь и поднимаюсь на колени. В нескольких шагах лежит мама, надрывно кашляя. Я быстро проверяю себя, но, кажется, не ранена.

Оглянувшись, понимаю почему. Каменную стену разорвало надвое, и теперь в ней зияет пролом, словно выбитый зуб. Похоже, она приняла на себя основную силу взрыва и заслонила нас.

За ней я вижу тела. Разорванные на части. Сваленные кучами. Повсюду конечности. А ещё дальше продолжается бой. Мне требуется несколько секунд, чтобы снова осознать себя.

В ушах не перестаёт звенеть.

Будто голову набили ватой.

— Рук, — шепчу я. — Рук!

А если он…

Я вскакиваю.

Поворачиваюсь к маме и помогаю ей сесть.

— Оставайся здесь и никуда не двигайся, — говорю я, бросая сумку на землю. — Я за тобой вернусь.

Она смотрит на меня снизу вверх. Лицо покрыто сажей, на виске кровит небольшой порез. Мне страшно оставлять её одну, но в бою она только помешает. Несколько минут здесь, думаю, она будет в относительной безопасности.

— Мам, — говорю я. — Я вернусь. Не двигайся. Понимаешь? — Я хватаю её за плечи и слегка встряхиваю. — Скажи, что поняла!

Наконец она кивает. — Я не уйду. Буду ждать тебя.

— Хорошо. — Я быстро целую её в лоб. — Я люблю тебя, мам.

И срываюсь с места. Пробираюсь через пролом в каменной стене, перелезаю через обломки и ищу хоть кого-нибудь знакомого. Но это почти безнадёжно. Большинство тел уничтожено, обуглено до неузнаваемости.

— Рук! — кричу я. — Рук! Где ты?!

Я оглядываю горизонт и двигаюсь ближе к месту боя. Вижу патрульных в тёмно-синей форме. Бригаду. Штормовую гвардию. Солдат Завесы в кожаных доспехах, с окровавленными лицами и чёрной обводкой вокруг глаз.

— Рук! — Я продолжаю кричать, надеясь увидеть хотя бы одно знакомое лицо.

Где Фишер и Кэл? Нэйви и Джастин? Эдвард?

Я пробираюсь через драку, уворачиваясь от случайных кулаков и локтей.

Лишь через несколько секунд до меня доходит: в происходящем что-то не так.

Кто все эти люди?

Наконец вдалеке я замечаю Фишера. Он дерётся с мужчиной, которого я не узнаю.

Высокий, худощавый, с голой грудью, густой бородой и длинными волосами. На нём свободные коричневые штаны, в руке огромный зазубренный нож. И таких здесь много. Мужчины и женщины, одетые в разные оттенки коричневого и зелёного.

Потом я замечаю машины. Большие крытые грузовики.

Что происходит?

Я снова и снова разворачиваюсь, продолжая искать.

— Рук! — кричу я, пробираясь к Фишеру.

— Рук! — Голос начинает срываться.

Сажа душит, забивает лёгкие.

— Рук! — хриплю я.

Я спотыкаюсь о тела, камни и обломки.

Новый взрыв. Он грохочет в ушах и сбивает меня с ног. Я падаю на твёрдую землю, колени и локоть ударяются с хрустом. Вскрикиваю, кашляю, пытаюсь подняться, но ноги превратились в желе и не держат меня.

Кто-то хватает меня за одну руку, потом за другую и рывком ставит на ноги.

— Нет! — кричу я, но голос уже хриплый и сломанный. Я пытаюсь сопротивляться, однако в ушах звенит, а мозг не успевает за происходящим.

— Сколько у нас? — раздаётся низкий, грубый голос.

— Думаю, около пятидесяти.

— Эту тоже берём. Похоже, с характером.

Кто-то толкает меня, и сознания хватает лишь на то, чтобы понять: это один из незнакомцев. Мужчина, державший меня за руку, огромен — голый торс, сплошные мышцы, свободные зелёные штаны низко сидят на бёдрах. Вокруг бицепса вытатуирована толстая полоса.

Я спотыкаюсь, пока он тащит меня к одному из крытых грузовиков.

— Стой! — кричу я. — Кто вы такие? Стойте!

Он игнорирует меня, а кто-то другой открывает дверь.

— Тут ещё одна живая, — говорит он, пока я пинаюсь и вырываюсь.

— Тогда мешок ей на голову, — лениво отвечает кто-то.

— Нет! — кричу я. — Прекратите!

Внезапно мир темнеет. Мне что-то натянули на голову. Я кричу, но рот набивается тканью, пахнущей и отдающей застарелым потом. Я давлюсь, пока кто-то грубо связывает мне руки, потом меня поднимают и бесцеремонно бросают на другую твёрдую поверхность. В кузов грузовика.

Я чувствую вокруг других людей.

Кто-то тихо касается меня, остальные сдвигаются, освобождая место.

Потом мне резко пинают по рёбрам. Я стону и сворачиваюсь клубком.

— Нет! — выкашливаю я. — Отпустите меня!

Двигатель грузовика взвывает, и я начинаю кричать ещё громче.

Машина трогается.

Нас куда-то увозят.

Я не замолкаю. Зову Рука. Зову маму.

Кричу снова и снова, пока голос наконец не исчезает совсем.

А потом во мне ничего не остаётся.

Конец… пока что

Благодарности

Прошедший год был настоящими американскими горками, и за эту книгу мне хочется поблагодарить очень многих. Первой, конечно же, моего редактора — женщину, которая буквально способна сделать возможным что угодно, Лиз Пеллетье. Каждый раз, когда мне кажется, что я написала довольно хорошую книгу, ты приходишь и показываешь, как сделать её ещё лучше. Я люблю, когда мне бросают вызов и заставляют расти, и благодарна тебе за то, как ты помогла мне развиваться как писателю.

И даже если бы всё, что ты делала, сводилось к изданию книг, этого уже хватило бы. Но нет — ты ещё и исполняешь мечты, продаёшь права на экранизации для кино и телевидения и занимаешься кучей других вещей, о которых я пока даже не могу говорить.

В связи с этим огромное спасибо команде Premeditated за все советы и участие. Было невероятно видеть первые элементы работы, которая однажды оживит эту книгу на экране, и мне не терпится узнать, что ждёт нас впереди. Когда-нибудь, когда мы увидим Поэт и Рука на экране, это станет итогом огромного труда, страсти и преданности делу — и я знаю, как сильно буду этим гордиться.

И, конечно, всей команде Entangled. Вас так много, и каждый неустанно трудится, с огромным вниманием выпуская каждую книгу.

Огромное спасибо Ребекке Хейман и Ханне Линдси за великолепную, вдумчивую редактуру, которая помогла этой книге по-настоящему засиять. Бри Арчер, Элизабет Тёрнер Стоукс, Эл-Джей Андерсон и Элизабет Уэйант — спасибо за ещё одну потрясающую обложку. Розовую! Я всегда мечтала о книге с розовой обложкой.

Спасибо Мелани Смит, Мередит Джонсон, Мэдисон Пеллетье, Стейси Абрамс, Кёртису Свелаку, Джоанн Рэймонд, Хизер Риччо, Майку Абрамсу, Ханне Ли-Пас, Молли Маджумдер и Каю Крамеру за всю координацию маркетинга, поездок, PR и ещё миллиона вещей.

Спасибо Recorded Books за потрясающую аудиокнигу и рассказчице Сонеле Нанкани, которая неизменно великолепно оживляет моих персонажей.

Моей британской команде — Ребекке Хилсдон, Ясмин Аншур, Джесси Бесвик и Дженне Петтс из Michael Joseph — спасибо за вашу поддержку. Я никогда не забуду те сияющие фиолетовые предварительные экземпляры, которые вы создали. Это было гениально.

Спасибо OwlCrate и FairyLoot за великолепные специальные издания «Штормбрейкера». Оба получились совершенно волшебными, и я всегда буду ими дорожить.

Моему агенту Лорен Спиллер. Твоё имя уже стоит в конце стольких моих книг, но у меня всё равно никогда не закончатся слова благодарности за всё, что ты делаешь.

Моим друзьям-писателям, которые всегда рядом: поддерживают, составляют компанию и празднуют вместе со мной каждую победу. Я люблю вас всех. Без вас я бы не выдержала эту жизнь.

И наконец — но никогда не в последнюю очередь — моей семье. Вы мой мир, даже когда я занята созданием вымышленных миров, и мне невероятно повезло, что вы у меня есть.