Вот уже 264 дня Джульетта не касалась другого человека. В последний раз, когда это случилось, все кончилось трагедией, и ее заперли в закрытой психиатрической клинике…
Никто не знает, откуда у нее этот необычный дар – убивать прикосновением. Впрочем, до Джульетты никому нет дела: мир задыхается от последствий глобальной катастрофы, которая унесла и продолжает уносить жизни миллионов людей…
Но внезапно Джульеттой заинтересовались, и не кто-нибудь, а всемогущая организация «Оздоровление», жестко и беспощадно управляющая тем, что еще осталось от человеческой цивилизации. Теперь Джульетте предстоит сделать выбор: стать или ОРУДИЕМ в чужих руках – или ВОИНОМ…
v 1.0 – Создание fb2 из издательского текста (Ruslan)
Tahereh Mafi
Shatter Me
Destroy Me
Unravel Me
Fracture Me
Ignite Me
© Tahereh Mafi, 2011, 2012, 2013, 2014
© Перевод. О. Мышакова, 2012
© Издание на русском языке AST Publishers, 2022
Моим родителям и мужу.
Когда я сказала, что хочу дотронуться до Луны, ты взял меня за руку, обнял и научил летать
Передо мною два пути,
Но сразу по двум нельзя идти,
И выбрал я неторный путь,
Который немногие выбирали.
Я сижу под замком двести шестьдесят четыре дня.
У меня нет ничего, кроме маленькой записной книжки, сломанного карандаша и цифр в голове, составляющих мне компанию. Одно окно. Четыре стены. Сто сорок четыре квадратных фута пола. Двадцать шесть букв алфавита. Я молчу все двести шестьдесят четыре дня изоляции.
Шесть тысяч триста тридцать шесть часов я не касалась другого человека.
– У тебя будет сокамерник сосед, – сказали они.
–
–
Они – миньоны Оздоровления, инициативы, которая должна помочь нашему умирающему обществу. Они вытащили меня из родительского дома и заперли в психлечебницу за нечто неподвластное мне. Никому нет дела, что я не знала о своей способности. Не знала, что делаю.
Я не знаю, кто я.
Знаю только, что меня шесть часов тридцать семь минут везли сюда в белом фургоне. Я знаю, что меня приковали к сиденью наручниками. Я знаю, что меня привязали к стулу.
Я знаю, что небо с каждым днем приближается к земле.
Солнце падает в океан, заливая коричневыми, красными, желтыми, оранжевыми брызгами мир за окном. Миллионы листьев с тысяч разных веток окунаются в ветер, трепеща от лживого обещания полета. Порывы ветра подхватывают их высохшие крылья лишь для того, чтобы, забытых, бросить на землю, под ноги солдатам, расквартированным на этой улице.
Сейчас уже не так много деревьев, как раньше, говорят ученые. Когда-то наш мир был зеленым, облака белыми, а солнце давало правильный свет. Но я плохо помню тот мир. Я мало что помню из прежнего. Единственное существование, которое я знаю, – то, что мне назначили. Эхо прежней жизни.
Прижимаю ладонь к маленькому квадрату стекла и ощущаю, как холод сжал мне руку знакомым приветствием. Мы оба одиноки, оба существуем безальтернативно.
Беру почти бесполезную ручку, из которой разрешаю себе тратить очень немного пасты в день, и смотрю на нее. Оставь, брось попытки записывать. Может, сосед даже хорошо. Разговор с живым человеком – тоже облегчение. Вспоминаю, как пользоваться голосом, складываю губы, выговаривая знакомые слова, от которых отвык рот. Практикуюсь целый день.
Удивляюсь, что не разучилась говорить.
Скатываю записную книжку в комок и засовываю в трещину в стене. Сажусь на покрытые простыней железные прутья, заменяющие мне постель, и жду. Раскачиваюсь взад-вперед и жду.
Я ждала очень долго и заснула.
Открыв глаза, вижу над собой в упор два глаза, две губы, два уха и две брови.
Подавляю крик, подавляю желание убежать, подавляю ужас, сковавший мое тело.
– Ты же ма… ма…
– А ты девочка. – Подвигав бровями, он встает – лицо отодвигается – с ухмылкой, не улыбкой. Мне хочется плакать, я смотрю на него с отчаянием, страхом, то и дело бросая взгляды на дверь, которую бессчетное число раз пыталась открыть. Они заперли меня с мальчишкой. С мальчишкой!
Боже, они пытаются меня убить!
Они сделали это нарочно.
Новая пытка, мучить меня отсутствием сна. Рукава у… сокамерника закатаны до локтей, руки густо покрыты татуировками. В брови след от пирсинга – кольцо, видимо, отобрали. Синие глаза, темные волосы, волевой подбородок, стройное, мускулистое тело. Красавец. Опасный. Ужасный. Чудовищный.
Сокамерник засмеялся. Я упала с кровати и отползла в угол.
Он смерил взглядом тощую подушку на второй кровати, которую утром поставили на свободное место, комковатый матрац и вытертое до основы одеяло: оно прикроет его максимум до лопаток. Посмотрел на мою кровать. Затем на свою.
Одной рукой он сдвинул кровати вместе и ногой пихнул металлические рамы к одной стене. Растянулся на двух матрацах, взбил мою подушку и сунул себе под шею. Меня затрясло.
Я закусила губу и забилась в угол потемнее.
Он украл мою постель, мое одеяло, мою подушку.
Мне остался только пол.
У меня будет только пол.
Я никогда не буду с ним драться, потому что боюсь, я парализована страхом, превратилась в настоящего параноика.
– Так ты что, сумасшедшая? Поэтому тебя тут держат? –
– Как тебя зовут? – спросил он.
До меня долетел раздраженный вздох. Сокамерник повернулся спиной на кровати, половина которой только что была моей. Я не спала всю ночь, положив подбородок на колени, крепко обхватив себя руками и свесив длинные темные волосы – единственную завесу между нами.
Я не буду спать.
Я не могу спать.
Не могу снова слышать эти крики.
Утро встретило нас запахом дождя.
Воздух в камере промозглый и тяжелый от запаха мокрого камня и сырой земли. Глубоко вздохнув, на цыпочках подхожу к окну и прижимаюсь носом к холодной поверхности. От моего дыхания стекло запотевает. Закрыв глаза, слушаю мягкие частые удары капель, не заглушаемые ветром. Капли дождя – единственное напоминание о том, что у туч тоже бьется сердце. Как и у меня.
Меня всегда интересовали дождевые капли.
Ведь это же интересно, как они падают, спотыкаясь, ломая ноги, забывая парашюты, когда вываливаются из туч и несутся к неизвестному финалу. Словно кто-то вытряхивает над землей карманы, не заботясь, куда попадет содержимое, не думая, что капли разбиваются, ударившись о землю, оставляя мокрые кляксы на асфальте, и что люди проклинают дни, когда дождевые капли осмеливаются постучаться к ним в дом.
Я дождевая капля.
Окно говорит мне, что мы недалеко от гор и близко к воде, но сейчас все в мире близко к воде. Я только не знаю, с какой мы стороны, куда выходит окно камеры. Прищуриваюсь от раннего утреннего света. Кто-то поднял солнце и пришпилил к небесам, но каждый день небо нависает немного ниже, чем накануне. Словно невнимательный родитель, который знает тебя лишь наполовину, солнце не замечает, как меняются люди в его отсутствие. В темноте мы становимся совсем другими.
Внезапный шорох означает, что мой сокамерник проснулся.
Резко оборачиваюсь, словно меня опять застали за кражей еды. Это случилось всего однажды, но родители не поверили, что я взяла ее не для себя. Я говорила, что пытаюсь спасти бродячих кошек за углом, но они не считали меня настолько человечной. Только не я. Не такое такая, как я. Впрочем, они никогда не верили мне, поэтому я и оказалась здесь.
Сокамерник испытующе смотрит на меня.
Он заснул, не раздеваясь, в темно-синей футболке и светлых штанах со множеством карманов, заправленных в высокие, до голени, ботинки.
На мне одежда из мертвого хлопка[1], зато щеки зарделись живыми розами.
Он медленно прошелся взглядом по моей фигуре, и от этого неторопливого разглядывания у меня забилось сердце. Розовые лепестки опали со щек и закружились коконом, отчего-то лишая меня мужества.
Перестань на меня смотреть, хочу я сказать.
Перестань трогать меня своими глазами, держи руки при себе и – пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
– Как тебя зовут? – Он наклонил голову набок, и сила тяжести раскололась пополам.
Выжидаю минуту, моргаю, выравниваю дыхание.
Он шевельнулся, и мои глаза брызнули тысячей осколков. Рикошетом разлетевшись по комнате, они делали миллион снимков, миллион моментальных фотографий. Мельтешившие образы поблекли от времени, замороженные мысли робко затрепетали в мертвом пространстве, ураган воспоминаний рвал душу.
Резкий вздох, и я очнулась.
– За что ты здесь? – спрашиваю я, обращаясь к трещинам в бетонной стене. Четырнадцать трещин в четырех стенах, тысячи оттенков серого. Пол, потолок – все бетонное. Жалкие ложа – кроватные рамы – сварены из старых водопроводных труб. Маленький квадрат окна, слишком толстое стекло, чтобы выбить. Надежда иссякла. Глаза болят, трудно сфокусировать взгляд. Палец медленно ведет дорожку по холодному полу.
Я сижу на полу, где пахнет льдом, металлом и грязью. Сокамерник усаживается напротив по-турецки. Слишком блестящие у него ботинки для этого заведения.
– Ты меня боишься. – Его низкий голос не имеет формы.
Пальцы сами сжались в кулак.
– Я боюсь, что ты псих.
Может, я и лгу, но это не его дело.
Сокамерник фыркает. Звук эхом отдается в мертвом воздухе камеры. Я не поворачиваю головы, не смотрю в глаза, сверлящие меня. Вдыхаю затхлость, переработанный кислород. Горло сжимается от знакомого ощущения, которое я уже научилась подавлять.
Два стука в дверь возвращают меня к реальности.
За долю секунды сокамерник оказывается на ногах.
– Там никого нет, – говорю я. – Это наш завтрак.
Двести шестьдесят четыре завтрака, а я так и не разобралась, из чего они состоят. Пахнущий химией аморфный кусок, который всегда приносят, когда уже нет сил терпеть голод. Иногда слишком сладкий, иногда пересоленный, но всегда отвратительный. Большую часть времени я слишком голодна, чтобы замечать разницу.
Я слышу, как сокамерник после секундного колебания подошел к двери, отодвинул задвижку маленькой щели и выглянул в мир, которого нет.
– Черт! – Он буквально запустил подносом в отверстие и прижал ладонь к рубашке. – Черт, черт! – Он сжал пальцы в кулак и стиснул челюсти. Обжегся. Я бы предупредила, если бы он слушал.
– Нужно выждать минимум три минуты, а потом уже трогать поднос, – говорю я стене, не глядя на зажившие шрамы, украшающие мои маленькие руки. На ожоги, которых никто не научил меня избегать. – Мне кажется, они делают это специально, – тихо добавляю я.
– О, сегодня ты со мной разговариваешь? – Он зол, в его глазах блеск, но он отводит взгляд. Я понимаю, что он скорее смущен, чем рассержен. Сильный. Слишком сильный, чтобы делать дурацкие ошибки на глазах у девчонки. И слишком гордый, чтобы выдать боль.
Смыкаю губы, глядя в маленький стеклянный квадрат, который здесь называется окном. Сейчас животных почти не осталось, но я слышала рассказы о летающих птицах. Может, если повезет, однажды я увижу такую. Теперь в ходу самые дикие слухи, в которые мало верится, но я от многих слышала, что за последние несколько лет они своими глазами видели летающую птицу. Поэтому я смотрю в окно.
Сегодня я увижу птицу. Она будет белой, с золотой макушкой вроде короны. Она пролетит мимо окна. Сегодня я увижу птицу. Она будет белой, с золотой макушкой вроде короны. Она пролетит мимо окна. Сегодня я…
Его рука.
На моем плече.
Кончики пальцев.
Два пальца касались меня через одежду меньше секунды, и каждый мускул, каждая связка моего тела налились напряжением, сплелись в узлы, от которых каменеет спина. Я осталась очень спокойной. Я не двигаюсь, не дышу. Может, если не двигаться, прикосновение продлится вечно.
До меня никто не дотрагивался двести шестьдесят четыре дня.
Порой казалось, что одиночество во мне вот-вот взорвется, выдавившись через кожу, и я не знала, поможет ли мне плач, крики или истерический смех. Иногда я так отчаянно хотела к кому-нибудь прикоснуться и, в свою очередь, ощутить прикосновение, что почти не сомневалась – вот-вот я попаду в альтернативную вселенную, где меня никто не найдет.
Это уже перестало казаться невозможным.
Я кричала много лет, но никто меня не слышал.
– Ты что, есть не хочешь? – говорит сокамерник тише и с ноткой волнения.
–
Меня будто ударили под ложечку.
Его глаза. Что-то в его глазах.
Я отодвинула от себя тот мир, заперла его, с огромным трудом повернув ключ.
Тьма спрятала меня в своих складках.
– Эй…
Резко открываю глаза. Словно от двух разбитых окон, рот наполнился стеклом.
– Что с тобой? – Он силится говорить безразлично, но сквозь напускное равнодушие в голосе слышится тревога.
Сосредоточиваюсь на прозрачном квадрате, вбитом между мной и свободой. Я хочу размозжить этот бетонный мир, чтобы и памяти о нем не осталось. Я хочу быть больше, лучше, сильнее.
Я хочу быть злой, злой, злой.
Я хочу стать птицей, которая улетит отсюда.
– Что ты пишешь? – спрашивает сокамерник. – Почему не отвечаешь? – Он слишком близко, слишком близко, слишком близко.
Никто никогда не подходил ко мне так близко.
Сквозь зубы всасываю воздух и жду, пока он отойдет, как все остальные в моей жизни. Не отрываю глаза от окна, от обещания еще возможного чуда. От обещания чего-то большего, лучшего, оправдания безумия, зреющего во мне, объяснения моей неспособности сделать хоть что-нибудь, не разрушив, не испортив. Сегодня я увижу птицу. Она будет белой, с золотой макушкой вроде короны. Она пролетит мимо окна. Сегодня я увижу птицу. Она…
– Эй…
– Не касайся меня, – шепчу я. Лгу, скрывая от него, что жажду прикосновений. Пожалуйста, трогай меня, хочется мне сказать.
Но когда ко мне прикасаются люди, происходит… всякое. Странное. Скверное.
Смертельное.
Я не помню тепла объятий. Руки болят от неизбежного льда изоляции. Собственная мать не могла держать меня на руках. Отец не мог согреть мои ледяные руки. Я жила в мире пустоты.
Привет.
Мир.
Ты меня забудешь.
Тук-тук.
Сокамерник вскакивает на ноги.
Время принимать душ.
Дверь открывается в черную бездну.
Там нет ни цвета, ни света, ни обещаний, там только ужас, с той стороны. Никаких слов, никаких указаний, только открытая дверь, которая всякий раз означает одно и то же.
У сокамерника снова вопросы.
– Что за черт? – Он переводит взгляд с меня на иллюзию побега. – Нас выпускают?
– Пора принимать душ.
– Душ? – Оживление пропадает, но голос по-прежнему звенит от любопытства.
– У нас мало времени, – говорю я. – Надо торопиться.
– Подожди, куда? – Он тянется к моей руке, но я отодвигаюсь. – Света же нет, куда идти, не видно…
– Быстрее. – Я внимательно смотрю на пол. – Держись за подол моей рубашки.
– Да о чем идет речь?
Вдалеке раздался сигнал тревоги. Сирена все ближе, звук нарастает, и вот камера уже содрогается от предупреждающего воя. Дверь медленно поехала обратно. Я схватила сокамерника за футболку и решительно повела в темноту.
– Ничего. Не. Говори.
– Но…
– Ничего! – шикаю я, таща его за край футболки и нащупывая дорогу в лабиринте коридоров. Психиатрическая лечебница.
Вчерашний день стал исключением.
Это не может быть случайностью.
Глаза понемногу привыкают к вечной искусственной ночи. Пальцы касаются неровных стен. Сокамерник молчит. Я почти горжусь им. На фут выше меня, твердое от сильных мышц тело, сила обычного человека примерно моего возраста. Мир еще не сломал его. Сколько свободы в неведении…
– А что…
Я сильно дергаю его за футболку, чтобы молчал. Мы еще не прошли коридоры. У меня странное ощущение, что я защищаю его – парня, который может раздавить меня двумя пальцами. Он не понимает, каким уязвимым делает его неопытность. Не понимает, что его могут убить без всякого повода.
Я решила не бояться. Я считаю его поведение скорее мальчишеством, чем настоящей угрозой.
Мне хотелось бы завести друга.
Еще шесть футов, и стена из шероховатой становится гладкой. Поворачиваем направо. Два фута пустого пространства, и мы у деревянной занозистой двери со сломанной ручкой. Выждать три удара сердца, чтобы убедиться – мы одни. Один шаг вперед – и мягко тронуть дверь. Один негромкий скрип, и щель расширяется. Внутри ничего не видно, но я представляю, как выглядит душевая.
– Сюда, – шепотом говорю я.
Я тяну его к душевым кабинкам и шарю по полу в поисках обмылков, застрявших в стоке. Нахожу два кусочка, один вдвое больше другого.
– Протяни руку, – говорю я в темноту. – Он скользкий, не урони. Мыла мало, нам сегодня повезло.
Несколько секунд нет ответа. Начинаю волноваться:
– Ты тут?
Неужели ловушка? Может, таков их план – его послали убить меня в этой каморке в кромешной темноте? Я до сих пор не знаю, что со мной хотят сделать в психлечебнице. Может, решили, что с меня достаточно изоляции, но ведь могут и убить. Так целесообразнее.
Не сказала бы, что я этого заслуживаю.
Я здесь за то, что совершила ненамеренно, и никому, похоже, нет дела, что это был несчастный случай.
Я не слышу шума воды, и сердце останавливается. Эта душевая редко бывает полной, но, как правило, один-двое моются. Я пришла к выводу, что обитатели лечебницы действительно психически больны и либо не в состоянии найти дорогу в душевую, либо не обращают внимания на такие мелочи.
С усилием сглатываю комок в горле.
– Как тебя зовут? – Его голос раскалывает воздух и мой поток сознания. Я чувствую его дыхание гораздо ближе, чем прежде. Сердце бьется быстрее; не понимаю, почему я не могу справиться с собой. – Это что, тайна?
– Ты ладонь подставил? – спрашиваю я пересохшим ртом. Выходит грубо и хрипло.
Он подается на несколько дюймов вперед. Я боюсь дышать. Его пальцы тронули жесткую ткань единственной одежды, которая у меня есть, и я с облегчением выдыхаю. Пока он не дотронется до моей кожи… Пока он не дотронется до моей кожи… Пока он не дотронется до моей кожи, мой секрет остается при мне.
Моя тонкая рубаха столько раз стиралась в здешней жесткой воде, что царапает кожу, как джутовый мешок. Уронив больший обмылок в ладонь сокамерника, на цыпочках отхожу назад.
– Я включу для тебя душ, – объясняю я, стараясь не повышать голос, чтобы другие не услышали.
– А что с одеждой делать?
Он по-прежнему слишком близко.
Неистово моргаю в темноте.
– Придется раздеться.
Послышалось отрывистое сопение – он беззвучно смеется.
– Нет, это понятно. Куда ее деть, пока я моюсь?
– Постарайся не намочить.
Он глубоко вздыхает.
– Сколько у нас времени?
– Две минуты.
– Господи, ну почему ты ничего не гово…
Включаю два душа одновременно, и его жалобы тонут под частыми пульками воды из едва работающих насадок.
Я двигаюсь автоматически. Я столько раз это делала, что уже запомнила самые эффективные методы оттирания, смывания и расходования мыла на тело и волосы. Полотенец нет, поэтому фокус в том, чтобы не намочить какую-нибудь часть тела слишком сильно. Высушиться толком не удастся, и следующую неделю будете подыхать от пневмонии. Я знаю.
Ровно через девяносто секунд я выкрутила волосы и натянула изношенную одежду. Единственное, что до сих пор остается в сносном состоянии, – теннисные туфли: мы здесь мало ходим.
Сокамерник отстал лишь на несколько секунд. Надо же, какой способный ученик.
– Держись за подол моей футболки, – приказываю я. – Надо спешить.
Его пальцы на целую секунду коснулись моей поясницы, и я зубами впилась в губу, чтобы подавить интенсивность ощущения, и едва не застыла на месте. Никто никогда не подносил ко мне руку даже близко.
Ускоряю шаг, чтобы он чуть отодвинул руку. Сокамерник спотыкается в темноте, но не отстает.
Наконец мы оказываемся в знакомых четырех бетонных стенах, вызывающих клаустрофобию. Сокамерник не сводит с меня глаз.
Съеживаюсь в углу. У него по-прежнему моя кровать, одеяло, подушка. Я прощаю ему неопытность, но становиться друзьями, пожалуй, рановато. Возможно, я слишком поспешила ему помочь. Может, он здесь, чтобы издеваться надо мной. Если я не согреюсь, то заболею. Волосы мокрые, а одеяло, в которое я обычно их заворачиваю, все еще на его стороне камеры. Кажется, я по-прежнему боюсь его.
С судорожным вздохом испуганно поднимаю голову и в тусклом свете дня вижу, как сокамерник накрывает мои плечи двумя одеялами.
Моим.
И своим.
– Прости, я вел себя по-хамски, – шепчет он куда-то в стену. Он не коснулся меня, и я испытала
– Я Адам, – медленно говорит он, отодвигаясь от меня, пока в комнате не стало казаться пусто. Правой рукой он снова тащит одну кроватную раму к моей стене.
Адам.
Какое хорошее имя. Сокамерник с хорошим именем.
Это имя мне всегда нравилось. Не помню почему.
Я не стала тратить время, залезая на едва прикрытые пружины матраца. Я так измучена, что почти не ощущаю металлических колец, готовых проткнуть мне кожу. Я не спала больше суток. «Адам – хорошее имя», – успела подумать я, прежде чем меня поглотила усталость.
Ужас разрезал мои веки, и глаза открылись.
Я плаваю в холодном поту, мысли захлестывают волны незабытой боли. Глаза фокусируются на двух черных кружках, растворившихся в темноте. Я не знаю, сколько я спала. Я и не подозревала, что могу напугать сокамерника своими снами. Иногда я кричу во сне.
Адам смотрит на меня.
Тяжело дыша, сажусь прямее, плотнее заворачиваюсь в одеяла и только тут спохватываюсь, что украла его единственное средство согреться. Даже в голову не пришло, что он мерзнет не меньше меня. Зябко дрожу; Адам, впрочем, кажется неподвижным – мощный силуэт на фоне занавеса черноты.
– В этом заведеньице крики никогда не смолкают, что ли?
– Нет, – отвечаю почти беззвучно. На щеках проступает легкая краска, но в темноте не заметно. Адам, должно быть, слышал мои крики.
Иногда мне хочется, чтобы не надо было спать. Иногда думаю, что, если замереть и не шевелиться никогда-никогда, все изменится. Я замру, и боль замрет. Иногда не двигаюсь часами. Ни на дюйм.
Если время остановится, ничего дурного не произойдет.
– Тебе плохо? – В голосе Адама слышится озабоченность. Я смотрю на его сжатые кулаки, на глубокую поперечную морщину, пересекающую лоб, на напряженный подбородок. Человек, укравший у меня кровать и одеяло, сегодня обошелся без ничего. Задиристый и беззаботный считаные часы назад; внимательный и тихий сейчас. Мне становится не по себе: неужели он так быстро сломался? Что такого он слышал, пока я спала?
Жаль, что я не могу спасти его от страха.
Вдалеке что-то разбилось, и откуда-то донесся крик боли. Наши камеры глубоко утоплены в бетоне, стены толще, чем полы и потолки, звуки почти не вырываются. Если бы еще и вопли слушать, жизнь стала бы невыносимой. Каждую ночь здесь раздаются звуки, которых я не слышу. Каждую ночь я гадаю, не моя ли сегодня очередь.
– Ты не сумасшедшая.
Смотрю на него. Голова чуть наклонена, глаза сосредоточенны и ясны – в этом-то склепе, где мы заточены…
– Я думал, тут все психи, – продолжал он. – Думал, меня заперли с сумасшедшей.
Судорожно глотаю воздух.
– Забавно. Я тоже так подумала.
Одна.
Две.
Три секунды.
И он улыбается так широко, так весело и искренне, что мое тело словно сотрясает удар грома. Что-то колет в глазах, колени разом слабеют. Я не видела улыбки двести шестьдесят пять дней.
Адам поднимается на ноги.
Протягиваю ему его одеяло.
Он берет одеяло и туже заворачивает в него меня. Что-то сжимает грудь. Легкие словно проткнули чем-то острым и стянули вместе. Я решила не двигаться целую вечность.
– Что-то не так? – спрашивает он.
– Нет, ничего.
Еще пять секунд.
– Можно мне сесть рядом?
Это было бы здорово.
– Нет. – Я снова смотрю в стену.
На щеках у него на секунду проступают желваки. Он проводит рукой по волосам. Я впервые спохватываюсь, что он без футболки. В камере так темно, что я вижу только контуры его фигуры, можно сказать, один силуэт: у луны лишь маленькое окошко, чтобы скупо осветить часть пола. Но мне видно, как с каждым движением у него напрягаются мышцы рук. Меня жжет неведомое пламя. Огненные языки лижут кожу, под ложечкой нестерпимый жар. Каждый дюйм его тела наполнен силой, каждый изгиб чуть светится в темноте. За семнадцать лет я не видела ничего подобного. За семнадцать лет я никогда не говорила с ровесником.
Плотно закрываю глаза – так, что веки будто срослись.
Скрипнула его кровать – пружины застонали, когда он сел. Разлепив глаза и глядя в пол, спрашиваю:
– Тебе, наверное, холодно?
– Нет, – шумно вздыхает он. – Вообще-то я горю.
Вскакиваю на ноги – одеяла падают на пол.
– Ты заболел? – Вглядываюсь в его лицо, ища признаки лихорадки и не осмеливаясь приблизиться ни на дюйм. – Голова кружится? Суставы ломит? – Я стараюсь вспомнить собственные симптомы. Тогда я слегла на неделю. Сил хватало только подползти к двери и по-собачьи, ртом съесть еду с подноса. Не знаю, как я выжила.
– Как тебя зовут?
Спрашивает уже в третий раз.
– Ты, наверное, заболел.
Больше я не могу заставить себя ничего сказать.
– Я не болен, просто жарко. Обычно я не сплю в одежде.
Под ложечкой стало щекотно и горячо. Меня буквально скрутило от необъяснимого унижения. Я не знаю, куда глаза девать.
Глубокий вздох.
– Вчера я вел себя как дерьмо. Я обошелся с тобой хуже некуда и хочу извиниться. Я был не прав.
Набираюсь смелости и встречаюсь с Адамом взглядом.
Его глаза очень красивого кобальтового оттенка – синие, как зрелый синяк, ясные, глубокие и решительные. Подбородок волевой, четко очерченный, лицо сосредоточенное, внимательное. Он думал о вчерашнем всю ночь.
– Ладно, проехали.
– Почему ты все-таки не говоришь своего имени? – Он подается вперед, и я замираю.
Но быстро начинаю оттаивать.
Я таю.
– Джульетта, – шепчу я. – Меня зовут Джульетта.
Его губы, смягчившись, складываются в улыбку, от которой у меня по спине пробегает томительная судорога. Он повторяет мое имя, словно самый звук его забавляет. Радует. И нравится.
Я не знаю, когда это началось.
Я не знаю, почему это началось.
Я не знаю ничего ни о чем, кроме крика.
Моя мать закричала, поняв, что не может больше трогать меня. Отец закричал, увидев, что я сделала с матерью. Родители кричали, запирая меня в комнате, что я должна быть благодарна. За их еду. За человеческое обращение с существом, которое не может быть их ребенком. За деревянную ярдовую линейку, применяемую ими для того, чтобы отмерять расстояние от меня.
Я погубила их жизнь, сказали они мне.
Я украла их счастье. Убила надежду матери иметь еще детей.
Разве я не вижу, что сделала, говорили они мне. Разве не вижу, что все испортила?
Я всячески пыталась исправить то, что испортила. Каждый день старалась быть такой, как они хотели. Все время пыталась стать лучше, но не знала как.
Я только знала, что ученые ошибаются.
Земля плоская.
Я это точно знаю, потому что меня столкнули с края, и семнадцать лет я держусь из последних сил. Все семнадцать лет я пытаюсь забраться обратно, но почти невозможно преодолеть силу тяжести, когда никто не желает тебе помочь. Протянуть руку.
Когда никто не хочет рисковать, коснувшись тебя.
Сегодня идет снег.
Бетон ледяной и жестче, чем обычно, но я предпочитаю морозилку удушающей влажности летних дней. Лето – мультиварка, в которой все в мире закипает, а оно знай повышает температуру по одному градусу. Лето обещает миллион счастливых прилагательных, а затем вливает смрад нечистот в твои ноздри. Ненавижу жару и липкий, потный ад. Ненавижу вялую, равнодушную скуку солнца, слишком занятого собой, чтобы заметить бессчетные часы, которые мы проводим в его присутствии. Солнце – надменное существо: устав от нас, оно покидает мир.
Луна – верный товарищ.
Она никогда не уходит. Она всегда здесь, смотрит, знает наши светлые и темные стороны и вечно меняется, совсем как мы. Каждый день она новая. Иногда слабая и тусклая, иногда сильная и яркая. Луна понимает, что означает быть человеком.
Неуверенным. Одиноким. Полным несовершенств.
Я так долго смотрела в окно, что забыла себя. Я вытягиваю руку поймать снежинку, но пустой кулак смыкается в ледяном воздухе.
Хочу просунуть кулак, прикрепленный к моему запястью, через окно.
Чтобы что-то почувствовать.
Чтобы ощутить себя человеком.
– Который час?
Долю секунды мои веки трепещут. Голос Адама вернул меня в мир, который я стараюсь забыть.
– Не знаю.
Я понятия не имею, который сейчас час. Я не знаю, какой сегодня день недели, какой месяц и даже какое время года должно сейчас быть.
У нас уже нет смены сезонов.
Животные умирают, птицы не летают, зерна не достать, цветов не осталось. Погода будто сошла с ума. Иногда в зимние дни жара под девяносто два градуса. Иногда без всяких причин идет снег. Мы уже не можем вырастить достаточно зерновых, животным не хватает еды, мы не можем накормить людей нормальной пищей. Человечество вымирало с угрожающей скоростью, прежде чем к власти пришли сторонники Оздоровления, уверяя, что знают выход. Оголодавшие животные готовы были питаться чем угодно, а голодные люди готовы были есть отравленных животных. Мы убивали себя в попытке выжить. Погода, растения, животные и спасение человека нераздельно связаны. Естественные составляющие природы между собой не воюют, это вредило бы экосистеме. Нашей атмосфере. Нашим животным. Нашим собратьям-людям.
Оздоровленцы обещали все исправить. Но если жизнь при новом режиме немного улучшилась, куда больше людей умерло от пистолетной пули, чем от пустого желудка. И ситуация накаляется.
– Джульетта!
Резко вскидываю голову.
В его взгляде осторожность, беспокойство. Анализирует он меня, что ли?
Отвожу глаза.
Он говорит, прочистив горло:
– Нас что, кормят раз в сутки?
При этом вопросе мы оба невольно смотрим на маленькую щель под дверью.
Я подтягиваю колени к груди и поровнее устраиваюсь на кроватной раме. Если сидеть очень-очень неподвижно, то почти не заметно, как металл впивается в тело.
– А здесь нет системы в подаче пищи, – отвечаю я, ведя пальцем новый узор по грубому одеялу. – Обычно что-то дают по утрам, но в остальном никаких гарантий. Иногда нам… везет. – Глаза сами поднялись к оконной раме, вбитой в стену. Красно-розовый свет сочится в камеру. Новое начало прежнего финала. Новый день.
Может, сегодня прилетит птица.
– Значит, раз в день открывают дверь, чтобы люди сделали свои дела, а если повезет, то нас кормят? Так, что ли?
Птица будет белой, с золотой макушкой вроде короны на голове. Она мелькнет за окном.
– Да.
– А как же групповая терапия? – Он едва сдерживает смех.
– До твоего прихода я не сказала ни слова за двести шестьдесят четыре дня.
Наступившее молчание очень красноречиво – я почти могу потрогать вину, под тяжестью которой поникли его плечи.
– Тебя сюда надолго? – спрашивает он наконец.
–
– А что твоя семья? – В его голосе искреннее сочувствие, будто он знает ответ.
– А ты здесь за что? – говорю я своим пальцам, чтобы не встречаться взглядом с Адамом. Я тщательно изучила свои руки и точно знаю, где каждая шишка, шрам и синяк, испестрившие кожу. Маленькие руки. Тонкие пальцы. Сжимаю и разжимаю кулаки, чтобы ослабить напряжение. Адам молчит.
Поднимаю глаза.
– Я не сумасшедший, – отвечает он наконец.
– Все так говорят. – Я чуть поворачиваю голову, лишь для того, чтобы покачать ею на долю дюйма. Помимо воли я то и дело поглядываю на окно.
– Почему ты все время смотришь в окошко?
Я не против его вопросов, правда. Просто отвыкла разговаривать. Странно тратить силы, заставляя губы складывать слова, объясняющие мои действия. Никому так долго не было до меня дела. Никто не видел меня достаточно близко, чтобы заметить – я часто смотрю в окно. Никто никогда не обращался со мной как с равной. С другой стороны, Адам не знает
Я забыла ответить, но Адам не сводит с меня взгляда.
Заправляю прядку за ухо и, вдруг передумав, спрашиваю:
– А почему ты так пристально за мной следишь?
Его глаза внимательны и любопытны.
– Я так рассудил: меня могли запереть с девчонкой, только если она сумасшедшая. Мне казалось, они придумали для меня новую пытку – посадить в камеру к психопатке. Я решил, ты мое наказание.
– Поэтому украл мою кровать.
Чтобы показать, кто здесь главный. Чтобы застолбить участок. Чтобы напасть первым.
Адам потупился, сжал и разжал кулаки, затем потер шею сзади.
– Почему ты мне помогла? Как ты узнала, что я тебя не обижу?
Я пересчитываю пальцы – убедиться, что все они при мне.
– Да я ничего…
– Не помогала мне или не знала, что я не опасен?
– Адам. – Губы округло сложились в его имя. Я удивилась приятному знакомому ощущению, когда слово скатилось с языка.
Он сидит почти так же неподвижно, как я. В глазах появилось новое выражение, которое я не могу понять.
– Да?
– Как там,
Боль исказила его четкие, красивые черты. Он справился с собой только через несколько секунд и взглянул на окно.
– Честно? Я не знаю, где лучше – здесь или там.
Я тоже смотрю на стекло, отделяющее нас от реальности, и жду, когда разомкнутся губы Адама, – мне хочется услышать, что он скажет. Но тут мое внимание привлекает уже сказанное – оно мечется в голове, затуманивая чувства, застилая глаза, ослабляя внимание.
– Ты знаешь, что это движение оказалось международным? – спрашивает Адам.
– Нет, – отвечаю я, умолчав, что меня вытащили из дома и насильно увезли три года назад. Получается, меня увезли ровно через семь лет после начала проповедей оздоровленцев и четыре месяца спустя после того, как они пришли к власти. Я не сказала Адаму, как мало знаю о новом мире.
По словам Адама, Оздоровление запустило руки в каждую страну, желая видеть лидерами государств своих ставленников. Он сказал, что необитаемые территории всего мира поделили на 3333 сектора, которые контролируют особые Уполномоченные Лица.
– Ты знаешь, что они нам лгали? – спрашивает Адам. – Ты знаешь, что оздоровленцы кричали – кому-то надо руководить, кто-то должен спасти общество, восстановить мир? Ты знаешь, что они заявили: истребление оппозиции – единственный путь к миру? Ты знаешь все это?
Тут я кивнула. Тут я ответила «да».
Эту часть я помню: возмущение, бунты, ярость.
Глаза закрылись в подсознательной попытке блокировать тяжелые воспоминания, но это возымело обратный эффект. Протесты. Митинги. Вопли о невозможности выжить. Я видела женщин и детей, погибших от голода, стертые в щебенку дома, лунный пейзаж вместо прежних полей, приносящих теперь единственные плоды – разлагающуюся плоть жертв военных действий. Я видела смешанный с землей мертвенно-красный, винно-красный, темно-красный и даже роскошный алый оттенок любимой маминой помады.
Можно сказать одно: все погибли.
– Оздоровление всеми мерами удерживает власть, – продолжает Адам, – пытаясь развязать войну против восставших противников нового режима. Как новая форма правления, Оздоровление ищет поддержку у всех международных сообществ.
Я гадала, где теперь те, кого я видела каждый день. Что сталось с их домами, родителями, детьми? Кто из них уже лежит в земле?
Сколько из них убиты?
– Они все уничтожают. – Голос Адама звучит странно торжественно в этой тишине. – Книги, артефакты, любое упоминание об истории человечества. Они доказывают, что это единственный способ улучшить создавшееся положение. Якобы нужно начать с чистого листа, чтобы не повторять ошибок предыдущих поколений.
Два
стука
в дверь,
и мы оба на ногах, грубо выдернутые в мрачную реальность.
Адам поднял бровь:
– Завтрак?
– Выжди три минуты, – напоминаю я. У нас прекрасно получалось не показывать голод, но двойной стук в дверь моментально лишил нас воли.
Они нарочно морят нас голодом.
– Да. – Его губы сложились в мягкую улыбку. – Не хочу еще раз обжечься. – Воздух колыхнулся, когда он шагнул вперед.
Я осталась сидеть неподвижно.
– Все же я не понял, – тихо говорит он. – За что тебя сюда посадили?
– Почему ты так много спрашиваешь?
Он в футе от меня, я – в десяти дюймах от спонтанного взрыва.
– У тебя очень глубокие глаза, – говорит он, наклонив голову набок. – Такие спокойные. Хочется узнать, о чем ты думаешь.
– Не нужно… – Мой голос дрогнул. – Ты меня совсем не знаешь.
Он засмеялся, и в его глазах заплясали веселые огоньки.
– Не знаю?
– Нет.
Покачав головой, он садится на свою кровать.
– Верно. Не знаю.
– Что?
– Ты права. – Он справился с собой. – Может, я и сумасшедший.
Отступаю на два шага.
– Может, и так.
Он снова улыбается, и мне хочется его сфотографировать. Я готова смотреть на изгиб этих губ остаток жизни.
– Да не псих я!
– Но ты не ответил, почему ты здесь, – упрямо повторяю я.
– Ты тоже.
Бросаюсь на колени и втаскиваю поднос через щель. Неопределимое варево дымится в двух оловянных кружках. Адам усаживается на пол напротив меня.
– Завтрак, – объявляю я, пододвигая ему его порцию.
Одно слово, две губы, три, четыре, пять пальцев складываются в один кулак.
Один угол, два родителя, три, четыре, пять причин прятаться.
Один ребенок, два глаза, три, четыре, семнадцать лет страха.
Сломанная швабра, два бешеных лица, злой шепот, замок на моей двери.
Посмотрите на меня, хочу я сказать. Говорите со мной иногда. Найдите мне средство от этих слез. Я очень хочу вздохнуть с облегчением первый раз в жизни.
Прошло две недели.
Две однообразные недели, две недели из ничего, кроме однообразия, две недели с сокамерником,
Он ласков со мной.
Я сижу у окна и смотрю, как смешиваются дождь, листья и снег. Они по очереди танцуют в воздухе, исполняя свои хореографические па для безразличных ко всему людей. Солдаты шагают, шагают, с топотом шагают под дождем, давя сапогами листья и выпавший снег. Стиснутые перчатками руки сжимают ствол оружия, способного стрелять в разных режимах. Они не дают себе труда заметить падающую с неба красоту. Они не знают свободы в ощущении вселенной на твоей коже. Им все равно.
Я хочу набить рот дождевыми каплями, а карманы – снегом. Хочу провести пальцем по жилкам упавшего листа, и чтобы ветер холодил мне нос.
Вместо этого я стараюсь не обращать внимания на отчаяние, хотя от него слипаются пальцы, и жду птицу, которую видела только во сне. Раньше птицы, говорят, летали. Прежде чем истончился озоновый слой, прежде чем от загрязнения атмосферы птицы мутировали в нечто
Едва ли такое маленькое живое существо могло соперничать со сложнейшим созданием человеческого ума, но искушение поверить слишком соблазнительно. Я мечтаю о птице в небе уже десять лет. Белой с золотой макушкой, словно в короне.
Только эта мечта дает умиротворение моей душе.
– Что ты пишешь?
Прищурившись, смотрю на его сильное тело, на легко появляющуюся улыбку. Не знаю, откуда у него силы улыбаться, несмотря ни на что. Сможет ли он сохранить отличную форму и этот особый изгиб губ, способный изменять судьбы? Представив, что с ним станет через месяц, я содрогнулась.
Не хочу, чтобы он стал таким, как я.
Опустошенным.
– Эй! – Он сгреб одеяло с моей кровати и нагнулся ко мне, одним движением обернув реденькую ткань вокруг моих плеч, ставших совсем прозрачными. – Ты что?
Пытаюсь улыбнуться, решив уйти от вопроса.
Он садится рядом, спиной к стене. Его плечи совсем близко, слишком близко недостаточно близко. Жар его тела согревает меня лучше одеяла. Суставы ломит от острого желания, безрассудной потребности, которой мне никогда не утолить. Тело молило о том, чего я не могу себе позволить.
Он заглядывает в маленький блокнот у меня в ладони, смотрит на сломанную ручку, зажатую в кулаке. Закрыв блокнот, я скатываю его в комок и засовываю в щель в стене, после чего принимаюсь изучать ручку на ладони, ощущая на себе испытующий взгляд.
– Ты пишешь книгу?
– Нет.
Нет, книгу я не пишу.
– Может, и зря.
Я встретилась с ним взглядом и сразу пожалела об этом. Нас разделяет менее трех дюймов, и я не могу двинуться, потому что умею только замирать. Мышцы напряжены, движения замедляются, каждый позвонок превращается в кубик льда. У меня захватывает дыхание, глаза расширяются, я не в силах оторваться от его пристального, упорного взгляда. Я не могу отвести глаза. Не знаю, куда отступить.
О Боже.
Его глаза!
Я лгала себе, упрямо отрицая невозможное.
Я его знаю, я его знаю, я его знаю, я его знаю.
Мальчик,
– Они хотят уничтожить английский язык, – негромко говорит Адам.
Мне стоит больших трудов не сбить дыхание.
– Они хотят создать все заново, – продолжает он. – Все переделать. Хотят уничтожить все, в чем якобы кроется корень наших проблем. По их мнению, нам нужен новый, универсальный язык. – Его голос дрогнул, он опустил глаза. – Они хотят уничтожить все известные языки.
– Ох нет, – задохнулась я. Перед глазами поплыли пятна.
– Я точно знаю.
– Нет!
Такого я представить себе не могла.
– Хорошо, что ты записываешь происходящее. Однажды и это станет незаконным.
Меня трясет. Тело сопротивляется Мальстрёму эмоций; мне больно от невозможности удержать мир, который я знала, и от того, что Адам меня не помнит. Ручка выпала на пол; я вцепилась в одеяло – не понимаю, как оно выдержало; острый лед кромсал мою кожу, сгустившийся ужас забивал вены. Мне и не снилось, что все станет так плохо. Я не думала, что Оздоровление зайдет так далеко. Они превратят в пепел, в прах культуру, красоту разнообразия. Гражданами нового мира станут безликие субъекты, легко заменяемые, легко удаляемые, легко уничтожаемые за неподчинение.
Мы утратим то, что делает нас людьми.
Накинув одеяло на плечи, заворачиваюсь в теплый кокон. Дрожь не проходит. Меня пугает непокорность собственного тела – я не могу унять тремор.
Неожиданно мне на спину ложится теплая ладонь.
Прикосновение обжигает кожу сквозь слои ткани. Судорожно втягиваю воздух, едва не разрывая легкие. Меня охватывает замешательство, смешанное с нестерпимым
Не хочу, чтобы он меня боялся.
– Эй… – Мягкий голос едва слышен. Его руки сильнее, чем все мышцы моего тела. Адам притягивает меня, запеленутую, к себе, и я разлетаюсь на кусочки. Два, три, четыре, пятьдесят тысяч осколков вонзаются в сердце, тают каплями теплого меда и бальзамом льются на шрамы моей души. Одеяло – единственная преграда между нами, и Адам прижимает меня все ближе, все сильнее, пока я не начинаю ощущать биение его сердца. Сталь обнимающих рук перерезала путы, сковывавшие мое тело. Исходящий от Адама жар растопил кристаллы льда, согрев меня изнутри, и я таю, таю, таю, веки трепещут и медленно опускаются, и тихие слезы сами струятся по щекам от единственного желания – замереть в его объятиях. – Все хорошо, – шепчет Адам. – С тобой все будет хорошо.
Правда – завистливая, злобная, вечно бдящая хозяйка, хотелось мне сказать. У меня никогда ничего не будет хорошо.
Мне пришлось напрячь каждое хлипкое мышечное волокно всего моего существа, чтобы отодвинуться от Адама. Так надо.
– Джульетта…
– Меня нельзя трогать. – Дыхание стало частым-частым, в горле ком, пальцы дрожат мелкой дрожью, сжимаю их в кулак. – Нельзя трогать. Нельзя… – Я не свожу взгляд с двери.
Он поднимается на ноги.
– Почему?
– Нельзя, и все, – шепчу я в стену.
– Я не понимаю, почему ты не говоришь со мной? Сидишь в углу целый день, пишешь в своей книжке, смотришь куда угодно, только не на меня. Тебе так много надо сказать клочку бумажки, а я стою в одном шаге, но ты даже не замечаешь меня. Джульетта! – Он проворно хватает меня за локоть. Отворачиваюсь. – Почему ты даже не смотришь на меня? Я тебе ничего не сделаю…
Ты меня не помнишь.
– Ты меня не знаешь. – Мой голос звучит ровно и плоско, руки и ноги онемели, будто ампутированные. – Мы сидим в одной камере две недели, ты решил, что достаточно узнал меня, но ты по-прежнему ничего обо мне не знаешь. Что, если я сумасшедшая?
– Никакая ты не сумасшедшая, – говорит он сквозь зубы. – И прекрасно это знаешь.
– Значит, сумасшедший ты, – возражаю я. – Один из нас точно псих.
– Это неправда.
– Скажи мне, за что ты здесь, Адам? Что ты, якобы здоровый, делаешь в психиатрической лечебнице?
– Я задаю тебе тот же вопрос с первого дня.
– Может, ты задаешь слишком много вопросов?
Слышу, как он с силой выдохнул и невесело засмеялся:
– Мы, можно сказать, последние живые люди в этом заведении, а ты и меня хочешь заткнуть?
Закрываю глаза и думаю только о дыхании.
– Отчего же, говорить можно. Дотрагиваться нельзя.
Семь секунд молчания присоединились к беседе.
– А если я хочу тебя трогать?
Мое сердце превратилось в дуршлаг от пятнадцати тысяч выражений острого недоверия. Меня посетило искушение повести себя безрассудно – болезненное, отчаянное желание получить навсегда запретный для меня плод. Я отвернулась, но не удержала ложь, и она выплеснулась у меня изо рта:
– А если я этого не хочу?
– Я тебе настолько противен? – резко спрашивает он.
Невольно оборачиваюсь, застигнутая врасплох его словами, и выдаю себя. Он смотрит на меня сурово, сжав челюсти, выставив подбородок, пальцы скрючены, как когти. Глаза, эти два ведра дождевой воды, глубокие, свежие и чистые.
Обиженные.
– Ты не знаешь, о чем говоришь, – задыхаясь, бормочу я.
– Ты не можешь ответить на простой вопрос!
Покачав головой, он отворачивается к стене.
Мое лицо застыло, как бесстрастная маска, руки и ноги будто залиты гипсом. Опустошенная, я ничего не чувствую. Я ничто, я пустота, я не могу пошевелиться. Смотрю на маленькую трещину у самой тенниски. Я буду смотреть на нее целую вечность.
Одеяла упали на пол. Мир расплывается, будто сбили резкость, в ушах звучат звуки иных измерений. Глаза закрываются, мысли куда-то плывут, воспоминания остро колют в самое сердце.
Я знаю его.
Я изо всех сил пыталась не думать о нем.
Я старалась забыть его лицо.
Я хотела забыть эти синие глаза, но я знаю его, я знаю его, я знаю его. В последний раз я видела его три года назад.
Я никогда не могла бы разлюбить Адама.
А он забыл меня.
Я помню телевизоры, камины, фаянсовые раковины. Я помню билеты в кино, парковки, фургоны для перевозки мебели. Я помню парикмахерские, каникулы, оконные жалюзи, одуванчики и запах горячего асфальта на шоссе. Помню рекламу зубной пасты, женщин в туфельках на каблуках, стариков в деловых костюмах. Помню почтальонов, библиотеки, мальчишечьи рок-группы, воздушные шары и рождественские елки.
Я помню, что, когда мне было десять лет, мы не могли уже выдерживать нехватку еды. Все так подорожало, что невозможно было позволить себе жить.
Адам со мной не разговаривает.
Может, это и к лучшему. Может, бессмысленно надеяться, что мы будем друзьями. Пусть лучше думает, будто я недолюбливаю его, чем знает, что он мне нравится. Слишком нравится. Он скрывает многое – наверное, болезненные воспоминания, но его тайны пугают меня. Он не говорит, за что он здесь. Хотя и я мало что говорю ему.
Вчера вечером память о его объятиях пересилила ужас еженощных криков неведомых узников. Тепло добрых рук, призывающих держаться, сила молодых мышц, облегчение, окончание стольких лет одиночества. После такого дара я перед ним в неоплатном долгу.
Тронуть Джульетту почти невозможно.
Никогда не забуду ужас в глазах матери, муку на лице отца, страх, навсегда врезавшийся в их черты. Их ребенок
Она – ходячая бомба, говорили учителя. Мы никогда с таким не сталкивались, сказали врачи. Ее нужно убрать из вашего дома, сказал полицейский.
Может, для общества безопаснее, если я заперта в камере. Может, Адам меньше рискует, ненавидя меня. Он сидит в углу, уткнувшись кулаками в лоб.
Я не хотела его задеть.
Я никогда не хотела обижать ни единого человека, не желавшего мне зла.
Дверь резко отъезжает, и в камеру врываются пятеро вооруженных людей, направив на нас автоматы.
Адам вскакивает, я остаюсь сидеть неподвижно, забыв дышать. Я так давно не видела столько живых людей, что просто оцепенела. Надо было кричать, но я молчала.
– Руки вверх, ноги расставить, рты закрыть. Не двигаться, и останетесь целы.
Я по-прежнему сижу неподвижно. Надо поднять руки, расставить ноги. Надо дышать. Мне словно перерезали горло.
Тот, кто выкрикивал приказы, ударил стволом мне в спину. Колени хрустнули, когда я упала на четвереньки. Я наконец-то вдохнула воздух – с привкусом крови. Кажется, Адам кричит. Меня пронзает острая боль, непохожая на все, что я испытывала раньше. Я не могу пошевелиться.
– Ты что, не понимаешь, как это – закрыть рот?
Повернув глаза вбок до отказа, я увидела ствол карабина в двух дюймах от лица Адама.
– Встать! – Ботинок со стальным рантом пинает меня под ребра, быстро, жестко, глухо. Я ничего не проглотила, но судороги сотрясают мое тело, будто жестокий кашель. – Я сказал, встать! – Второй ботинок, еще жестче, быстрее, сильнее, прилетает мне в живот. Я даже не могу закричать.
Кое-как встаю на колени, теряю равновесие и едва не падаю на стену сзади, но неловко двигаюсь вперед. Поднять руки оказалось мучительно, я не ожидала от себя подобной стойкости. Внутри все омертвело, кости растрескались, кожа превратилась в сито, истыканная иголками боли. Вот меня и пришли убивать.
Вот почему Адама посадили в мою камеру.
Потому что я ухожу. Адам здесь, потому что я ухожу, они забыли убить меня вовремя, потому что мои минуты истекли, потому что семнадцать лет в этом мире слишком много. Сейчас меня убьют.
Я часто думала, как это будет. Интересно, это осчастливит моих родителей?
Кто-то смеется.
– Ну не жалкое ли дерьмо?
Я не знаю, со мной ли они говорят. Я едва удерживаю руки поднятыми.
– Даже не плачет, – добавил кто-то. – Девки на этом этапе уже молят о пощаде.
Стены начинают сочиться кровью, сильнее, сильнее, алые струйки уже брызжут в потолок. Я не знаю, сколько смогу сдерживать дыхание. Я не различаю слова, не понимаю звуков, только слышу, как в голове шумит кровь. Мои губы – две бетонные плиты, которые мне не разлепить. Пол куда-то проваливается. Ноги несут меня в направлении, которое я не узнаю.
Надеюсь, они убьют меня быстро.
Открыть глаза мне удалось только через два дня.
Рядом стоит жестянка с водой и банка с едой, и я проглатываю холодное содержимое, засовывая его в рот дрожащими руками. Тупая боль отдается в суставах, отчаянная сухость сжимает горло. Вроде бы ничего не сломано, но взгляд под рубашку доказывает, что боль реальна: синяки цветут тусклым синим и желтым, мучительно отзываясь на прикосновение и медленно исчезая.
Адама нигде нет.
Я одна в блоке одиночества. Четыре стены не более десяти футов в длину и высоту, воздух поступает из узкой щели в двери. Не успело собственное воображение начать меня терроризировать, как тяжелая металлическая дверь распахнулась, и охранник с двумя автоматами на груди смерил меня взглядом.
– Встать.
На этот раз я подчиняюсь, не колеблясь.
Надеюсь, Адам цел и его не ждет такой финал, как меня.
– Иди за мной. – Голос у охранника басистый, зычный, серые глаза непроницаемы. На вид ему лет двадцать пять. Стриженные ежиком светлые волосы, рукава рубашки закатаны почти до плеч, армейские татуировки покрывают предплечья, совсем как у Адама.
О Боже, нет!
Адам появляется рядом с блондином и показывает стволом в узкий коридор:
– Шевелись.
Адам направляет карабин мне в грудь.
Его глаза незнакомые, стеклянные и далекие, словно он за много миль отсюда.
Я не я, а новокаин какой-то. Полное онемение, мир пустоты, ощущения и чувства исчезли.
Я шепот, который так и не раздался.
Адам тоже солдат.
Смотрю на него уже открыто. Все ощущения ампутированы, боль – далекий крик, отделенный от тела. Ноги сами двинулись вперед. Губы остаются сжатыми, потому что на свете нет слов для такой минуты.
Смерть будет желанным освобождением от всех земных радостей, которые я знала.
Неизвестно, сколько мы шли, прежде чем новый удар в спину свалил меня с ног. Моргаю от яркого света, которого так долго не видела. Потекли слезы. Щурюсь на флуоресцентные лампы, освещающие просторную комнату. Почти ничего не вижу.
– Джульетта Феррарс. – Чей-то голос словно взорвал мое имя. На спину давит нога в тяжелом ботинке, я не могла поднять голову и увидеть, кто со мной говорит. – Уэстон, убавь свет и отпусти ее. Я хочу видеть ее лицо. – Команда прозвучала холодно и сильно, как сталь, угрожающе спокойно, без усилий властно.
Яркость ламп уменьшили до такой, какую я могла терпеть. Отпечаток подошвы я еще чувствую спиной, но он уже не вдавливается в тело. Осторожно поднимаю голову и смотрю вверх.
Прежде всего меня поразила молодость говорившего. Он не старше меня.
Очевидно, он занимает высокий пост, хотя не представляю какой. Безупречная, без единого дефекта, кожа, волевой, четко очерченный подбородок. Глаза самого бледного оттенка изумруда – никогда не видела таких глаз.
Красив.
Асимметричная улыбка таит в себе точно рассчитанное зло.
Как на троне, он сидит на стуле посреди пустой комнаты. Идеально отглаженный костюм, тщательно причесанные светлые волосы, вокруг солдаты – идеальные телохранители.
Ненавижу его.
– Какая ты упрямая. – Бледно-зеленые глаза стали почти прозрачными. – Никак не соглашаешься сотрудничать. Даже с сокамерником не захотела быть полюбезнее.
Я невольно дернулась, вздрогнув всем телом. Краска заливает шею и поднимается выше – предательство жжет как огнем.
Зеленоглазого что-то явно забавляет. Я готова умереть от унижения.
– Как интересно! – Он щелкнул пальцами. – Кент, поди-ка сюда.
Сердце останавливается: вперед выходит Адам.
Я горю с головы до ног. Адам мгновенно оказывается сбоку от зеленоглазого, но приветствует его лишь коротким кивком. Возможно, этот командир вовсе не так уж важен, как о себе мнит.
– Сэр, – выжидательно говорит Адам.
В голове поднимается ураган, я не могу распутать затягивающиеся вокруг меня узлы безумия. Надо было догадаться. Ходили же слухи о солдатах, тайно живущих среди гражданских и доносящих властям обо всем подозрительном. Люди пропадали каждый день, и ни один не вернулся назад.
Хотя все равно не понимаю, почему Адама приставили за мной шпионить.
– Похоже, ты произвел на нее впечатление.
Я смотрю на молодого человека на стуле и вдруг замечаю маленькие цветные нашивки. За военные действия. На лацкане выгравирована фамилия: Уорнер.
Адам ничего не отвечает и не смотрит в мою сторону. Он стоит прямо, шесть футов роскошных природных мышц, профиль волевой и замкнутый. Руки, которые меня обнимали, превратились в держатели для смертоносного оружия.
– Ты ничего не хочешь об этом сказать? – спрашивает Уорнер Адама, кивнув на меня. Его глаза так и прыгают: он находит ситуацию комичной.
Адам чуть заметно напрягается.
– Сэр?
– Ну еще бы, – неожиданно скучным голосом вдруг говорит Уорнер. – Дождешься от тебя откровенности, как же.
– Вы убьете меня? – Слова слетели с губ сами, прежде чем я успела подумать. Ствол чьего-то карабина глубоко воткнулся мне в спину, и я упала, коротко всхлипнув, прерывисто дыша в грязный пол.
– В этом не было необходимости, Роланд, – с издевкой делает Уорнер притворный выговор. – На ее месте я бы тоже об этом подумал. – Пауза. – Джульетта?
Из последних сил поднимаю голову.
– У меня к тебе предложение.
Мне кажется, что я ослышалась.
– У тебя есть то, что мне нужно. – Уорнер пристально смотрит на меня.
– Не понимаю, – еле слышно говорю я.
Он с шумным вздохом встает и начинает ходить по комнате, будто не замечая Адама.
– Ты мой любимый проект. – Уорнер улыбается своим мыслям. – Я изучал твое дело очень, очень долго.
Я с трудом выношу его самодовольство и развязность. Мне хочется ногтями сорвать ухмылку с его лица.
Уорнер останавливается.
– Я хочу, чтобы ты была в моей команде.
– Что? – изумляюсь я.
– Мы ведем войну, – нетерпеливо говорит он. – Ты будешь нам полезна.
– Не понимаю…
– Я знаю твой секрет, Джульетта. Я знаю, почему ты здесь. Вся твоя жизнь – сплошные истории болезни, жалобы властям, путаные судебные разбирательства и требования общественности изолировать тебя в спецучреждении. – Пауза. Не могу дышать от ужаса, сдавившего горло. – Я долго думал и решил сперва убедиться, что ты все же не сумасшедшая. Изоляция не самый эффективный индикатор, хотя ты и здесь неплохо устроилась. – Улыбка дает понять, что я должна быть благодарна за эту похвалу. – Подселение Адама стало последней проверкой. Надо было доказать, что у тебя достаточно устойчивая психика, что ты способна на элементарное общение. Должен сказать, я очень доволен результатом.
Мне кажется, что с меня содрали кожу.
– Похоже, Адам сыграл свою роль даже слишком хорошо. Прекрасный солдат, один из лучших. – Снисходительно взглянув на Адама, Уорнер улыбается мне: – Не волнуйся, он не знает, на что ты способна. Пока не знает.
Терпя смертельную муку, впиваюсь ногтями в панику, пытаясь ее удержать. Уговариваю себя не смотреть на Адама, но не могу,
– Я не такой жестокий, как ты думаешь, – воодушевившись, продолжает Уорнер. – Если тебе так понравилось общество Кента, я оставлю его тебе. – Он неопределенно помахал рукой между мной и Адамом. – Сделаю поручение постоянным.
– Нет, – выдыхаю я.
Уорнер раздвигает губы в беззаботной улыбке:
– Значит, да. Но будь поосторожнее, красотка. Если выкинешь что-нибудь плохое, Кенту придется тебя пристрелить.
Мое сердце снова и снова режут натянутой, как струна, проволокой. Адам никак не отреагировал на сказанное Уорнером.
Он выполняет свою работу.
Я мелочь, служебное задание, ординарный объект. Я даже не оставила у него воспоминаний.
Я ничто.
Я не ожидала, что предательство повергнет меня в такое отчаянье.
– Если примешь мое предложение, – прерывает мои мысли Уорнер, – будешь жить, как я. Будешь одной из нас, а не одной из них. Твоя жизнь радикально изменится.
– А если откажусь? – спрашиваю я, успев договорить прежде, чем голос пресекся от страха.
Уорнер с видимым разочарованием сцепляет пальцы.
– У тебя нет выбора. Встанешь на мою сторону – получишь награду. – Он сжал губы. – Не захочешь подчиниться? Что ж, ты довольно миленькая, жаль будет тебя уродовать.
Меня начинает трясти.
– Ты хочешь, чтобы я мучила для тебя людей?
Он расплывается в ослепительной улыбке:
– Это было бы чудесно!
Мир вокруг начинает сочиться кровью.
Я не успела придумать ответ, а Уорнер уже поворачивается к Адаму.
– Покажешь ей, что она упускает.
– Сэр? – переспрашивает Адам после едва заметной паузы.
– Это приказ, солдат. – Уорнер сверлит меня взглядом, кривя губы от сдерживаемого смеха. – Я хочу от нее послушания. Слишком она энергичная, себе во вред.
– Меня нельзя касаться, – говорю я сквозь стиснутые зубы.
– Не совсем, – пропел он, бросая Адаму пару черных перчаток. – Тебе понадобятся, – добавляет он заговорщическим шепотом.
– Ты чудовище. – Мой голос звучит ровно, хотя меня переполняет гнев. – Почему вы меня просто не убьете?
– Это, дорогая, будет перевод материала. – Он шагает вперед – я впервые замечаю на его руках плотные белые кожаные перчатки – и пальцем приподнимает мой подбородок. – Да и жалко портить такое красивое лицо.
Дергаю шеей, желая уйти от его прикосновения, но тот же самый ботинок со стальным рантом с размаху ударяет меня в спину, и Уорнер успевает поймать мое лицо в горсть. Еле сдерживаю крик.
– Не ломайся, милая. Так ты только все усложняешь – для себя.
– Чтоб ты сдох, чтоб ты горел в аду!
Двинув желваками, Уорнер жестом останавливает кого-то, кто хотел меня пристрелить, пнуть в бок, расколоть череп, не знаю.
– Значит, ты не в той команде… – Он выпрямляется. – Ничего, исправим. Кент, не спускай с нее глаз. Под твою ответственность, понял?
– Да, сэр.
Адам надевает перчатки, но не спешит ко мне прикасаться.
– Дай ей подняться, Роланд. Я уведу ее отсюда.
Прижимающий меня к полу ботинок исчезает. Кое-как поднимаюсь, уставившись в пустоту. Я не стану думать об ужасе, ожидающем меня впереди. Кто-то пинает меня под колени, и я чуть не падаю.
– Давай двигай! – рявкает кто-то за спиной. Подняв глаза, понимаю, что Адам уже ушел вперед. Мне полагалось следовать за ним.
Когда мы оказались в знакомой слепоте коридоров лечебницы, он останавливается.
– Джульетта…
Я не отвечаю.
– Возьми меня за руку, – говорит он.
– Никогда, – выдыхаю я, справляясь с болью. – Ни за что.
Он тяжело вздыхает. Слышу движение в темноте, и вскоре он оказывается близко, слишком близко, обезоруживающе близко. Касаясь моей спины, Адам куда-то ведет меня по коридорам. Моя кожа горит. Усилием воли я держусь прямо, чтобы не упасть назад, в его объятия.
Мы идем дольше, чем я ожидала. Наконец Адам разжимает губы, и я начинаю надеяться, что мы, наверное, пришли.
– Мы сейчас выйдем на улицу, – говорит он мне на ухо. Стискиваю кулаки, чтобы сдержать волну трепета, пробежавшую по сердцу. Звук его голоса волнует меня больше, чем важность сказанного. – Ты сама все увидишь.
Судорожный вздох – мой единственный ответ. Я не выходила из здания почти год. Мне безумно хочется на улицу, но солнце так давно не касалось моей кожи, что я не знаю, выдержу ли. Но выбора нет.
Сперва меня охватывает воздух.
Нашей атмосфере нечем хвастаться, но после стольких месяцев в бетонном мешке даже почти нулевой кислород умирающей Земли кажется мне райским дуновением. Я не могу надышаться. Я наполняю легкие забытым ощущением, вбегаю в легкий бриз и хватаю пригоршни ветра, который извивистыми прядями пробирается у меня между пальцами.
Блаженство, равного которому я не знаю.
Воздух прохладен и чист. Освежающая ванна ощутимой пустоты, от нее пощипывает глаза и кожу. Солнце сегодня высоко, оно ослепительно отражается в маленьких островках снега, не дающих растаять земле. Мои веки придавлены весом яркого света, я подсматриваю через две щелочки, но теплые лучи облекают меня в сшитое точно по фигуре одеяние, и это кажется большим, чем человеческое объятие. Я могу стоять вот так целую вечность. Одну бесконечную секунду я чувствую себя свободной.
Прикосновение Адама возвращает меня к реальности. От неожиданности чуть не выпрыгиваю из кожи, он успевает подхватить меня за талию. Молча умоляю тело не дрожать.
– Ты как?
Его глаза меня удивляют – совсем как я запомнила, синие и бездонные, как глубины океана. Его руки нежно-нежно обнимают меня.
– Я не хочу, чтобы ты меня трогал, – лгу я.
– У тебя нет выбора, – говорит он, не глядя на меня.
– Выбор всегда есть.
Пригладив волосы рукой, он переводит дыхание.
– Иди за мной.
Мы на открытом месте, целый акр пустоты, усыпанной мертвыми листьями с засыхающих деревьев, тщетно старающихся напиться талой воды на негодной почве. Местность изуродована войной и пренебрежением, и все равно это самое красивое, что я видела за долгое время. Громко топающие солдаты перестают на нас глазеть, когда Адам открывает мне дверцу машины.
Это не машина, это танк.
Посмотрев на массивную металлическую громадину, пробую забраться по боку, но Адам вдруг оказывается сзади, приподнимает меня за талию, и я беззвучно выдыхаю, когда он усаживает меня на сиденье.
Я не отрываюсь от окна.
Я ем, пью, впитываю мельчайшие детали – мусор, линию горизонта, брошенные дома, искореженные куски металла, осколки стекла, усеявшие землю. Мир кажется голым, лишенным растительности и тепла. Нет указателей улиц и дорожных знаков; в них отпала нужда. Общественного транспорта нет, а машины сейчас выпускает единственная компания, и стоят они сумасшедших денег.
Очень немногим людям по карману спасение.
Уголь/смола/сталь.
Серое/черное/серебристое.
Дым размазывается по линии горизонта, стекая в слякоть, бывшую прежде снегом. Повсюду горы мусора, кое-где чудом уцелели клочки пожелтевшей травы.
Традиционные жилища старого мира заброшены, окна выбиты, крыши провалились. Красная, зеленая, синяя краски вылиняли, превратившись в бледные тени, как нельзя лучше подходящие нашему яркому будущему. При виде бараков, кое-как построенных на разоренной земле, вспоминаю, что их строили как временные. За несколько месяцев до того, как меня изолировали, начали строить эти маленькие холодные районы: их должно было хватить, пока не разберутся с новым планом. Так заявляло Оздоровление. Пока все не уляжется. Пока люди не перестанут протестовать, поняв, что изменения им во благо. Во благо их детям и будущему.
Я помню введенные новые правила.
Отныне никаких опасных фантазий, никаких лекарств по рецепту. Наша ставка – новое поколение, состоящее исключительно из здоровых молодых людей. Больных изолировать. Стариков уничтожить. Трудных передать в психиатрические лечебницы. Пусть выживет сильнейший.
Да.
Конечно.
Никаких больше дурацких иностранных языков, глупых сказок и идиотских картин над тупыми каминными полками. Никакого Рождества, Хануки, Рамадана и Дивали[2]. Никаких разговоров о религии, вере и личных убеждениях. Личные убеждения чуть не привели к тотальному уничтожению человечества, заявляли они.
Убеждения, приоритеты, предпочтения, предрассудки и идеология разобщают нас, вводят в заблуждение и в конце концов губят.
Эгоистичные желания и потребности необходимо стереть из памяти. Жадность, злоупотребления, чревоугодие надо вычеркнуть из человеческого поведения. Спасение в строгом контроле, минимализме, аскетизме жилищ. Один простой язык и новый словарь с понятными словами.
Это спасет нас и наших детей, и человеческую расу, говорили они.
Новое равенство. Новое человечество. Новая надежда, исцеление и радость.
Спасите нас!
Присоединяйтесь к нам!
Оздоровим общество!
Воззвания до сих пор видны кое-где на стенах.
Ветер треплет их обветшалые края, но плакаты приклеены на совесть и хлопают углами по стальным и бетонным бокам, с которыми срослись, или по бетонным столбам с динамиками наверху. Динамики должны оповещать людей о грозящей опасности, разумеется, окружающей их.
Мир кажется сверхъестественно, жутко тихим.
Мимо проходят люди, спеша по промозглому холоду на завод – работать, чтобы кормить семьи. Надежда в этом мире сочится из ствола карабина.
Никому уже нет дела до концепции.
Раньше в людях жила надежда. Они верили, что все можно поправить и наладить. Им хотелось прежней жизни, когда предметами для волнения служили светские сплетни, отпуска и субботние приемы гостей. Обещанное Оздоровлением будущее было чересчур идеальным для осуществимого, но отчаявшиеся люди не усомнились ни на минуту. Они так и не поняли, что продали душу кучке типов, решивших сыграть на их невежестве. На их страхе.
Большая часть населения слишком запугана, чтобы протестовать, но есть и другие, сильнее. Другие, ожидающие своего часа. Другие, уже организовавшие сопротивление.
Надеюсь, сопротивляться еще не поздно.
Жадно разглядываю каждую дрожащую ветку, каждого навязанного режимом солдата, каждое окно, которое успеваю сосчитать. Глаза, как два профессиональных карманника, крадут все подряд и прячут глубоко в памяти.
Я потеряла счет времени и не могу сказать, сколько мы ехали.
Останавливаемся у здания раз в десять больше нашей клиники, стоящего в центре… не города, но, скажем так, цивилизации. Снаружи это безвкусное строение, не вызывающее ни малейших подозрений, – удивляют лишь размеры. Четыре плоские, гладкие стены серого бетона, закрытые окна пятнадцати этажей. На унылом здании ни таблички, ни знака – ничего, что указывало бы на его истинное назначение.
Политическая штаб-квартира с хитрой маскировкой – на видном месте.
Внутренность танка произвела на меня впечатление беспорядочного скопления кнопок и рычагов неизвестного назначения. Адам открывает люк и, прежде чем я успеваю что-нибудь сообразить, снова подхватывает меня за талию, и вот мои ноги уже стоят на твердой земле, и сердце так колотится, что он наверняка слышит. Он не убирает руки.
Смотрю на него.
В его глазах напряжение, лоб наморщен, губы губы губы – разочарование и досада, скованные воедино.
Я отступаю, и десять тысяч крошечных частиц разлетаются между нами. Он опускает взгляд. Он отворачивается. Он глубоко вдыхает, пальцы руки на мгновение сжимаются в кулак.
– Сюда. – Он кивает на исполинское здание.
Я иду за ним внутрь.
Я приготовилась к невообразимым ужасам, но реальность оказалась едва ли не хуже.
Грязные деньги сочатся из стен, годовой запас еды пропадает на мраморных полах, сотни тысяч долларов медицинской помощи обратились в дизайнерскую мебель и персидские ковры. Чувствуя, как из вентиляторов тянет искусственным теплом, я вспоминаю детей, просивших чистой воды. Прищурившись, смотрю на хрустальные люстры и слышу матерей, молящих о пощаде. При виде этой роскошной плесени, выросшей на поверхности скованной страхом реальности, я останавливаюсь как вкопанная.
Я не могу дышать.
Сколько людей умерли ради существования этой роскоши! Сколько людей потеряли дома, детей, последние пять долларов в банке за обещания, обещания, обещания, море обещаний спасти их от них самих. Нам обещали – Оздоровление обещало – надежду на лучшее будущее. Они уверяли, что все поправят, заявляли, что вернут нам мир, который мы знали, – мир с программой фильмов, весенними свадьбами и демографическими взрывами. Они обещали вернуть нам наши дома, здоровье, уверенность в завтрашнем дне.
Они все украли.
Они забрали все.
Они наводнили мир оружием, направленным в наши лбы, и с улыбкой выпустили шестнадцать зажигательных пуль в наше будущее. Они убили тех, кто был достаточно силен для сопротивления, и изолировали уродов, не умеющих жить с верой в утопические обещания.
Передо мной наглядное доказательство коррумпированности Оздоровления.
Кожа покрылась холодным потом, пальцы дрожат от отвращения, ноги не могут выдержать груз
– Джульетта!
Не выдержав, падаю на колени, тело дрожит от давно сдерживаемой боли, сотрясается от рыданий, которые я уже не в силах подавить. Остатки достоинства растеклись слезами, напряжение последней недели, как шредер, режет меня в лапшу.
Я даже не могу вздохнуть.
Здесь нет кислорода, справляюсь с рвотными спазмами, затыкая рот подолом рубашки, слышу голоса, вижу незнакомые лица, струятся слова, уносимые всеобщим замешательством, мысли столько раз взболтаны, что не знаю, в сознании я или нет.
Неужели я действительно схожу с ума?
Я в воздухе. Я – мешок с пером в его руках, он проталкивается через солдат, сгрудившихся вокруг, выбираясь из образовавшейся сумятицы, и долгое мгновение мне безразлично, что я не должна этого хотеть. Я хочу забыть, что мне полагается его ненавидеть, что он меня предал, что он работает на людей, которые методично уничтожают остатки наследия человечества. Мое лицо спрятано в мягкой ткани рубашки, щека прижата к его груди, он пахнет силой и мужеством, а мир снаружи тонет под дождем. Хочу, чтобы он никогда-
Реальность дает мне хорошую оплеуху.
От стыда путаются мысли, от унижения я не могу мыслить четко, краска заливает лицо и кровью выступает из пор. Я вцепляюсь в его рубашку.
– Ты ведь можешь меня убить, – говорю я Адаму. – У тебя есть оружие. – Я извиваюсь, вырываясь из его хватки, но он только крепче прижимает меня к себе. На его лице не проступает эмоций, только ходят желваки и ощутимо напрягаются руки. – Ну убей же меня! – умоляюще кричу я.
– Джульетта. – Его голос тверд, но в нем слышится отчаяние. – Пожалуйста!
Я снова становлюсь вялой. Бессильной. Лед внутри тает, жизнь вновь просачивается в руки и ноги.
Останавливаемся перед дверью.
Адам вынимает ключ-карту и проводит ею по черному стеклу, вделанному рядом с дверной ручкой. Массивная дверь нержавеющей стали отходит с места. Перешагиваем порог.
Мы одни в комнате.
– Пожалуйста,
Посреди комнаты двуспальная кровать, роскошный ковер устилает пол, у стены сверкает полированный гардероб, ослепительная люстра поражает великолепием. Красота настолько осквернена, что нет сил смотреть. Адам осторожно опускает меня на мягкий матрац и отступает на шаг.
– Побудь пока тут, – говорит он.
Я зажмуриваюсь, не желая думать о неизбежных предстоящих муках.
– Пожалуйста, – прошу я. – Я хочу побыть одна.
Глубокий вздох.
– Боюсь, это невозможно.
Резко оборачиваюсь.
– Как это понимать?
– Я обязан наблюдать за тобой, Джульетта. – Он произнес мое имя почти шепотом.
– Ты будешь жить со мной в одной комнате?
– Я живу в казармах, в другом конце здания, как все солдаты. Но сейчас… – Он кашлянул, не глядя на меня. – Сейчас я переселяюсь сюда.
Под ложечкой возникла гложущая боль, тоскливо тянущая нервы. Я хочу ненавидеть его, упрекать, кричать не переставая, но не могу – ведь передо мной восьмилетний мальчишка, не помнящий, что он был добр ко мне, как никто в жизни.
Не хочу верить, что это происходит по-настоящему.
Закрыв глаза, утыкаюсь лбом в колени.
– Тебе надо одеться, – добавляет Адам через секунду.
Подняв голову, непонимающе моргаю.
– Я же одета!
Он снова кашляет, стараясь делать это негромко.
– Там ванная, – показывает он. При виде двери в стене я вдруг ощутила любопытство. Я слышала рассказы о людях, у которых в спальне ванна. Не в самой спальне, конечно, а рядом. Слезаю с кровати и иду, куда указывает его палец. Адам продолжает: – Можешь принять душ и переодеться. В ванной камер нет, – закончил он почти неслышно.
В моей комнате видеокамеры?!
Ну конечно.
– Одежду выбери здесь. – Отчего-то смутившись, он кивает на гардероб.
– Значит, ты не выйдешь? – уточняю я.
Потирая лоб, он со вздохом присаживается на кровать.
– Тебе нужно приготовиться. Уорнер ждет тебя к ужину.
– К ужину?! – Мои глаза становятся квадратными.
– Да, – мрачно подтверждает Адам.
– Так он не собирается меня пытать? – Мне стыдно от облегчения, прорвавшегося в голосе, от неожиданного ослабления напряжения, от страха, которого я все это время не замечала. – Он даст мне ужин? –
Лицо Адама снова стало непроницаемым.
– Поторопись. Я покажу, как тут все работает.
У меня нет времени протестовать – Адам проходит в ванную, я за ним, оставив дверь открытой. Он почему-то останавливается спиной ко мне.
– Я умею пользоваться ванной, – говорю я. –
Он поворачивается очень-очень медленно, я даже пугаюсь. Потом смотрит на меня, прищуривается, морщит лоб. Правая рука сжата в кулак, левую он поднял и прижал палец к губам, призывая к молчанию.
Внутри у меня все обрывается.
Я чувствовала – что-то готовится, но не знала, что бояться надо Адама. Я не знала, что он будет моим палачом и заставит призывать смерть громче, чем раньше. Я не замечала, что плачу, пока не услышала всхлип и не ощутила слезы, заструившиеся по лицу. Мне стыдно, ужасно стыдно своей слабости, но в глубине души отчасти и безразлично. Мне хочется умолять, просить пощады или выхватить у него пистолет и успеть застрелиться. Ведь у меня осталась только честь…
Адам, кажется, понял причину моей неожиданной истерики, потому что вытаращил глаза и приоткрыл рот.
– Господи, Джульетта, нет, я не… – загорячился он, затем ударил кулаком себя по лбу и отвернулся. Тяжело вздохнув, он начал мерить шагами тесную ванную, затем чертыхнулся и вышел за дверь, не оглядываясь.
Пять минут под обжигающе-горячей водой, два куска мыла, пахнущих лавандой, флакон шампуня, предназначенного специально для волос, прикосновение мягких пушистых полотенец, в которые я осмелилась завернуться. И я начинаю понимать.
Они хотят, чтобы я забыла.
Они думают, что могут стереть мои воспоминания, привязанности, убеждения, несколько раз покормив горячим и дав комнату с видом. Они думают, меня можно купить.
Уорнер не понимает, что я выросла, ничего не имея, и не возненавидела жизнь. Я не хочу одежды, изящной обуви и дорогих вещей. Я не мечтаю носить только шелка. Все, чего я когда-либо хотела, – коснуться человека не только рукой, но и сердцем. Я успела узнать мир с его отсутствием сочувствия, безапелляционным жестоким осуждением, ловила на себе холодные, с затаенной злобой взгляды. Я постоянно видела это вокруг себя.
У меня было время слушать.
Смотреть.
Изучать людей, места и возможности. Все, что нужно сделать, – открыть глаза. Раскрыть книгу – и увидеть, как кровоточат рассказы со страницы на страницу. Увидеть, как воспоминания врезались в бумагу.
Я прожила свою жизнь сложенной между страницами книги.
В отсутствие человеческого общения у меня образовались связи с книжными героями. Я жила любовью и потерями сюжетов, нанизанных на нити истории; я узнавала юность по ассоциации. Мой мир перевит паутиной слов и стянут нога к ноге, кость к сухожилию, мысль к образу. Я существо, состоящее из букв, персонаж, созданный предложениями, плод воображения, вызревший на ниве беллетристики.
Они хотят вытравить последнюю запятую моей жизни, а я не могу позволить этому случиться.
Натянув свою прежнюю одежду, на цыпочках иду в комнату, оказавшуюся пустой. Адам вышел, хотя обещал остаться. Не понимаю. Не понимаю его поступков, не понимаю своего разочарования. Мне неловко испытывать наслаждение от свежести моей кожи, от ощущения чистоты впервые за долгое время; не понимаю, почему не посмотрелась в зеркало, почему боюсь того, что увижу, почему не уверена, что узнаю лицо на стеклянной поверхности.
Открываю гардероб.
Он ломится от платьев, туфель, рубашек, брюк и прочей одежды таких ярких цветов, что больно глазам, из тканей, о которых я только слышала, и таких фасонов, что я боялась до них дотронуться. Размеры подходят идеально. Слишком идеально.
Меня здесь ждали.
На меня будто посыпались с неба камни.
Мной пренебрегали, бросали, изгоняли из общества, насильно увезли из дома. Меня исследовали, зондировали, тестировали и бросали в камеру. Меня изучали. Морили голодом. Искушали дружбой, чтобы предать и ввергнуть в этот кошмар. От меня ждут благодарности. Мои родители. Учителя. Адам. Уорнер. Оздоровление. Я для них всего лишь расходный материал.
Они думают, я кукла, которую можно приодеть и сделать покорной.
Но они ошибаются.
– Тебя ждет Уорнер.
Дернувшись от неожиданности, теряю равновесие и падаю назад, спиной на дверцу шкафа, с грохотом закрыв ее. Выпрямившись и увидев в дверях Адама, справляюсь со страхом. Его губы шевелятся, но он ничего не произносит. В конце концов он делает шаг ко мне, и еще, и еще, оказавшись на расстоянии вытянутой руки.
Потянувшись мимо меня к шкафу, он снова открывает дверцу. За ней оказались вещи, в существовании которых я постеснялась бы признаться.
– Это для тебя, – говорит Адам, взявшись за подол фиолетового платья. Сочный сливовый оттенок, пробуждающий аппетит.
– Я одета. – Руки сами пригладили мятые, грязные лохмотья.
Взглянув на меня, он приподнимает брови, заморгав, округляет глаза, приоткрывает рот от удивления. Не иначе, я домыла себя до нового лица. Надеюсь, увиденное не вызвало у него отвращения. Не знаю, почему мне не все равно.
Опустив глаза, он говорит:
– Я подожду за дверью.
Я не являюсь ничьей собственностью.
И мне все равно, какой меня хочет видеть Уорнер.
Выхожу в коридор. На долю секунды Адам задерживает на мне взгляд, потирает шею сзади, но молчит. Покачав головой, идет вперед, не прикоснувшись ко мне. Отчего-то меня это задевает. Я не знаю, чего ожидать. Не могу представить, какой будет моя жизнь на новом месте, мне словно гвозди в живот вбивает каждое изысканное украшение, каждый роскошный аксессуар, каждая дорогая картина, лепнина, люстра, расточительно яркий цвет. Хоть бы оно сгорело, это здание.
Иду за Адамом по длинному коридору, устланному ковровой дорожкой, к лифту, сделанному полностью из стекла. Он проводит по прорези той же картой-ключом, какой открывал мою дверь, и мы входим. Вчера я даже не поняла, что мы поднялись на столько этажей. Я знаю, что ужасно выгляжу, и почти счастлива этим.
Надеюсь, я разочарую Уорнера во всех отношениях.
В такой огромной столовой можно накормить тысячи сирот. Семь длинных банкетных столов, накрытых голубым шелком, хрустальные вазы, из которых гроздьями свешиваются орхидеи и розовые лилии, в глубоких стеклянных мисках плавают гардении.
Уорнер сидит во главе центрального стола. При виде меня Адама он поднимается. Присутствующие тоже встают, отстав на долю секунды.
Я почти сразу замечаю с двух сторон от Уорнера свободные места. Не хочу останавливаться, но ноги будто прирастают к полу. Незаметно оглядев стоявших, не вижу ни одной женщины.
Адам тремя пальцами касается моей поясницы, и я, вздрогнув, почти дернувшись, сразу спешу вперед. Уорнер, просияв, отодвигает кресло слева от себя и жестом приглашает меня садиться. Присаживаюсь, стараясь не смотреть на Адама, занявшего место напротив.
– Знаешь, дорогая моя, ведь в гардеробе есть одежда. – Уорнер опускается на соседний стул. По залу пронесся шорох – гости сели, и тут же негромко и ровно загудели разговоры. Уорнер развернулся ко мне всем корпусом, но я отчего-то замечаю присутствие только одного человека – сидящего напротив. Я не отрываю взгляда от пустой тарелки в двух дюймах от моих пальцев. Спохватившись, кладу руки на колени. – И тебе незачем больше носить эти грязные тенниски, – продолжает Уорнер, оглядев меня еще раз и наливая что-то в мой бокал. Кажется, воду.
Ненавижу его улыбку.
Ненависть похожа на другие чувства, пока человек не улыбнется. Пока не покрутится и не уляжется, натянув на оскал личину настолько пассивную, что противно врезать кулаком.
– Джульетта?
Я слишком быстро вдохнула, и теперь сдерживаемый кашель распирает мне горло.
Стеклянные зеленые глаза, устремленные на меня, странно блестят.
– Разве ты не голодна? – Слова облиты сахарным сиропом. Пальцы в перчатке коснулись моего запястья, и я едва не потянула мышцу, поспешно отдернув руку.
– Нет, спасибо.
Лизнув нижнюю губу, Уорнер расплывается в улыбке.
– Не путай глупость с храбростью, милая. Я же знаю, ты много дней ничего не ела.
Мое терпение вдруг лопнуло.
– Я лучше умру, чем стану есть твою еду и слушать, как ты зовешь меня милой!
Вилка выпадает у Адама из рук.
Уорнер коротко смотрит на него и переводит взгляд, сразу ставший жестким, на меня. Он смотрит мне в глаза несколько бесконечно долгих секунд, затем выхватывает из кармана пиджака пистолет и стреляет.
Все в зале вскрикивают и замирают.
Мое сердце колотится в горле.
Я очень, очень медленно поворачиваю голову в направлении выстрела Уорнера и вижу, что он прострелил какую-то жареную ногу прямо через кость – на другом конце зала слегка дымится блюдо с едой, поставленное менее чем в футе от гостей. Уорнер выстрелил, не глядя. Он же мог кого-нибудь убить!
Из последних сил держусь очень спокойно.
Уорнер небрежно роняет пистолет на мою тарелку. Мертвая тишина уступает место всеобщей трескотне.
– Думай, что говоришь, Джульетта. Одно мое слово, и твоя жизнь перестанет быть легкой.
Я моргаю.
Адам пододвигает мне тарелку еды. Сила его взгляда напоминает раскаленную добела кочергу, прижатую к коже. Я смотрю на него, он на миллиметр наклоняет голову в сторону и умоляет глазами – пожалуйста.
Я беру вилку.
Уорнер ничего не пропускает. Он чересчур громко кашляет, прочищая горло, смеется, хотя ему не смешно, и начинает резать мясо на своей тарелке.
– Придется заставить Кента делать за меня всю работу.
– Простите?
– Похоже, ты только его слушаешься. – Тон Уорнера делано небрежен, но на щеках играют желваки. Он поворачивается к Адаму. – Я удивлен, что ты не предложил ей переодеться, как я просил тебя.
Адам выпрямился.
– Я предлагал, сэр.
– Мне нравится моя одежда! – резко говорю я Уорнеру. Еще больше мне понравилось бы дать ему в глаз, но этого я не сказала.
Губы Уорнера снова разъезжаются в привычную улыбку.
– Никто не спрашивает, что тебе нравится, милая. Ешь, мне нужно, чтобы ты выглядела по-человечески, пока находишься рядом со мной.
Уорнер настоял на том, что проводит меня в мою комнату. После обеда Адам куда-то ушел с несколькими солдатами, не сказав ни слова и даже не взглянув на меня, и я не знала, чего ожидать. Впрочем, терять мне нечего, кроме собственной жизни.
– Не надо меня ненавидеть, – говорил Уорнер, когда мы шли к лифту. – Я буду твоим врагом, только если ты сама этого захочешь.
– Мы всегда будем врагами. – В моем голосе хрустят осколки льда, которые тают на языке, превращаясь в слова. – Я никогда не стану такой, как ты хочешь.
Уорнер со вздохом нажимает кнопку вызова лифта.
– Я все же верю, что ты передумаешь. – Он смотрит на меня, чуть улыбаясь. Досадно, что такие выразительные взгляды тратятся на столь жалкое создание, как я. – Ты и я, Джульетта, вместе, представляешь? Да нас будет не остановить!
Чувствую, как его взгляд скользит по моему телу.
– Благодарю, не стоит.
Мы в лифте. Мир уносится вниз, стеклянные стены позволяют рассмотреть людей на каждом этаже. В этом здании нет секретов.
Уорнер трогает меня за локоть. Отодвигаюсь.
– Мне кажется, ты передумаешь, – негромко говорит он.
– Почему ты так уверен? – С тихим звоночком дверцы лифта разъезжаются, но я не двигаюсь с места, повернувшись к Уорнеру. Я не в силах сдержать любопытства. Кисти рук надежно спрятаны в лайку, пиджак с иголочки с плотными длинными рукавами, даже воротник высокий, царский. Он одет именно с головы до ног – одежда прикрывает все, кроме лица. Даже пожелай я коснуться его, не уверена, что у меня получится. Уорнер позаботился о своей защите.
От меня.
– Давай перенесем разговор на завтрашний вечер. – Приподняв бровь, он предложил мне согнутую руку. Как бы не замечая ее, выхожу из лифта в холл. – И оденься получше.
– Как тебя зовут? – вдруг спрашиваю я.
Мы стоим у двери в мой номер.
Он не может скрыть удивления, едва заметно приподнимает подбородок и не сводит пристального взгляда с моего лица. Я жалею о своем вопросе.
– Ты хочешь знать, как меня зовут?
Мои глаза непроизвольно сузились – совсем чуть-чуть.
– Уорнер – твоя фамилия, не так ли?
Он еле сдерживает улыбку.
– Ты хочешь знать мое имя?
– Я не подозревала, что это секрет.
Он делает шаг ко мне. Его губы кривятся, он опускает глаза, шумно втягивает воздух ртом. Трогает пальцем в перчатке мою скулу.
– Я скажу тебе свое имя, если ты скажешь мне твое, – шепчет он, щекоча дыханием мою шею.
Отодвигаюсь, сглотнув пересохшим горлом.
– Мое имя ты уже знаешь.
Он не смотрит мне в глаза.
– Ты права. Я перефразирую: обещаю сказать тебе мое имя, если ты покажешь мне свое.
– Что? – Мое дыхание становится прерывистым и частым.
Он начинает стягивать перчатки. Меня охватывает страх.
– Покажи, что ты умеешь.
Я до боли стискиваю зубы.
– Я к тебе не притронусь.
– Ничего. – Он снимает вторую перчатку. – Сам справлюсь.
– Нет…
– Не бойся, – ухмыляется он. – Уверен, тебе не будет больно.
– Нет, – выдыхаю я. – Я не буду. Я не могу…
– Прекрасно! – резко обрывает меня Уорнер. – Прекрасно. Не хочешь меня увечить? Весьма польщен. – Он с издевкой округляет глаза и, выглянув в холл, подзывает солдата: – Дженкинс!
Дженкинс, проворный здоровяк, мгновенно оказывается рядом со мной.
– Сэр. – Он кивает учтиво-коротко, хотя, несомненно, старше Уорнера. Лет двадцати семи, плотный, крепкий, мускулистый. Косится на меня. Взгляд карих глаз теплее, чем я ожидала.
– Отведи миз Феррарс вниз. Хочу предупредить: она очень непокорна и будет вырываться. – Он медленно улыбнулся. – Что бы она ни говорила и ни делала, не отпускай ее. Понятно, солдат?
Глаза Дженкинса расширяются. Он моргает, ноздри едва уловимо трепещут, пальцы опущенных рук согнуты. Чуть слышно вздохнув, кивает.
Дженкинс не идиот.
Я бросаюсь бежать.
Я лечу по коридору мимо ошеломленных часовых, не решающихся остановить меня. Не знаю, что я делаю, зачем пытаюсь убежать и куда направлюсь потом. Я бегу к лифту, чтобы хоть выиграть время. Я не знаю, что еще делать.
Приказы Уорнера, рикошетя от стен, разрывают барабанные перепонки. Ему нет нужды гнаться за мной. Людей у него хватает.
Солдаты загородили мне дорогу. Они сбоку. Сзади.
Я не могу дышать.
Мечусь в замкнутом кругу собственной глупости, перепуганная, страдающая, ужасающаяся мысли о том, что мне предстоит сделать с Дженкинсом, что станет с нами обоими, несмотря на самые благие намерения.
– Взять ее, – негромко говорит Уорнер. Тишина плотным мешком ложится в каждый угол. Его голос – единственный звук в холле.
Дженкинс делает шаг вперед.
Набежавшие слезы мешают смотреть. Я жмурюсь, резко открываю глаза и, моргая, разглядываю собравшуюся толпу. Вижу знакомое лицо. Адам с ужасом смотрит на меня.
Мне становится невыносимо стыдно.
Дженкинс протягивает ко мне руку.
Кости начинают выгибаться, пульсируя в такт ударам сердца. Я оседаю на пол, складываясь внутрь себя, как тонкий блин. Руки такие голые в этом изношенном балахоне…
– Не надо. – Я нерешительно выставляю руку, умоляюще глядя в лицо ни в чем не повинного человека. – Пожалуйста, не надо… – Голос садится. – Ведь вы же не хотите касаться меня!
– Я не говорил, что хочу, мисс. – Голос Дженкинса, глубокий и ровный, полон сожаления. У Дженкинса нет перчаток или иной изоляции, подготовки, навыков защиты.
– Это приказ, солдат! – рявкает Уорнер, наводя пистолет на стоящего к нему спиной Дженкинса.
Тот хватает меня за руки, повыше локтей.
Нет! Нет!
Я задохнулась.
Кровь закипает в жилах, устремившись по телу вспенившейся рекой, волны жара захлестывают мои кости. Я чувствую его муку, чувствую, как сила уходит из тела Дженкинса. В ушах отдается стук его сердца. Голова кружится от прилива адреналина, наполняющего все мое существо.
Я чувствую себя живой.
Хоть бы от этого мне было больно. Хоть бы это меня калечило. Хоть бы это отталкивало меня. Хоть бы возненавидеть эту мощную силу, гнездящуюся в моем теле!
Но я не умею. Кожа пульсирует чужой жизнью, и мне это нравится.
Ненавижу себя за это.
Как замечательно ощущать бурлящую жизнь, надежду, силу, которой я не знала! Чужая боль дает непрошеное, ни с чем не сравнимое наслаждение.
Дженкинс не убирает рук.
Но он не отпускает меня, потому что не может. Потому что это я должна разорвать контакт. Потому что боль лишает его способности двигаться. Потому что он попался в мои силки.
Потому что я живая венерина мухоловка.
Смертельная ловушка.
Я падаю на спину и обеими ногами пинаю Дженкинса в грудь в попытке оттолкнуть, однако он, обмякнув, мешком валится на меня. Я начинаю кричать, стараясь что-нибудь увидеть сквозь пелену слез. Я икаю, истерически рыдаю, охваченная ужасом от застывшей маски, в которую превратилось лицо Дженкинса, от того, как его парализованные губы с хрипом рывками втягивают воздух в легкие.
Вырвавшись, отползаю назад. Море солдат безмолвно расступается за моей спиной. На всех лицах изумление и чистый, беспримесный страх. Дженкинс лежит на полу, и никто не решается к нему подойти.
– Помогите, кто-нибудь! – кричу я. – Помогите ему! Ему нужен врач, его надо отвезти… Ему надо… О Боже, что я наделала!
– Джульетта…
– Не прикасаться ко мне! Не сметь прикасаться ко мне!!!
Уорнер снова в перчатках, он пытается меня поднять, пригладить волосы, вытереть слезы, а мне хочется его убить.
– Джульетта, тебе надо успокоиться…
– Помогите ему! – кричу я, падая на колени и не отрывая взгляд от лежащего на полу. Солдаты подходят нехотя, осторожно, словно боясь заразиться. – Пожалуйста, вы должны ему помочь! Пожалуйста!
– Кент, Кёртис, Соледад, займитесь этим! – орет Уорнер, подхватывая меня на руки.
Я отбиваюсь, но мир проваливается в черноту.
Потолок становится то четким, то расплывчатым.
Голова тяжелая, в глазах плывет, сердце неприятно стиснуто. Под языком остался отчетливый привкус паники. Стараюсь вспомнить, откуда он взялся. Пробую сесть, не понимая, почему лежу.
Чьи-то руки удержали меня за плечи.
– Как ты себя чувствуешь? – Уорнер вглядывается мне в глаза.
Память сразу возвращается. Воспоминания жгут глаза – я снова вижу перед собой лицо Дженкинса. Размахивая кулаками, кричу, чтобы Уорнер отошел от меня, извиваюсь, вырываясь из его хватки, но он лишь улыбается. Даже посмеивается. Мягко опускает мои руки, вытянув их вдоль тела и придержав.
– Ну, хоть проснулась, – хмыкнул он. – Ты заставила меня минуту поволноваться.
Меня бьет крупная дрожь.
– Убери от меня лапы.
Он пошевелил пальцами в перчатках у меня перед носом.
– Я защищен, не беспокойся.
– Ненавижу тебя!
– Сколько страсти, – снова смеется Уорнер. Он совершенно спокоен, его искренне забавляет эта сцена. Он смотрит на меня мягче, чем я ожидала.
Отворачиваюсь.
Уорнер встает с коротким вздохом.
– Вот, – говорит он, потянувшись к подносу на маленьком столике. – Поесть тебе принес.
Воспользовавшись возможностью, сажусь и оглядываюсь. Я лежу на кровати, покрытой парчой, золотой с бордовым, будто запекшаяся кровь. Пол устлан мягким дорогим ковром цвета летнего заката. В комнате тепло. Она не больше моей, с обычной здешней меблировкой – кровать, гардероб, тумбочки, огромная хрустальная люстра. Единственная разница – здесь есть вторая дверь, а на угловом столике горит свеча. Не видев живого пламени так давно, что потеряла счет времени, я подавила желание поднести руку к свече и потрогать пламя.
Выпрямляюсь, не касаясь спиной подушек, сделав вид, что мне неудобно.
– Где я?
Уорнер, подойдя с тарелкой хлеба и сыра в одной руке и стаканом воды в другой, оглядывается, словно видит комнату впервые.
– Это моя спальня.
Если бы голова так не раскалывалась, я бы кинулась бежать.
– Отведи меня в мою комнату. Я не хочу тут находиться.
– Однако ты здесь. – Он садится в ногах кровати, в нескольких футах от меня, и пододвигает мне тарелку. – Пить хочешь?
Оттого ли, что не могу мыслить связно, или от смущения, но я пытаюсь увязать полярные настроения Уорнера. Вот он протягивает мне стакан воды, хотя только что вынудил устроить пытку невинному человеку. Подношу руки к глазам и разглядываю пальцы, словно впервые их вижу.
– Не понимаю.
Наклонив голову набок, он смотрит на меня так, словно я случайно получила серьезную травму.
– Я спрашиваю, пить хочешь? Разве это сложно понять? – Пауза. – На, выпей.
Беру стакан, смотрю на него, перевожу взгляд на Уорнера, потом на стены.
Наверное, я сошла с ума.
Уорнер громко вздыхает.
– С тобой случился обморок. По-моему, тебе надо поесть, хоть я и не врач. – Он помолчал. – Слишком много напряжения в первый день. Это моя ошибка.
– Почему ты обо мне так заботишься?
Его удивление поразило меня.
– Потому что ты мне небезразлична, – отвечает он.
– Небезразлична? – Онемение тела понемногу отступает. Давление растет, гнев прорывается в сознание. – Из-за тебя я чуть не убила Дженкинса!
– Но не убила же…
– Меня били твои солдаты! Ты держишь меня здесь, как заключенную! Угрожаешь мне смертью! Не даешь никакой свободы и утверждаешь, что я тебе небезразлична? – Я едва не выплескиваю воду из стакана ему в лицо. – Ты чудовище!
Уорнер отворачивается – мне виден только его профиль, сжимает руки, словно размышляет, касается губ.
– Я только пытаюсь тебе помочь.
– Ложь.
Он задумчиво кивнул:
– Да, большую часть времени – да.
– Я не хочу здесь оставаться, не хочу быть твоим экспериментом. Отпусти меня!
– Нет. – Он встал. – Боюсь, этого я не могу сделать.
– Почему?
– Потому что не могу. Мне… – Он потянул перчатки за пальцы, кашлянул и зачем-то посмотрел на потолок. – Ты мне нужна.
– Чтобы убивать людей?
Он ответил не сразу. Подойдя к свече, он стянул перчатку и пошевелил пламя голыми пальцами.
– Знаешь, Джульетта, с этим я прекрасно справляюсь сам. Можно сказать, я профессионал.
– Это отвратительно.
Уорнер пожал плечами:
– А как, по-твоему, человек моего возраста может управлять столькими подчиненными? Как иначе отец доверил бы мне управление целым сектором?
– Отец? – Во мне вдруг проснулся острый интерес.
Уорнер игнорировал мой вопрос.
– Механизм страха достаточно прост. Я запугиваю людей, они слушаются меня. – Он махнул рукой. – Пустые угрозы в наше время ничего не стоят.
Я зажмурилась.
– Значит, ты убиваешь людей ради власти?
– Как и ты.
– Да как ты смеешь!
Уорнер захохотал.
– Ты, конечно, можешь себе лгать, если тебе так проще.
– Я не лгу!
– Отчего же ты так долго не отталкивала Дженкинса?
Язык вдруг отказывается повиноваться мне.
– Почему ты сразу не начала брыкаться, а выждала добрых две минуты?
Руки задрожали, и я стискиваю кулаки.
– Ты ничего обо мне не знаешь.
– Зато ты обо мне много навоображала.
Я стиснула зубы, боясь слово вымолвить.
– Я по крайней мере не вру, – добавил Уорнер.
– Ты только сейчас подтвердил, что постоянно лжешь!
Он приподнял брови.
– Я хотя бы честно признаю, что лгу!
Резко поставив стакан с водой на тумбочку, я закрыла лицо руками и попыталась сохранить спокойствие.
– Ну хорошо… – Мой голос странно скрипит. – Тогда зачем тебе я? Ну, если ты такой профессиональный убийца?
Улыбка скользнула по лицу Уорнера.
– Однажды я познакомлю тебя с ответом на этот вопрос.
Я хотела возразить, но он жестом остановил меня, взяв кусок хлеба с тарелки и сунув мне под нос.
– Ты практически ничего не ела за ужином. Так не годится.
Я не двинулась.
Уронив хлеб на тарелку, он поставил ее к стакану, повернулся ко мне и вдруг впился в мои глаза таким напряженным взглядом, что я почувствовала себя безоружной. Я столько хотела ему сказать, прокричать, но отчего-то сразу забыла слова и была не в силах отвести взгляд.
– Съешь что-нибудь, – сказал он, отворачиваясь. – И ложись спать. Я приду за тобой утром.
– Почему я не могу спать в своей комнате?
Он поднялся и отряхнул совершенно чистые брюки.
– Я хочу, чтобы ты осталась здесь.
– Для чего?
Уорнер отрывисто засмеялся.
– Сколько вопросов…
– Ну, если ты дашь мне прямой ответ…
– Спокойной ночи, Джульетта.
– Ты отпустишь меня? – снова спросила я, уже тихо и робко.
– Нет. – Он сделал шесть шагов до угла, где стояла свеча. – И не буду обещать, что твоя жизнь станет легче.
В его голосе не слышалось ни сожаления, ни раскаяния, ни сочувствия, будто он говорил о погоде.
– Опять лжешь?
– Все может быть, – кивнул он будто бы своим мыслям, задувая свечу.
И исчез.
Я пыталась бороться с собой.
Я пыталась не спать.
Я пыталась собраться с мыслями, но не смогла.
Я заснула, совершенно обессилев.
Почему ты не покончишь с собой, однажды спросил меня кто-то в школе.
По-моему, вопрос был задан, чтобы досадить мне, но я впервые задумалась о такой возможности. Я не знала, что ответить. Может, это глупо, но я втайне надеялась – если буду хорошей девочкой, если буду хорошо себя вести, говорить правильные вещи или молчать, родители, возможно, изменят свое мнение обо мне. Я верила, что в конце концов они начнут прислушиваться к моим робким словам. Я думала, они дадут мне шанс. Может, даже полюбят меня наконец.
Во мне никогда не умирала эта
– Доброе утро.
Глаза у меня мгновенно открылись. Я никогда не умела крепко спать.
Уорнер смотрит на меня, сидя в ногах кровати в свежем костюме и идеально начищенных туфлях. Все в нем безупречно. Незапятнанно. Дыхание Уорнера прохладно и свежо в хрустальном утреннем воздухе – я чувствую его на лице.
Только через секунду я поняла, что запуталась в простынях, на которых спал Уорнер. Лицо начинает гореть, и я поспешно высвобождаюсь, едва не упав с кровати.
На приветствие я не ответила.
– Хорошо спала? – спрашивает он.
Поднимаю голову. Его глаза такого странного оттенка зеленого, кристально-прозрачные, неприятно пронзительные, проницательные. Волосы густые, роскошного золотого оттенка. Он строен и вовсе не производит внушительного впечатления, хотя хватка определенно сильная. Я впервые заметила у него на левом мизинце нефритовое кольцо.
Перехватив мой взгляд, Уорнер встал, натянул перчатки и сцепил руки за спиной.
– Возвращайся в свою комнату.
Заморгав, киваю, встаю и едва не падаю. Схватилась за кровать – голова закружилась. Сзади послышался вздох Уорнера.
– Ты не съела то, что я вчера оставил?
Дрожащими руками хватаю стакан с водой и заставляю себя проглотить немного хлеба. Привыкнув к голоду, я забыла, как его узнавать.
Когда я уже держалась на ногах, Уорнер повел меня в коридор. Я еще сжимала в руке ломтик сыра.
Выйдя в коридор, я снова чуть не упала.
Здесь еще больше солдат, чем на моем этаже. Каждый вооружен минимум четырьмя видами огнестрельного оружия – автоматы болтаются на шее, пистолеты за ремнем. На всех лицах при виде меня проступает мимолетный ужас, и каждый сжимает оружие чуть сильнее, когда я прохожу мимо.
Уорнер, кажется, остался доволен.
– Их страх тебе на пользу, – шепчет он мне на ухо.
Ковровая дорожка усыпана осколками моего былого гуманизма.
– Я не хочу внушать страх.
– Должна хотеть. – Уорнер остановился. Во взгляде ясно читалось: идиотка. – Не будут бояться, откроют на тебя охоту.
– Люди часто охотятся на тех, кого боятся, несмотря на страх.
– По крайней мере им известно, против чего они сунутся. – Он снова пошел по коридору, но я словно приросла к месту. Осознание происшедшего ледяной водой капало мне на спину и стекало вниз.
– Ты заставил меня сделать это… с Дженкинсом… Намеренно?
Уорнер уже ушел вперед на три шага, но я видела улыбку на его лице.
– Я все делаю с намерением.
– Ты хотел сделать из меня шоу. – Сердце ускоряет сокращения, кровь пульсирует у запястий и в кончиках пальцев.
– Я старался тебя защитить.
– От твоих собственных солдат? – Я побежала вперед, стараясь поймать его, пылая негодованием. – Ценой человеческой жизни?..
– Заходи. – Уорнер подошел к лифту и придержал дверцы открытыми для меня.
Я вошла в лифт за ним.
Он нажал нужные кнопки. Дверцы закрылись.
Уорнер пошел на меня, тесня, загоняя в угол.
Отступив к дальней стене стеклянной коробки, я вдруг занервничала. Он схватил меня за локти, его губы оказались в опасной близости от моего лица. Поймав и не отпуская мой взгляд, – меня немного испугал блеск его глаз – он сказал единственное слово:
– Да.
Лишь через несколько секунд голос послушался меня:
– Что – да?
– Да, от моих собственных солдат. Да, ценой жизни одного человека. – Подбородок у него напрягся, и Уорнер продолжал цедить сквозь зубы: – Ты мало знаешь мой мир, Джульетта.
– Я пытаюсь его узнать…
– Нет, не пытаешься! – взорвался он. Его ресницы – нити крученого золота, подсвеченные пламенем. Мне почти захотелось их потрогать. – Ты не понимаешь, что власти и контроля можно лишиться в любой момент, особенно когда тебе кажется, что ты готова к неожиданностям. И власть, и контроль нелегко добываются и еще труднее удерживаются. – Я открыла рот, но он не дал мне сказать. – Думаешь, я не знаю, сколько моих солдат меня ненавидят? Думаешь, не знаю, что они мечтают увидеть мое падение? Думаешь, в мире нет других, кто спит и видит занять положение, которое досталось мне так нелегко?
– Не льсти себе.
Он преодолел последние несколько дюймов между нами, и мои слова упали на пол. Напряжение его тела было нечеловеческим, почти ощутимым. Я окаменела.
– Какая ты наивная, – сказал он хриплым, скрипучим шепотом, обдавая дыханием мою кожу. – Ты не понимаешь, что представляешь угрозу для людей в этом здании. У них все основания желать тебе зла. Ты не понимаешь, что я пытаюсь тебе помочь…
– Издеваясь надо мной! – воскликнула я. – И над другими!
Его смех прозвучал холодно, невесело. Уорнер отодвинулся от меня почти с отвращением. Дверцы лифта открылись, но он не вышел. Я видела из лифта дверь моей комнаты.
– Иди к себе. Прими душ и переоденься. В шкафу есть платья.
– Мне не нравятся платья.
– По-моему, тебе не понравится и кое-что другое. – Он мотнул головой. Я проследила за его взглядом и увидела у дверей массивную фигуру. Я повернулась за объяснениями, но Уорнер молчал. Он весь вдруг подобрался, лицо стало бесстрастным. Взяв меня за руку, он сжал пальцы.
– Я приду за тобой ровно через час.
Я не успела запротестовать – дверцы лифта начали закрываться. Интересное совпадение: человек, который почти не боится ко мне прикасаться, оказался чудовищем.
Я подошла к двери и, набравшись смелости, вгляделась в солдата, стоявшего в темноте.
Адам.
О, Адам.
Адам, точно знающий, на что я способна.
Сердце взорвалось в груди наполненным водой воздушным шариком. Легкие пытались разорвать грудную клетку. Словно каждый кулак в мире решил врезать мне под ложечку. Мне незачем так переживать, но я иначе не могу.
Теперь Адам возненавидит меня навсегда. Даже не посмотрит в мою сторону.
Я ждала, пока он откроет мне дверь, но Адам не двинулся с места.
– Адам! – решилась я. – Мне нужна твоя карта-ключ.
Он коротко, с усилием вздохнул, и я сразу поняла – что-то не так. Я шагнула к нему, но быстрое, хотя и скованное движение головой дало понять, что этого делать не нужно.
Он открыл дверь, двигаясь с огромным трудом, и я поняла – его избили, не оставив видимых следов. Слова Уорнера снова зазвучали у меня в ушах: его беспечное прощание было предупреждением, резанувшим во мне каждое нервное окончание.
Адама будут наказывать за мои ошибки. За мое неподчинение.
Мне захотелось похоронить свои слезы в колодце отчаяния.
Я перешагнула порог и оглянулась на Адама в последний раз, не ощущая ни малейшего торжества от его боли. Несмотря на все, что он сделал, я не могу его ненавидеть. Только не Адама, не мальчишку, которого знала в детстве.
– Фиолетовое платье, – прерывисто сказал он с заметным придыханием – так, словно ему было больно дышать. Я заломила руки, чтобы удержаться и не кинуться к нему. – Надень фиолетовое платье, – он кашлянул, – Джульетта.
Я буду превосходным манекеном.
Войдя в комнату, я первым делом открыла гардероб и сдернула с вешалки фиолетовое платье и лишь потом вспомнила – за мной наблюдают. Здесь видеокамеры. Неужели Адама наказали и за то, что он рассказал мне о наблюдении? Зачем же он это сделал?
Я потрогала жесткий современный материал сливового платья, провела пальцами до подола, как вчера сделал Адам. Меня вдруг заинтересовало, чем ему так понравилось это платье. Почему именно оно? И почему я вообще должна ходить в платье?
Я не кукла.
Рука скользнула по маленькой деревянной полке под висящей одеждой и наткнулась на странный предмет, шершавый и знакомый на ощупь. Я шагнула вперед, спрятавшись между дверцами, и долго гладила его пальцами. Словно сноп солнечных лучей проник мне под ложечку, и я чуть не лопалась от надежды и дурацкого счастья, настолько сильного, что удивилась отсутствию слез.
Моя записная книжка.
Он сохранил мой блокнот.
Схватив фиолетовое платье, я затолкала бумажный комок в складки и направилась в ванную.
Адам хотел мне сказать, поняла я. Тут, в ванной. Он пытался что-то сказать, но я так испугалась, что отпугнула его своим страхом.
Я отпугнула его.
Закрыв дверь, я дрожащими руками развернула знакомые страницы, державшиеся на полоске старого клея, перелистала блокнот, проверяя, все ли на месте, и наткнулась на последнюю запись, сделанную не моим почерком.
Фраза наверняка написана Адамом.
Я застыла.
Кожа натянута напряжением, пропитана чувством, в груди растет давление, сердце стучит громче, чаще, сильнее, словно стремясь компенсировать внешнюю неподвижность. Я не дрожу, когда застываю во времени. Я стараюсь дышать реже, считаю несуществующие предметы, придумываю платья, которых у меня нет, притворяюсь, что время – разбитые песочные часы, истекающее секундами, впитывающимися в песок. Я набираюсь смелости поверить.
Я осмелилась поверить, что Адам пытается установить со мной контакт. Я достаточно безумна, чтобы не сбрасывать со счетов подобную возможность.
Вырвав страницу из маленького блокнота, комкаю ее, прижимаю к груди, изо всех сил сдерживая истерику, готовую начаться в любой момент.
Прячу записную книжку в карман фиолетового платья, куда, видимо, ее положил Адам. Из кармана она, наверное, и вывалилась.
Надежда – карман возможности.
Я держу ее в руке.
Уорнер не заставил себя ждать.
И не постучал.
Я надевала туфли, когда он вошел – без слова и без стука. Смерил меня взглядом. Зубы я непроизвольно стиснула.
– Вы избили его, – услышала я свой собственный голос.
– Тебе не должно быть до этого дела, – сказал он, чуть наклонив голову набок. – Но тебе явно не все равно.
Я сжала губы, молясь, чтобы руки не дрожали слишком заметно. Не знаю, где Адам. Не знаю, сильно ли он избит. Не знаю, что намерен делать Уорнер, насколько далеко он зайдет ради получения желаемого, но стоит мне представить Адама, страдающего от боли, как словно холодная рука сжимает пищевод, и я не могу отдышаться, будто пытаюсь проглотить зубочистку. Попытка Адама помочь мне может стоить ему жизни.
Касаюсь бумажного комка в кармане платья.
Дыши.
Уорнер смотрит в окно.
Дыши.
– Пора идти, – говорит он.
– Куда?
Он не отвечает.
Выходим в коридор. Я оглядываюсь. Вокруг пусто.
– А где
– Мне очень нравится это платье, – говорит Уорнер, обнимая меня за талию. Я дергаюсь, но он, не отпуская, ведет меня к лифту. – Очень эффектно сидит. Отвлекает меня от всех твоих вопросов.
– Бедная твоя мать!
Уорнер споткнулся на ровном месте. Его глаза расширились, в них паника. Не дойдя до лифта несколько шагов, он останавливается и поворачивается ко мне:
– Что ты имеешь в виду?
У меня внутри все оборвалось.
На его лице нескрываемое напряжение, цепенящий ужас, предчувствие чего-то страшного.
Я пошутила, хотела я сказать. Жаль твою мамашу, которая вырастила такого ничтожного, негодного сынка. Но я молчала.
Он схватил меня за запястья и пристально уставился в глаза. На висках бились жилки.
– Что ты имела в виду? – повторил он.
– Н-ничего, – заикаясь, ответила я севшим голосом. – Я ничего… Это шутка…
Уорнер отбросил мои руки, словно они жгли его, отвернулся и быстро пошел к лифту, не заботясь о том, успеваю ли я за ним.
Интересно, о чем он умалчивает?
Только когда мы поднялись на несколько этажей и пошли по незнакомому коридору к неизвестному выходу, Уорнер взглянул на меня и коротко сказал:
– Добро пожаловать в твое будущее.
Меня обливает солнечным светом.
Уорнер держит открытой дверь, ведущую наружу, и я, не ожидая ничего подобного, теряюсь беспредельно. Он сжимает мой локоть, я выпрямляюсь и, оглядываясь, смотрю на него.
– Мы выходим из здания, – констатирую я. Мне нужно было сказать это вслух, потому что внешний мир – лакомство, которым меня редко балуют. Неужели Уорнер решил испробовать другие подходы? Я посмотрела на бетонный двор и снова на Уорнера: – Что нам делать снаружи?
– Есть дела, требующие нашего внимания. – Уорнер тащит меня в центр этой новой вселенной. Вырываюсь и тянусь вверх, пытаясь тронуть небо и словно надеясь, что оно вспомнит меня. Облака, как всегда, серые, но их мало, и они в стороне. Солнце высоко-высоко, нежится на синем фоне, выпрямляющем его лучи, и направляет нам тепло. Поднимаюсь на цыпочки, стараясь коснуться его. Ветер обвивается вокруг моих рук – я кожей чувствую его улыбку. Прохладный, шелковой гладкости воздух вплетает мне в волосы мягкий бриз. Этот квадратный двор – мой бальный зал.
Я хочу танцевать со стихией.
Уорнер хватает меня за руку.
– И это, – он обводит глазами холодный серый мир вокруг, – делает тебя счастливой?
Оглядевшись, понимаю, что мы стоим не на крыше, а на пандусе между двумя зданиями. За балюстрадой на много миль тянется мертвая земля с голыми деревьями и группками бетонных бараков – рабочими поселками.
– Холодный воздух пахнет чистотой, – вырывается у меня. – Свежий. Как новенький. Самый лучший запах в мире.
В глазах Уорнера ирония, интерес и замешательство. Покачав головой, он хлопает по куртке и лезет во внутренний карман, откуда достает пистолет с золотой рукояткой, сверкающей на солнце.
Резко втягиваю воздух.
Он осматривает пистолет в манере, которой я не поняла, – видимо, желая выяснить, готов ли он к стрельбе. Палец ложится на спусковой крючок… Повернувшись, Уорнер видит мое лицо.
И едва сдерживает смех.
– Не бойся, это не для тебя!
– Для чего пистолет? – через силу спрашиваю я, крепко прижимая к груди скрещенные руки. – Что мы тут делаем?
Уорнер убирает пистолет во внутренний карман и подходит к противоположному краю площадки, жестом приглашая меня за собой. Я с опаской приближаюсь и смотрю туда же, куда и он, – за перила, вниз.
Футах в пятнадцати ниже выстроились солдаты целого сектора.
Я насчитала почти пятьдесят идеально прямых колонн с равными промежутками. Сколько солдат в каждой колонне, не скажу – я сбилась со счета.
Солдаты построены на квадратной площадке, почти такой же, как наша, и кажутся единой массой черного: черные брюки, черные рубашки, высокие черные ботинки; ни у кого, кажется, нет оружия. Каждый стоит совершенно неподвижно, прижав к сердцу левый кулак.
Черное,
серое,
черное,
серое,
черное,
серое,
давяще-мрачная картина.
Я вдруг остро осознала непрактичность своего наряда. Ветер сразу показался жестким, холодным, даже болезненным – он прорезал колонны солдат на своем пути. Я задрожала, но не от холода. Посмотрела на Уорнера, который уже как-то привычно занял место у середины балюстрады. Он вынул из кармана маленький квадрат перфорированного металла, прижал к губам, и его голос, усиленный микрофоном, разнесся над площадью:
– Сектор Сорок пять.
Одно слово и одно число.
Вся масса солдат одновременно шевельнулась: левые кулаки раскрылись, руки опустились по швам, правые руки со сжатыми кулаками согнулись и прижались к груди. Будто хорошо смазанный механизм, чьи шестеренки работают в идеальной согласованности. Если бы не гнетущее предчувствие, можно было залюбоваться этой картиной.
– Сегодня у нас два вопроса. – Голос Уорнера пронзал воздух – отчетливый, резкий, невыносимо уверенный. – Первый стоит рядом со мной.
Тысячи людей смотрели на меня. Я невольно отшатнулась.
– Джульетта, подойди, пожалуйста! – Два пальца согнулись в суставах, приказывая мне выйти вперед.
Я нехотя встала так, чтобы меня было видно.
Уорнер демонстративно обнял меня и привлек к себе. Я поморщилась. Стоявшие в строю вздрогнули. Отодвинуться я не решалась, чувствуя пистолет сквозь пиджак.
Казалось, солдаты поражены, что Уорнер так легко ко мне прикасается.
– Дженкинс, шаг вперед.
Пальцы бегут марафон по бедру – не могу стоять спокойно. Не могу унять трепет, от которого рвутся нервы. Дженкинс делает шаг вперед. Я сразу замечаю его.
Он жив.
Слава Богу.
Жив.
– Накануне Дженкинс имел удовольствие познакомиться с Джульеттой, – продолжает Уорнер. Напряжение в рядах солдат становится почти ощутимым. Никто не знал, к чему клонит командир. И все уже слышали о случившемся с Дженкинсом. Мою историю. – Надеюсь, вы проявите не меньшую любезность, – добавляет Уорнер, беззвучно смеясь одними губами. – Джульетта какое-то время пробудет с нами в качестве… средства, крайне ценного для нашей борьбы. Оздоровление приветствует ее. Я приветствую ее. И вы должны приветствовать ее!
Солдаты резко опустили сжатые в кулак руки – все одновременно.
Пятьдесят колонн двинулись, как один человек: пять шагов назад, пять шагов вперед, пять шагов на месте. Подняв над головой левые руки, все солдаты медленно сжали пальцы в кулак.
И упали на одно колено.
Я перегнулась через балюстраду, охваченная желанием получше рассмотреть этот странный, почти хореографический ритуал. Я никогда не видела ничего подобного.
По меньшей мере полминуты продержав солдат на одном колене с высоко поднятой рукой, Уорнер сказал:
– Хорошо.
Встав, солдаты положили правую руку, стиснутую в кулак, на левую сторону груди.
– Второй сегодняшний вопрос еще лучше первого, – продолжал Уорнер без тени удовольствия в голосе, остро вглядываясь в стоявших внизу солдат – осколки изумруда языками зеленого пламени выхватывали фигурки в черном. – Делалье подготовил рапорт.
Целую вечность он смотрел на солдат, выжидая, пока сказанное дойдет до их сознания. Позволяя воображению солдат свести их с ума. Дожидаясь, чтобы виновных охватила предсмертная тоска.
Уорнер долго молчал.
Никто не двигался.
Несмотря на его уверения, я начала опасаться за свою жизнь. В душу закралось подозрение, уж не я ли заслужила наказание, не для меня ли пистолет в кармане Уорнера. Наконец я решилась повернуть голову. Он взглянул на меня, и я не поняла, что означает этот взгляд.
Его лицо – десять тысяч вариантов, смотревших сквозь меня.
– Делалье, – сказал Уорнер, по-прежнему глядя на меня. – Можешь выйти вперед.
Тощий, лысеющий человек в чуть более нарядной одежде вышел из пятой шеренги. Он заметно нервничал – втягивал голову, и голос его дрогнул, когда он заговорил:
– Сэр…
Уорнер наконец бросил накручивать на кулак мой взгляд и едва заметно кивнул лысеющему.
Делалье начал читать:
– Обвиняется рядовой 45Б-76423 Флетчер Симус.
Солдаты в строю застыли – от облегчения, страха, тревоги. Никто не двигался и не дышал. Даже ветер боялся издать хоть звук.
– Флетчер! – Одно слово Уорнера, и несколько сотен голов резко повернулись к обвиняемому.
Флетчер вышел из строя.
Настоящий пряничный человечек – волосы цвета корицы, веснушки, ярко-красные, будто накрашенные, губы. На бесстрастном лице ни малейших эмоций.
Я еще никогда так не боялась за незнакомого человека.
Делалье продолжал:
– Рядового Флетчера засекли в зоне беспорядков братающимся с гражданскими, по нашим данным, членами семей бунтовщиков. Он крал еду и припасы со складов, предназначенных для населения Сорок пятого сектора. Передавал ли он врагу секретную информацию, осталось неизвестным.
Уорнер посмотрел на пряничного человечка.
– Ты отрицаешь это обвинение, солдат?
У Флетчера затрепетали ноздри. Подбородок стал квадратным. Голос треснул, когда он ответил:
– Нет, сэр.
Уорнер кивнул. Коротко вздохнул и облизнул губы.
И выстрелил Флетчеру в лоб.
Никто не шевельнулся.
Флетчер с искаженным последним ужасом лицом рухнул на землю. Пораженная неслыханностью происходящего, я не поняла, сон это или явь. Мне даже показалось, что я умираю. Я так и не решила, удачный ли сейчас момент падать в обморок.
Ненатурально раскинув руки и подогнув ноги, Флетчер лежал на холодном бетоне площадки. Кровь натекла вокруг головы, однако никто не шевелился. Не прозвучало ни единого слова. Никто не выдал себя испуганным взглядом.
Я все трогала свои губы, проверяя, не срываются ли с них крики.
Уорнер аккуратно уложил пистолет в карман пиджака.
– Сектор Сорок пять, вольно.
Солдаты синхронно опустились на одно колено.
Уорнер сунул металлический прибор-усилитель в карман костюма и буквально оторвал меня от места, где я стояла, словно приклеившись. Ноги заплетались, подкашивались, тело ныло. Меня мутило, я чувствовала себя как в бреду, у меня не было сил держаться прямо. Я то и дело пыталась заговорить, но слова застревали в горле. Меня бросало то в жар, то в холод, и вдруг подступила такая дурнота, что перед глазами поплыли пятна.
Уорнер как раз выводил меня в дверь.
– Слушай, тебе просто необходимо больше есть, – деловито сказал он.
Я широко открыла глаза, рот – на секунду мне показалось, что мое тело испещрено сквозными дырами.
Странно, что сердце не вытекло кровью между ребер.
Глядя на себя, я не понимала, почему на платье нет крови, хотя жгучая боль в груди совершенно реальна.
– Ты убил его, – прошептала я. – Ты только что убил.
– Ты очень наблюдательна.
– Зачем ты убил его, для чего, как ты мог такое сделать?..
– Не закрывай глаза, Джульетта. Не время спать.
Я схватила Уорнера за рубашку и остановила на пороге, не давая войти. Порыв ветра хлестнул меня по лицу, и я словно очнулась. Я толкнула Уорнера так, что он отлетел к двери и ударился спиной.
– Ты мне отвратителен, – раздельно произнесла я, глядя прямо в его хрустально-холодные глаза. – Отвратителен!
Он развернул меня за плечо и прижал к двери, в которую только что впечатался. Приподняв мое лицо ладонями в перчатках, он вытер мне глаза – теми же руками, которыми только что убил человека.
Я в ловушке.
Зачарованная.
Слегка напуганная.
Большим пальцем он провел по моей щеке.
– Жизнь – штука суровая, – прошептал он. – Иногда надо уметь стрелять первым.
Уорнер проводил меня в мою комнату.
– Тебе, пожалуй, надо поспать, – сказал он. Первые слова после того, как мы ушли с крыши. – Я распоряжусь, чтобы тебе принесли поесть и не беспокоили.
– Где Адам?
Уорнер вздрогнул, но сразу обрел прежнее спокойствие.
– А почему тебя это интересует?
– У него же задание не спускать с меня глаз. А его нет. Теперь ты и его убьешь? – Я чувствовала себя глупо и от этого осмелела. Слова падали изо рта без парашютов.
– Я убиваю, только когда приходится.
– Великодушно.
– Более чем.
Я грустно засмеялась. Он не улыбнулся.
– Остаток дня твой. Настоящая работа начнется завтра. Адам тебя приведет. – Он долго смотрел мне в глаза, пряча улыбку. – А пока постарайся никого не убить.
– Ты и я, – начала я, чувствуя, как гнев бурлит в моих жилах, – ты и я – не одно и то же.
– Ты сама в это не веришь.
– Как можно сравнивать мое… мою болезнь с твоей ненормальностью?
– Болезнь? – Уорнер рванулся вперед, вдруг охваченный волнением. Я едва не отпрянула. – У тебя дар! – заорал он. – Талант! Экстраординарная способность, которую тебе лень осознать! Твой потенциал…
– Нет у меня потенциала!
– Ошибаешься. – Он прожег меня взглядом. В этот момент Уорнер ненавидел меня – за то, что я ненавижу себя.
– Ну, ты убийца, тебе видней, – отозвалась я.
Его улыбка взрывоопасна, как динамит.
– Иди спать.
– Иди к дьяволу.
Поиграв желваками, Уорнер направился к дверям.
– Я над этим работаю.
Меня душит мрак.
Мои сны кровавы и кровоточащи, кровь заливает меня, не могу больше спать. Единственный сон, дававший мне покой, больше не снится, и я не знаю, как его вернуть. Я не знаю, как найти белую птицу. Я не знаю, пролетит ли она за окном хоть когда-нибудь. Сейчас, стоит мне закрыть глаза, я вижу только смерти. Снова и снова пуля разносит Флетчеру голову, Дженкинс умирает на моих руках, Уорнер стреляет Адаму в лоб, за окном поет ветер, но его песня скорее напоминает высокий, фальшивый вой, а я не решаюсь велеть ему замолчать.
Я по-прежнему мерзну в своей одежде.
Матрац подо мной набит рваными тучами и свежевыпавшим снегом: слишком мягкий, слишком удобный. Слишком напоминает о ночи в комнате Уорнера, а мне невыносимо это воспоминание. Я боюсь спать под этим одеялом.
Не могу не думать, как там Адам, вернется ли он, намерен ли Уорнер наказывать Адама всякий раз, как я проявлю непослушание. Впрочем, мне действительно незачем так беспокоиться.
Строчка, написанная Адамом в моей записной книжке, может быть частью плана Уорнера, задумавшего свести меня с ума.
Сползаю на твердый пол и разжимаю кулак, проверяя, на месте ли мятый бумажный комок, который сжимаю уже два дня. Это единственная надежда, которая у меня осталась, а я даже не знаю, реальна ли она.
У меня не осталось возможностей.
– Что ты тут делаешь?
Я еле сдержала крик, наткнувшись, споткнувшись и едва не грохнувшись на Адама, лежавшего на полу рядом с кроватью. Я его не заметила.
– Джульетта. – Он не отодвинулся ни на дюйм, глядя на меня спокойными, невозмутимыми глазами – просто два ведра речной воды в полночь. Мне захотелось выплакаться в эти глаза.
Отчего-то я ответила правду:
– Я не могу спать на этой кровати.
Он не спросил почему. Поднялся, кашлем маскируя стон, – я сразу вспомнила, что его избили. Очень ли ему больно? Я не решилась спросить. Взяв с кровати подушку и одеяло, Адам положил подушку на пол.
– Ложись, – все, что он мне сказал. Теперь он говорит со мной очень тихо.
Весь день, каждый день, целую вечность я желала, чтобы он это сказал.
Всего одно слово, но я отчего-то залилась краской. Я легла, хотя в крови выли сирены, и положила голову на подушку. Он накрыл меня одеялом. Я смотрела, как сгибаются его руки, – лунный свет немного рассеивал ночной мрак, обрисовывая силуэт Адама тонким серебристым карандашом. Он лег на пол, оставив между нами лишь несколько футов. Ему не нужна подушка. Он обходится без одеяла. И спит без футболки. Мне сразу стало душно. Наверное, я никогда не смогу ровно дышать в его присутствии.
– Не кричи больше, – прошептал он.
Каждый вдох становится спасительным.
Стиснув спрятанный в ладони возможный союз с Адамом, засыпаю спокойно, как никогда в жизни.
Мои глаза – два окна, распахнувшиеся от вихря хаоса в этом мире.
От холодного ветерка кожа покрылась пупырышками. Я села, протирая глаза. Адама уже не было. Поморгав, я забралась на кровать, положив туда подушку и одеяло.
Я взглянула на дверь, гадая, что ждет меня за ней.
Я взглянула на окно, гадая, увижу ли когда-нибудь пролетающую птицу.
Я взглянула на часы на стене, вспоминая, как снова жить по часам. Интересно, который час по-настоящему, если в этом здании половина седьмого утра?
Я решила принять душ. Эта мысль наполнила меня ликованием, немного устыдившим меня.
Я открыла дверь в ванную и увидела в зеркале Адама. Проворными руками он натянул футболку прежде, чем я успела заметить детали, но я все же разглядела то, чего не видела в темноте.
Он весь покрыт синяками.
У меня подкосились ноги. Я не знала, как ему помочь. Я очень хотела ему помочь.
– Извини, – быстро сказал он. – Я не знал, что ты проснулась.
Он одернул футболку за край, будто она недостаточно длинная, чтобы я притворилась слепой.
Я кивнула неизвестно чему, рассматривая кафель под ногами. Я не знала, что сказать.
– Джульетта. – Голос Адама обнял все буквы моего имени так нежно, что я несколько раз умерла в ту секунду. На его лице отразилось душевное волнение. Он покачал головой. – Прости, – сказал он так тихо, что я решила – послышалось. – Это не… – Адам стиснул зубы и нервно провел рукой по волосам. – Все это не то чтобы…
Я поднесла ему раскрытую ладонь. Блокнот превратился в мятый ком возможностей.
– Я знаю.
Облегчение проступило в каждой его черте, глаза стали единственным заверением, какое мне было нужно. Адам меня не предавал. Я не знаю, ни почему, ни как, ни что, ничего, кроме того, что он по-прежнему мой друг.
Он стоит передо мной и не хочет моей смерти.
Я шагнула вперед и закрыла дверь.
Я открыла рот, чтобы заговорить.
– Нет!
Я замерла с открытым ртом.
– Подожди, – сказал он одними губами, сопроводив слова успокаивающим жестом. Действительно, при отсутствии камер в ванной могут быть микрофоны. Адам оглядывается, смотрит вверх, на стены.
Душевая кабинка – четыре стены из марблита. Адам отодвигает дверцу, прежде чем я успеваю что-то понять, и до отказа открывает душ. От шума льющейся воды ванная комната гудит; вода заглушает все звуки, заполняет ревом пустоту. Зеркало сразу запотевает, и едва я начинаю догадываться, для чего все это, как Адам обнимает меня и поднимает в кабинку.
Мой вскрик – пар, завиток горячего воздуха, ускользающий меж пальцев.
От обжигающей воды темнеет одежда, намокают волосы, по шее бегут ручейки, но я чувствую только его руки на талии. Я готова перечислить тысячу причин, по которым не должна этого делать.
Его взгляд пригвождает меня к месту. Его настойчивость зажигает огонь в моем теле. Струйки воды змейками ползут по гладким изгибам его лица, руки прижимают меня к стене.
Его губы его губы его губы его губы его губы его губы его губы…
Ресницы изо всех сил стараются не трепетать.
Ноги добились права подкашиваться.
Кожа горит от его прикосновений.
Его губы так близко к моему уху, что я превращаюсь в воду, в ничто, во все, таю от желания столь неистового, что оно жжет, когда я загоняю его внутрь.
– Я могу тебя касаться, – говорит он. Откуда в сердце стайка колибри? – Совсем недавно узнал, – тихо бормочет он. Странное опьянение мешает обратить внимание на что-то, кроме его тела в нескольких дюймах от меня. – Джульетта… – Он подается ближе, и я спохватываюсь, что думаю только о желаниях, одуванчиками разлетающихся в легких. Мои глаза распахиваются. Адам облизывает нижнюю губу, и за долю секунды я прихожу в себя.
– Что ты делаешь?.. – задыхаясь, спрашиваю я.
– Джульетта, пожалуйста. – В его голосе тревога, он оглядывается через плечо, словно опасаясь, что мы не одни. – Прошлой ночью… – Адам сжимает губы. На долю секунды закрывает глаза, и я любуюсь тем, как горячая вода капает с его ресниц, будто жемчужины боли. Держащие меня за талию пальцы чуть шевелятся, будто он с трудом сдерживается, чтобы не трогать меня везде, везде, везде, его глаза вбирают все шестьдесят три дюйма моего тела, и я так… так… так…
Слаба…
– Я наконец понял, – говорит он мне на ухо. – Я знаю, для чего ты нужна Уорнеру. – Пальцы Адама – десять электрических проводов, убивающих меня неведомой истомой,
– Зачем ты здесь? – шепчу я, сломленная, умирающая в его руках. – Зачем… – Одна, две попытки вздохнуть. – Зачем ты ко мне прикасаешься?
– Потому что могу. – Адам еле сдерживает улыбку. У меня за спиной затрепетали маленькие крылышки. – Я уже касался тебя.
– Что? – заморгала я, вдруг трезвея. – Как это – касался? Что ты имеешь в виду?
– В первую ночь в камере. – Он опускает глаза. – Ты кричала во сне.
Я жду.
Я жду.
Я жду целую вечность.
– Я касался твоего лица, – говорит он мне на ухо. – Гладил по руке, от плеча до кисти… – Он смотрит на мое плечо, ведет взгляд к локтю, задерживается на запястье. Я не верю своим ушам. – Я не знал, как тебя разбудить, ты не просыпалась, поэтому я сидел и смотрел. Ждал, пока ты перестанешь кричать.
– Это… невозможно, – с трудом выговариваю я.
Но пальцы Адама на моей талии превратились в объятия, губы стали щекой, прижатой к моей щеке, наши тела слились воедино, он касался моей кожи, моей кожи, моей кожи и не кричал, не умирал, не убегал от меня. Я плакала.
Я задыхалась от рыданий.
Я тряслась, рассыпалась, раскалывалась на мелкие слезы.
А он обнимал меня, как никто другой за всю мою жизнь.
Словно он хотел меня.
– Я вытащу тебя отсюда, – сказал он мне в волосы, гладя мои руки. Я откинулась к стене. Адам смотрит мне в глаза, и мне кажется, что все это сон.
– Почему… Почему ты… Я не… – Я замотала головой, стряхивая слезы, прилипшие к лицу. Этого не может быть. Это невозможно!
Его глаза нежны, его улыбка плавит мои суставы, я хочу узнать вкус его губ. Как бы мне хотелось набраться смелости и коснуться его!
– Я должен идти, – говорит Адам. – Тебе нужно одеться и сойти вниз к восьми часам.
Он стянул мокрую футболку. Я не знала, куда девать глаза.
Я схватилась за стеклянную панель и зажмурилась, заморгав, когда его пальцы оказались в миллиметре от моего лица. Я растекаюсь, горю, таю от предвкушения.
– Да ты не отворачивайся. – Адам прячет улыбку размером с Юпитер.
Украдкой посматриваю на его асимметричную улыбку, которую хочу попробовать на вкус, на цвет его глаз, которые я рисовала несчетное количество раз. Обвожу взглядом линию его подбородка, шею, ключицы, запоминаю скульптурные холмы и долины его плеч, безупречный торс, птицу у него на груди…
Птицу на груди.
Татуировка.
Белая птица с золотой макушкой вроде короны на голове, в полете.
– Адам, – пытаюсь сказать я. – Адам, – пытаюсь выдавить я. – Адам, – не получается у меня сказать.
Я смотрю ему в глаза и вижу, что он наблюдает за мной. Его лицо напряжено, сведено таким сильным чувством, что я невольно задумалась, какой же он меня видит. Коснувшись двумя пальцами моего подбородка, он приподнял мое лицо, и я стала живым электропроводом в воде.
– Я найду способ поговорить с тобой, – говорит он, прижимая меня к себе. Мое лицо у его груди, и мир внезапно становится ярче, больше, прекраснее. Мир и возможности человечества вдруг начинают что-то значить и для меня, вселенная остановилась и завертелась в другом направлении, и я стала птицей.
Я птица, я улечу отсюда.
Ровно восемь утра. Я в платье цвета мертвых лесов и старых консервных банок.
Оно облегает меня плотнее всех, какие я носила, покрой современный, угловатый, почти хаотичный; материал жесткий и твердый, хотя тело сквозь него прекрасно дышит. Я смотрю на свои ноги и удивляюсь, что они у меня есть.
Я чувствую себя незащищеннее, чем когда-либо.
Семнадцать лет я приучала себя прикрывать каждый дюйм обнаженной кожи, а Уорнер, предполагаю, нарочно заставляет меня ходить раздетой. Мое тело – плотоядный цветок, ядовитое растение, заряженный пистолет с миллионом спусковых крючков, а Уорнер давно мечтает выстрелить.
Прикоснись ко мне и страдай от последствий. Из этого правила еще не было исключений.
Кроме Адама.
Он оставил меня в душе насквозь промокшей под водопадом горячих слез. Через мутное стекло я видела, как он вытирается и надевает солдатскую форму.
Как получилось, что он может ко мне прикасаться?
Почему он помогает мне?
Моя кожа до сих пор горит.
Кости примотаны друг к другу тугими складками этого странного платья. Все держится на молнии. На молнии и перспективах, о которых я всегда никогда не осмеливалась и мечтать.
Плотно сжатые губы будут вечно хранить секреты сегодняшнего утра, но сердце переполняет уверенность, ощущение чуда, умиротворение и открывшаяся возможность, которая вот-вот вылупится из кокона и разорвет это платье.
Надежда обнимает меня, баюкает в объятиях, вытирает мне слезы, говорит, что сегодня, и завтра, и послезавтра со мной все будет хорошо, а я будто в бреду и боюсь этому поверить.
Я сижу в голубой комнате.
Стены оклеены тканью цвета летнего неба, на полу ковер толщиной пару дюймов. Комната пуста, стоят только два бархатных полукресла, видимо, из большого гарнитура. Каждый оттенок синего словно кровоподтек, словно прекрасная ошибка, словно напоминание о том, что они сделали с Адамом
Я сижу одна в бархатном полукресле в голубой комнате в оливковом платье. Записная книжка в кармане кажется неожиданно тяжелой: у меня на колене словно лежит шар для боулинга.
– Ты прелестно выглядишь!
Уорнер как-то сразу появился в комнате, будто въехал на пневматической подушке. С ним никого нет.
Я невольно взглянула на свои тенниски, испугавшись, что нарушила какие-нибудь правила, не надев высоченных стилетов из шкафа. Убеждена, они не для ног. Уорнер остановился передо мной.
– Зеленый изумительно тебе идет, – сказал он с глупой улыбкой. – Подчеркивает цвет глаз.
– А какого цвета у меня глаза? – спросила я, обращаясь к стене.
Он засмеялся:
– Шутишь?
– Тебе сколько лет?
Смех оборвался.
– Тебе интересно?
– Любопытно.
Он присаживается рядом.
– Я не буду отвечать на твои вопросы, если, разговаривая, ты не будешь смотреть на меня.
– Ты хочешь, чтобы я мучила людей против своей воли. Хочешь сделать из меня оружие. Хочешь, чтобы я стала чудовищем. – Я помолчала. – Мне противно смотреть на тебя.
– Ты куда упрямее, чем я думал.
– Я ношу твое платье. Ела твою еду. Пришла сюда. – Я подняла глаза на Уорнера, который по-прежнему смотрел на меня в упор. Я на мгновение растерялась от силы его взгляда.
– Ты делаешь все это не ради меня, – тихо сказал он.
Я чуть не рассмеялась.
– А с какой стати? – Его глаза словно воевали с губами за право говорить. Я отвернулась. – Зачем мы здесь?
– А-а. – Он глубоко вздохнул. – Завтрак. Потом я дам тебе твое расписание.
Он нажал кнопку на подлокотнике кресла, и почти мгновенно в комнату вкатились сервировочные столики. Их ввезли женщины и мужчины, явно не солдаты, с жесткими, морщинистыми лицами, слишком худые, чтобы быть здоровыми.
При виде этих людей у меня разрывается сердце.
– Обычно я ем один, – продолжает Уорнер. Его голос острой сосулькой протыкает плоть моих воспоминаний. – Но нам с тобой имеет смысл поближе познакомиться, раз уж мы будем проводить вместе много времени.
– Я не голодна.
– Даже не мечтай.
Я увидела, что он очень серьезен.
– Тебе не позволено заморить себя голодом. Ты слишком мало ешь, а я хочу, чтобы ты была здоровой. Тебе не позволено совершить самоубийство. Тебе не позволено наносить себе вред. Ты для меня слишком ценна.
– Я тебе не игрушка, – прошипела я.
Уорнер уронил тарелку на тележку – я с удивлением увидела, что она не разбилась, – и кашлянул, прочищая горло. Это прозвучало довольно зловеще.
– Все будет гораздо проще, если ты начнешь сотрудничать, – сказал он, выделяя каждое слово.
Пять пять пять пять пять ударов сердца.
– Мир относится к тебе с отвращением, – начал он, кривя губы в улыбке. – Все, кого ты знаешь, ненавидят тебя. Бегут от тебя. Обрекают на одиночество. Собственные родители поставили на тебе крест и добровольно переложили заботы о твоем существовании на государственные учреждения. Как же они хотели от тебя избавиться, сделать чужой проблемой, убедить себя, что отвратительная мерзость, которую они растят, не их ребенок!
Мне словно надавали десяток пощечин.
– При этом, – он уже смеялся, не скрываясь, – ты в который раз отталкиваешь меня! – Он посмотрел мне в глаза. – Я пытаюсь тебе помочь. Я даю тебе возможность, какую никто никогда больше не предложит. Я охотно стану обращаться с тобой как с равной. Я готов дать тебе все, чего ты можешь пожелать; я готов передать в твои руки даже власть. Я заставлю людей страдать за то, что они с тобой сделали. – Он чуть подался вперед. – Я смогу изменить твой мир.
Он не прав, он все говорит неправильно, все вывернуто наизнанку и выглядит не естественнее, чем опрокинутая радуга.
Но все, что он говорит, правда.
– Не смей начинать меня ненавидеть, – продолжает Уорнер. – Сперва попробуй – а вдруг мое предложение понравится тебе куда больше, чем сейчас? Твое счастье, что я готов проявить терпение. – Он с ухмылкой откидывается на спинку кресла. – Не в последнюю очередь потому, что ты исключительно красива.
Румянец, по ощущениям, уже стекает с меня на ковер.
Уорнер лжец и чудовище, но его слова задевают меня – оттого ли, что он вопиюще не прав, или оттого, что я всю жизнь жду, когда же меня заметят. Еще никто не говорил со мной так, как Уорнер.
Мне захотелось посмотреться в зеркало.
– Ты и я не так различны, как ты полагаешь. – Его улыбка настолько нагла, что я подавила желание врезать по ней кулаком.
– Ты и я не так похожи, как ты надеешься.
Его улыбка такой ширины, что я не знаю, как реагировать.
– Кстати, мне девятнадцать.
– Что?
– Девятнадцать лет, – поясняет он. – Я прекрасно развит для своего возраста.
Я взяла ложку и отколупнула маленький кусок от чего-то съедобного на тарелке – уже забыла, какая бывает еда.
– Я не уважаю тебя.
– Передумаешь, – легко ответил он. – Давай шевелись, ешь что-нибудь. У нас масса работы.
Убивать время не так трудно, как кажется.
Я могу застрелить сотню чисел в грудь навылет и смотреть, как они истекают десятыми долями у меня на ладони. Я могу сорвать цифры с циферблата и смотреть, как часовая стрелка тикает, тикает, тикает последний раз перед тем, как я засну. Я умею душить секунды, задержав дыхание. Я убивала минуты часами, и никто не возражал против этого.
Прошла неделя после того, как я обменялась словом с Адамом.
Один раз я повернулась к нему, открыла рот, но не успела ничего сказать – вмешался Уорнер.
– Тебе нельзя разговаривать с солдатами! – отрезал он. – Если у тебя вопросы, найди меня. Я единственный человек, о котором тебе надо думать, пока ты тут.
Собственник – недостаточно сильное определение для Уорнера.
Он сопровождает меня повсюду. Говорит со мной слишком много. Мое расписание состоит из встреч с Уорнером, обедов с Уорнером и выслушивания Уорнера. Если он занят, меня отправляют в мою комнату. Если Уорнер свободен, он находит меня. Он говорит мне о книгах, которые они уничтожили. Об артефактах, подготовленных к сожжению. Об идеях нового мира, которые у него родились, и о том, какой прекрасной помощницей я стану ему, как только буду готова. Едва я пойму, насколько хочу этого, как сильно хочу его и новой жизни, полной власти и славы. Уорнер только и ждет, когда я научусь использовать свой потенциал. Он твердит, что я должна благодарить его за терпение, доброту, понимание того, каких трудов мне стоит подобное превращение.
Я не смею взглянуть на Адама. Мне запрещено с ним говорить. Он спит в моей комнате, но я никогда не вижу его. Он дышит совсем близко от меня, но не разжимает губ и ничего не говорит. Он не ходит за мной в ванную. Он не оставляет тайных посланий в записной книжке.
Я уже склоняюсь к мысли, что сама придумала тот разговор.
Мне необходимо узнать, изменилось что-нибудь или нет. Мне нужно знать, не сошла ли я с ума, ухватившись за надежду, расцветшую в моем сердце. Мне нужно знать, что означает написанная Адамом фраза, но каждый день, когда он обращается со мной как с незнакомкой, становится новым днем сомнений.
Мне нужно с ним поговорить, но я не могу.
Потому что Уорнер следит за мной.
Повсюду видеокамеры.
– Я хочу, чтобы в моей комнате сняли видеонаблюдение.
Уорнер перестает жевать пищу/отбросы/завтрак/чепуху. Он старательно проглатывает, откидывается назад и смотрит мне в глаза.
– Ни под каким видом.
– Если ты обращаешься со мной как с заключенной, – говорю я, – я буду вести себя как заключенная. Я не потерплю слежки за собой.
– Тебе нельзя доверить самостоятельную жизнь. – Он снова берется за ложку.
– Каждый мой вздох записывается. В коридорах через каждые пять футов расставлены солдаты. Я даже в свою комнату по желанию зайти не могу. Что меняют эти видеокамеры?
Странное удовольствие сквозит в его улыбке, раздвинувшей губы.
– Ты не совсем уравновешенна. Вдруг ты кого-нибудь убьешь?
– Нет. – Я сжала кулаки. – Нет. Я не… Дженкинса я не убила…
– Я не о Дженкинсе. – Улыбка Уорнера – чан кислоты, впитывающейся мне в кожу.
Он не перестает смотреть на меня. Улыбается. Мучает меня одним взглядом.
А я беззвучно кричу в сжатые кулаки.
– Это был несчастный случай, – вырывается у меня так тихо и быстро, что я не уверена, сказала ли что-нибудь и сижу ли за этим столом, или мне снова четырнадцать лет, и я кричу, умираю, падаю в колодец воспоминаний, которые никогда-никогда-никогда…
Я никогда не смогу забыть.
Я увидела ее в продуктовом магазине. Она стояла, скрестив ноги в щиколотках, держа своего ребенка на поводке, который, по ее мнению, должен был казаться ему рюкзачком. Она думала, он слишком глупый/маленький/несмышленый, чтобы понимать: веревка, конец которой мать держит в руке, – приспособление, с помощью которого родительница удерживает его в безразличном кругу самосожаления. Она слишком молода, чтобы быть матерью, нести такую ответственность, похоронить себя заживо с ребенком и его потребностями. Ее жизнь абсолютно невыносима, крайне разнообразна и баснословно гламурна, чего никак не желает понять плод ее чрева, взятый на поводок.
Дети вовсе не глупы, хотела я сказать ей.
Я хотела сказать ей, что его седьмой по счету крик не означает желания вредничать и быть несносным, а ее четырнадцатое замечание в форме дрянь/какая ты дрянь/мне из-за тебя неловко, маленькая ты дрянь/вот я папе скажу, что ты вел себя как дрянь, неуместно и ненужно. Я пыталась не смотреть, но ничего не могла с собой поделать. Личико трехлетнего малыша сморщилось от боли, маленькими ручками он пытался расстегнуть цепочки, затянутые поперек груди, и тогда она дернула поводок так сильно, что ребенок упал и заплакал, а она сказала – так ему и надо.
Я хотела спросить, зачем она так.
У меня к ней было много вопросов, но я ни о чем не спросила, потому что сейчас на людях разговаривать не принято, и заговорить с незнакомкой еще более дико, нежели промолчать при виде подобной сцены. Лежа на полу, малыш корчился от боли. У меня из рук посыпались покупки и невольно вытянулось лицо.
Прости меня, я так виновата, вот чего я никогда не смогу сказать ее сыну.
Я думала, мои руки оказывают помощь.
Я думала, мое сердце оказывает помощь.
Я много о чем думала.
Я никогда,
никогда,
никогда,
никогда,
никогда,
никогда не думала, что так получится.
– Ты убила маленького мальчика.
Пригвожденная к бархатному полукреслу тысячами воспоминаний, вновь охваченная ужасом при виде того, что натворили мои руки, я смотрела на них. Они служат постоянным напоминанием о том, почему я изгой в человеческом обществе. Мои руки могут убить человека. Мои руки способны уничтожать живое.
Не надо было оставлять мне жизнь.
– Я хочу, – повторила я, стараясь проглотить ком в горле, размером с кулак, – я хочу, чтобы ты убрал видеокамеры. Чтобы их не было, или я сдохну, борясь с тобой за это право!
– Наконец-то! – Уорнер встал, сжав ладони и словно поздравляя себя. – А я-то гадал, когда ты проснешься. Я ждал этой вспышки гнева, который, уверен, выжигает тебя изнутри. Признайся, ведь ты живешь в ненависти, в ярости, с чувством бессилия! Тебе не терпится что-нибудь сделать, кем-то стать!
– Нет!
– Какое там «нет», ты такая же, как я!
– Я ненавижу тебя сильнее, чем ты можешь себе представить!
– Из нас получится прекрасная команда.
– Мы – ничто, и ты для меня ничто…
– Я знаю, чего ты хочешь. – Уорнер подался вперед, понизив голос. – Я знаю, о чем всегда тосковало твое сердечко. Я могу дать тебе теплоту, которую ты ищешь. Я готов стать твоим другом.
Я замерла. Моя решимость поколебалась.
– Я все о тебе знаю, дорогая, – ухмыляется он. – Я хочу тебя уже очень давно. Я целую вечность ждал, пока ты будешь готова. Я так легко не отпущу тебя.
– Я не стану чудовищем, – говорю я скорее себе, чем ему.
– Не борись со своей природой, – хватает он меня за плечи. – Перестань слушать, когда тебе говорят, что хорошо, а что плохо. Заяви о себе! Ты способна повелевать, а жмешься в угол! У тебя больше силы, чем ты знаешь за собой, и, признаюсь, я, – он покачал головой, – очарован.
– Я тебе не кукла Чаки! – взрываюсь я. – Не буду я ломать комедию!
Его пальцы сжимаются, я не могу вывернуться из его хватки. Он опасно близко наклонился к моему лицу, и я отчего-то не могу дышать.
– Я не боюсь тебя, дорогая, – тихо говорит он. – Но я околдован.
– Либо убирай видеокамеры из моей комнаты, либо я найду все до единой и разобью! – Я лгу, лгу сквозь зубы в бешенстве, в отчаянии и ужасе. Уорнер хочет превратить меня в животное, которое охотится на слабых и невинных.
Если он стремится к тому, чтобы я выполняла его приказы, ему придется сначала схватиться со мной.
Улыбка расплывается по лицу Уоррена. Он гладит меня по щеке пальцами в перчатке и железной хваткой ловит подбородок, когда я резко отстраняюсь.
– Ты просто восхитительна, когда злишься.
– Мой вкус ядовит для твоего нёба. – Меня трясет от отвращения.
– Эта мелочь делает игру еще соблазнительнее.
– Ты больной, ты просто больной!
Он смеется и отпускает мой подбородок, устраивая подробный смотр моему телу. Его глаза лениво скользят по мне, и я вдруг ощущаю острое желание вырвать ему селезенку.
– Если я уберу камеры, что ты для меня сделаешь?
Какие лживые у него глаза…
– Ничего.
– Так не пойдет, – качает головой Уорнер. – Может, я и соглашусь на твое предложение, если ты примешь одно условие.
Я стискиваю зубы.
– Чего тебе надо?
Улыбка еще шире.
– Какой опасный вопрос.
– Что за условие? – нетерпеливо переспрашиваю я.
– Прикоснись ко мне.
– Что?! – Мой крик эхом отразился от стен.
– Я хочу точно знать, на что ты способна. – Голос Уорнера ровен, брови напряжены.
– Я не стану этого делать! – взрываюсь я. – Ты забыл, что заставил меня сделать с Дженкинсом?
– Да к чертям Дженкинса! – презрительно бросает он. – Я хочу, чтобы ты коснулась меня, хочу сам это почувствовать…
– Нет! – Я трясу головой так, что мне становится дурно. – Нет. Никогда. Ты сумасшедший. Я не…
– Еще как да.
– Не буду я!
– Тебе придется начать… работать рано или поздно, – говорит Уорнер, пытаясь умерить свой голос. – Даже если не примешь мое условие, ты здесь по веской причине, Джульетта. Я убедил отца, что ты ценная фигура для Оздоровления, в два счета расколешь любых повстанцев, которых мы…
– То есть буду пытать их?
Он улыбнулся:
– Да. Прости меня. Я имел в виду – пытать. Ты поможешь нам пытать всех, кто к нам попадает. – Пауза. – Болевой метод, видишь ли, невероятно эффективен для получения информации от любого. А уж с тобой… – Он взглянул на мои руки. – Дешево и сердито. И быстро. – Он улыбается еще шире. – Если оставить тебе жизнь, ты будешь полезна минимум несколько десятилетий. Какое счастье, что тебе не нужны батарейки!
– Ты… ты… – задыхаюсь я.
– Скажи мне спасибо. Я вытащил тебя из этой гадостной дыры, из психушки, привел тебя, можно сказать, к власти. Я дал тебе все, что только нужно для удобства, комфорта. – Он устремляет на меня взгляд. – Теперь сосредоточься. Я хочу, чтобы ты отказалась от идиотской надежды жить, как все остальные. Ты вне нормы. Нормальной никогда не была и не будешь. Прими себя такую, как ты есть.
– Я… – сглатываю комок. – Я не… Я не… Я…
– Убийца?
– Нет!
– Инструмент палача?
– Прекрати!
– Ты сама себе лжешь.
Я готова уничтожить его.
– Ты всю жизнь прожила на грани безумия, верно? Люди называли тебя сумасшедшей, и ты понемногу поверила в это. Ты гадала, правы ли они. Думала, можно ли это исправить. Надеялась, что если еще немного постараться, стать лучше, умнее, то мир изменит свое отношение к тебе. Ты во всем винила себя.
Я задыхаюсь.
Нижняя губа дрожит помимо моей воли. Я не могу расцепить стиснутые зубы.
– Ты подавляла свой гнев, обиду, мечтала быть любимой, – говорит он, уже не улыбаясь. – А что, если я тебя понимаю, Джульетта? Что, если мне стоит доверять? Ты должна принять как факт: ты очень долго пыталась стать не тем, кто есть, но что бы ни делала, эти ублюдки вечно были недовольны. Их ничто не устраивало. Им в любом случае было плевать. – На секунду Уорнер кажется почти нормальным человеком. Секунду я хочу ему верить. Секунду я хочу осесть на пол и выплакать океан, затопивший горло. – Пора перестать притворяться, – говорит он еле слышно. – Джульетта… – Руками в перчатках он берет мое лицо с неожиданной нежностью. – Тебе не нужно больше пресмыкаться, в твоей власти всех их уничтожить, стереть с лица земли. Ты можешь владеть целым миром и…
Точно струя горячего пара из двигателя ударяет мне в лицо.
– Я никого не хочу уничтожать, – перебиваю я. – Я не хочу мучить людей.
– Да ведь они заслужили страдания! – Уорнер отступает с видом человека, отчаявшегося что-то объяснить. – Как можно не хотеть отплатить той же монетой, не мечтать отомстить?
Я медленно встаю, дрожа от ярости, хотя у меня подкашиваются ноги.
– По-твоему, если меня изолировали, отталкивали, превратили в изгоя… – Голос шел вверх с каждым словом, несдерживаемые эмоции вопили сквозь оболочку легких. – …то у меня нет сердца? Чувств? Ты решил, если я могу причинять боль, то стану это делать? Ты такой же, как все! Ты тоже считаешь меня чудовищем, как остальные. Ты совершенно не понимаешь меня.
– Джульетта…
– Нет.
Я этого не хочу. Я не хочу забирать у него жизнь.
Я не хочу быть чем-то для кого-то. Я хочу быть собой, выбирать свою жизнь сама, не становясь чудовищем. Слова зазвучали медленно и ровно, когда я сказала:
– Я ценю человеческую жизнь гораздо больше, чем ты, Уорнер.
Он открыл рот, но ничего не сказал – захохотал, качая головой.
– В чем дело? – спросила я, не сдержавшись.
– Ты назвала меня по имени, – ухмыляясь, отозвался он. – Ты еще ни разу не обращалась ко мне напрямую. Это означает, что в моей работе над тобой наметился прогресс.
– Я только что сказала, что не стану…
Он оборвал меня:
– Меня не интересуют твои моральные дилеммы. Ты просто тянешь время, отказываясь признавать очевидное. Это пройдет, я подожду.
– Я не отрицаю очевидного…
– Еще как отрицаешь. Идешь в отказ. Ты еще не знаешь, Джульетта, но ты ужасно скверная девчонка, – сказал он, с издевкой схватившись за сердце. – Как раз в моем вкусе.
Это положительно невозможно слушать.
– В моей комнате живет солдат, – сказала я, тяжело дыша. – Убери камеры, или я немедленно уйду отсюда.
Глаза Уорнера потемнели на долю секунды.
– А где твой солдат, кстати?
– Понятия не имею. – Очень надеюсь, что я не покраснела. – Это ты приставил его ко мне.
– Да. – Он сделал задумчивый вид. – Мне нравится смотреть, как ты смущаешься. Тебе при нем неловко, да?
Я вспомнила руки Адама на своем теле, его губы совсем близко от моих, запах его кожи, мокрой от обжигающего душа, под которым мы стояли вдвоем, и вдруг мое сердце будто кулаками застучало изнутри по ребрам, желая выпрыгнуть.
– Да, да, мне при нем очень неловко.
– А знаешь, почему я выбрал его? – вкрадчиво спрашивает Уорнер, и меня словно сбивает грузовик.
Адама специально отбирали.
В принципе логично: кого попало ко мне в камеру не подсадили бы. Уорнер ничего не делает просто так. Он наверняка знает, что мы с Адамом были знакомы. Он более жесток и расчетлив, чем я думала.
– Нет, – всасываю воздух. – Не знаю. – Выдыхаю. Нельзя забывать дышать.
– Он сам вызвался, – отвечает Уорнер, и я замираю, ошеломленная. – Сказал, что ходил с тобой в школу много лет назад, но ты, наверное, его не вспомнишь, он сильно изменился. Кент сплел весьма убедительную историю: будто бы очень рад узнать, что тебя изолировали. – Тут Уорнер наконец посмотрел на меня.
Мои кости, как кубики льда, звякают друг о друга, промораживая меня до самого сердца.
– Слушай, мне любопытно… Ты помнишь его?
– Нет, – солгала я помертвевшими губами. Я пытаюсь отделить правду от лжи, домыслов и измышлений, но фразы обвиваются вокруг горла.
Адам знал меня, когда входил в камеру.
Он знал, кто я.
Он знал мое имя.
Все это было ловушкой.
– Это открытие тебя… сердит? – осведомился Уорнер. Мне захотелось сшить его улыбающиеся губы в вечно угрюмую гримасу.
Я ничего не сказала, и от этого стало только хуже.
Уорнер сиял.
– Я, конечно, не рассказал, за что тебя поместили в психушку, считая, что эксперимент в психлечебнице не должен быть смазан лишней информацией, но Адам сообщил: ты всегда представляла угрозу для учеников. Всех предупреждали держаться от тебя подальше, хотя и не объясняли почему. Он сказал, что хочет поближе рассмотреть уродца, в которого ты выросла.
Мое сердце покрывается трещинами, из глаз, по ощущениям, вылетает пламя. Я уязвлена, задета, унижена, я в ужасе, во мне пылает жгучее негодование, меня выжигает изнутри лесной пожар казненных надежд. Мне хочется своими руками сломать Уорнеру хребет. Я хочу, чтобы он понял, каково причинять другим нестерпимую боль. Я хочу, чтобы он испытал мою боль, и боль Дженкинса, и Флетчера, я хочу, чтобы он страдал. Возможно, Уорнер прав – некоторые люди заслуживают страданий.
– Сними рубашку.
Несмотря на все свое позерство, Уорнер кажется искренне удивленным. Но он, не теряя времени, расстегивает пиджак, стягивает перчатки и снимает тонкую хлопковую рубашку, облегающую его как вторая кожа.
Зеленые глаза блестят тошнотворным нетерпением: он не скрывает любопытства.
Бросив одежду на пол, Уорнер смотрит на меня почти интимно. Подавляю отвращение, наполнившее рот. Какое правильное лицо, безупречное тело, глаза, красивые и твердые, как ледяные драгоценные камни. Он мне противен. Я хочу, чтобы его внешность соответствовала извращенному, черному нутру. Я хочу смять его развязность ладонями рук.
Он подходит ко мне совсем близко, между нами остается менее фута. Его рост и сложение заставляют меня чувствовать себя отломанной веточкой.
– Готова? – спрашивает он, кривляясь, но с надменной ноткой.
Я борюсь с желанием сломать ему шею.
– Если я это сделаю, ты уберешь все камеры из моей комнаты. И все «жучки». Все уберешь.
Он подходит еще ближе. Наклоняет голову. Как-то по-новому смотрит на мои губы.
– Мои обещания немногого стоят, дорогая, – шепчет он. – Или ты забыла? – Он пододвигается еще на три дюйма и кладет руку мне на талию. Его дыхание сладкое и теплое. – Я опытный лжец.
Осознание происходящего обрушивается на меня двумястами фунтами здравого смысла. Я не должна этого делать. Я не должна заключать с ним сделку. Я не должна обдумывать пытки. Боже, я сошла с ума! Кулаки сжались, меня затрясло. Я едва выговорила:
– Ну и пошел к черту.
Чувствуя себя сдувшимся шариком, отступаю до стены и оседаю на пол бесполезной, отчаявшейся развалиной. С опустошенным сердцем думаю об Адаме.
Я не могу больше здесь находиться.
Кидаюсь к двойным дверям и рывком открываю их, прежде чем Уорнер успевает остановить меня. Зато успевает Адам – он стоит за дверью. Ждет. Охраняет. Моя личная стража.
Подумав, что он все слышал, я уставилась в пол. Со щек сбежала краска, осколки разбитого сердца лежат на ладони. Конечно, он все слышал. Теперь он знает, что я убийца. Монстр. Низкая душонка, втиснутая в ядовитое тело.
Уорнер специально это сделал.
Я стою между ними. Уорнер все еще без рубашки. Адам смотрит на свой пистолет.
– Солдат, – говорит Уорнер, – отведи Джульетту в комнату и отключи все видеокамеры. Она может пообедать одна, если хочет, но на ужин я ее жду.
Адам несколько секунд моргает.
– Есть, сэр.
– Джульетта?
Замираю на месте, стоя спиной к Уорнеру и не желая поворачиваться.
– Надеюсь, ты выполнишь свою часть договора.
Не меньше пяти лет я шла к лифту и еще пятнадцать поднималась на свой этаж. Мне было миллион лет, когда я вошла в свою комнату. Адам спокоен, молчалив, собран, движения механически-отточенные. По его глазам, рукам, жестам нельзя догадаться, что он знает даже мое имя.
Я смотрю, как он быстро и внимательно передвигается по комнате, находя миниатюрные видеокамеры, предназначенные для слежения за моим поведением, и отключает их одну за другой. Если возникнет вопрос, почему не работает видеонаблюдение, неприятностей у Адама не будет: приказ исходит от Уорнера лично, так что все официально.
Теперь у меня будет подобие уединения.
Можно подумать, мне нужно уединение.
Я такая дура…
Адам – не тот мальчик, которого я помню.
Я в третьем классе.
Я только что переехала в этот городишко после того, как меня
– Больная!
– Знаешь, что она сделала?..
– Во ущербная!
– …ее вышибли из прежней школы…
– Ненормальная!
– У нее типа болезнь, что ли…
Никто со мной не говорил. Все только смотрели. Я была еще маленькой и плакала. Я ела ленч в одиночестве у сетчатого забора и никогда не смотрелась в зеркало, не желая видеть лицо, которое все так ненавидят. Девочки обычно пинали меня и убегали. Мальчишки бросали в меня камнями, до сих пор где-то шрамы остались.
Через сетчатый забор я видела, как мир живет своей жизнью. Я смотрела на приезжавшие машины, на родителей, высаживавших своих чад, на отношения, которых у меня никогда не было. Это происходило еще до того, как болезни настолько распространились, что смерть стала обычной темой разговора. Это происходило еще до того, как мы поняли, что облака стали странного цвета, животные умирают или инфицированы, прежде чем мы осознали: всех нас ждет голодная смерть, и довольно скоро. Тогда мы еще верили, что все проблемы можно решить. В то время Адам сидел на три парты впереди. Мальчик был одет хуже, чем я, и ленч ему с собой не давали. Я ни разу не видела, чтобы он что-нибудь ел.
Однажды его привезли в школу в машине.
Я видела, как Адама пинком вытолкнули оттуда. Его пьяный папаша, сидя за рулем, неизвестно почему орал и размахивал кулаками. Адам стоял очень спокойно и смотрел в землю, словно собираясь с духом перед чем-то неизбежным. Я видела, как отец ударил восьмилетнего сына по лицу. Я видела, как Адам упал, и, застыв от ужаса, смотрела, как отец снова и снова пинает его по ребрам.
– Это ты виноват, ты! Ты, бесполезный кусок дерьма! – орал его отец, пока меня не вырвало прямо там, на пятачке, заросшем одуванчиками.
Адам не плакал. Он лежал, скорчившись на земле, пока побои не прекратились и отец не уехал. Только убедившись, что никого нет, мальчик затрясся от рыданий, сжимая руками болевший живот. Его лицо было измазано землей.
Я никогда не забывала ту сцену.
С тех пор я начала выделять Адама Кента.
– Джульетта!
Втягиваю воздух, желая, чтобы руки не дрожали. В эту минуту мне хочется, чтобы у меня не было глаз.
– Джульетта, – повторяет он мягче, и меня, сделанную из кукурузной каши, словно бросили в блендер. Тело заломило от желания тепла его объятий.
Я не оборачиваюсь.
– Ты с самого начала знал, кто я, – шепотом говорю я.
Адам не ответил, и мне вдруг страшно захотелось посмотреть ему в глаза. Обернувшись, я увидела, что он разглядывает свои ладони.
– Прости меня, – сказал он.
Прислонившись к стене, я зажмурилась. Один сплошной спектакль – отобрать у меня постель, вызнать мое имя, расспрашивать о семье. Он ломал комедию для Уорнера, охранников – для всех, кто наблюдал за мной. Не знаю, кому теперь верить.
Мне надо высказаться. Я больше не могу таиться. Ради Адама я должна вскрыть свои раны и облиться свежей кровью.
– Это правда, – сказала я ему. – Насчет маленького мальчика… – Мой голос дрожал сильнее, чем я ожидала. – Я… это сделала.
Он долго молчал.
– Я раньше не понимал, в чем дело. Узнал давно, а что на самом деле произошло, понял только сейчас.
– Что?! – Я и не подозревала за собой способность моргать так часто.
– Мне это показалось бессмысленным. – Каждое слово Адама будто ударяло меня под ложечку. Он поднял глаза, и я увидела, что он сильно страдает, и этого мне не выдержать. – Когда я узнал… Вся школа знала…
– Это был несчастный случай, – задыхаясь, проговорила я, находясь на грани истерики. – Ребенок… он упал… я хотела помочь… я же… я же не знала… я думала…
– Я понял.
– Что? – Я будто вдохнула весь воздух в комнате одним усилием.
– Я верю тебе, – сказал он.
– Как? Почему? – Я заморгала, сдерживая слезы, руки затряслись, в сердце зародилась слабенькая, неустойчивая надежда.
Адам прикусил нижнюю губу и отвел глаза. Подошел к стене. Несколько раз открывал и закрывал рот, собираясь заговорить, и наконец слова полились потоком:
– Я знал, что ты за человек, Джульетта. Боже, я ведь… – Он схватился за горло, прикрыв рот кончиками пальцев. Потер лоб, закрыл глаза и некоторое время так постоял. Затем усилием воли разлепил губы и продолжил: – В тот день я собирался с тобой поговорить. – Губы искривила странная горькая улыбка. Адам посмотрел на потолок и снова на меня. – Я решился с тобой поговорить. Раскачался наконец на разговор, но… – Он с силой затряс головой и выдавил болезненный смешок. – Господи, ты же меня не помнишь!
Пролетело сотни тысяч секунд, но мука не кончалась.
Мне хотелось смеяться, плакать, кричать, куда-то бежать, и я никак не могла на что-то решиться.
– Как не помню, конечно, помню, – вырвалось у меня задушенным шепотом. Я зажмурилась.
Он не заговаривал со мной. Ни разу не сказал ни единого слова, но отваживался сидеть рядом с моим отгороженным углом. Он заступался за меня, дрался за меня и ударил в лицо того, кто бросил камень мне в голову. А я даже не знала, как сказать спасибо.
В моей жизни, лишенной дружбы, он был почти другом.
Я открыла глаза. Адам стоял передо мной. Мое сердце – поле лилий, цветущих под стеклом и пробуждающихся к жизни легкими частыми толчками, подобно водопаду капель. Адам напряжен, кулаки стиснуты, мышцы рук бугрятся.
– Ты всегда знала? – Три слова шепотом, и он взорвал мою плотину, отпер губы и снова похитил сердце. Я почти не чувствую слез, струящихся по щекам.
– Адам! – Я попыталась усмехнуться, но из губ вырвалось подавленное рыдание. – Я бы узнала твои глаза в любой точке мира.
И словно открылись шлюзы.
На этот раз мне не пришлось сдерживаться.
На этот раз я оказалась в его объятиях, прижатая к стене, во мне трепетала каждая жилка, а Адам был нежен и осторожен, касаясь меня так, словно я сделана из драгоценного фарфора и могу разбиться.
Его руки бродили по моему телу, глаза смотрели мне в лицо. Сердце, как привязанное, носилось по кругу, зато мысли бежали марафон.
Все пылало. Мои щеки, руки, живот захлестывали волны чувства и освежающий ливень, я ощущала лишь силу его тела, прижатого к моему. Никогда не забуду этот момент. Мне хотелось отпечатать Адама в своей коже и сохранить навсегда.
Он взял меня за руки, прижал ладони к своему лицу, и я поняла, что никогда раньше не знала восхитительного ощущения быть человеком. Я по-прежнему плакала, когда мои мокрые глаза, вздрагивая, закрылись.
Я прошептала его имя.
Адам задышал тяжелее, чем я, его губы вдруг коснулись моей шеи, и я задохнулась, извиваясь и хватая его за руки, а он трогал, трогал, трогал меня, и я превратилась в грозу с молниями, не зная, когда же проснусь наконец.
Однажды, дважды, много раз его губы пробовали вкус ямки у меня в основании шеи. Неужели можно умереть от наслаждения? Он взглянул мне в глаза лишь однажды, когда обхватил мое лицо ладонями, и свет моего румянца пробился сквозь стены: я раскраснелась от удовольствия, боли и невероятности происходящего.
– Я так давно мечтал тебя поцеловать, – хрипло, отрывисто, низким голосом сказал Адам мне на ухо.
Я замерла от предвкушения и ожидания, я так волновалась, что он меня поцелует, и опасалась, что раздумает. Я смотрела на его губы, не понимая, как близко мы стоим, пока он вдруг не отодвинулся.
Три отчетливых электронных сирены прорезали тишину в комнате. Адам посмотрел куда-то мимо меня, словно не понимая, где он, заморгал и бросился к интеркому нажимать нужные кнопки. Я заметила, что он по-прежнему дышит как загнанный.
У меня внутри все оборвалось.
– Имя и номер, – требовательно сказал голос в интеркоме.
– Кент Адам, 45-В-86659.
Пауза.
– Солдат, тебе известно, что в комнате отключено видеонаблюдение?
– Так точно, известно. Я получил приказ снять видеокамеры.
– Кто отдал приказ?
– Уорнер, сэр.
Долгая пауза.
– Проверим. Несанкционированные манипуляции со средствами безопасности влекут за собой немедленное увольнение с лишением прав и привилегий. Тебе об этом известно, солдат?
– Так точно, сэр.
В интеркоме стало тихо.
Адам обессиленно прислонился к стене. Его губы сложились в едва заметную улыбку. Закрыв глаза, он медленно, длинно выдохнул.
Не знаю, что делать с облегчением, кулем свалившимся мне в руки.
– Иди сюда, – говорит он, не открывая глаз.
Я на цыпочках подхожу, и он обнимает меня, крепко прижимая к себе. Вдыхает запах моих волос, целует в макушку – в жизни не испытывала ничего подобного. Я уже не просто человек, я нечто большее. Солнце и луна слились воедино, земля перевернулась. Мне кажется, в его объятиях я именно та, какой всегда хотела быть.
Он заставляет меня забыть об ужасе, который я могу внушать.
– Джульетта, – шепчет он мне на ухо. – Нам с тобой надо убираться отсюда ко всем чертям, и побыстрее.
Мне снова четырнадцать лет, и я смотрю ему в затылок в тесном классе. Мне четырнадцать, и я целую вечность влюблена в Адама Кента. Я, конечно, очень осторожна, тише воды ниже травы, всегда готовая всем помочь, потому что мне не хочется снова переезжать. Я не хочу покидать школу с единственным дружелюбно расположенным ко мне человеком. Я вижу, как с каждым днем он немного подрастает, становится чуть выше, сильнее, все более волевым – и молчаливым. Он слишком вырос, чтобы папаша продолжал его бить, но никто точно не знает, что случилось с его матерью. Другие ученики сторонились Адама и охотно травили, пока он не начал отбиваться: под давлением окружающего мира его невозмутимость дала трещины.
Но глаза Адама Кента всегда оставались прежними.
Когда он смотрел на меня, в его глазах читалось добро, сочувствие, желание понять. Но он не задавал вопросов и не ждал, когда я заговорю сама. Он только старался держаться рядом, чтобы не приближались остальные.
Я начала думать, может, я не такая уж скверная.
Я надеялась, может, он что-то во мне увидел. Я гадала, может, я не чудовище, как говорят окружающие. Я несколько лет никого не касалась. Я не осмеливалась подходить к людям близко, не желая рисковать.
Но однажды это случилось, и я невольно погубила все.
Я стала причиной гибели маленького мальчика в продуктовом магазине, когда решила помочь ему подняться с пола. Схватившись за его ручонки, я не поняла, отчего он зашелся в крике. До этого я несколько лет никого не касалась и не сразу поняла, что происходит. Несколько раз, случайно притронувшись к кому-то обеими руками, я тут же отшатывалась, вспомнив, что мне нельзя ни к кому прикасаться, – крик, вырывавшийся у людей, моментально освежал мне память.
С мальчиком было иначе.
Я хотела ему помочь. Меня охватила внезапная ярость к его мамаше, не обращавшей внимания на плач и крики сына. Ее черствость возмутила меня,
Я ведь только хотела помочь!
Следующие три года я провела в больницах, судах, центрах заключения несовершеннолетних преступников, пережив ад электрошоковой терапии и транквилизаторов. Ничего не помогало. Все было бесполезно. Не считая смертной казни, изоляция в специальной психиатрической лечебнице была единственным способом спасти общество от ужасной угрозы по имени Джульетта.
Адама Кента, шагнувшего в мою камеру в психушке, я не видела три года.
Он изменился. Стал жестче, выше, суровее, сильнее. Татуированный, мускулистый, заматеревший, быстрый и бесшумный, он словно не мог позволить себе быть мягким, медлительным и расслабленным, будто стали слишком опасны нетренированность, слабость или неумелость. Черты его лица, гладкие и правильные, стали более четкими за годы лишений и борьбы за выживание.
Он уже не маленький мальчик. Он не боится. Он солдат.
С другой стороны, не так уж он и изменился. У него по-прежнему невероятно синие глаза, каких я больше ни у кого не видела: темные, глубокие, страстные. Меня всегда интересовало, каково видеть мир через такие прекрасные линзы. Что, если цвет глаз означает, что ты видишь мир по-другому? Или что мир видит тебя иначе?
Я должна была узнать Адама сразу, едва он вошел в камеру.
Интуитивно я и узнала, но я так старалась подавить воспоминания о прошлом, что отказывалась верить в такое совпадение. Потому что в какой-то степени не хотела помнить. Слишком боялась надеяться. Не представляла, что изменится, если это он.
Я часто думаю, как теперь выгляжу.
Возможно, я лишь бледная тень себя прежней. Я три года не смотрелась в зеркало, боясь того, что могу увидеть.
Кто-то стучит в дверь.
От страха я, как из катапульты, отлетаю на другой конец комнаты. Адам переглядывается со мной и открывает дверь. Отступаю в самый дальний угол.
Я прислушиваюсь, но до меня доносятся лишь приглушенные голоса, обрывки слов и чье-то покашливание.
– Спущусь через минуту, – громко говорит Адам, явно желая закончить разговор.
– Да ладно тебе ломаться, я хочу посмотреть…
– В театр сходи, если посмотреть приспичило. Все, Кенджи, вали отсюда.
– Подожди, ты мне скажи: она что, зажигает взглядом мебель? – смеется Кенджи. Скривившись, я опускаюсь на пол за кроватью, обхватываю себя руками и стараюсь не слушать разговор.
Не получается.
Адам вздыхает. Я так и вижу, как он потирает лоб.
– Слушай, шел бы ты, а?
Кенджи давится от смеха:
– Чего ты вдруг такой чувствительный? Раскис в бабьем обществе?
Адам говорит что-то, чего я не расслышала.
Дверь с грохотом закрывается.
Я выглядываю из своего тайника. Адам стоит смущенный.
У меня розовеют щеки. Я рассматриваю сложное плетение нитей прекрасного ковра на полу, трогаю текстильные обои и жду, пока Адам что-нибудь скажет. Я встаю, чтобы посмотреть в маленький квадрат окна, но вижу только мрачный пейзаж разоренного города. Прижимаюсь лбом к стеклу.
Вдалеке то здесь, то там словно рассыпаны металлические кубики: жители поселков-времянок, завернувшись в несколько слоев тряпья, пытаются спастись от холода. Мать держит за руку малыша. Над ними стоят солдаты, неподвижные, как статуи, наведя автоматы, готовые стрелять. Повсюду горы хлама, мусора, на земле поблескивают бритвенно-острые осколки металла. Ветер пригибает одинокие деревья.
Рука Адама оказывается у меня на талии.
Его губы у моего уха, он молчит, но я таю, словно пригоршня нагретого сливочного масла, и растекаюсь по его телу. Я хочу насладиться каждым мгновением этой минуты.
Позволяю глазам закрыться, не смотреть на реальность за окном. Совсем не надолго.
Глубоко вздохнув, Адам привлек меня еще ближе. Телом я повторяю его силуэт: он обнимает меня за талию и прижимается щекой к моей макушке.
– Какая ты чудесная…
Я пробую засмеяться, но не помню, как это делается.
– Я никогда не думала, что кто-нибудь скажет мне эти слова.
Адам поворачивает меня к себе лицом, а я гляжу и не гляжу на него, меня лижут языки пламени, внутри полыхает пожар. Адам смотрит на меня будто впервые. Я хочу омыть душу в бездонной синеве его глаз.
Он наклоняется, упираясь лбом в мой – наши губы оказываются совсем близко, – и шепчет:
– Как ты?
Я хочу поцеловать каждое биение его сердца.
Как ты? Два слова, которых мне еще никогда не говорили.
– Я хочу сбежать отсюда, – искренне говорю я.
Он прижимает меня к груди, и я наслаждаюсь силой, чудом, великолепием простого движения. Адам кажется воплощением силы в шесть футов высотой.
Все бабочки мира мигрировали мне в живот.
– Джульетта…
Я отстраняюсь, чтобы взглянуть ему в лицо.
– Ты серьезно насчет ухода? – спрашивает Адам, ведя пальцами по моей скуле и по пути выручая случайно выбившуюся из-за уха прядку. – Ты понимаешь, какой это риск?
Я знаю, что единственный настоящий риск – это смерть.
– Да.
Он кивает и понижает голос:
– Корпус мобилизуют для какого-то наступления. Взбунтовались ранее молчавшие группировки, наша задача подавить сопротивление. Думаю, они хотят сделать эту акцию последней, – тихо добавляет он. – Происходят какие-то громадные подвижки, пока точно не знаю какие, но в любом случае нам нужно быть готовыми уйти вместе с солдатами.
Я замираю.
– Что ты имеешь в виду?
– Бежать нужно, когда выступит корпус. Так мы выиграем время. Все будут заняты наступлением и не сразу заметят наше отсутствие и соберут достаточно людей, чтобы отрядить погоню.
– Ты что, пойдешь со мной? Ты решишься на это ради меня?
Адам чуть улыбается, сдерживая смех. Его взгляд становится мягче.
– В жизни очень мало такого, чего я не сделал бы ради тебя.
Глубоко вздохнув, закрываю глаза и касаюсь кончиками пальцев его груди, представляя, что это птица летит по его коже. Решаюсь задать вопрос, который страшит меня больше всего:
– Почему?
– Что – почему? – Он отступает на шаг.
– Почему, Адам? Почему ты принимаешь во мне участие? Почему помогаешь? Я не понимаю, почему ты готов рискнуть своей жизнью?
Адам снова прижимает меня к себе и шепчет на ухо мое имя – один раз и другой. Не знаю, отчего я вся горю, чувствуя его улыбку на своей коже.
– Не понимаешь?
Я уже ничего не понимаю, хотела я сказать, но вдруг разучилась говорить.
Тихо усмехнувшись, он берет меня за руку и внимательно рассматривает.
– Помнишь, в четвертом классе, когда Молли Картер слишком поздно записалась на экскурсию, все места были заняты, а она стояла у школьного автобуса, плача, потому что ей тоже хотелось поехать? – Не ожидая моего ответа, он продолжал: – Я помню, как ты вышла из автобуса и предложила ей свое место, а она даже спасибо тебе не сказала. Я смотрел, как ты стоишь на тротуаре, когда отъезжал автобус.
Я слушала, затаив дыхание.
– А в пятом классе, помнишь, когда родители Даны чуть не развелись? Она каждый день приходила в школу без ленча, и ты отдавала ей свой. – Он помолчал. – А когда неделя прошла, она снова перестала замечать тебя.
Я молчала.
– В седьмом классе на экзамене по математике Шелли Моррисон поймали, когда она списывала у тебя контрольную. Она орала, что за двойку отец убьет ее, и ты сказала, будто это ты у нее списывала. Тебе поставили единицу за экзамен и целую неделю оставляли в школе после уроков. – Адам поднял голову, но не смотрел на меня. – У тебя потом на руках месяц не сходили синяки. Я еще думал, кто тебя так.
Мое сердце забилось быстро-быстро. Я сжала кулаки, чтобы не дрожали пальцы, стиснула зубы и сделала бесстрастное лицо, но не могла унять болезненный стук в груди, как ни старалась.
– Тысячу раз, – заговорил Адам совсем тихо, – я видел, как ты поступала благородно. Тысячу раз. И никогда не произносила ни слова, если тебя не заставляли. – Он снова засмеялся, на этот раз натужным, тяжелым смехом. Он смотрел куда-то мне за плечо. – Ты никогда ничего не просила. – Адам наконец взглянул мне в глаза. – И все равно они считали тебя черт-те кем.
Чувствуя в горле ком, я попыталась отвернуться, но он поймал меня за подбородок.
– Ты не представляешь, сколько я о тебе думал. Сколько раз я мечтал, – он с трудом вздохнул, – мечтал быть близко к тебе. – Он потянулся пригладить себе волосы, но передумал, опустил глаза и тут же посмотрел на меня: – Господи, Джульетта, я пойду за тобой куда угодно. Ты – единственное хорошее, что осталось в мире.
Я умоляла себя не расплакаться. Не знаю, удалось или нет. Меня словно разбили на кусочки и снова склеили.
Пальцем Адам мягко приподнял мое лицо за подбородок.
– У нас недели три, – сказал он. – Они не смогут дольше сдерживать волнения.
Я кивнула, часто моргая, спрятала лицо у него на груди и притворилась, что не плачу.
Три недели.
Прошло две недели.
Две недели платьев, душа, еды, которую я готова швырнуть через всю комнату. Две недели улыбок Уорнера и его попыток меня обнять, его смеха, руки на моей талии, требований выглядеть безукоризненно, когда я сопровождаю его. Он считает меня своим трофеем, своим секретным оружием.
С трудом подавляю рвущееся наружу желание размозжить костяшки его пальцев о бетонный пол.
Но две недели я всему подчиняюсь, потому что через неделю нас тут не будет.
Надеюсь.
К тому же я ненавижу Уорнера меньше, чем думала сначала.
Мне его жаль.
Он находит странное утешение в моем обществе, веря, что я пойму его вывернутые, извращенные представления, детство, исковерканное безразличным, но при этом требовательным отцом.
Но он ни полслова не проронил о своей матери.
По словам Адама, о ней никто ничего не знает и на эту тему не принято говорить. Уорнера все считают продуктом безжалостного воспитания и холодного, расчетливого стремления к власти. Он ненавидит счастливых детей и счастливые семьи.
По-моему, Уорнеру кажется, что я его понимаю.
Что мне сказать? И да, и нет.
Потому что мы с ним разные.
Я хочу быть лучше.
Мы с Адамом проводим вместе мало времени, фактически только ночи, да и то считаные часы. Уорнер с каждым днем усиливает слежку; отключение видеокамер обострило его подозрительность. Он заходит в мою комнату без предупреждения, ведет меня на совершенно необязательные прогулки по зданию, болтает о своих планах, о своих планах придумать новые планы и о том, как вместе мы покорим мир. Я даже не притворяюсь, что слушаю.
Может, я действительно все порчу.
– Я что-то не верю, чтобы Уорнер искренне согласился убрать отсюда видеокамеры, – сказал мне Адам однажды ночью.
– Он же сумасшедший и не может мыслить рационально. И природу его сдвига мне никогда не понять.
Адам вздохнул:
– Он одержим тобой.
– Что? – Я чуть не подскочила от удивления.
– Только о тебе и говорит. – Адам стиснул челюсти, справляясь с собой. – Я слышал о тебе еще до того, как ты сюда попала, поэтому и полез в эту кашу, вызвался наладить контакт. Уорнер месяцами собирал о тебе информацию: адреса, медицинские карты, биографию, сведения о родственниках, свидетельство о рождении, результаты анализов крови. Вся армия говорила о его новом проекте: все знали, что он ищет девку по имени Джульетта, убившую ребенка в продуктовом магазине.
Я затаила дыхание.
Адам покачал головой.
– Я сразу понял, что речь шла о тебе. Иначе и быть не могло. Я вызвался поучаствовать в проекте. – Он жестко засмеялся. – Рассказал, что ходил с тобой в одну школу, видел тебя сам и слышал о погибшем ребенке. Ну, Уорнер пришел в восторг и заявил, что так эксперимент станет еще интереснее, – с отвращением добавил Адам. – Я отдавал себе отчет в том, что если он затребует тебя из лечебницы для какого-то ненормального предприятия… – Он поколебался, отвел глаза и пригладил волосы. – Я не мог не вмешаться, я хотел тебе помочь. Но сейчас все куда серьезнее. Уорнер только и говорит что о твоих способностях, твоей ценности для его священной борьбы, и как он рад тебя здесь держать. Все уже замечают. Уорнер безжалостен – в нем нет милосердия ни к кому, любит власть, с садистским упоением убивает людей, но в его броне появилась трещина, Джульетта. Ему заблажило, чтобы ты к нему… присоединилась, причем по доброй воле. Несмотря на угрозы, он не хочет заставлять тебя. Ему нужно, чтобы ты… сама его выбрала. – Адам прерывисто вздохнул. – Он теряет хватку. При виде его физиономии я еле удерживаюсь от глупостей. Как бы я хотел свернуть ему челюсть!
Да. Уорнер теряет хватку.
Он параноик, и на то есть причины. Со мной он снисходителен и нетерпелив, радостен и нервозен одновременно. Ходячий оксюморон.
Разрешил отключить видеокамеры, но несколько раз приказывал Адаму спать в коридоре поперек двери, чтобы я не сбежала. На словах разрешает мне пообедать одной, но дело всегда заканчивается тем, что меня к нему вызывают, и мне приходится есть в его компании. Те немногие часы, которые мы с Адамом могли бы провести вместе, у нас похищают, но считаные ночи, когда Адаму разрешается спать в моей комнате, я провожу в его объятиях.
Мы оба спим на полу, тесно прижавшись друг к другу, пусть у нас теперь и есть нормальные одеяла. Каждое его прикосновение электрическим разрядом воспламеняет мое тело самым поразительным образом. Такое ощущение я все же хотела бы контролировать.
Адам шепотом рассказывает мне новости и то, что слышал от других солдат. Оказывается, на территории нашей бывшей страны множество подобных штаб-квартир. Папаша Уорнера сидит в столице, препоручив сынку целый сектор. По словам Адама, Уорнер ненавидит своего отца, но обожает властвовать и уничтожать. Рассказывая истории, Адам гладит меня по волосам и прижимает к себе, будто боится, что я исчезну. Он описывает людей и города, и я понемногу погружаюсь в целительный сон, ускользнув из мира, где нет иного убежища, облегчения и избавления, кроме его шепота на ухо. Сон – единственное, чего я сейчас с нетерпением жду. Я уже не помню, отчего раньше кричала во сне.
Комфорт понемногу становится привычным, и от этого во мне поселяется страх.
– Надень вот это, – говорит мне Уорнер.
Завтрак в голубой комнате стал ежедневным. Я ем, не спрашивая, откуда еда, платят обслуге за работу или нет, откуда в этом здании все необходимое для целого корпуса, где берут столько воды и электричества. Стараясь выиграть время, я подыгрываю Уорнеру.
Он больше не просил коснуться его, а я не предлагала.
– Для чего? – Я смотрю на маленькие лоскутки ткани, ощущая нервный зуд на коже.
Уорнер улыбается медленной коварной улыбкой.
– Для проверки способностей. – Он хватает меня за запястье и вкладывает скомканную ткань мне в ладонь. – На первый раз я отвернусь.
Отвращение почти заглушено волнением.
Руки дрожат, когда я надеваю новый наряд: крохотный лиф и микроскопические шортики. Я, можно сказать, почти голая. Я едва сдерживаюсь, чтобы не выть от страха при мысли, что это значит. Слабо покашливаю, и Уорнер тут же оборачивается.
Он долго молчит, изучая дорожную карту моего тела. Я готова разодрать ковер и пришить кусок к своей коже. Уорнер с улыбкой предлагает мне руку.
Я гранит, известняк, мраморное стекло. Я не двигаюсь.
Он опускает руку и чуть наклоняет голову.
– Следуй за мной.
Уорнер открывает дверь. Снаружи стоит Адам. Он отлично умеет скрывать свои чувства, и лишь наметанный глаз может заметить, что он в шоке. Его выдает лишь внезапно напрягшийся лоб и виски. Он чувствует: что-то не так. Он даже поворачивает шею, чтобы получше разглядеть меня. Он растерянно моргает.
– Сэр?
– Оставайся на посту, солдат. Я забираю это отсюда.
Адам не отвечает, не отвечает, не отвечает.
– Есть, сэр, – говорит он неожиданно хрипло.
Я чувствую на себе его взгляд, идя по коридору.
Уорнер ведет меня туда, где я еще не бывала. Коридоры все темнее, мрачнее и уже. Мне кажется, мы идем вниз.
В подвал.
Проходим одну, вторую, третью, четвертую металлическую дверь. Повсюду солдаты. Они смотрят на меня со страхом, смешанным с иным чувством, которое я затрудняюсь определить. Вернее, не хочу. Я уже знаю, что в здании очень мало женщин.
Если и есть подходящее время гордиться моей… неприкасаемостью, так только сейчас.
Лишь это дает мне иммунитет от сотен молодых мужчин с жадными глазами. И лишь поэтому Адам остается со мной: Уорнер считает его бумажным солдатиком, картонным макетом, машиной, смазанной приказами и поручениями. Он думает, что в присутствии Адама я стыжусь воспоминаний о моем прошлом. Он и не подозревает, что Адам свободно может касаться меня.
Никто другой не решился бы. Все встречные солдаты каменеют от страха.
Темнота как черная парусина, истыканная тупым ножом; лучики света заглядывают в прорехи. Это живо напоминает мне о камере в психлечебнице. Кожа покрывается пупырышками от неподконтрольного страха.
Меня окружают люди с автоматами.
– Пошла внутрь, – говорит Уорнер. Меня вталкивают в пустую комнату, где слабо пахнет плесенью. Кто-то нажимает на выключатель. Загораются, мигая, флуоресцентные лампы. Они освещают бледно-желтые стены и ковер цвета мертвой травы на полу. Дверь с грохотом захлопывается.
В комнате нет ничего, кроме паутины и огромного, на полстены, зеркала. Догадываюсь, что Уорнер и его пособники стоят с другой стороны, наблюдая за мной.
Секреты на каждом шагу.
Вот ответов нигде не найти.
Вдруг маленькую комнату, в которой я стою, сотрясает механическое звяканье, бряканье, скрипучее движение. Пол начинает дрожать, потолок трясется, словно в преддверии хаоса, и отовсюду вылезают острые металлические шипы, из всех поверхностей на разной высоте. Каждые несколько секунд они исчезают лишь для того, чтобы неожиданно выскочить, прошивая воздух, как иглы.
До меня доходит, что я нахожусь в камере пыток.
Из динамиков, которыми пользовались еще до моего рождения, послышался треск помех. Я скаковая лошадь, тяжелым галопом скачущая к фальшивой финишной линии ради чужой победы.
– Готова? – Усиленный динамиками голос Уорнера эхом разнесся по комнате.
– К чему я должна быть готова? – проорала я в пустоту, уверенная, что кто-нибудь услышит.
– Мы с тобой заключили сделку, помнишь? – отвечает камера пыток.
– Какую сде…
– Видеокамеры отключены. Теперь твоя очередь выполнять условие.
– Я тебя не коснусь! – заорала я, крутясь на месте, боясь в любой момент потерять сознание.
– Ничего, я прислал себе замену.
Дверь со скрипом открылась, и вошел голенький малыш в памперсе, с завязанными глазами, икая от плача и дрожа от страха.
Мне показалось, что я разлетелась на куски, будто иголкой шарик проткнули.
– Если ты не спасешь его, – трескуче говорит Уорнер, – мы тем более не станем этого делать.
Ребенок.
У него наверняка есть мать, отец, кто-нибудь, кто любит этого ребенка,
Спасти его легче легкого: надо взять его на руки, найти безопасное место и стоять, пока эксперимент не закончится.
Есть только одна проблема.
Коснувшись меня, он рискует умереть.
Уорнер не оставляет мне выбора: он хочет посмотреть мою… способность в действии. Ему нипочем мучить невинного ребенка, чтобы добиться своего.
Сейчас у меня нет иной возможности.
Надо успеть, прежде чем малыш сделает роковой шаг.
Я быстро запоминаю все, какие могу, ловушки, и обегаю/прыгаю/едва уворачиваюсь от острых пик, подбираясь как можно ближе к ребенку.
Глубоко вздохнув, сосредоточиваю внимание на его дрожащих ручках и ножках, надеясь, что приняла правильное решение. Я делаю движение снять с себя лиф и использовать его как тканевый барьер, но замечаю легкую вибрацию пола. Дрожь, которая предшествует ужасу. Я знаю, у меня полсекунды, прежде чем острия пронзят воздух, и еще меньше времени на действие.
Я подхватываю ребенка на руки.
Его пронзительные крики как смертельные выстрелы, я будто получаю пулю каждую секунду. Он цепляется за мои руки, грудь, пытается оттолкнуть меня ножонками, кричит от муки, пока боль не парализует его. Слабый, вялый, он обвисает на моих руках, и меня будто рвут на части – глаза, кости, суставы выскакивают из своих гнезд, словно видя во мне врага. Они готовы вечно мучить меня воспоминаниями о кошмаре, случившемся по моей вине.
Его боль дает мне ощущение силы, которая заставляет маленькое тельце ритмично дергаться и врывается в меня толчками, пока я едва не роняю ребенка.
– Поразительно, – вздыхает Уорнер в динамиках, и я понимаю, что моя догадка верна. Он наблюдает через двустороннее зеркало. – Блестяще, милая! Я потрясен.
Ситуация критическая, и я пока не могу обращать внимание на Уорнера. Не представляя, сколько продлится эта дурная игра, я решаю, насколько возможно, уменьшить площадь своего прикосновения к ребенку.
Теперь мне вполне понятен смысл сегодняшнего куцего наряда.
Я сажаю малыша на руку, крепко берусь за памперс и поднимаю на ладони. Я отчаянно хочу верить, что прикасалась к нему недолго и не успела причинить серьезного вреда.
Он икает. По телу пробегает дрожь, он возвращается к жизни.
Я чуть не плачу от счастья.
Но крики начинаются снова, уже не муки, но страха. Малыш изо всех сил вырывается, запястье едва выдерживает рывки. Я боюсь трогать повязку на его глазах; я лучше умру, чем покажу ему свое лицо и место, где мы находимся.
Стиснув зубы так, что они едва не крошатся, я думаю, что, если опустить ребенка, он немедленно побежит. А если он побежит, ему конец. Значит, надо держать его.
Неожиданно скрип и урчание старого механизма вселяют в сердце надежду. Шипы убираются в пол, мгновенно втягиваются один за другим, пока не исчезают все. Комната снова становится безопасной. Можно подумать, мне все померещилось. Обессиленно опускаю ребенка на пол, закусив губу от боли в запястье.
Малыш бросается бежать и натыкается на мои голые ноги.
С воплем он в судорогах падает на пол, сворачивается в комок и тихо скулит. Я готова покончить с собой, избавив от себя этот мир. Слезы текут по моему лицу, я ничего так не хочу, как подхватить ребенка на руки, прижать к себе, расцеловать в пухлые щечки, сказать, что всегда буду заботиться о нем, играть с ним и читать ему сказки на ночь, что мы вместе убежим, – и не смею этого сделать. Этого никогда не случится. Это невозможно.
Все вокруг начинает расплываться, терять четкие контуры.
Меня охватывает ярость, неистовство, от вихря мощного гнева я едва не взмываю в воздух. Во мне кипит слепая ярость, меня переполняет отвращение. Я не успеваю осознать, что в следующее мгновение делают мои ноги и руки, отчего они мощным рывком понесли меня вперед, а пальцы сами разошлись перед зеркальной преградой. Я знаю только одно: что хочу с хрустом свернуть Уорнеру шею. Хочу, чтобы он узнал такой же ужас, как и этот малыш. Хочу увидеть его смерть. Хочу, чтобы Уорнер молил о пощаде.
Я пробиваю бетонную стену, как снаряд из катапульты. Огромное зеркало разбивается в мелкие осколки от толчка десяти пальцев.
В одной руке я сжимаю горсть щебенки, в другой – ворот рубашки Уорнера, а в голову мне направлены пятьдесят карабинов. Воздух кажется тяжелым от запаха цемента и серы, осколки зеркала еще сыплются, вызванивая безумную симфонию разбитых сердец.
Я с размаху припечатываю Уорнера к изъеденной сыростью каменной стене.
– Не стрелять, – сипит Уорнер охране. Я не коснулась его кожи, но у меня престранное ощущение, что при желании, надавив еще чуть-чуть, я раздавлю его грудную клетку и вырву сердце.
– Я убью тебя! – вырывается у меня единым судорожным выдохом.
– Ты… – Он пытается сглотнуть. – Ты только что проломила бетонную стену голыми руками!
Я моргаю, не решаясь оглянуться, но вижу, что он не лжет. Значит, так оно и есть. Мой мозг – настоящий лабиринт невозможного.
На секунду я отвлекаюсь.
Карабины
клацают
клацают
клацают.
Каждая секунда заряжена смертью.
– Того, кто посмеет в нее выстрелить, уничтожу лично! – рявкает Уорнер.
– Но, сэр…
– Отставить, солдат!
Гнев утих. Внезапный неукротимый гнев улегся, сменившись недоверием и замешательством. Я не знаю, как это сделала. Получается, я не знаю, на что способна: ведь я не подозревала, что могу разрушать стены. От этого открытия мне становится страшно, как никогда в жизни. В страхе уставившись на свои руки, я пячусь назад, потрясенная, и ловлю на себе жадно-восхищенный взгляд Уорнера. В зеленых глазах увлеченный мальчишеский блеск. Он буквально дрожит от удовольствия.
В моем горле словно шевелится змея, которую я не могу проглотить. Я смотрю Уорнеру в глаза:
– Если ты еще раз проделаешь со мной подобное, я убью тебя. С огромной радостью.
Я и сама не знаю, ложь это или нет.
Адам нашел меня на полу в душевой кабине.
Я так долго плакала, что горячая вода состоит исключительно из моих слез. Одежда прилипла к телу, мокрая и бесполезная. Я хочу смыть эти тряпки. Я хочу погрузиться в неведение. Хочу быть тупой, бессмысленной и бессловесной, лишенной мозга. Я не хочу этих рук и ног. Я хочу избавиться от кожи, способной убивать, от разрушительной силы рук, от тела, которого не понимаю.
Ничего не клеится. Все разваливается.
– Джульетта. – Адам приложил ладонь к стеклу. Я едва слышу его.
Я не ответила, и он отодвинул дверцу кабины. Покрытый мятежными дождевыми каплями, Адам сбрасывает ботинки и опускается на колени на кафельный пол. Взяв меня за локти – от этого прикосновения мне еще горше, хочется сдохнуть тут же, на месте, – со вздохом тянет вверх, чтобы я приподняла голову. Ладони гладят меня по волосам, глаза изучающе смотрят, смотрят и видят меня насквозь. Опускаю взгляд.
– Я знаю, что случилось, – мягко говорит Адам.
Мое горло – рептилия, покрытая чешуей.
– Убейте меня кто-нибудь. – Мой голос срывается на каждом слове.
Адам подхватывает меня за спину и тянет вверх, поднимая на ноги. Я стою, пошатываясь. Он ступает под душ и закрывает дверцу кабины.
У меня вырывается испуганно-резкий вздох.
Адам прижимает меня к стене, и я вижу, как его белая футболка промокает насквозь, струйки воды танцуют на лице, а глаза заключают в себе целый мир, за право быть частью которого я готова умереть.
– Ты не виновата, – шепчет он.
– Я то, что я есть, – задыхаясь, отвечаю я.
– Нет. Уорнер лжет, – говорит Адам. – Он внушает тебе ложные представления. Не дай себя сломать. Не позволяй забраться тебе в голову. Он хочет, чтобы ты считала себя чудовищем, у которого нет выбора, кроме того, чтобы присоединиться к нему, хочет заставить тебя поверить: ты никогда не сможешь жить нормально…
– Но я никогда не смогу жить нормально! – икаю я. – Никогда… я никогда…
Адам качает головой:
– Сможешь. Мы выберемся отсюда. Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.
– Как ты можешь заботиться о такой, как… я? – Боясь услышать ответ, я все-таки смотрю на его губы, изучаю их форму, считаю капли воды, скатывающиеся по рельефу этих губ.
– Потому что я влюблен в тебя.
Внутри меня все обрывается. Я смотрю на него, я живое электричество, гудящее жизнью, светом, мне сразу жарко и холодно, сердце бьется неровно. Я дрожу в объятиях Адама, рот приоткрылся без всякой к тому причины.
Он улыбнулся. Кости во мне, по ощущениям, исчезли.
Голова закружилась, как в бреду.
Его нос касается моего, наши губы разделяет только дыхание, его глаза уже пожирают меня, а я – талая вода без рук и ног. Я чувствую его запах, чувствую тяжесть его тела. Его руки спускаются ниже, сжимают ягодицы, ноги Адама, прижатые к моим, обжигающе-горячие, от его груди веет силой, тело построено из кирпичиков желания. Вкус его слов медлит на моих губах.
– Правда? – вырывается у меня недоверчивым шепотом эхо сознательного усилия поверить в небывалое. Ступням становится горячо: меня переполняет смысл недосказанного.
Сила чувства во взгляде Адама такова, что я едва не трескаюсь пополам.
– О Боже, Джульетта…
И он целует меня.
Раз, другой, пока я не распробовала вкус поцелуев, не поняла, что ими невозможно насытиться. Он гладит меня по спине, по рукам и плечам, целуя глубже, настойчивее, со страстью, которой я не знала прежде. На мгновение отрывается глотнуть воздуха и тут же снова водит губами по шее вдоль выреза лифа, вверх до подбородка и по щеке, и вот уже я хватаю ртом воздух, песком рассыпаясь под его руками, и мы насквозь пропитаны водой, и красотой, и опьяняющим возбуждением минуты, о которой я всю жизнь не смела и мечтать.
Он отстраняется с низким стоном. Я хочу, чтобы он снял футболку.
Мне нужно увидеть птицу. Хочу, чтобы он рассказал о ней.
Пальцами я тяну за край мокрой футболки. Глаза Адама на секунду расширяются, но тут же он избавляется от нее, поднимает мои руки над головой, прижимает меня к стене и целует, пока мне не начинает казаться, что я сплю. Адам пьет мои губы своими, и на вкус он как дождь и сладкий мускус.
Колени соприкасаются с легким стуком, сердце бьется так быстро, что я не понимаю, как оно выдерживает такой темп. Поцелуи Адама прогоняют боль, обиду, годы ненависти к самой себе, неуверенность, отсутствие надежд на будущее, которое я привыкла считать несуществующим. Вспыхнувшее во мне пламя выжигает память об изощренно-жестоких играх Уорнера и тоску, отравлявшую мои дни. Энергия, излучаемая нашими телами, грозит разнести вдребезги эти стеклянные стены.
Это едва не происходит.
Секунду мы смотрим друг на друга, тяжело дыша. Я заливаюсь краской, Адам закрывает глаза и прерывисто вздыхает, приходя в себя. Набравшись смелости, кончиками пальцев глажу летящую птицу на коже.
– Ты моя птица, – говорю я. – Ты моя птица, и ты поможешь мне улететь отсюда.
Когда я выхожу из душа, Адама уже нет в ванной.
Он выжал одежду, насухо вытерся и дал мне переодеться одной. Приватность уже не так волнует меня. Я прикладываю пальцы к губам и снова ощущаю его вкус.
Но когда я выхожу в комнату, его нигде не видно. Видимо, вызвали вниз.
Смотрю на одежду в шкафу.
Я всегда выбираю платье с карманами, не зная, где еще хранить мою записную книжку. В ней нет никакой изобличающей информации, листок с написанной Адамом строкой давно уничтожен и смыт в унитаз, но мне нравится держать книжку при себе. Это не просто слова, нацарапанные на бумаге, это маленький залог моего сопротивления.
Затолкав книжку в карман, я решила, что готова посмотреть на себя в зеркало. Глубоко вздохнув, отбросила назад мокрые пряди и пошлепала в ванную. Пар от горячего душа туманом осел на зеркале. Я нерешительно протянула руку и протерла маленькое окошко, только чтобы увидеть себя.
На меня смотрело испуганное лицо.
Я тронула щеки, глядя на девушку в зеркальной поверхности, одновременно знакомую и незнакомую. Лицо стало тоньше, бледнее, скулы резче, чем я запомнила. Брови приподняты, расширенные глаза не голубые и не зеленые, что-то среднее. Кожа разгорелась от жара и кое-кого по имени Адам. Губы ярко-розовые, зубы прямые. Я повела пальцем по линии носа и обвела подбородок, когда краем глаза заметила движение.
– Какая ты красивая, – сказал Адам.
Из розовой я стала пунцовой, а потом свекольно-бордовой. Пригнув голову, я отошла от зеркала и сразу попала в объятия Адама.
– Я забыла свое лицо, – шепчу я.
– Главное, не забудь, кто ты, – сказал он.
– Я этого даже не знаю.
– Знаешь. – Он приподнимает мое лицо. – И я знаю.
Я смотрю на силу его упрямого подбородка, глаз, всей фигуры. Я пытаюсь понять его уверенность в той, кем он меня считает. Его поддержка – единственное, что удерживает меня от падения в омут безумия. Он всегда в меня верил. Беззвучно, молча, но он всегда боролся за меня.
Он мой единственный друг.
Я взяла его руку и прижала к губам.
– Я всегда буду тебя любить.
Солнце взошло и засияло на его лице. Он скрывает улыбку, с трудом выдерживая мой взгляд, но не отводя глаз. Мышцы расслабились, плечи словно обрадовались новой чудесной ноше, он с облегчением выдохнул и коснулся моей щеки, губ, ямки на подбородке. Я заморгала, а он начал меня целовать, подхватил на руки, и мы вдруг оказались на кровати, цепляясь друг за друга. Меня пьянило волнение, чувство, каждое мгновение нежности. Скользнув по моему плечу, его пальцы стали бродить по моему телу, задерживаясь на бедрах. Адам притянул меня ближе и шептал мое имя, осыпая поцелуями шею и сражаясь с жесткой тканью платья. Его руки слегка дрожали, глаза смотрели страстно, сердце пульсировало болью и любовью. Я готова была провести в его объятиях остаток жизни.
Мои руки скользнули под его рубашку, и Адам подавил стон, перешедший в поцелуй, выдавший, как я нужна ему, как он хочет обладать мной, и это желание так сильно, что походит на сладостную пытку. Я ощущаю вес его тела всеми бесчисленными нервными окончаниями, его правая рука у меня под затылком, левая ласкает меня, губами Адам ведет вдоль застежки, и вот я уже не понимаю, зачем на мне одежда, и вот я уже грозовая туча, пронизываемая молниями и готовая разразиться слезами в самый неподходящий момент. Счастье, блаженство бьются в моей груди с каждым ударом сердца.
Я не помню, что значит дышать.
Я никогда
никогда
никогда
не знала, что такое чувствовать.
Тревожная сирена врывается в комнату через стены.
Комната вибрирует от воющего рева. Адам замирает и приподнимается. У него вытягивается лицо.
– Код семь. Всем солдатам немедленно явиться в Сектор. Код семь. Всем солдатам немедленно явиться в Сектор. Код семь. Всем солдатам…
Адам уже на ногах и помогает мне подняться. Голос во встроенных динамиках по-прежнему выкрикивает приказ.
– Это прорыв, – говорит Адам севшим голосом, глядя то на меня, то на дверь. – Боже, я не могу оставить тебя здесь…
– Иди, – говорю я. – Тебе надо идти. Со мной все будет нормально.
Коридоры гудят от топота, солдаты кричат друг на друга так громко, что слышно через стены. Службы никто не отменял. Адам обязан выполнять приказы. Мы не должны возбуждать подозрений, пока не появится возможность бежать.
Адам прижимает меня к себе.
– Это не шутки, Джульетта. Я не знаю, что случилось. Это может быть что угодно…
Металлический щелчок механического выключателя. Дверь отъезжает. Мы с Адамом отпрыгиваем друг от друга футов на десять.
Адам бежит навстречу входящему Уорнеру. Немая сцена.
– Солдат, тревога объявлена минимум минуту назад.
– Так точно, сэр. Но я не знал, как быть с ней. – Когда он успел овладеть собой? Адам с некоторым запозданием кивает на меня, и я замечаю, что у него напряжены плечи. И дышит он немного часто.
– Твое счастье, я пришел позаботиться об этом лично. Можешь идти к своему командиру.
– Сэр. – Адам коротко кивает, поворачивается на пятке и вылетает в коридор. Надеюсь, Уорнер не заметил его неуверенности.
Уорнер поворачивается ко мне с улыбкой настолько спокойной и небрежной, что меня посещает сомнение, действительно ли в здании объявлена тревога. Он разглядывает мое лицо, волосы, бросает взгляд на смятые простыни на кровати, и я чувствую себя так, будто проглотила паука.
– Спала?
– Ночью не могла заснуть.
– Ты порвала платье.
– Что ты здесь делаешь? – Я не могу дольше терпеть его взгляд. Пусть перестанет упиваться интимными подробностями моего существования.
– Если тебе не нравится платье, надень другое. Я сам подбирал твой гардероб.
– Нормальное платье. – Я отчего-то посмотрела на часы. Половина пятого вечера. – Не хочешь объяснить, что происходит?
Уорнер стоит слишком близко, странно смотрит на меня, и мне вдруг начинает не хватать воздуха.
– Тебе нужно измениться.
– Я не хочу меняться. – Не знаю, почему я так нервничаю, почему он вызывает у меня такое беспокойство, почему расстояние между нами так быстро сокращается.
Уорнер запускает палец в разрыв на талии платья. Я подавляю крик.
– Видишь, как некрасиво.
– Нормаль…
Он резко дергает пальцем, и ткань расходится, обнажая бедро.
– Вот так лучше.
– Ты что делаешь?
Рука Уорнера змеей обвивает меня за талию, вторая удерживает руки, я понимаю, что надо защищаться, но цепенею, хочу кричать, но звуки не вылетают изо рта. Я лишь прерывистое дыхание отчаяния.
– У меня к тебе вопрос, Джульетта, – говорит Уорнер. Я стараюсь пнуть его в своем бесполезном платье, но он придавливает меня к стене, навалившись всем телом, каждый дюйм которого предусмотрительно прикрыт одеждой. Защитой от меня. – Я сказал, у меня вопрос!
Его рука быстро проскальзывает в мой карман, и лишь через секунду я понимаю, что происходит. Прижатая к стене, я тяжело дышу, стараясь не терять головы.
– Любопытно, – говорит он. – Что это?
Двумя пальцами он держит мою записную книжку.
Боже мой!
В облегающем платье не спрячешь бумажный комок. Увлекшись рассматриванием собственного лица, я позабыла оглядеть себя в зеркале.
Я молчу.
Уорнер искоса поглядывает на меня.
– Не помню, чтобы я давал тебе записную книжку. И уж точно не давал разрешения на владение личным имуществом.
– Я принесла ее с собой, – срывающимся голосом отвечаю я.
– Лжешь.
– Чего тебе от меня надо? – Я уже начинаю паниковать.
– Глупый вопрос, Джульетта.
Мягкий звук гладкого металлического скольжения кажется неуместным. Кто-то открыл дверь.
Щелчок.
– Убери от нее руки, пока я не разнес тебе башку.
Уорнер очень медленно закрывает глаза и отступает. Его губы кривятся в опасной улыбке.
– Кент.
Руки Адама не дрожали, когда ствол его пистолета уперся Уорнеру в затылок.
– Будешь нашим пропуском отсюда.
Уорнер засмеялся, открыл глаза и, выхватив пистолет из внутреннего кармана, направил мне в лоб.
– Я убью ее!
– Ты не такой дурак.
– Шевельнется – выстрелю. А потом буду рвать тебя на куски.
Адам быстро передвинулся, ударил рукояткой пистолета Уорнера по затылку и, когда тот дернулся и выстрелил мимо, поймал его руку и выкрутил запястье. Я выцарапала пистолет из чуть ослабевшей хватки Уорнера и с размаху ударила его рукояткой в лицо, сама себе удивившись. Я в жизни не держала в руках оружия, но, как говорится, все бывает в первый раз.
Я направила ствол Уорнеру в переносицу.
– Не стоит меня недооценивать.
– Вот черт. – Адам не мог скрыть удивления.
Уорнер закашлялся сквозь смех, выпрямился и попытался улыбнуться, вытирая кровь, сочившуюся из носа.
– Я оцениваю тебя по достоинству. Изначально никакой недооценки, клянусь.
Адам покачал головой, широко улыбаясь и одновременно вдавливая Уорнеру в затылок ствол пистолета.
– Давай выбираться отсюда.
Я вытащила две спортивные сумки, спрятанные в шкафу, толкнула одну из них по полу к Адаму. Мы собрались уже неделю назад. Если побег состоится раньше срока, я жаловаться не буду.
Повезло Уорнеру, легко отделался.
Но и нам повезло – из здания все эвакуированы, Уорнеру неоткуда ждать помощи.
Он кашлянул, глядя на меня в упор.
– Погоди радоваться, солдат, твой триумф продлится недолго. Лучше убей меня сейчас, потому что, когда я найду вас, у тебя не останется ни единой целой кости. Ты дурак, если рассчитываешь удрать с… этим.
– Я тебе не солдат. – Лицо Адама каменно-неподвижное. – И никогда им не был. Слишком ты увлекся своими фантазиями и проморгал опасность у себя под носом.
– Сразу мы тебя не убьем, – сказала я. – Ты выведешь нас отсюда.
– Ты совершаешь огромную ошибку, Джульетта. – Голос Уорнера смягчился. – Отказываешься от блестящего будущего. Почему ты решила, что ему можно доверять?
Я взглянула на Адама, мальчишку, который всегда защищал меня без всякой корысти, и помотала головой, желая прояснить мысли. Напомнила себе, что Уорнер лжец, сумасшедший, маньяк, охваченный страстью убивать. У него никогда не было цели мне помочь.
Так я думаю.
– Давай быстрее, – говорю я Адаму. – Он нарочно тянет время, скоро вернутся солдаты.
– Да ему наплевать на тебя! – взрывается Уорнер, и я вздрагиваю от внезапной неконтролируемой силы в его голосе. – Ему просто надо отсюда выйти, вот он и пользуется тобой! – Уорнер делает шаг вперед. – Я мог бы любить тебя, Джульетта. Я обращался бы с тобой, как с королевой…
Адам берет его за шею локтевым захватом и приставляет пистолет к виску.
– По-моему, ты не понимаешь, что происходит, – говорит он.
– Может, просветишь меня, солдат? – хрипит Уорнер. В его глазах пляшет пламя; он опасен. – Чего же это я не понимаю?
– Адам. – Я качаю головой.
Поймав мой взгляд, он кивает и поворачивается к Уорнеру.
– Звони, – говорит он, туже сдавливая его шею. – Мы выходим из здания. Сейчас.
– Она выйдет отсюда только через мой труп. – Уорнер подвигал челюстью и сплюнул кровь на пол. – Тебя я убил бы с удовольствием, – сказал он Адаму. – Но Джульетта нужна мне всегда.
– Я тебе не вещь! – бросила я. Меня злит сказанное Уорнером, но как ни хочется мне разбить ему лицо, без сознания он бесполезен.
– Ты могла бы полюбить меня. – Он улыбается странной улыбкой. – И нам не было бы преград. Мы изменили бы мир, я сделал бы тебя счастливой…
Адам, судя по его виду, готов впиться в шею Уорнера зубами. Лицо натянутое, напряженное, злое. Я никогда не видела его таким.
– Тебе нечего ей предложить, больной придурок.
Уорнер зажмуривается на секунду.
– Джульетта. Не спеши. Не решай на скорую руку. Останься со мной. Я буду терпелив. Я дам тебе время привыкнуть. Я о тебе позабочусь…
– Ты сумасшедший. – Дрожащими руками я снова поднимаю пистолет к его лицу. Нужно выбросить из головы слова Уорнера, нужно помнить о том, что он мне сделал. – Ты хочешь превратить меня в чудовище, в палача!
– Я хочу, чтобы ты жила достойно, соответственно своему потенциалу!
– Отпусти меня, – тихо говорю я. – Я не хочу быть твоей цепной шавкой. Не хочу мучить людей.
– Что, мало они над тобой поиздевались? Люди упекли тебя в психушку, и здесь ты по вине людей! Думаешь, уйдешь отсюда, и люди примут тебя? И начнется нормальная жизнь? Да кому ты нужна? От тебя все шарахаться будут – останешься отверженной, как и была всю жизнь! Ничего не изменится! Твое место рядом со мной!
– Джульетта – моя. – Голосом Адама можно резать сталь.
Уорнер вздрагивает, впервые начиная понимать очевидное. Его глаза расширяются, в них страх, недоверие, он смотрит на меня с тоской.
– Нет! – Короткий, резкий смех. – Джульетта, только не говори, что он заморочил тебе голову романтическими бреднями и ты поддалась его фальшивым обещаниям…
Адам с размаху поддает коленом Уорнеру в спину. Уорнер падает на пол, ударив колени, и шипит от боли. Он уже не сопротивляется. Мне бы торжествовать, но меня грызет тревога. Я не знаю, чему верить. У меня слишком неустойчивая психика, я сомневаюсь в собственных решениях. Мне надо собраться с мыслями.
– Адам…
– Я люблю тебя, – говорит он. В глазах знакомая настойчивость и сила. – Не позволяй ему запутать себя.
– Лю-бишь? – змеей сипит Уорнер. – Ты даже не…
– Адам. – Комната начинает плыть. Глазами показываю Адаму на окно.
Его глаза вылезают из орбит.
– Ты хочешь выпрыгнуть?!
Я киваю.
– Пятнадцатый этаж!
– А какой у нас выбор? Никакого кода семь нет, правда? – спрашиваю я у Уорнера.
Он скривил губы и ничего не ответил.
– Зачем все это? – спрашиваю я. – Зачем ложная тревога?
– А почему ты не спросишь солдата, которого так нежно возлюбила? – с отвращением огрызается Уорнер. – Почему себя не спросишь, как могла доверить свою жизнь тому, кто не умеет отличить реальную угрозу от настоящей?
Адам еле слышно выругался.
Мы переглядываемся, он бросает мне свой пистолет, качает головой, снова ругается, сжимает кулаки.
– Так это учебная тревога!
Уорнер начинает хохотать.
Адам смотрит на дверь, на часы, на меня.
– У нас мало времени.
Я держу пистолет Уорнера в левой руке, пистолет Адама в правой, направив оба ствола Уорнеру в лоб, игнорируя его настойчиво-сверлящий взгляд. Адам свободной рукой копается в кармане. Достав два ремешка-стяжки из гибкой пластмассы, он пинком опрокидывает Уорнера на спину. Несколько секунд, и руки и ноги Уорнера связаны, а ботинки и перчатки валяются на полу. Ногой Адам прижимает Уорнера к полу.
– Если выпрыгнем из окна, взвоют десятки сирен, – говорит он мне. – Сегодня придется много бегать, не стоит рисковать ногами. Мы поломаем их. Прыгать нельзя.
– Так что же делать?
Закусив губу, он проводит рукой по волосам, и на один безумный миг я хочу поцеловать его, попробовать, вспомнить его вкус. Усилием воли сосредоточиваюсь.
– У меня веревка, – говорит Адам. – Будем спускаться. И быстро.
Он начинает разматывать бухту прочного шнура с маленьким крючком, похожим на коготь. Я сто раз спрашивала, для чего в его сумке столько шнура. Адам ответил, что веревки много не бывает. Теперь мне стало смешно.
Он повернулся ко мне.
– Я иду первым, буду страховать тебя внизу.
Уорнер громко, напоказ смеется.
– Ты не сможешь поймать ее, идиот. – Он заерзал в своих пластмассовых путах. – На ней почти нет одежды. Она убьет тебя и сама разобьется при падении!
Мой взгляд мечется между Уорнером и Адамом. У меня нет времени разгадывать шарады. Пусть мое решение будет поспешным.
– Давай. Я за тобой.
Уорнер в замешательстве.
– Что ты делаешь?
Я игнорирую его вопрос.
– Подожди!
Я не реагирую.
– Джульетта.
Я не отвечаю.
– Джульетта! – Напряженный голос поднимается выше, в нем слышны нотки гнева, ужаса, неверия, обиды на мнимое предательство. Реальность подкинула Уорнеру новый кусочек головоломки. – Он что, может к тебе прикасаться?
Адам наматывает на кулак простыню.
– Черт возьми, Джульетта, отвечай мне! – Уорнер извивается на полу, вихляясь самым немыслимым образом. У него дикий вид, в его глазах недоверие и изумление. – Он трогал тебя?
Я не понимаю, отчего стены вдруг оказались на потолке. Все съезжает куда-то в сторону.
– Джульетта…
Сильным ударом Адам разбивает стекло. Комната мгновенно наполняется истерическим воем, хуже любых сирен. Пол ходит ходуном, в коридорах грохот шагов, и я понимаю – еще минута, и нас найдут.
Адам сбрасывает веревку за окно и закидывает на плечо сумку.
– Давай свою! – кричит он. Я едва слышу его сквозь вой. Пинком отправляю к нему сумку, он ловит ее и исчезает за окном. Я бегу за ним.
Уорнер пытается схватить меня за ногу.
Я вырываюсь, чуть не упав, но добегаю до окна, почти не потеряв времени. Оглядываюсь на дверь, чувствуя, как кровь стучит в висках, во всем теле. Сбегаются солдаты, их крики с каждой секундой громче, ближе, отчетливее.
– Быстрее! – зовет Адам.
– Джульетта, пожалуйста…
Уорнер с силой бьет меня по ноге. Я почти слышу свой крик сквозь вой сирены, разрывающей барабанные перепонки.
Я перебрасываю ногу через подоконник и обхватываю шнур. Отсутствие брюк обещает сделать процесс мучительным. Перекидываю вторую ногу и крепко берусь за веревку. Адам кричит мне снизу, но я не вижу, насколько он далеко. Уорнер истерически выкрикивает мое имя. Невольно оглядываюсь.
Его глаза – два зеленых выстрела сквозь оконное стекло, пробивающие навылет.
Я набираю воздуху в грудь и говорю себе, что не разобьюсь.
Глубоко вздохнув, начинаю спускаться по веревке.
Надеюсь, Уорнер не понял, что сейчас случилось.
Он дважды коснулся моей ноги.
И ничего не произошло.
Я горю.
Ссадины от веревки жгуче болят, горят огнем, разве что дыма нет. Подавляю боль, закусив губу: все равно выбора нет. Массовая истерия в здании давит на нервы, дождем разливая вокруг опасность. Адам кричит мне снизу, прося прыгнуть, обещая, что поймает. Стыдно признаться, но я боюсь упасть.
Ну почему у меня нет возможности принять собственное решение?!
Солдаты уже заполняют мою бывшую комнату, орущие, сбитые с толку, шокированные жалким положением Уорнера. Скрутить его оказалось слишком легко, и это настораживает.
Меня не покидает мысль, что мы в чем-то ошиблись.
Несколько солдат высунули головы из разбитого окна, и я в панике поползла по шнуру быстрее, но они уже начали дергать «кошку», пытаясь отцепить от подоконника. Я приготовилась к тошнотворному ощущению падения, но почувствовала, что они не стараются меня стряхнуть. Они тянут веревку наверх.
Видимо, выполняют приказ Уорнера.
Посмотрев на Адама, стоящего внизу, я выполняю его просьбу. Зажмурившись, выпускаю шнур…
И падаю ему на руки.
Не удержав меня, он валится на землю, но уже в следующее мгновение мы приходим в себя. Адам хватает меня за руку, и мы бросаемся бежать. Перед нами оставленная безлюдная земля: растрескавшийся асфальт, неровный тротуар, грязные дороги, голые деревья, умирающие растения, пожелтевший город, оставленный на произвол стихии и утопающий в мертвых листьях, хрустящих под нашими ногами. Бараки, где обитает гражданское население сектора, короткие и приземистые, построены без какого-либо плана и порядка. Адам старается держаться от них подальше. Вокруг уже включились громкоговорители. Звук молодого, с чистыми модуляциями, механического женского голоса заглушает вой сирен.
– Введен комендантский час. Всем немедленно вернуться в свои дома. Мятежники на свободе. Вооружены и очень опасны. Введен комендантский час. Всем немедленно вернуться в свои дома. Мятежники на свободе. Вооружены и очень опасны…
Ноги сводит судорогой, лицо обтянуто, в горле пересохло, отчаянно хочется воды. Не знаю, далеко ли мы убежали. Я думаю только о топоте солдатских ботинок по тротуару, визге покрышек машин, выезжающих из подземного гаража, вое сирен у нас за спиной.
Оглянувшись, вижу кричащих людей, бегущих в укрытия, бросающихся в стороны от солдат, проводящих спешные обыски, колотящих в двери, проверяя, не укрылись ли мы внутри. Адам тянет меня подальше от цивилизации, направляясь к старым нежилым районам: маленькие магазинчики и кафе, узкие переулки, пустые игровые площадки. Из прошлой жизни помнится, что ходить на неконтролируемые земли строго запрещено. Это запретные территории, где все сломано, изъедено ржавчиной, опустошено, безжизненно. Ходить туда нельзя никому, даже солдатам.
Быстро идем по этим улочкам, стараясь скрыться от глаз преследователей.
Солнце прокатилось по небу и понемногу подходит к краю земли. Скоро наступит ночь. Сколько всего случилось за один день! Я не оставляю надежды выжить, но не представляю, куда мы идем. Спросить у Адама мне не пришло в голову.
Мы много раз меняли направление: резко поворачивали, проходили несколько футов и поворачивали назад. Я думала, что Адам старается запутать след и/или отвлечь преследователей. Я могла только не отставать.
Это мне не удавалось.
Адам – тренированный солдат, самой природой предназначенный для подобных нагрузок. Он умеет убегать, оставаться незаметным, двигаться бесшумно. Я, напротив, слабая, сломленная девчонка, почти год сидевшая взаперти. Легкие горят от усилий вдохнуть кислород и свистят с каждой попыткой выдохнуть углекислый газ.
В конце концов я начинаю задыхаться так отчаянно, что Адам втаскивает меня в ближайший переулок. Он дышит чуть чаще обычного, зато я согнулась пополам, силясь отдышаться и ненавидя слабость своего обмякшего тела.
Адам приподнимает мое лицо и вглядывается в глаза.
– Дыши, как я, о’кей?
Я только хриплю.
– Джульетта, соберись. – Его взгляд настойчив и бесконечно терпелив. Адам держится бесстрашно, я завидую его самообладанию. – Надо успокоить сердце, – говорит он. – Дыши, как я.
Он делает три коротких вдоха, задерживает дыхание на несколько секунд и выпускает воздух длинным выдохом. Я повторяю за ним. Получается средне.
– Ладно, тогда подыши, как… – Он не договаривает, резко смотрит наверх и долю секунды оглядывает пустынную улицу.
Выстрелы разрывают воздух. Какие они громкие, от этих звуков трескаются все кости в моем теле… Ледяной холод проникает в кровь, когда я понимаю: меня они убить не хотят. Они стреляют в Адама.
Меня душит новая тревога. Я не могу допустить, чтобы его ранили.
Только не из-за меня.
У Адама нет времени выравнивать мне дыхание и приводить в чувство. Он подхватывает меня на руки и по диагонали перебегает в соседний проулок.
Он бежит со мной на руках.
Я дышу.
Он кричит:
– Обними меня за шею!
Я отпускаю судорожно сжатую футболку Адама и смущенно закидываю руки ему на шею. Он поправляет меня, свою ношу, так, что я оказываюсь выше, ближе к его груди. Он несет меня легко, будто пушинку.
Закрываю глаза и прижимаюсь к его шее.
Сзади стреляют, но даже я могу определить, что палят слишком далеко и явно не в нас. Мы ненадолго оторвались. На машинах они нас не найдут – Адам избегает больших улиц. Он словно держит в голове карту города. Он, кажется, знает, что делает, будто давно это планировал.
Пятьсот девяносто четыре вздоха, и Адам опускает меня на землю перед длинным сетчатым забором. Я вижу, что он тоже хватает ртом воздух, но не задыхается, как я. Он умеет управлять своим дыханием. Знает, как замедлить пульс, успокоиться, контролировать свой организм. Умеет выживать. Надеюсь, он и меня научит.
– Джульетта, – говорит он, отдышавшись, – ты сможешь спрыгнуть с этого забора?
Я так хочу не быть бесполезным грузом, что бегом кидаюсь к металлической сетке. Но я безрассудна и слишком спешу. Я изодрала платье и оцарапала ноги. Вздрагиваю от жгучей боли, но когда через секунду открываю глаза, Адам уже стоит рядом.
Он смотрит на мои ноги и вздыхает, едва сдерживая смех. Ну конечно, растерзанная, дикая, в рваном платье. Разрез, который увеличил Уорнер, доходит теперь до колена. Выгляжу, наверное, как обезумевший зверь.
Хотя Адам совсем не против.
Он тоже переходит с бега на шаг. Мы быстро идем по улицам. Я понимаю, что мы направляемся к какому-то убежищу, но не знаю, можно ли уже задавать вопросы или лучше подождать. Адам отвечает, будто прочитав мои мысли:
– Здесь нас не отследят.
Меня осеняет, что у всех солдат датчики слежения. Интересно, почему мне такой не вшили?
Спастись будет не так-то легко.
– Строго говоря, у нас не датчики, – объясняет Адам. Мы сворачиваем налево, в новый переулок. Край солнца уже за линией горизонта. Где мы? Далеко ли от поселков Оздоровления? Вокруг ни души. – Нам в кровь вводят особую сыворотку, – продолжает он. – Она распознает естественные процессы в организме. Сыворотка поймет, если я, например, умру. Прекрасный способ подсчитывать боевые потери. – Он улыбается уголком рта, за что мне хочется расцеловать его.
– Как же ты запутал эту следящую сыворотку?
Улыбка становится шире. Адам машет рукой вокруг.
– Видишь, где мы стоим? Здесь был ядерный завод. Он взорвался.
У меня глаза вылезают из орбит.
– Когда?
– Лет пять назад. Подчистили все моментально, скрыли взрыв от СМИ, от общественности. Никто не знает причин аварии. Но радиация тут смертельная. – Он помолчал. – Она унесла много жизней.
Адам останавливается.
– Сто раз ходил по этому участку, и ничего. Уорнер часто посылал меня сюда брать образцы почвы. Что-то там изучал. – Адам провел рукой по волосам. – Надеялся извлечь что-нибудь токсичное. Он большой любитель ядов. Когда впервые я ступил на эту территорию, Уорнер решил, что я умер. Сыворотка на постоянной связи с особым процессором: когда солдат погибает, срабатывает сирена. Уорнер знал, чем рискует, посылая меня сюда, и не удивился, что я погиб. Куда больше его удивило мое возвращение. – Адам пожал плечами, будто речь шла о пустяках. – Какие-то химические вещества разрушают следящую сыворотку на молекулярном уровне. Сейчас все думают, что я мертв.
– А если Уорнер заподозрит, что ты ушел сюда?
– Может. – Адам прищурился на догоравший закат. Наши тени длинные и неподвижные. – Или решит, что меня подстрелили. В любом случае мы выиграем время.
Он с улыбкой берет меня за руку, но тут неприятная догадка вламывается в мое сознание.
– А как же я? Меня радиация не убьет?
Я впервые очень хочу жить. Я не хочу все потерять так скоро.
– Нет, – качает головой Адам. – Забыл сказать: одна из причин, побудивших Уорнера послать меня за образцами, в том, что у тебя иммунитет к облучению. Вроде он нашел эту информацию в твоей больничной карте. Тебя тестировали…
– Но никто никогда…
– Возможно, без твоего ведома. Несмотря на устойчивость к радиации, биологически ты совершенно здорова. У тебя нет никаких врожденных пороков.
Никаких врожденных пороков.
Заявление было столь откровенно фальшивым, что я засмеялась, пряча недоверие.
– У меня нет пороков? Ты шутишь?
Адам смотрит на меня так долго, что я краснею. Он поднимает мой подбородок пальцем. Синий-синий взгляд пронизывает меня насквозь. Его голос низкий и ровный:
– Я впервые слышу твой смех.
Он мучительно прав. Я не знаю, как ответить, разве что сказать правду. Улыбка становится прямой линией.
– Смех свойственен живым. – Я с деланым безразличием пожимаю плечами. – А я раньше не жила.
Адам не отводит глаз. Он удерживает меня на месте силой взгляда, призывом из глубин своего существа. Я почти слышу, как его сердце бьется о мою кожу. Я почти чувствую, как его губы дышат возле моих легких. Я почти ощущаю его вкус на языке.
С прерывистым вздохом он привлекает меня к себе и целует в макушку.
– Пошли домой, – шепчет он.
Домой.
Домой?
Как это?
Я открыла рот спросить, но Адам только улыбнулся уголками губ, оставив меня в замешательстве, радостном волнении, ожидании и тревоге. В животе бьют барабаны в такт ударам сердца. От меня идет едва уловимый гул наэлектризованных нервов.
С каждым шагом я все дальше ухожу от лечебницы, от Уорнера, от ничтожного прозябания, которое знала. Каждый шаг я делаю по своей воле. Потому что так хочу. Впервые в жизни я куда-то иду, потому что мне так хочется, потому что во мне живет надежда, и любовь, и опьянение красотой, потому что я хочу знать, каково это – жить. Я могу подпрыгнуть, поймать дуновение ветра и погостить в его воздушных коридорах.
Кажется, у меня выросли крылья.
Адам ведет меня в заброшенный сарай на задворках дикого поля, заросшего буйными сорняками с кустообразными щупальцами, колючими, безобразными и скорее всего ядовитыми. Уж не здесь ли этот самый «дом»? Перешагнув порог темного сарая, прищуриваюсь, разглядывая смутные очертания предметов.
Внутри стоит машина.
Я моргаю.
Не только машина. Тут еще и танк.
Адам не в силах сдерживаться. Он смотрит мне в лицо, проверяя реакцию; он очень доволен моим изумлением. Слова вылетают из него пулеметной очередью:
– Я сказал Уорнеру, что один из танков, на которых я сюда приезжал, отказал. Они работают на электричестве, ну, я и сказал, что основной узел перегорел при контакте с химическим оружием, якобы что-то такое в атмосфере было. Уорнер прислал за мной машину, а танк велел бросить. – Адам улыбнулся. – Он посылал меня сюда, несмотря на запрет своего папаши, и скрыл от него, что угробил танк стоимостью в полмиллиона. В официальном отчете указано, что танк угнали повстанцы.
– А если кто-нибудь зайдет сюда и увидит?
Адам открыл люк.
– Гражданские боятся этого места как огня, солдаты сюда тоже не попрут. Кому охота нахвататься радиации? – Он наклонил голову набок. – Отчасти поэтому Уорнер доверил мне тебя. Ему понравилась моя готовность умереть при выполнении долга.
– Он решил, что ты не пойдешь против приказа, – пробормотала я, начиная понимать.
– После исчезновения отслеживающей сыворотки он уверовал, что здесь может случиться самое невероятное. На всякий случай я деактивировал электрический узел танка, вдруг Уорнеру взбредет в голову проверить. – Он кивнул на монструозную махину. – У меня было предчувствие, что однажды он пригодится мне. Всегда полезно быть готовым.
Готовым. Он всегда готов бежать, спасаться…
Интересно – почему?
– Иди сюда, – говорит Адам заметно нежнее. Он тянется ко мне в тусклом свете, и я делаю вид, что лишь по счастливой случайности его руки коснулись моих голых бедер. Я сохраняю невозмутимость, когда он разбирается с прорехами моего платья, помогая мне забраться в танк. Притворяюсь, что не вижу, как он смотрит на меня в последних лучах почти закатившегося солнца.
– Надо полечить твои ноги, – шепотом говорит Адам. Я ощущаю его дыхание, и в моей крови начинает потрескивать электричество. Секунду я не понимаю, что он имеет в виду. Мне даже все равно. У меня странно мечтательное настроение. Прежде я не могла свободно кого-то касаться, и, уж конечно, никто не хотел ощутить на себе мои руки. Мне ни с кем не было так хорошо, как с Адамом.
Я мучительно хочу коснуться его.
– Порезы не опасные. – Он трогает мои икры кончиками пальцев. – Но промыть на всякий случай надо. Иногда безопаснее получить рану от ножа мясника, чем оцарапаться о случайный осколок металла. Ты же не хочешь инфекции?
Он поднимает глаза, задержав руку на моем колене.
Я киваю, не зная почему. Я не могу сказать, передалась ли внутренняя дрожь моему телу. Надеюсь, в полумраке Адам не заметит, как пылает мое лицо: меня сводят с ума его прикосновения. Надо что-нибудь сказать.
– Нам, наверное, надо спешить?
– Да. – Он глубоко вздыхает и становится прежним. – Да, поедем. – Он вглядывается в угасающий вечерний свет. – У нас есть немного времени, прежде чем они сообразят, что я жив. Этим надо воспользоваться.
– А сыворотка снова не заработает?
– Нет. – Прыгнув на место водителя, Адам возится с зажиганием. Ключа нет, только кнопка. Интересно, неужели в качестве авторизации в памяти сохранен отпечаток пальца Адама? Короткое шипение, и двигатель заработал. – Мне обновляли сыворотку всякий раз после возвращения. Сейчас мы ушли, можно сказать, с концами, – улыбается он. – Но отсюда действительно надо выбираться.
– Куда? – спрашиваю я наконец.
Он трогает танк с места и отвечает:
– Ко мне домой.
– У тебя есть дом? – От изумления я забываю о хороших манерах.
Адам смеется и выезжает на поле. Танк, к моему удивлению, идет почти бесшумно – мотор работает с ровным успокаивающим гулом. Вот почему танки перевели с солярки на электричество! Совсем другое дело.
– Не то чтобы дом, – отвечает он. – Но едем мы ко мне домой.
Я хочу спросить и не хочу спрашивать. Меня распирает желание спросить, хотя я и не хочу. Все же я должна спросить. Я собираюсь с духом.
– А твой отец…
– Умер, давно уже. – Улыбка пропала, в голосе слышится напряжение, причины которого понятны только мне. Боль. Горечь. Гнев.
Едем молча, занятые каждый своими мыслями. Не решаюсь спросить, что сталось с его матерью. Все же прекрасный парень вырос, при таком-то никудышном отце. Но зачем он пошел в армию, если ненавидит насилие? Робость мешает спрашивать. Не хочу лезть в душу.
У меня самой много сугубо личных тем.
Напрягаю глаза, пытаясь разглядеть, где мы едем, но различаю лишь ставшие привычными безлюдные, покинутые улицы. Здесь нет жителей; мы слишком далеко от поселков Оздоровления и бараков мирного населения. В каких-нибудь ста футах вижу другой танк, патрулирующий район, но мы едем, не включая фар, и все обходится. Как вообще Адам видит дорогу? Хорошо, ночь лунная.
Вокруг неестественно тихо.
На секунду позволяю себе подумать об Уорнере, гадая, что он сейчас делает, сколько людей меня ищут, что он предпримет, чтобы меня вернуть. Адам ему нужен мертвым, я – живой. Уорнер не остановится, пока я снова не окажусь его пленницей.
Он никогда-никогда-никогда не узнает, что я могу его касаться.
Можно только догадываться, что сделал бы он, получив беспрепятственный доступ к моему телу.
Судорожно вздыхаю. Не рассказать ли об этом Адаму? Нет. Нет. Нет. Зажмурившись, думаю: может, я неправильно оценила ситуацию? Вспомнить, что там творилось, с этой сиреной… Может, мне показалось? Ну конечно.
Мне показалось.
Само по себе уникально, что Адам может меня касаться. Вероятность того, что есть два человека, невосприимчивых к моему прикосновению, ничтожно мала. Чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь в своей ошибке. По ноге могло скользнуть что угодно, да тот же угол простыни, которую Адам бросил, разбив окно. Или подушка, упавшая с кровати. Или одна из сброшенных перчаток Уорнера, лежавшая на полу.
Он никак не мог коснуться меня, иначе корчился бы и кричал от боли.
Как все остальные.
Я сжала пальцы Адама обеими руками, вдруг очень захотев убедиться, что у него действительно иммунитет. И вдруг заволновалась, что это временная невосприимчивость. На срок. Часы пробьют полночь, и карета превратится в тыкву.
И я потеряю его.
И тогда я потеряю его.
Жизнь без него – это сто лет одиночества, не хочу даже представлять. Не хочу, чтобы руки лишились его тепла, его прикосновений, его губ, Боже, его губы на моей шее… Его объятия, в которых тонет мое тело, словно подтверждают небесполезность моего существования на этой земле.
Осознание, маятник размером с Луну, снова и снова входит в меня.
– Джульетта?
Проглатываю пулю, застрявшую в горле.
– Да?
– Почему ты плачешь?.. – Голос Адама почти так же нежен, как рука, мягко высвободившаяся из моей. Он трогает слезы, катящиеся по моему лицу, и я испытываю такое унижение, что у меня нет слов.
– Ты можешь ко мне прикасаться, – в первый раз говорю я вслух. Голос тут же вянет до шепота. – Ты можешь ко мне прикасаться. Ты обо мне заботишься, не знаю почему. Ты очень добр ко мне… Моя собственная мать так обо мне… – Голос пресекается. Я смыкаю губы. Запечатываю их. Заставляю себя быть неподвижной.
Я скала, статуя, движение, застывшее во времени. Лед, который ничего не чувствует.
Адам не отвечал, пока не съехал с дороги в старый подземный гараж. Здесь вроде бы начиналось какое-то подобие цивилизации, но темно, хоть глаз выколи. Я снова удивилась, как Адам ухитряется ориентироваться, но взгляд упал на маленький освещенный экран на приборной доске, и до меня доходит: у танка есть система ночного видения. Ну конечно!
Адам выключает мотор. Я едва различаю силуэт, но чувствую его руку на бедре. Другая рука, касаясь меня, поднимается вверх, к лицу. Тепло распространяется по телу, как горячая лава. Кончики пальцев рук и ног покалывает; мне приходится закусить губу, чтобы сдержать мучительную дрожь.
– Джульетта, – шепчет он совсем близко. Не знаю, почему я не испаряюсь в ничто, в небытие. – Мы с тобой всегда были против целого мира. Моя вина в том, что я слишком долго не решался что-то сделать.
– Нет, – мотаю головой. – Это не твоя вина.
– Моя. Я влюбился в тебя давным-давно, просто у меня не хватало мужества действовать.
– Потому что я могла тебя убить?
Адам тихо засмеялся.
– Я считал, что недостоин тебя.
На мгновение я становлюсь живым сгустком изумления.
– Что?!
Он касается кончиком носа моего и наклоняется, пряча лицо у меня на шее. Обматывает прядь моих волос вокруг пальцев. Я не могу, не могу, не могу дышать.
– Ты замечательная, – говорит он.
– Но мои руки…
– Никогда не делали ничего, чтобы кому-то навредить.
Я готова запротестовать, но он уточняет:
– Не делали намеренно. – Адам откидывается на спинку кресла. В темноте вижу, как он растирает шею. – Ты никогда не давала сдачи, – говорит он через секунду. – Я всегда недоумевал почему. Никогда не кричала, не сердилась, не говорила обидных слов. – Мы будто снова оказались в третьем, четвертом, пятом, шестом, седьмом, восьмом, девятом классе. – Черт, ты, должно быть, прочла уйму книг. – Я слышу, что, говоря это, он улыбается. Пауза. – Ты никому не докучала, но ежедневно становилась мишенью. Ты же могла дать отпор, проучить любого, если бы захотела!
– Я не хочу никому причинять боль, – говорю я едва слышным шепотом, не в силах прогнать воспоминание о восьмилетнем Адаме, лежащем на земле, избитом, брошенном, плачущем в грязи.
Люди много чего делают ради власти.
– Поэтому ты никогда не станешь той, кем тебя хочет видеть Уорнер.
Уставившись в точку в темноте, мучаю свой мозг сомнениями.
– Почему ты так уверен?
Его губы совсем близко к моим.
– Потому что тебя по-прежнему не тянет властвовать.
Прервав мой короткий вздох, Адам целует меня глубоко, сильно, ничего не боясь. Его руки поддерживают меня под спину и медленно опускают, пока я не оказываюсь почти в горизонтальном положении. Мне нет до этого дела. Голова касается сиденья, надо мной Адам, его руки сжимают мои ягодицы сквозь разодранное платье, и меня жжет желание столь нестерпимое, что я едва дышу. Он как горячая ванна, как тяжелое дыхание, как пять дней лета, спрессованные в пять пальцев, пишущих рассказы на моем теле. Я – тянущаяся к нему растерянная масса нервов, контролируемых единственным электрическим потоком, курсирующим по моему внутреннему контуру. Его запах штурмует мои чувства.
Его глаза.
Руки.
Грудь.
Губы у моего уха, когда он говорит:
– Мы, кстати, приехали. – Он дышит тяжелее, чем когда бежал со мной на руках. Его сердце колотится о мои ребра, голос похож на прерывистый шепот. – Пойдем внутрь, там безопаснее. – Но он не делает попытки встать.
С трудом понимаю, о чем говорит Адам, и киваю – голова мотнулась на шее, но тут же спохватываюсь, что он не видит меня. Я стараюсь вспомнить, как говорить, но все внимание занимают пальцы, бродящие по моим бедрам, и я не могу составить фразу. В абсолютной темноте, в невозможности видеть, что происходит, меня наполняет пьянящее приятное безрассудство.
– Хорошо, – выдавила я наконец.
Адам помогает мне сесть и прижимается лбом к моему лбу.
– Прости, мне трудно остановиться… – Его голос опасно отрывист, слова покалывают кожу.
Мои руки скользнули под его рубашку, и я ощутила, как он напрягся, сглотнув пересохшим горлом. Обвожу скульптурный рельеф его тела: гладкая кожа и сухие мышцы.
– А ты не останавливайся, – шепчу я.
Его сердце начинает биться так быстро, что я не отличаю его толчки от собственного пульса. Воздух между нами раскаляется до пяти тысяч градусов. Его пальцы у впадинки пониже живота терзают крошечный лоскуток ткани, символическое напоминание о приличиях.
– Джульетта…
– Адам?
Я вскидываю голову от удивления, страха, тревоги. Адам замирает. Я оглядываюсь по сторонам и, никого не видя, начинаю паниковать. Адам резко открыл люк и выпрыгнул, и тут же снова послышалось:
– Адам, это ты?
Какой-то мальчик.
– Джеймс!
Приглушенный звук столкновения двух тел. Два голоса слишком счастливы, чтобы тут таилась опасность.
– Не могу поверить, что это правда ты! Я, конечно, подумал, что это ты, потому что мне показалось – я что-то слышал, сперва решил – ничего, а потому подумал – схожу проверю на всякий случай, потому что окажись это ты… – Он замолчал. – А что ты тут делаешь?
– Домой приехал, – усмехается Адам.
– Правда? – тоненько вскрикивает Джеймс. – Насовсем?
– Да, – вздыхает Адам. – Чертовски рад тебя видеть.
– Я о тебе скучал, – вдруг как-то тихо говорит Джеймс.
Глубокий вздох.
– Я тоже, малыш. Я тоже.
– Так, ты что-нибудь ел? Бенни только что принесла мою упаковку с ужином, могу поделиться…
– Джеймс!
Мальчик замолкает.
– Да?
– Я кое с кем хочу тебя познакомить.
Ладони мгновенно вспотели, сердце бьется в горле. Слышу, как подходит Адам, но не понимаю, что он сунул голову в кабину, пока он не включает свет. Слабенькая аварийная лампочка освещает внутренность танка. Привыкнув к свету, вижу футах в пяти маленького мальчика с грязными светлыми волосами, круглолицего, с очень знакомыми голубыми глазами. Сосредоточенно сжав губы, он разглядывает меня.
Адам открывает дверь с моей стороны и помогает мне подняться, с трудом сдерживая улыбку. Меня поражает собственная нервозность. Я не знаю, почему волнуюсь, но, Боже, как я волнуюсь! Мальчик явно важен для Адама. Я не знаю почему, но этот момент кажется важным и мне. Я боюсь все испортить. Я пытаюсь скрыть прорехи на платье, расправить помявшуюся ткань, пригладить волосы. Бесполезно.
Бедный малыш будет в ужасе.
Адам подводит меня к мальчику. Джеймс на несколько дюймов ниже меня, но по его лицу я сразу понимаю, что он юн, чист и неискушен в жесткостях нашего мира. Мальчик радует глаз красотой невинности.
– Джеймс, это Джульетта. – Адам смотрит на меня. – Джульетта, это мой брат Джеймс.
Его брат.
Стараюсь унять нервную дрожь и улыбнуться мальчишке, изучающему жалкие обрывки ткани, едва прикрывающие мое тело. Почему я не знала, что у Адама есть брат? Как это я столько лет не знала?
Джеймс повернулся к Адаму:
– Это и есть Джульетта?
Я стою воплощением нонсенса, позабыв о манерах.
– Ты знаешь, кто я?
Джеймс, как пружинка, снова разворачивается ко мне:
– А то! Адам столько о тебе рассказывал!
Залившись краской, невольно бросаю взгляд на Адама. Он смотрит в пол и смущенно кашляет.
– Очень приятно познакомиться, – выдавливаю я.
Джеймс наклоняет голову набок.
– А ты всегда так одеваешься?
Мне захотелось провалиться сквозь землю.
– Эй, малыш! – перебил брата Адам. – Джульетта с нами поживет немного. Сбегай проверь, нигде на полу трусы твои не валяются?
На лице Джеймса мелькает выражение испуга, и он без долгих слов бросается в темноту.
Становится тихо. Тишина тянется так долго, что я теряю счет секундам. Слышно, как где-то далеко что-то капает.
Покусывая нижнюю губу, я стараюсь подобрать правильные слова – и не могу.
– Я не знала, что у тебя есть брат.
– Но это же ничего? – беспокоится Адам. – Мы будем жить все вместе, и я…
Я холодею.
– Конечно, ничего! Я только… ну, это… Ты уверен, что мое присутствие для него безопасно?
– Трусов нигде не валяется, – объявляет Джеймс, выходя на свет. Я гадаю, куда он исчезал и где этот таинственный дом. – Так ты будешь с нами жить?
– Да, – отвечает за меня Адам. – Она у нас поживет некоторое время.
Джеймс смотрит то на Адама, то на меня и протягивает руку.
– Ну что ж, познакомимся наконец.
Помертвев, я не могу отвести взгляд от маленькой, протянутой мне руки.
– Джеймс! – довольно резко говорит Адам.
– Я пошутил! – хохочет Джеймс, опуская руку.
– Что? – Я едва дышу. Голова кружится, я ничего не понимаю.
– Не волнуйся, – говорит Джеймс, смеясь. – Я не коснусь тебя. Адам мне все рассказал о твоей волшебной силе.
– О чем, о чем?
– Слушайте, может, в дом пойдем? – Адам откашливается чересчур громко. – Я только сумки возьму.
Он бежит к танку. Я стою и смотрю на Джеймса. Он не скрывает любопытства.
– А сколько тебе лет?
– Семнадцать.
Он кивает:
– Адам так и сказал.
– Что еще тебе рассказал Адам? – не без раздражения спрашиваю я.
– У тебя тоже нет родителей. Ты вроде нас.
Мое сердце – тающий брусок масла, случайно оставленный на жаре в летний день. Мой голос смягчается:
– А тебе сколько лет?
– В следующем году будет одиннадцать.
Я улыбаюсь:
– То есть сейчас десять?
Он хмурится и скрещивает руки на груди:
– А через два года будет двенадцать!
Мне кажется, я уже люблю этого пацана.
Падающий из открытой двери танка свет гаснет, и все погружается во мрак. Тихий щелчок, и кружок слабого света немного освещает гараж.
– Джеймс, почему бы тебе не пойти первым? Показывай дорогу!
– Есть, сэр! – Мальчишка вытягивается перед Адамом, утрированно козыряет и убегает так быстро, что догнать его нет никакой возможности. Я не могу сдержать улыбки.
Адам берет меня за руку и ведет вперед.
– Ты как?
Я сжимаю его пальцы.
– Ты рассказал своему десятилетнему брату о моей волшебной силе?
Он смеется:
– Я ему много чего рассказывал.
– Адам!
– Да?
– Разве не к тебе домой Уорнер нагрянет в первую очередь? Нам же опасно здесь оставаться!
– Приехал бы, но, согласно публичным архивам, у меня нет дома.
– А твой брат?
– Стал бы его первой мишенью. Для Джеймса безопаснее там, где я могу приглядывать за ним. Уорнер знает, что у меня есть брат, но не знает где. А пока он будет выяснять – рано или поздно выяснит, конечно, – мы подготовимся.
– К войне?
– К обороне.
Даже в тусклом свете фонарика я видела, как он собран и решителен. Мне захотелось петь.
Я закрыла глаза.
– Хорошо.
– Чего вы так долго? – закричал Джеймс издалека.
И мы пошли быстрее.
Парковочный гараж расположен под старым заброшенным офисным зданием, скрытым тенями. Пожарный выход выводит на первый этаж.
Джеймс, ликуя, вприпрыжку носится по лестнице, взбегая на несколько ступенек, возвращаясь и сетуя на то, что мы едва плетемся. Адам ловит его и поднимает в воздух.
– Смотри шею не сломай!
Джеймс вяло протестует. Он слишком счастлив возвращению брата.
Сердце болезненно сжимается от какого-то полузабытого чувства. Печаль смешана с радостью, чего я не могу объяснить. На душе тепло и равнодушие.
Кнопками Адам вводит код на массивной стальной двери. Раздается мягкий щелчок, короткий писк, и он поворачивает ручку.
И я застываю при виде того, что внутри.
Перед нами настоящая гостиная, просторная и стильная. Толстый ковер, мягкие стулья, диван у стены. Зеленые, красные, оранжевые тона, и лампы мягко освещают комнату. У меня еще нигде не возникало такого сильного ощущения дома. Воспоминания о холодном, одиноком детстве не идут ни в какое сравнение. Мне стало так спокойно, что я испугалась.
– Нравится? – улыбается Адам, которого, без сомнения, позабавило выражение моего лица. Спохватившись, закрываю рот.
– Очень, – говорю я – про себя или вслух, не знаю.
– Это все Адам сделал, – гордо сообщает Джеймс, выпячивая грудь. – Для меня.
– Ничего я этого не делал, – возражает Адам со смехом. – Только прибрал тут немного.
– Ты здесь один живешь? – спрашиваю я Джеймса.
Он сует руки в карманы и кивает.
– Иногда Бенни со мной остается, но в основном один. Но я только рад.
Адам бросает сумки на диван, проводит рукой по волосам. Я смотрю, как двигаются мышцы на его спине, как он тихо выдыхает и расслабляется.
Спрашиваю Джеймса, уже зная ответ:
– Почему рад?
– Потому что у меня бывают гости. К другим детям никто не приходит.
– Здесь и другие дети есть? – спрашиваю я с едва скрываемым ужасом.
Джеймс часто кивает, и я боюсь, что его голова оторвется от тонкой шейки.
– Еще бы, вся улица! А своя комната только у одного меня. Это все мое, Адам принес. Но тут все должны делиться. У нас есть что-то вроде школы. Бенни приносит мне упаковки с едой. Адам разрешает играть с другими детьми, но сюда их приводить нельзя. – Джеймс пожимает плечами. – Ну и ладно.
От этих простых и страшных слов у меня жжет под ложечкой, как от яда.
Улица осиротевших детей.
Я догадываюсь, отчего они осиротели.
Оглядываю комнату, автоматически перечисляя про себя предметы. В углу крошечный холодильник с малюсенькой микроволновкой сверху, рядом шкафчики. Адам принес всевозможные консервы и долго хранящиеся продукты. Кроме этого, в спортивных сумках у нас туалетные принадлежности и одежда – на какое-то время хватит.
Джеймс достает из холодильника станиолевую упаковку и старательно запихивает в микроволновку.
– Джеймс, ты что, не делай этого, – пытаюсь я остановить его.
Он застывает, глядя на меня расширенными глазами.
– А что?
– Нельзя же класть фольгу в микроволновку!
– Что такое микроволновка?
Растерянно моргаю.
Джеймс стягивает гибкую крышку с фольгового контейнера и показывает маленький кубик вроде бульонного. Указав на кубик, он кивает на микроволновку.
– Я всегда ставлю в Автомат, и ничего.
– Автомат считывает молекулярный состав пищи и увеличивает ее объем. – Адам встал рядом со мной. – Питательной ценности, конечно, не прибывает, но ощущение сытости длится дольше.
– И дешево! – говорит Джеймс, улыбаясь и снова засовывая пакет в хитроумное устройство.
Остается только поражаться, как все изменилось. Люди так отчаялись, что начали подделывать еду.
Меня распирают вопросы. Адам нежно сжимает мое плечо и шепчет:
– Позже поговорим, обещаю.
Но я энциклопедия со множеством пустых страниц.
Джеймс засыпает, положив голову Адаму на колени.
Доев свою порцию, он говорил без остановки, выкладывая мне все о своей «вроде школе», друзьях и Бенни, пожилой леди, которая о них заботится, потому что «по-моему, ей больше нравится Адам, чем я, но она тайком приносит мне сахар, так что все нормально». Все соблюдают комендантский час. После заката никому, кроме солдат, не позволено находиться на улице. Солдаты вооружены и могут стрелять по собственному усмотрению. «У одних людей еды и вещей больше, чем у других, – говорит Джеймс, – но сейчас всех обеспечивают в зависимости от полезности Оздоровлению, а не потому, что живые люди имеют право не умирать с голоду».
Мое сердце покрывается трещинами с каждым словом Джеймса.
– Ничего, что я много болтаю? – Он уставился на меня.
– Ничего.
– Все говорят, что я болтун. – Он пожал плечами. – Но что же мне делать, если хочется много чего сказать?
– Кстати, о болтовне, – перебил брата Адам. – Никому не говори о том, что мы здесь.
Джеймс застыл с открытым ртом, заморгал и пристально уставился на брата.
– Даже Бенни?
– Никому, – повторил Адам.
В глазах Джеймса мелькнул проблеск понимания. Десятилетний ребенок, которому можно полностью доверять.
– Ясно, – кивнул он. – Вас тут не было.
Адам отводит со лба Джеймса непокорные вихры, вглядывается в лицо спящего братишки, будто запоминая каждый живописный мазок на старинном холсте. А я смотрю, как он глядит на Джеймса.
Знает ли Адам, что держит в руке мое сердце? Я прерывисто вздохнула.
Адам поднял глаза, я потупилась – мы оба смутились по разным причинам.
– Пожалуй, уложу его спать, – шепчет он, но не двигается. Джеймс крепко-крепко спит.
– Ты давно его не видел? – спрашиваю я, понизив голос.
– С полгода. Но я часто разговаривал с ним по телефону. – Улыбка трогает уголки губ Адама. – Много рассказывал о тебе.
Я вспыхиваю и пересчитываю свои пальцы.
– Разве ваши звонки не отслеживают?
– Отслеживают, конечно, но у Бенни хитрая линия, ее не отследишь, к тому же я всегда старался быть кратким. Джеймс уже давно о тебе знает.
– Правда? – не удержалась я, чувствуя, как в животе порхают бабочки.
Адам поднял глаза, но отвел взгляд. Потом все же посмотрел на меня и вздохнул.
– Джульетта, я искал тебя с того дня, как ты перестала ходить в школу.
Верхние ресницы у меня почти коснулись бровей, а рот приоткрылся.
– Я волновался за тебя, – тихо добавил он. – Я не знал, что они с тобой сделают.
– Но почему… – Голос пресекся. Я сглотнула. – Почему ты вообще обо мне волновался?
Он откинулся на спинку дивана и провел свободной рукой по волосам. Сменяются времена года. Взрываются новые звезды. Кто-то идет по Луне.
– Знаешь, а я ведь до сих пор помню первый день, когда ты появилась в школе. – Адам негромко засмеялся. – Я был еще мал и многого не знал, но в тебе было нечто, к чему меня сразу потянуло. Я захотел оказаться рядом с тобой, потому что в тебе было добро, которого я не видел. Нежность, которой не было у нас дома. Я очень хотел услышать твой голос. Я хотел, чтобы ты меня увидела и улыбнулась. Каждый день я обещал себе, что заговорю с тобой – хотел тебя узнать, но каждый день трусил. А однажды ты просто исчезла. Ходили слухи, но я не верил. Я знал, что ты никого не обидишь. – Он смотрел в пол. Земля разверзлась, и я падала в трещину. – Это может показаться странным, – совсем тихо произнес он, – что я не находил себе места, ни разу с тобой не заговорив, но я не мог не думать о тебе. Я гадал, куда ты делась, что с тобой случилось. Боялся, что ты не сумеешь себя защитить.
Он так долго молчит, что мне хочется прокусить себе язык.
– Я должен был найти тебя, – шепчет он. – Я спрашивал всех, но нигде не получал ответов. Мир рушился, дела шли все хуже, я не знал, что делать. Надо было заботиться о Джеймсе, найти способ выжить, я записался в армию, но не забывал о тебе. Я всегда надеялся, – его голос дрогнул, – что однажды снова увижу тебя.
У меня не осталось слов. Карманы наполнились бессвязными письмами. Мне так хочется что-нибудь сказать, но я молчу, боясь, что сердце вот-вот взорвется.
– Джульетта?..
– Ты меня нашел, – три слова изумленным шепотом.
– Ты… не рада?
Я подняла глаза и впервые поняла, что он нервничает. Волнуется. Не уверен в том, как я отнесусь к его словам. Я не знаю, плакать, смеяться или осыпать его поцелуями. Я хочу засыпать под стук его сердца. Я всегда хочу знать, что он живой, здоровый, сильный и спокойный.
– Только ты был неравнодушен ко мне. – Я моргаю, чтобы прогнать слезы, в горле печет. Тяжесть сумасшедшего дня обрушилась на меня, грозя раздавить. Я хочу кричать от счастья, боли, радости и отсутствия справедливости. Я хочу коснуться сердца того человека, который небезразличен ко мне. – Я люблю тебя, – шепчу я. – Больше, чем ты можешь себе представить.
Его глаза – полночь, наполненная воспоминаниями, единственные окна в мой мир. Его подбородок напряжен, рот крепко сжат. Он осторожно кашляет; я вижу, что ему нужно собраться, и говорю: Джеймса нужно бы уложить. Адам кивает, бережно подхватывает брата, встает и уходит в кладовку, превращенную в спальню.
Я вижу, с какой нежностью он смотрит на единственную родную душу, и понимаю, почему Адам пошел в армию.
Я знаю, отчего он терпел роль мальчика для битья при Уорнере. Знаю, почему решился окунуться в леденящую реальность войны, почему бежал при первой возможности, почему твердо настроен дать отпор.
Он борется не только за себя.
– Дай-ка я взгляну на твои порезы.
Адам стоит перед дверью Джеймса, засунув руки в карманы. Он в тесной темно-красной футболке, открывающей руки с красивыми рельефными мускулами и татуировками, нанесенными рукой профессионала, которые я научилась узнавать. Он перехватывает мой взгляд.
– Выбора не было, – говорит он, глядя на черные полоски чернил, въевшихся в его предплечья. – Стояла задача выжить. Работы не было, взяли только в армию.
Подхожу к нему и касаюсь татуировок.
– Я понимаю.
Он, еле сдерживая смех, чуть заметно покачал головой.
– Что? – Я резко отдергиваю руку.
– Ничего, – улыбается он, обнимая меня. – До сих пор не верится – ты здесь, у меня дома…
Волна жара поднимается по моей шее – я будто падаю со стремянки с кистью в свежей красной краске. Я не привыкла к ласковым словам. Прикусываю губу.
– А где ты делал татуировки?
– Эти? – Он посмотрел на свою руку.
– Нет. – Я потянула его футболку вверх так неудачно, что Адам едва не потерял равновесие. Попятившись, он оперся спиной о стену. Я задрала футболку до ворота, борясь со смущением, и погладила птицу на его груди. – Вот это откуда?
– А-а, – говорит Адам. Меня увлекает красота его тела. Штаны со множеством карманов сидят очень низко на бедрах – видимо, он снял ремень. Заставляю себя поднять глаза и пробегаю пальцами по его животу. Адам с трудом вздыхает. – Не знаю, – говорит он. – Я долго мечтал о белой птице. Ты знаешь, что раньше птицы умели летать?
– Ты мечтал о ней?
– Да, все время. – Он чуть улыбается воспоминаниям. – Как хорошо было… Прекрасное чувство – надежда. Я держался за воспоминание, боясь, что оно исчезнет. А оно вот стало постоянным.
Я накрыла татуировку ладонью.
– Я мечтала об этой птице все время.
– Об этой? – Он в изумлении приподнял брови.
Я кивнула:
– Именно о такой. – Что-то в голове становится на место. – До того самого дня, когда ты вошел в мою камеру. С тех пор я не думала о ней.
– Шутишь!
Но он видит, что я не шучу.
Я отпускаю футболку и прижимаюсь лбом к его груди. Вдыхаю его запах. Он обнимает меня крепче и кладет подбородок мне на голову.
И так мы стоим века, и от старости я уже не помню мир без этого тепла.
Адам промывает мои порезы в ванной, пристроенной к гостиной. Это миниатюрная комнатка с унитазом, раковиной, маленьким зеркалом и крохотной душевой кабинкой. Мне все это очень нравится. Когда я выхожу из ванной, вымывшись и наконец переодевшись, Адам ждет меня в темноте. На полу разложены одеяла и подушки; для меня это райское ложе. Я так вымоталась, что готова проспать несколько столетий.
Я ложусь рядом, и Адам обнимает меня. В комнате вовсе не жарко, но Адам – настоящая печка. Прячу лицо у него на груди, и он крепко прижимает меня к себе. Веду пальцами по его обнаженной спине, ощущая, как напрягаются мышцы от моего прикосновения. Останавливаю пальцы у пояса его брюк, цепляю указательным шлевку для ремня. Чувствую на языке вкус слов.
– Я серьезно, чтобы ты знал.
Его дыхание прерывается на секунду. Сердце начинает биться слишком часто.
– Что – серьезно?
Хотя он прекрасно знает, что я имею в виду.
Мне вдруг становится неловко от моей откровенности, даже бесцеремонности. Я ведь ничего не знаю о том, о чем отважилась попросить. Но знаю одно: я не хочу ощущать на себе ничьих рук, кроме рук Адама. Никогда.
Адам ложится на спину. Я различаю черты его лица, глаза, блестящие в темноте. Глядя на его губы, я говорю:
– Я ведь ни разу не просила тебя остановиться. – Мои пальцы медлят на пуговице пояса брюк.
Онемев, он смотрит на меня, не веря своим ушам. Его грудь часто поднимается и опускается.
Я наклоняюсь к его уху.
– Коснись меня.
Он решается.
Мое лицо в его ладонях, мои губы в его губах, и он целует меня, я кислород, а он умирает без дыхания. Он почти сверху, его рука в моих волосах, другая гладит меня и подхватывает под колено, подтягивая меня ближе, выше, теснее. Он рассыпает поцелуи на моей шее, и экстатическая электрическая энергия пронизывает меня, зажигая внутри пламя. Я вот-вот воспламенюсь от нервного возбуждения, пропитавшего каждое мгновение. Я хочу погрузиться в его существо, ощутить его всеми пятью чувствами, утонуть в волнах чуда, осветившего мою жизнь.
Я хочу узнать вкус его тела.
Адам берет меня за руки и проводит ими по своей груди, направляя мои пальцы вниз, к поясу, снова ловит губами мои губы и снова, снова, снова погружает меня в исступление, из которого я не хочу выходить. Но этого мало. Этого все равно мало. Я хочу растаять и впитаться в него, обвести все формы его тела одними губами. Сердце бешено гонит кровь, лишая воли, закручивая все в урагане напряжения. Адам отстраняется, чтобы вздохнуть, но я притягиваю его к себе, истомленная желанием, безрассудная, жаждущая его прикосновения. Его руки проникают ко мне под майку, гладят меня так, как ни разу еще не осмеливались, и майка уже у меня на голове, когда дверь со скрипом приоткрывается. Мы замираем.
– Адам…
Адаму с трудом удается отдышаться. Он опускается на подушку, и я чувствую исходящий от него жар. Биение его сердца гулко отдается в комнате. Я подавляю десяток криков. Приподняв голову, Адам спрашивает почти обычным голосом:
– Что, Джеймс?
– Можно, я с тобой посплю?
Адам садится. Он дышит тяжело, но как-то сразу берет себя в руки.
– Конечно, можно. – Его голос звучит мягче, он говорит медленнее. – Плохой сон?
Джеймс не отвечает.
Адам встает.
Джеймс икает, будто от сдерживаемых слез. В темноте я вижу, как Адам обнимает братишку.
– Ты же вроде говорил, все прошло? – слышу я шепот Адама, но в его словах нет упрека, только забота.
Джеймс что-то ответил, я не разобрала.
Адам берет его на руки – я удивилась, каким крошечным сразу показался мне Джеймс, они исчезают в кладовой-спальне и сразу возвращаются с постелью. Только устроившись в нескольких футах от брата, Джеймс наконец засыпает. Тишину нарушает лишь его прерывистое дыхание.
Адам поворачивается ко мне. Я – глыба молчания, пораженная, потрясенная, глубоко растроганная. Я не знаю, что пришлось пережить Джеймсу. Я не представляю, каково Адаму было расставаться с ним. Я не знаю, как сейчас живут люди, как они выживают.
Адам гладит меня по щеке и обнимает.
– Прости, – говорит он, но я поцелуем отметаю всякие извинения.
– Дождемся более подходящего момента, – отвечаю я.
Адам прижимается лицом к моей шее и вдыхает мой запах, гладя мне спину под майкой.
Я сдерживаю прерывистый вздох.
– Скоро.
Адам и я скрепя сердце легли в пяти футах друг от друга, но отчего-то я проснулась в его объятиях. Он дышал тихо, мерно – теплый монотонный звук в утреннем воздухе. Моргая от яркого дневного света, я увидела перед собой большие голубые глаза десятилетнего мальчишки.
– А почему его ты можешь трогать? – Джеймс стоял над нами, скрестив руки на груди, снова став упрямцем, как накануне. Ни следа страха или слез, будто вчерашней ночи и вовсе не было. – Ну? – Его нетерпение пугает меня.
Я отпрянула от полуобнаженного Адама так резко, что он проснулся. Почти.
И потянулся ко мне.
– Джульетта…
– Ты трогаешь девчонку!
Адам садится так резко, что запутывается в простынях и падает на локти.
– Господи, Джеймс!
– Ты спал рядом с девчонкой!
Адам беззвучно открывает и закрывает рот. Смотрит на меня, переводит взгляд на брата, зажмуривается и вздыхает. Проводит рукой по взъерошенным со сна волосам.
– Я не знаю, какого ответа ты ждешь.
– Ты же говорил, она никого не может трогать! – Джеймс с подозрением смерил меня взглядом.
– Не может.
– Кроме тебя?
– Верно. Кроме меня.
– Никого не может, а тебя может?
– Да.
– Надо же, как удобно, – вредным тоном заявляет Джеймс.
Адам хохочет:
– Где ты научился так разговаривать?
Джеймс сводит брови.
– Бенни часто так говорит в ответ на мои извинения. – Пальцами он показывает кавычки. – Она говорит – это означает, что я тебе не верю. Так вот, я тебе не верю.
Адам поднимается на ноги. Свет раннего утра сочится через маленькие окна, обливая золотом его торс с тугими мышцами. Заглядевшись на чересчур низко сидящие на бедрах брюки, усилием воли возвращаю себя к реальности. Удивляюсь своей страстности, но желание сильнее меня. Адам пробудил во мне голод к тому, о чем я никогда не мечтала.
Адам обнял брата за плечи и, присев на корточки, посмотрел ему в лицо.
– Можно с тобой кое о чем поговорить? – попросил он. – С глазу на глаз?
– Только ты и я? – Джеймс искоса глянул на меня.
– Да, только я и ты.
– Ладно.
Я смотрю, как они уходят в комнатку Джеймса, и гадаю, что Адам ему скажет. Только через несколько секунд до меня доходит, что Джеймс мог воспринять мое внезапное появление как угрозу. Он полгода не видел брата, а тут на голову сваливается незнакомая девица с какой-то сверхъестественной силой. Я чуть не засмеялась этой мысли. Жаль, что я не просто жертва колдовства.
Не хочу, чтобы Джеймс думал, будто я увожу у него Адама.
Я легла, накрывшись одеялом – утро выдалось холодным и свежим. Мысли сами собой вернулись к Уорнеру. Необходимо помнить – наша безопасность относительна. Пока. А может, так будет всегда. Нельзя привыкать к комфорту. Нельзя расслабляться. Я села, подтянув колени к груди.
Интересно, какой у Адама план?
Дверь кладовой, скрипнув, открылась. Братья вышли, младший раньше старшего. Слегка порозовевший Джеймс избегал смотреть мне в глаза и выглядел смущенным. Я испугалась, что Адам наказал его.
Адам легонько сжал Джеймсу плечо.
– Ты в порядке?
– Я знаю, что такое подружка!
– Я не говорил, что не знаешь…
– Так ты его подружка? – спросил меня Джеймс.
Дыхательные пути мне словно забили ватными шариками. Я беспомощно посмотрела на Адама.
– Слушай, ты бы в школу собирался. – Адам открыл холодильник и вручил Джеймсу новый пакетик из фольги, видимо, с завтраком.
– Мне не обязательно идти! – запротестовал Джеймс. – Это не настоящая школа, никого не заставляют…
– А я хочу, чтобы ты ходил, – оборвал его Адам. – Не волнуйся, когда вернешься, я буду здесь.
Джеймс поколебался.
– Обещаешь?
– Да, – ободряюще улыбнулся Адам. – Иди сюда.
Джеймс кинулся вперед и повис на брате, словно боясь, что тот исчезнет. Адам сунул упаковку в Автомат и нажал кнопку, потрепав Джеймса за вихры:
– Надо тебя подстричь, парень.
Джеймс сморщил нос:
– Мне так нравится.
– Длинновато, не находишь?
Джеймс понизил голос:
– Вот у нее волосы еще какие длинные.
Под двумя взглядами я превратилась в растаявшее розовое мороженое, машинально тронув свои волосы и вдруг застыдившись. У меня никогда не было повода подрезать волосы. И ножниц не было. Мне в руки острых предметов не давали.
Подняв глаза, я увидела, что Адам по-прежнему смотрит на меня, а Джеймс изучает Автомат.
– Мне нравятся ее волосы, – сказал Адам непонятно кому.
Я смотрела, как он помогает братишке собираться в школу. Джеймс полон жизни, его распирает бурная энергия, он так рад снова видеть брата! Невольно задаюсь вопросом: каково десятилетнему мальчику жить одному? Как живется всем детям на этой улице?
Мне не терпится встать и переодеться, но я не хочу занимать ванную на случай, если туда понадобится Джеймсу или Адаму. Я не хочу занимать лишнего места. Отношения между братьями удивительно теплые и близкие, у меня таких никогда не было, но рядом с подобной любовью и я чувствую, как замороженная середина моей души начинает оттаивать, превращаясь во что-то человеческое. Я чувствую себя человеком, словно могу стать частью социума, словно мне не обязательно жить с клеймом монстра. Может, я не чудовище.
Может, все еще изменится.
Джеймс в школе, Адам в душе, а я смотрю на миску гранолы, которую Адам мне оставил. Я просто не могу ее есть, когда Джеймсу приходится питаться неопределимой субстанцией из пакетиков. Но Адам сказал, что Джеймсу выделяется определенная порция на завтрак, обед и ужин, и он обязан съедать ее по закону. Если обнаружится, что он ее выбросил или не съел, его могут наказать. Все сироты должны питаться содержимым пакетиков из фольги, прошедшим через Автомат. Джеймс заявляет, что на вкус это «не так уж плохо».
Я слегка дрожу на холодном утреннем воздухе и приглаживаю рукой волосы, еще мокрые после душа. Вода здесь не горячая и даже не теплая. Она ледяная. Теплая вода – это роскошь.
Кто-то стучит в дверь.
Я вскакиваю.
Кручусь на месте.
Озираюсь, я вне себя от страха.
В голове бьется: они нашли нас. Желудок как вялый блин, сердце – обезумевший дятел, кровь – река тревоги.
Адам в душе.
Джеймс в школе.
Кидаюсь к спортивной сумке Адама и вынимаю два пистолета. Вот так, по одному в каждую руку. И две руки на случай, если пистолеты дадут осечку. Наконец-то на мне одежда, в которой удобно драться! Глубоко вздохнув, умоляю руки не дрожать.
Стук становится громче.
Я направляю пистолеты на дверь.
– Джульетта!
Обернувшись, перехватываю взгляд Адама, уставившегося на меня. Волосы у него мокрые. Он кивает на второй пистолет, который я бросаю ему без единого слова.
– Уорнер стучать бы не стал, – говорит Адам, но не опускает оружия.
Он прав. Уорнер стрелял бы через дверь, использовал взрывчатку, убил бы сотню людей, чтобы добраться до меня. Он уж точно не ждал бы на пороге. Интуиция подсказывает, что нужно успокоиться, но я не позволяю себе такую роскошь.
– А кто, ты думаешь?..
– Может, Бенни, – она обычно проверяет, как тут Джеймс.
– Она знает, что сейчас он в школе.
– Но про этот дом никому не известно!
Стук в дверь становится тише, слабее. Слышится низкий, утробный стон разочарования.
Мы переглядываемся.
Кто-то в отчаянии бухает в дверь кулаком и шумно провозит его вниз. Новый стон. Некто тяжелый с размаху приваливается к двери.
Я вздрагиваю.
Адам приглаживает волосы.
– Адам! – орет кто-то, кашляя. – Пожалуйста, парень, если ты здесь…
Я замираю. Голос кажется знакомым.
Спина Адама напрягается в долю секунды. Рот приоткрывается, в глазах изумление. Он набирает входной код и поворачивает ручку, направив пистолет на открывающуюся дверь.
– Кенджи?!
Короткий хрип и заглушенный стон.
– Ты что, ползком полз?
– Какого ты тут делаешь? – Металлический щелчок. Сквозь узкую щель в двери почти ничего не видно, но Адам явно не рад гостю. – Кто тебя послал? Кто еще с тобой?
Кенджи ругается себе под нос.
– Погляди на меня, – требует он, хотя просьба звучит жалобно. – Ты решил, я приперся убивать тебя?
Адам некоторое время молчит. Пауза наполнена сомнением.
– Мне ничего не стоит всадить тебе в спину пулю.
– Не парься, брат, у меня уже есть пуля в спине. Или в ноге. Или еще где, не помню.
Адам открывает дверь.
– Вставай.
– Разрешаю тебе затащить меня в гости.
У Адама на щеках играют желваки.
– Не хочу твоей крови на моем ковре. Моему брату такого зрелища не надо.
Кенджи кое-как поднимается и входит, сильно хромая. Я уже слышала его голос, но никогда не видела лица. Хотя сейчас, пожалуй, не лучшее время для первых впечатлений. Веки отекшие, красные, сбоку на лбу глубокая резаная рана. Рассеченная губа еще кровоточит. Кенджи, видимо, ранен – он вздрагивает от боли и постанывает, наступая на ногу. Мускулистые руки в порезах и синяках. Одежда разорвана в клочья; он в одной футболке. Остается удивляться, как он не замерз насмерть. Первую секунду Кенджи смотрит мимо меня, но потом замечает по-настоящему.
Он останавливается, растерянно моргает – и расплывается в дурацкой улыбке, слегка подпорченной гримасой боли.
– Блин горелый, – врастяжку говорит он, глядя на меня. – Очуметь! – Он пытается засмеяться. – Ты с ума сошел…
– Туалет там, – обрывает его Адам.
Кенджи идет в указанном направлении, не сводя с меня глаз и едва не свернув себе шею. Он смеется громче, вздрагивает от боли и шипит.
– Чувак, ты убежал с чокнутой цыпочкой? Ты увел ненормальную девку? – спрашивает он Адама. – Надо же, а я решил, врут. Ты каким местом думал? Что ты с ней делать-то станешь? Неудивительно, что Уорнер хочет видеть твой труп – э-эй, больно, ты что?!
– Она не чокнутая. И не глухая, дурак ты этакий.
Дверь за ними с грохотом захлопывается, и я слышу, что они о чем-то спорят. Адам явно не хочет, чтобы я слышала, о чем он говорит с Кенджи. Равно как и его вопли.
Адам, наверное, вынимает из Кенджи пулю и обрабатывает раны, как умеет. У него неплохой запас средств первой помощи и сильные, умелые руки. Неужели он научился этому в армии? Скорее, лечил себя. Или братишку.
Медицинская страховка – мечта, с которой мы расстались давным-давно.
Я держу пистолет в руке почти час. Крики Кенджи доносятся из ванной тоже почти час. Я знаю, я люблю считать пролетающие секунды. Но вот который час, не знаю. В спальне Джеймса должен быть будильник, но я не хочу заходить туда без разрешения.
Я смотрю на пистолет, на гладкий, тяжелый металл, с удивлением замечая, как удобно его держать. Будто продолжение руки. Пистолет меня уже не пугает.
Меня больше пугает то, что я могу им воспользоваться.
Дверь ванной открывается, и выходит Адам с маленьким полотенцем в руках. Я поднимаюсь. Он коротко мне улыбается и открывает маленький холодильник, а в нем крошечную морозилку. Взяв пару кубиков льда, он заворачивает их в полотенце и снова скрывается в ванной.
Сажусь на диван.
Уже некоторое время идет дождь. Небо плачет о нас.
Адам снова выходит из ванной, на этот раз с пустыми руками, по-прежнему один.
Встаю.
Потирая лоб и шею сзади, он подходит к дивану.
– Прости, – говорит он.
У меня расширяются глаза.
– За что?
– За все, – вздыхает он. – На базе Кенджи был мне вроде приятеля. После нашего побега Уорнер приказал пытать его. Добивался информации.
Я подавляю крик.
– Клянется, что геройски молчал. Ему и нечего было говорить, он не знает ничего, но помяли парня сильно. Не знаю, сломаны у него ребра или сильный ушиб, но пулю из его ноги я вынул.
Я сжимаю его руку.
– Его подстрелили, когда он сбежал, – говорит Адам через мгновение.
Догадка взрывается во мне страхом:
– Следящая сыворотка!
Адам кивает, о чем-то думая.
– Возможно, она у него старая, не действует, но наверняка знать нельзя. Если бы сыворотка работала, Уорнер был бы уже здесь. Но рисковать мы не можем. Надо уходить, а до этого избавиться от Кенджи.
Я трясу головой, оказавшись в водовороте столкнувшихся потоков недоверия.
– Как он тебя нашел?
Лицо Адама каменеет.
– Он начал кричать прежде, чем я успел спросить.
– А Джеймс? – шепчу я, боясь спрашивать.
Адам опускает голову на руки.
– Как только вернется домой, уедем. А пока соберемся. – Он встречается со мной взглядом. – Я не могу оставить Джеймса. Здесь для него уже небезопасно.
Глажу его по щеке, и он приникает к моей ладони, удерживая ее. Закрывает глаза.
– Ну ни хрена себе…
Мы с Адамом отшатываемся друг от друга. Я вспыхиваю до корней волос, Адам еле сдерживает раздражение. Кенджи прислонился к стене коридорчика, ведущего в ванную, держа у лица полотенце со льдом, и смотрит на нас.
– Ты можешь ее трогать?! Я видел, как ты к ней прикасался! Это же просто…
– Мы не можем задерживаться, – говорит Адам. – Ты уже оставил химический след до моего дома. Нам надо уходить, и тебе с нами нельзя.
– Э-э, ой, уй-я, подожди. – Кенджи кое-как плетется в гостиную, вздрагивая, когда приходится наступать на раненую ногу. – Я не падаю вам на хвост, но знаю надежное место. Супернадежное. Я вас отведу, покажу дорогу. Есть у меня один знакомый…
– Вранье! – Адам по-прежнему зол. – Как ты меня нашел? Как оказался у моей двери, Кенджи? Я не доверяю тебе.
– Не знаю я! Клянусь, не знаю, как это вышло. С какого-то момента я перестал понимать, куда бегу. Перепрыгивал через какие-то заборы. Попал на огромное поле со старым сараем. Поспал там немного или отключился от боли и холода, там ведь сущая морозилка. Очнулся, смотрю – меня везет какой-то чувак. Высадил у твоих дверей. Кричи, говорит, зови Адама, он тут живет. – Кенджи попытался подмигнуть. – Может, я тебя во сне видел?
– Подожди, подожди. – Адам подался вперед. – Как это тебя мужик подвез? Какой мужик? Как зовут? Откуда он меня знает?
– Он не сказал, а мне не до вопросов было. Здоровенный, одно могу сказать. Слабак не затащил бы меня в машину.
– И ты ждешь, что я поверю тебе?
– А какой у тебя выбор? – пожал плечами Кенджи.
– Широкий. – Адам поднялся на ноги. – У меня нет причин тебе верить.
– Тогда почему я здесь с пулей в ноге? Почему Уорнер тебя еще не нашел? Почему я без оружия?
– Это может быть частью плана.
– Но ты мне все равно помог! – Кенджи повысил голос. – Не бросил умирать! Почему же ты меня не пристрелил? Зачем лечил?
Адам колеблется.
– Не знаю.
– Знаешь! Ты знаешь, что я тебя не подставлю. Вот меня из-за тебя отделали, так это да!
– Ты обо мне ничего не знал.
– Ну, парень, ну что ты хочешь, чтобы я сказал? Они меня убивать вели, когда я сбежал. Не моя вина, что какой-то чувак высадил меня у твоих дверей…
– Дело не только во мне, ты что, не понимаешь? Я очень старался устроить моего брата в безопасном месте, а ты за одно утро разрушил несколько лет усилий! Что мне теперь делать? Придется бегать, пока я не найду возможность куда-нибудь его пристроить. Он слишком мал, чтобы все это выдержать…
– Мы все слишком молоды, чтобы выдерживать эту жуть. – Кенджи тяжело дышал. – Не обманывай себя. Никто не должен видеть то, что довелось нам, никто не должен просыпаться утром и находить в гостиной трупы, но так происходит. Мы с этим сталкиваемся и должны уметь выживать. Не у тебя одного проблемы.
Адам сел, ссутулившись под грузом мучительного беспокойства, и опустил голову на руки.
Кенджи посмотрел на меня. Я на него.
Ухмыльнувшись, он сделал ко мне пару неровных шагов.
– Знаешь, а ты очень секси для психованной…
Щелчок.
Кенджи попятился, подняв руки. Адам вдавил ему в лоб ствол пистолета.
– Либо веди себя уважительно, либо я сейчас прострелю тебе башку.
– Я же пошутил!
– Черта с два!
– Блин, Адам, да успокойся ты!
– Где твое суперубежище, куда ты можешь нас отвести? – Я встаю, сжимая пистолет, и становлюсь рядом с Адамом. – Или наврал?
Кенджи заулыбался:
– Нет, клянусь, самое настоящее убежище. Я там, может, даже что-то о тебе рассказывал. И чувак, который держит заведение, очень захотел с тобой познакомиться.
– Ты думаешь, я урод, которого ты можешь показать друзьям? – Снимаю пистолет с предохранителя и взвожу.
Кенджи осторожно кашляет.
– Не урод, просто… интересный случай.
Я направляю пистолет ему в нос.
– Я такая интересная, что могу убить тебя голыми руками.
В его глазах мелькнул едва уловимый страх. Залпом выпив несколько галлонов смирения, Кенджи пытается улыбнуться.
– А ты уверена, что не сумасшедшая?
– Нет, – говорю, – не уверена.
Кенджи ухмыляется и меряет меня взглядом.
– Понятно. Но сумасшедшинка в тебе так привлекательна…
– Еще одна фраза, и я разобью тебе лицо, – предупреждает Адам стальным голосом. Его сузившиеся глаза неподвижны, в тоне ни малейшего намека на юмор. – Ты подал достаточно поводов.
– Что? – Кенджи смеется, ничуть не испугавшись. – Я сто лет ни одной юбки не видел так близко, и чокнутая или нет…
– Мне все равно.
Кенджи поворачивается ко мне.
– Тебя не виню, я сейчас не в авантаже. Вот поздоровею, стану красавцем. – Он пробует улыбнуться. – Дай мне пару дней и, возможно, передумаешь…
В общем, Кенджи получил локтем в лицо, за что Адам и не думает извиняться.
Обливаясь потом, кровью и поливая нас ругательствами, как из шланга, Кенджи поплелся в ванную, держась за нос.
Адам уводит меня в комнатку Джеймса.
– Скажи мне что-нибудь, – говорит он, глядя в потолок и тяжело вздыхая. – Ну хоть что-то!
Я нежно-нежно сжимаю ему руки и жду, когда он взглянет на меня.
– Ничего с Джеймсом не случится. Мы его устроим в безопасном месте, обещаю.
Глаза Адама полны боли, я таким впервые вижу его. Он приоткрывает рот, но тут же снова сжимает губы. Так повторяется несколько раз, и наконец у него вырывается:
– Он не знает об отце.
Адам впервые поднял эту тему.
– Я не говорю ему, придумываю басни всякие. Хочу, чтобы он рос нормальным. – Его губы выдают секреты, мои уши изливают чернила, пятная мою кожу строками его истории. – Я стараюсь уберечь Джеймса, не хочу, чтобы его коснулось… Не могу допустить… Бог этого не допустит, – закончил он еле слышно.
Я пыталась подобрать правильные слова, но рот был пуст.
– Все недостаточно, – шептал он. – Никак не могу сделать достаточно. Он просыпается с криком и засыпает в слезах. Он видит то, с чем я не в состоянии справиться. – Адам часто моргает. – Столько людей, Джульетта…
Задерживаю дыхание.
– Мертвы.
Я коснулась слова на его губах, а он поцеловал мои пальцы. Его глаза – два совершенных озера, открытые, честные, полные смирения.
– Не знаю, что делать. – Это признание дается ему трудно. Ситуация неудержимо выходит из-под контроля. – Подскажи мне, что делать?..
Слышно, как в тишине стучат наши сердца. Я изучаю форму его губ, четкие линии лица, ресницы, которым позавидует любая девушка, темную синеву глаз, в которых я научилась плавать. Я называю единственный, на мой взгляд, вариант:
– Может, примем предложение Кенджи?
– Ты доверяешь ему? – изумляется Адам.
– Вряд ли он станет лгать в такую минуту.
– Не знаю, стоит ли ехать.
– Отчего же?
У Адама вырывается что-то похожее на смех:
– Я убью его раньше, чем мы доедем.
Мои губы складываются в печальную улыбку.
– Но ведь другого выхода у нас нет?
Солнце уже вращается вокруг луны, когда Адам наконец коротко качает головой.
Я стискиваю его руку.
– Тогда надо пробовать.
– Вы чего тут делаете? – проорал Кенджи через дверь и ударил пару раз кулаком. – Блин, парень, я согласен, трахаться надо чем чаще, тем лучше, но сейчас время, ну, совсем неподходящее, если, конечно, жить хочешь. Надо бы двигать отсюда. Собраться и двигать.
– Я сейчас убью его, – говорит Адам.
Я приподнимаюсь на мыски и целую его в губы – две подушечки, мягкие, сладкие.
– Я люблю тебя.
Он смотрит мне в глаза, смотрит на мой рот и спрашивает отрывистым шепотом:
– Да?
– Да.
Со сборами мы покончили еще до возвращения Джеймса, сложив в сумки самое необходимое: продукты, одежду, деньги, которые откладывал Адам. Он снова и снова обходит маленькую комнату, не веря, что теряет все это так легко. Могу только предполагать, сколько труда сюда вложено, сколько стараний. У меня разрывается сердце.
Приятель Адама принадлежит к другому виду.
Кенджи лечит новые синяки, но не унывает. Его распирает радость по неизвестному поводу. Он быстро оправился и уже бодрится. Испортить ему настроение положительно невозможно, и я невольно восхищаюсь его непрошибаемостью. Он по-прежнему глазеет на меня.
– Отчего это ты можешь трогать Адама? – спрашивает он через секунду.
– Не знаю.
– Врешь! – фыркает он.
Пожимаю плечами, не видя необходимости кого-то убеждать в том, что я не знаю причин своего счастья.
– А как узнала, что можешь его трогать? Эксперимент проводили, что ли?
Надеюсь, я не покраснела.
– Где то место, куда ты собрался нас вести?
– Ну чего ты меняешь тему? – ухмыляется он. Не глядя на него, я уверена, что он ухмыляется. – А вдруг меня тоже можно касаться? Не хочешь попробовать?
– Тебе не понравится, если я коснусь тебя.
– Может, понравится. – Да он точно ухмыляется.
– Оставь ее в покое, а то получишь еще пулю в ногу, – вмешивается Адам.
– Да что, одинокому мужчине уже и попытаться нельзя, Кент? Мне правда интересно! Не лезь ты, пусть она сама ответит!
Адам проводит рукой по волосам – я замечаю, что он приглаживает волосы всегда одной и той же рукой. Он задет за живое и даже смущен.
– Спасибо, обойдусь, – сказала я, чуть повысив голос.
– Учти, – Кенджи показывает на распухшее лицо, – это не навсегда.
– Зато мне всегда будут неинтересны подобные разговоры. – Я очень хочу, чтобы Кенджи понял – у меня серьезные отношения. Я хочу повторить то, что Адам сказал Джеймсу.
Но не могу.
Я ведь не знаю, каково это – состоять в отношениях, можно ли считать признание в любви обетом взаимной верности и всерьез ли Адам сказал братишке, что я его подруга. Может, это был удобный ответ на сложный вопрос. Я жду, когда Адам даст понять Кенджи, что мы вместе.
Но он ничего не говорит.
Не знаю почему.
У него вырвался не то смех, не то кашель.
– Вроде мы раньше ладили. – Кенджи в упор смотрит на Адама.
– Не помню.
Кенджи ощетинивается:
– Ты ничего не хочешь мне сказать?
– Я не доверяю тебе.
– Тогда почему я до сих пор здесь?
– Потому что я доверяю ей.
Кенджи расплывается в дурацкой улыбке.
– Ой, значит, ты мне доверяешь?
– Пока держу тебя на мушке, – говорю я, сжимая пистолет.
В его улыбке сквозит лукавство.
– И отчего мне нравится, когда ты мне угрожаешь?
– Оттого, что ты идиот.
– Не, – качает головой Кенджи. – Потому что у тебя сексуальный голос. Каждая фраза звучит игриво.
Адам резко встает, едва не опрокинув кофейный столик.
Кенджи начинает хохотать, постанывая от боли.
– Уймись, Кент, дубина, я шучу. Мне нравится видеть, как чокнутая напрягается. – Он смотрит на меня и понижает голос: – Это был комплимент. А ореол ненормальности тебе даже идет.
– Ты что, больной? – гремит на него Адам.
– Сам больной! – Кенджи раздраженно складывает руки на груди. – Какие вы все здесь дерганые!
Адам сжимает пистолет, идет к двери, возвращается. Начинает ходить по комнате.
– О брате не волнуйся, – добавляет Кенджи. – Он скоро придет.
Адам не останавливается. Его рот перекошен.
– Я не волнуюсь о брате. Я решаю, пристрелить тебя сейчас или позже.
– Позже, – просит Кенджи, плюхаясь на диван. – Сейчас я тебе еще нужен.
Адам хочет что-то ответить, но не успевает.
Дверь щелкает, издает писк, и ручка поворачивается.
Джеймс пришел домой.
– Я очень рад, что ты так положительно к этому относишься, но восторгаться нечем, Джеймс. Мы вынуждены бежать, чтобы спасти жизнь!
– Зато вместе, – в пятый раз отвечает мальчишка, улыбаясь до ушей. Он с ходу проникся к Кенджи симпатией, и теперь эта парочка сообща превращала серьезную ситуацию в балаган. – И я буду помогать!
– Ни в коем…
– Обязательно будешь!
Адам и Кенджи ответили одновременно. Кенджи продолжил первым:
– Отчего же, десять лет, уже большой, может помогать.
– Это не твоя война, – подчеркнуто спокойно замечает Адам, обращаясь к Джеймсу. Я вижу, что он сдерживается ради брата. – И не твое дело.
– Раз я еду с тобой, – как ни в чем не бывало отвечает Джеймс, – я хочу помогать.
Новость Джеймс воспринял с радостью. Он и глазом не моргнул, когда Адам объяснил настоящую причину своего возвращения и моего появления. Я думала, что вид распухшей от побоев физиономии Кенджи заставит мальчика занервничать, плеснет страхом в его сердце, но Джеймса это не тронуло. Наверное, видал и похуже.
Адам глубоко вздохнул и повернулся к Кенджи.
– Далеко?
– Пешком? – В голосе Кенджи впервые появилась неуверенность. – Минимум несколько часов. Если никаких глупостей не выкинем, к ночи будем на месте.
– А на машине?
Кенджи удивленно заморгал и расплылся в широкой улыбке.
– Ну, Кент, ну, засранец, чего сразу-то не сказал?
– Следи за языком при моем брате.
Джеймс вытаращил глаза.
– Да я хуже этого каждый день слышу! Даже Бенни ругается.
– Бенни? – Брови Адама поехали на лоб.
– Ну!
– Как это она… – Адам замолчал и закончил иначе: – Это не значит, что нужно слушать брань развесив уши.
– Мне почти одиннадцать!
– Ладно, парень, – перебивает Кенджи. – С моей стороны действительно был косяк. Обещаю поаккуратнее. Здесь ведь и дамы, – подмигнул он мне.
Я сделала вид, что не слышу.
Даже мне трудно покидать этот уютный уголок. Что же говорить об Адаме? Захваченный предстоящей «тайной миссией», Джеймс не понимает, что никогда сюда не вернется.
Мы беглецы, спасающие свою жизнь.
– Так ты что, машину свистнул? – спрашивает Кенджи.
– Танк.
– Вот это да!
– Но днем на танке как-то экстравагантно.
– Что такое экстравагантно? – тут же влезает Джеймс.
– Слишком заметно, – морщится Адам.
– …мать! – не выдерживает Кенджи, оступившись на ровном месте.
– Я тебе говорил – следи за языком!
– Ты слышишь?
– Что?
Глаза Кенджи мечутся во всех направлениях.
– Отсюда есть другой выход?
Адам уже на ногах.
– Джеймс!
Мальчик подбегает к брату. Адам проверяет свой пистолет. Я закидываю сумку на плечо. Адам делает то же, не сводя глаз с входной двери.
– Быстрее.
– А сколько тут…
– Времени нет!
– Что ты заду…
– Кент, бегом!
Мы бежим за Адамом в комнату Джеймса. Адам срывает со стены занавеску, за которой оказывается потайная дверь. Из гостиной уже доносится ритмичный писк.
Адам выстрелом выбивает замок.
Позади что-то взрывается, меньше чем в пятнадцати футах. Уши забивает, тело сотрясает неприятная вибрация. Я едва не падаю. Звучат частые выстрелы, от топота многих ног трясется дом, но запасной ход уже остался позади. Адам подхватывает Джеймса на руки, и мы выбегаем на улицу, где нас ослепляет внезапный взрыв света. Дождь перестал. Дороги грязные, глинистые. Везде дети, ярко одетые малыши, которые начинают кричать при нашем появлении. Можно больше не таиться.
Они нас нашли.
Кенджи отстает, хромая на остатках адреналина. Мы сворачиваем в узкий переулок, и он тяжело опирается о стену.
– Простите, – задыхаясь, говорит он. – Не могу больше. Идите одни.
– Так не пойдет! – кричит Адам, зорко оглядываясь и подмечая все детали.
– Очень приятно это слышать, брателло, но мне не надо жертв.
– Ты обещал показать дорогу!
– Ну… мать!
– Ты сказал, что поможешь нам!
– Ты вроде врал что-то про танк…
– А ты не заметил неожиданного изменения планов?
– Кент, я не успеваю за вами, я еле тащусь…
– Надо попытаться.
– Введен комендантский час. Всем немедленно вернуться в свои дома. Мятежники на свободе. Вооружены и очень опасны. Введен комендантский час. Всем немедленно вернуться в свои дома. Мятежники на свободе. Вооружены и очень опасны…
Звуки из динамиков, разносящиеся по улицам, привлекают внимание к нам, сгрудившимся в узком переулке. Несколько человек видят нас и начинают кричать. Топот сапог приближается. Начинается беспорядочная пальба.
Я тоже оглядываюсь. Мы не в жилом районе. Улица, где жил Джеймс, – неуправляемая территория с несколькими заброшенными офисами, остаток прежней жизни. Я не понимаю, почему здешние аборигены не живут в поселках, как основное население, и у меня нет времени размышлять, почему здесь попадаются представители только двух возрастных групп, почему сирот и стариков свезли, точно мусор, на нелегальную территорию, патрулируемую солдатами, которым вход сюда якобы заказан. Я боюсь ответов на собственные вопросы. На мгновение мне становится страшно за Джеймса; я на бегу оборачиваюсь и смотрю на маленькую фигурку на руках у Адама.
Мальчишка крепко, до боли, зажмурился.
Негромко ругаясь, Адам пинком выбивает первую попавшуюся дверь и кричит, чтобы мы шли внутрь.
– Ты останешься здесь, – говорит он Кенджи. – Я, наверное, с ума сошел, но оставлю с тобой Джеймса. Приглядишь за ним. Они ищут Джульетту и меня, о вас они не знают.
– А что ты собираешься делать? – спрашивает Кенджи.
– Угоню машину и вернусь за вами.
Джеймс не протестует, когда Адам опускает его на пол. Его губы совсем белые, глаза расширены, руки дрожат.
– Я вернусь за тобой, Джеймс, – повторяет Адам. – Обещаю.
Джеймс часто-часто кивает. Адам целует его в макушку – один раз, сильно и быстро, бросает на пол наши спортивные сумки и поворачивается к Кенджи:
– Если с ним что-нибудь случится, убью.
Веселость Кенджи куда-то делась, но он не хмурится. Он набирает воздух в грудь.
– Я позабочусь о нем.
– Джульетта…
Адам берет меня за руку, и мы исчезаем в лабиринте улиц.
Улицы забиты бегущими людьми. Мы прячем пистолеты за пояс брюк, но дикие глаза и резкие движения выдают нас. Все сторонятся, бросаются врассыпную, некоторые вскрикивают, истошно вопят, ахают, роняют вещи. Я не вижу ни одной машины. Должно быть, в этом районе почти нет транспорта.
Адам толкает меня на землю – над головой просвистела пуля. Он выбивает ближайшую дверь, и мы бежим по полуразрушенному зданию, ища другой выход, путаясь в лабиринте помещений бывшего универмага. Выстрелы и топот совсем близко. Нас ловят не меньше сотни солдат; они разбились на группы и прочесывают кварталы.
Меня они не убьют.
Я боюсь за Адама.
Я стараюсь держаться к нему как можно ближе, потому что Уорнер, уверена, отдал приказ взять меня живой. Мои усилия, впрочем, результата почти не приносят: Адам с его ростом и мощью возвышается надо мной на целую голову. Меткий выстрел, и все.
На бегу Адам оборачивается и дважды стреляет. Один из преследователей падает молча, второй издает приглушенный крик. Мы бежим дальше.
Адам ничего не говорит. Не подбадривает, не просит держаться. Не спрашивает, как я, очень ли мне страшно. Не уверяет, что все будет в порядке. Не убеждает бросить его и спасаться самой. Не просит позаботиться о Джеймсе в случае его, Адама, гибели.
Ему не нужно все это произносить.
Мы оба понимаем, что Адама в любую секунду могут застрелить, а меня – схватить. Здание может взлететь на воздух. Возможно, солдаты уже нашли Кенджи и Джеймса. Мы все можем сегодня погибнуть.
Но еще мы знаем, что нужно использовать шанс.
Потому что движение вперед – единственный способ выжить.
Пистолет кажется скользким, но я не выпускаю его из рук. Мышцы ног страшно болят, но я бегу еще быстрее. Легкие будто пилой режут грудную клетку пополам, но я все равно заставляю их перерабатывать кислород. Надо двигаться. Нет времени для человеческих слабостей.
Пожарный выход из здания найти почти невозможно. Наши шаги раздаются по кафельному полу, наши руки ищут в тусклом свете какой-нибудь проем, дверь, ведущую на улицу. Здание больше, чем казалось с улицы, второй выход может быть где угодно. Судя по всему, здесь был склад, а не просто магазин. Адам ныряет за старый пыльный стол и тянет меня за собой.
– Не глупи, Кент, ты ведь уже выдохся! – кричит кто-то не более чем в десяти футах от нас.
Адам сглатывает ком в горле, стискивает зубы. Его пытаются убить люди, с которыми он вместе обедал, тренировался, жил. Он знает этих парней. Наверное, от этого только хуже.
– Ты нам только девку отдай, – добавляет другой голос. – Отдай, и мы не будем в тебя стрелять. Скажем, что не догнали. Отпустим. Уорнеру только она нужна.
Адам на долю секунды приподнимает голову и стреляет. Кто-то с криком падает на пол.
– Кент, сукин ты сын!
Воспользовавшись мгновенным замешательством, выскакиваем из-за стола и бежим к лестнице. Пули с коротким глухим звуком входят в стену, где мы только что пробежали. Неужели только двое солдат последовали за нами в здание склада?
Винтовая лестница ведет в подвал. Кто-то целится в Адама, но шансы попасть в меня слишком велики. Вслед нам несется поток отборной брани.
Адам на бегу сбрасывает на пол все, используя любую возможность, чтобы задержать преследователей. Я замечаю впереди двойную подвальную дверь. Видимо, торнадо в этом районе не редкость. Погода неустойчива, природные катаклизмы стали обычным делом. Циклоны, должно быть, оставляли в развалинах целые районы.
– Адам! – тяну я его за рукав – мы прячемся за низкой стеной – и указываю на единственно возможный путь отступления.
Он стискивает мою руку.
– А ты зоркая.
Но мы не двигаемся, пока вокруг неспокойно. Кто-то оступился, раздался приглушенный крик. В подвале темно: электричество отключили очень давно; видимо, солдат споткнулся о сброшенные на пол ящики.
Адам прижимает пистолет к груди, глубоко вздыхает, поворачивается и стреляет навскидку.
Цель перед ним как на ладони, попасть не составляет труда.
Неконтролируемый взрыв проклятий подтверждает это. Адам с трудом выдыхает.
– Я стрелял, чтобы ранить, – говорит он. – Убивать не хочу.
– Знаю, – говорю я, хотя и не уверена в этом.
Подбегаем к двери. Ржавый засов намертво прирос к петлям. Меня охватывает отчаяние. Сколько времени до того, как нас обнаружат другие солдаты? Я уже готова предложить выбить выстрелом и задвижку, когда Адаму наконец удается отодвинуть засов.
Он пинком открывает двери, и мы вываливаемся на улицу. Перед нами три легковые машины – есть из чего выбрать.
Я готова кричать от радости.
– Ну, наконец-то, – говорит кто-то.
Но это сказал не Адам.
Повсюду кровь.
Адам на земле, зажимает руками рану, но я не вижу, куда попала пуля. Вокруг него солдаты. Я впиваюсь в хватающие меня руки, пинаю воздух, кричу в пустоту. Кто-то оттаскивает меня прочь. Боль охватывает все тело, выкручивает суставы, крошит кости. Я хочу пробить криком небо, хочу упасть на колени и оросить слезами землю. Я не понимаю, почему от воплей мне не становится легче, почему мой рот зажимает чья-то ладонь.
– Если отпущу, обещай не кричать, – говорит мне кто-то и касается моего лица голыми руками. От неожиданности я роняю пистолет.
Уорнер затаскивает меня в относительно целое здание. Ударяет по выключателю. С тихим гулом загораются, мигая, лампы дневного света. На стенах скотчем приклеены картинки, к пробковым доскам приколоты алфавитные радуги. Маленькие парты. Мы в школьном классе.
Это сюда Джеймс ходит учиться?
Уорнер опустил руку. В его стеклянных зеленых глазах странная радость, при виде которой я застыла на месте.
– Боже, как я по тебе соскучился, – говорит он. – Ты же не думала, что я дам вам уйти?
– Ты застрелил Адама, – с трудом произношу я. Мысли вязнут в недоверии, я все время вижу его перед собой скорчившимся на красном от крови асфальте. Мне надо знать, жив ли он. Он должен быть жив.
Глаза Уорнера сверкнули.
– Кент мертв.
– Нет!
Он теснит меня в угол. Никогда еще я не была такой беззащитной и слабой. Семнадцать лет я желала лишиться проклятого дара, но сейчас отдала бы все, лишь бы вернуть его. Глаза Уорнера неожиданно потеплели. Постоянную смену его настроения не предугадаешь, к ней трудно привыкнуть.
– Джульетта. – Он касается моей руки так нежно, что я изумляюсь. – Ты заметила? Я невосприимчив к твоему дару. – Он внимательно смотрит мне в глаза. – Невероятно, правда? Ты заметила? – снова спрашивает он. – Когда пыталась бежать? Ты почувствовала?
Уорнер абсолютно ничего не пропускает. Уорнер подмечает каждую мелочь.
Конечно, он знает.
Но меня потрясла нежность в его голосе. Искренность, с которой он спрашивает. Уорнер словно одичалая собака, обезумевшая, озверевшая, жаждущая крови и одновременно похвалы и привязанности.
Любви.
– Мы же можем быть вместе! – продолжает Уорнер, не обращая внимания на мое молчание. Он притягивает меня к себе слишком близко. Я замерзаю в пятистах слоях страха, сокрушенная горем и недоверием.
Его рука тянется к моему лицу, губы приближаются к моим. Голова горит, готовая взорваться от нереальности происходящего. Я словно смотрю со стороны, выйдя из тела, неспособная вмешаться. Больше всего меня поражают нежные руки и искренний взгляд.
– Я хочу, чтобы ты выбрала меня, – говорит он. – Хочу, чтобы ты выбрала жизнь со мной. Хочу, чтобы ты этого захотела…
– Ты сумасшедший, – задыхаясь, отвечаю я.
– Ты ведь ничего не боишься, кроме своего дара. – Слова льются мягко, неторопливо, вкрадчиво. Я впервые замечаю, какой чарующий у него голос. – Признай, – продолжает Уорнер, – мы созданы друг для друга. Ты хочешь власти. Тебе нравится ощущение оружия в руке. Тебя тянет ко мне.
Я пытаюсь размахнуться кулаком, но он ловит мои запястья и прижимает руки к бокам, притиснув меня к стене. Он гораздо сильнее, чем кажется.
– Не лги себе, Джульетта. Ты вернешься со мной независимо от твоего желания, но ты ведь можешь и захотеть этого. Научись получать от этого удовольствие!
– Никогда, – обессиленно шепчу я. – Ты извращенное, сумасшедшее чудовище…
– Ты говоришь совсем не то, – перебивает меня искренне разочарованный Уорнер.
– Это единственный ответ, какой ты всегда будешь получать.
Его губы совсем близко.
– Но я люблю тебя.
– Ложь!
Он прижимается лбом к моему лбу и смотрит на меня в упор.
– Что ж ты со мной делаешь?..
– Я ненавижу тебя!
Он очень медленно качает головой и наклоняется, зарываясь носом в ямку у меня между ключицами. Меня пронизывает дрожь ужаса, которую он понимает неправильно. Его губы касаются моей кожи, и у меня вырывается тихое поскуливание.
– Господи, как хочется откусить от тебя кусочек…
Я замечаю блеск металла во внутреннем кармане его куртки.
Во мне пробуждается надежда и ужас. Я собираюсь с силами для того, что предстоит сделать, долю секунды испытываю мучительную тоску по уходящей чистоте…
И расслабляюсь.
Почувствовав, что напряжение покидает меня, Уорнер улыбается, ослабляет хватку и обвивает рукой мою талию. Подавляю рвотные позывы, чтобы не выдать себя.
На военной куртке миллион пуговиц, сколько же понадобится расстегнуть, чтобы добраться до пистолета? Его руки уже ощупывают мое тело, съезжают по спине ниже, все, что мне остается, – удерживаться от безрассудства. Мне не одолеть его без оружия. Отчего он может безнаказанно касаться меня? Загадка вроде той, каким образом я проломила вчера бетонную стену. Не знаю, откуда во мне берется эта энергия.
Сейчас все козыри на руках Уорнера. Нельзя себя выдавать.
Пока еще рано.
Я кладу ладони ему на грудь. Он с силой прижимает меня к себе. Приподнимает подбородок, чтобы заглянуть мне в глаза.
– Я буду к тебе добр, – шепчет он. – Я буду хорошо к тебе относиться, Джульетта, обещаю.
Надеюсь, он не замечает, как меня трясет.
Он целует меня – жадно, грубо, словно желая сломать, открыть и попробовать. Я так поражена и испугана, что забываю себя и стою без движения, сдерживая отвращение. Шаря руками по его груди, я вспоминаю об Адаме и красном асфальте, об Адаме и звуках выстрелов, об Адаме, плававшем в своей крови, и едва не отпихиваю Уорнера. Но его, похоже, не оттолкнешь.
Он прерывает поцелуй и шепчет мне на ухо какую-то чушь. Обхватывает мое лицо ладонями, и на этот раз я притягиваю его ближе, обеими руками вцепившись в куртку, и с силой целую, одновременно сражаясь с первой из пуговиц. Уорнер хватает меня за ягодицы, грубо тискает мое тело. Он оставляет вкус перечной мяты и пахнет гарденией. Меня обнимают сильные руки, мягкие губы почти сладки на моей коже. Я чувствую странное электризующее возбуждение, которого совершенно не ожидала.
Голова начинает кружиться.
Его губы на моей шее, пробуют, пожирают меня. Усилием воли заставляю себя мыслить холодно и трезво. Напоминаю себе об извращенности ситуации. Я не знаю, как увязать путающиеся мысли, свое нерешительное отвращение, необъяснимую химическую реакцию на губах. Я должна с этим покончить, и немедленно.
Я тянусь к его пуговицам.
Уорнера отчего-то охватывает бурная радость.
Он приподнимает меня и прижимает к стене, поддерживая за ягодицы. Заставляет раздвинуть ноги и обхватить его бедра. Он не понимает, что обеспечил мне прекрасный доступ к внутреннему карману своей куртки.
Его губы находят мои, его руки лезут мне под майку, он тяжело дышит, хватка становится сильнее, и я в отчаянии почти разрываю куртку. Я не в силах позволить этому продолжаться. Не знаю, насколько далеко намерен зайти Уорнер, но поощрять его безумие не стану.
Мне нужно, чтобы он подался ко мне еще на дюйм…
Пальцы обхватили пистолет.
Я почувствовала, как Уорнер замер и отшатнулся. Я видела, как замешательство на его лице сменилось страхом, тоской, гневом. Он разжал руки, и я упала на пол в тот момент, когда палец нажал на спусковой крючок.
Сила оружия заставит присмиреть любого. Звук выстрела гораздо громче, чем я ожидала, – эхо некоторое время вибрирует в ушах в такт ударам сердца.
Сладчайшая музыка.
Маленькая победа.
На этот раз пролилась кровь не Адама.
Уорнер падает.
Я вскакиваю и выбегаю с его пистолетом на улицу.
Мне нужно найти Адама. Нужно угнать машину. Нужно найти Джеймса и Кенджи. Нужно научиться водить. Нужно отвезти всех в безопасное место. Нужно все сделать в перечисленном порядке.
Адам не мертв.
Он не может быть мертв.
Он не умрет.
Солнце садится. Подошвы стучат по тротуару ровно и часто, лицо и майка забрызганы кровью, руки слегка дрожат. Резкий ветер заставляет вернуться к безумной реальности, в которой я барахтаюсь. Глубоко вздохнув, смотрю на закат и понимаю, что до темноты почти не осталось времени. С улиц всех эвакуировали, и у меня нет даже догадок, где могут быть люди Уорнера.
Интересно, у него в крови тоже следящая сыворотка? Кто-нибудь уже знает, что Уорнер мертв?
Держась в тени, пробираюсь по улицам, стараясь вспомнить, где Адам лежал на земле. Но память подводит, с тех пор уже много чего случилось, мозг не в состоянии подмечать мелкие детали. Ужас плещет холодом в сердце: мне не справиться. Адам сейчас может быть где угодно. Они могли сотворить с ним все, что хотели.
Я даже не знаю, что искать.
Заслышав движение, бросаюсь в переулок. Пальцы каменеют, вцепившись в ставший скользким пистолет. Теперь, после выстрела, я чувствую себя увереннее – понимаю, чего ожидать и как стрелять. Не знаю, радоваться или пугаться, что я так быстро оправилась, пролив кровь человека.
Шаги.
Распластываюсь на неровной, грубой стене, надеясь, что меня скроет тень, и гадаю, нашли уже Уорнера или нет.
Солдат проходит совсем близко. Поперек груди у него болтаются карабины, в руках автомат меньшего размера. Я смотрю на свой пистолет. Надо же, сколько бывает разного оружия. Мои микроскопические знания в этой области подсказывают лишь, что оружие бывает крупнее и меньше, одно надо часто перезаряжать, другое вроде моего пистолета – нет. Может, Адам научит меня…
Адам.
Я всасываю воздух и крадучись иду по улицам. Заметив особенно темную тень на тротуаре, стараюсь ее обогнуть, но, поравнявшись, различаю, что это пятно крови.
Адам.
Стискиваю зубы, пока боль не подавляет крика. Дышу часто-часто. Надо сосредоточиться и воспользоваться этой подсказкой. Нужно посмотреть…
Надо идти по кровавому следу.
Те, что тащили Адама, не возвращались, чтобы замыть кровь. Дорожка красных капель ведет от широких улиц к плохо освещенным проулкам. Стемнело уже настолько, что мне приходится нагибаться, чтобы не потерять след. Я не понимаю, куда он ведет. Капель становится меньше. По-моему, они исчезли. Темные пятна, которые мне попадаются, – это старая жвачка, втертая в асфальт, или когда-то давно здесь вытекала жизнь из другого человека. След оборвался.
Я вернулась на несколько шагов и прошла еще раз, и еще, и так трижды, прежде чем сообразила – Адама наверняка внесли в здание. Старый металлический ангар с ржавой дверью, по виду не открывавшейся лет сто. Но других вариантов у меня нет.
Я подергала ручку. Заперто.
Я навалилась всем телом, пытаясь сломать, била по ней, но только заработала синяки. Можно было пулей вынести замок, как делал Адам, но я не совсем понимала, куда стрелять, и не хотела шуметь.
Должен быть другой вход.
Другого входа не оказалось.
Во мне росло отчаяние, безнадежность лишала сил. Я готова была истерически кричать, пока не разорвутся легкие. Адам наверняка в этом здании.
А я стою у входа и не могу попасть внутрь.
Как все неправильно, несправедливо…
Я сжимаю кулаки, пытаясь отогнать отвратительное сознание собственной ничтожности, но чувствую, что схожу с ума, становлюсь дикой, безумной. Адреналин отступает, внимание рассеивается, солнце садится за горизонт, перед глазами мелькают лица Джеймса, Кенджи и Адама, Адама, Адама,
повсюду,
повсюду,
повсюду.
И тут я совершаю глупость.
Я бью в дверь кулаком.
В следующий миг мысль догоняет движение, и я внутренне готовлюсь к жесткому удару о стальную пластину и боли от раздробленных костей. Но кулак пробивает сталь двенадцати дюймов толщиной, будто масло. Я поражена. Я собираю эту летучую энергию и бью в дверь ногой, разнося стальные листы. Руками рву сталь в клочья, расчищая себе дорогу.
Меня подхватывает небывалый подъем и дикая радость: мне нравится мять и корежить стальные листы.
Так вот как я проломила бетонную стену в камере пыток!.. Стоп, получается, но я по-прежнему не знаю, как крошила бетон в штаб-квартире Уорнера.
Не теряя времени, лезу в образовавшуюся дыру и ныряю в тень. Это нетрудно: внутри совершенно темно. Ни ламп, ни звуков работающих машин, ни электричества. Очередной брошенный склад.
Осматриваю пол, но крови нигде нет. Сердце одновременно взмывает и падает свинцовым грузилом. Я хочу, чтобы с ним все было хорошо. Я хочу, чтобы он был жив. Адам не мертв. Не может этого быть.
Адам обещал Джеймсу вернуться.
Он никогда не нарушит обещания, данного братишке.
Сперва я двигаюсь осторожно, опасаясь нарваться на солдат, но вскоре понимаю, что склад пуст. Решаюсь перейти на бег.
Забыв об осторожности, пролетаю через двери и кручусь на месте, рассматривая обстановку. Это не склад, это какая-то фабрика.
Старые машины громоздятся у стен, ленты конвейера неподвижно замерли, тысячи ящиков с оборудованием сложены небрежными штабелями. Слышу чье-то дыхание, подавленный кашель.
Бросаюсь через двойные двери – створки закачались – и ищу источник слабого звука. Напрягаю слух и снова слышу чье-то тяжелое, болезненное дыхание.
Иду в том направлении, откуда слышится хрип. Это наверняка Адам. Пистолет в руке, я готова стрелять, внимательно вглядываюсь в темноту, ожидая нападения. Ноги двигаются проворно, легко, бесшумно. Я едва не стреляю в тень от штабеля ящиков. Отдышавшись от испуга, поворачиваю за угол.
И едва не оседаю на пол.
Адам подвешен за связанные запястья, без футболки, окровавленный и избитый. Голова свисает на грудь, левая штанина промокла от крови, несмотря на зажим, наложенный на бедро. Я не знаю, сколько времени он так висит; странно, что руки еще не выскочили из плечевых суставов. Значит, Адам продолжает бороться. Он держится.
Веревка на запястьях перекинута через какой-то металлический прут, тянущийся под потолком через весь зал. Приглядевшись, замечаю, что это часть конвейера. Адам висит на крюке конвейера.
Стало быть, это не просто фабрика.
Это бойня.
Я слишком бедна, чтобы позволить себе роскошь истерики.
Нужно придумать, как опустить его на пол, но я боюсь подходить. Оглядываю бывший цех, ища засаду, но вдруг понимаю, что с моей стороны угрозы не ожидают. Думают, мной сейчас занимается Уорнер.
Никто меня здесь не ждет.
Забираюсь на конвейерную ленту. Адам пытается приподнять голову. Стараюсь не смотреть на его раны, иначе воображение лишит меня последних сил. Не здесь. Не сейчас.
– Адам?
Он неожиданно резко вскидывает голову. Лицо почти не повреждено, только несколько ссадин. Знакомые черты чуть успокаивают меня.
– Джульетта…
– Мне нужно отрезать веревку и как-то спустить тебя…
– Боже, Джульетта, как ты меня нашла? – Он кашляет, хрипит, дышит с трудом.
– Позже. – Я осторожно касаюсь его лица. – Я потом все тебе расскажу. Сейчас мне нужен нож.
– В штанах.
– Что?
– Нож, – он с трудом сглатывает, – у меня в штанах.
Я лезу в карманы, но он качает головой. Смотрю ему в лицо.
– Где?
– Во внутреннем кармане.
Я срываю с него брюки. В подкладку вшит маленький карман. Там лежит складной нож, балисонг. Я такие раньше видела.
Они сейчас запрещены законом.
Начинаю громоздить ящики на конвейерную ленту и карабкаюсь наверх, надеясь не загреметь на пол вместе со всем штабелем. Нож очень острый, быстро режет путы. С опозданием узнаю в веревке тот самый шнур, по которому мы сбежали.
Адам свободен. Спускаюсь, закрываю нож и кладу к себе в карман. Я не представляю, как вывести отсюда Адама. Запястья у него ободраны до мяса, иссеченное тело – сплошная рана, кровь идет из раны на ноге даже через пулю.
Он едва не падает.
Я стараюсь поддерживать Адама как можно нежнее, прижимая его осторожно и не причиняя боли. Он молчит, скрывая, что ему больно дышать. Он вздрагивает от боли, но не жалуется даже шепотом.
– Поверить не могу, что ты меня нашла, – говорит он.
Я понимаю, что сейчас не время и это неразумно, но я целую его.
– Ты не умрешь, – бормочу я. – Мы выберемся. Угоним машину, найдем Джеймса и Кенджи и уедем в безопасное место.
Адам смотрит на меня.
– Поцелуй меня еще, – просит он.
И я целую.
До двери мы добираемся целую вечность. Адама приволокли в один из дальних цехов, и найти дорогу к выходу оказалось труднее, чем я предполагала. Адам идет сам, даже пытается спешить, но все происходит не быстро.
– Мне сказали, Уорнер сам убьет меня, – объяснил он. – Нарочно в ногу выстрелил, чтобы только ранить. Хотел увезти тебя и вернуться ко мне позже. Планировал пытать меня до смерти. – Адам вздрогнул от боли. – Сказал, что ждет не дождется приятного процесса и не хочет спешить. – Он с трудом засмеялся и закашлялся.
– Значит, тебя просто связали и оставили?
– Сказали, здесь меня никто не найдет. Дескать, здание целиком из бетона и бронированной стали, на танках не прорваться. – Адам останавливается и смотрит на меня. – Господи, как я рад, что с тобой все в порядке!
Я улыбаюсь ему, надеясь, что сердце не выпадет наружу сквозь огромную невидимую дыру.
Когда мы доходим до двери, Адам замолкает при виде искореженной массы металла.
– Как ты это…
– Не знаю, – призналась я, пожав плечами с безразличным видом. – Пробила кулаком, и все.
– Пробила, и все?
– Ну… и ногой добавила.
Он улыбается, и мне хочется разрыдаться в его руках. Смотрю в лицо, чтобы не видеть изуродованного тела.
– Пошли, – говорю я, – закон нарушать.
Оставляю Адама в тени и мчусь на большую улицу, ища брошенные автомобили. Машина попалась только через три переулка.
– Слушай, как ты себя чувствуешь? – не выдержала я, боясь услышать ответ.
Адам сжал губы и попытался кивнуть.
– Нормально.
Скверно.
– Подожди здесь.
Вокруг чернильная тьма, ни единого фонаря. Это и хорошо, и плохо. С одной стороны, нас никто не увидит, с другой – легко напороться на засаду. На цыпочках подхожу к машине.
Уже собираясь разбить боковое стекло, на всякий случай проверяю ручку.
Не заперто.
Ключи в зажигании.
На заднем сиденье пакет с продуктами.
Кто-то ударился в панику при звуках тревожной сирены и объявлении о комендантском часе. Побросали все и кинулись в дом. Невероятно! Было бы еще лучше, умей я водить.
Я бегом вернулась к Адаму и помогла ему забраться на пассажирское сиденье. Когда он садился, я поняла, что ему очень больно сгибаться, напрягать мышцы торса, касаться ребер.
– Все нормально, – лжет он. – Все равно стоять я уже не могу.
Я лезу в пакет на заднем сиденье и перебираю продукты. Настоящая еда! Не странные бульонные кубики для Автомата, а фрукты и овощи. Даже у Уорнера я ни разу не видела бананов.
Я протянула желтый банан Адаму.
– Съешь пока.
– Не знаю, смогу я есть или… – Он замолкает. – Это что, настоящий банан?
– По-моему, да.
Раздумывать времени нет. Я очищаю банан для Адама и заставляю его съесть немного. В бананах вроде бы есть калий. Хоть бы проглоченное успело усвоиться.
Смотрю на педали.
– Сколько у нас времени? Уорнер уже отрядил погоню? – спрашивает Адам.
Прерывисто вздыхаю.
– Не знаю.
Пауза.
– А как ты от него сбежала?
– Застрелила, – отвечаю я, глядя прямо перед собой.
– Не может быть! – В его голосе слышится изумление и восхищение.
Я показываю пистолет Уорнера с гравировкой на рукоятке.
Адам поражен.
– Так он что, мертв?!
– Точно не знаю, – призналась я, разглядывая бороздки на руле.
Я слишком долго нажимала на спусковой крючок – он шел туже, чем я ожидала. Удерживать пистолет тоже оказалось труднее. Уорнер уже отпустил меня, когда пуля прошила его тело. Я целилась в сердце.
Надеюсь, не промахнулась.
Некоторое время мы сидели тихо.
– Адам!
– Да?
– Я не умею водить.
– Повезло, хоть рычагом не ворочать, – пытается засмеяться он.
– Каким рычагом?
– Ну, что здесь не ручная передача.
– Как это?
– Немного сложнее, чем здесь.
Я прикусываю губу.
– Ты помнишь, где мы оставили Джеймса и Кенджи?
Не хочу даже думать, что они могли куда-нибудь перейти или их обнаружили. Не хочу даже допускать такую возможность.
– Да. – Я чувствую, что Адам думает о том же.
– Как ехать?
Адам говорит – справа педаль газа, слева – тормоз. Чтобы тронуться с места, передачу нужно переключить на D. Поворачивать с помощью руля, в зеркало следить за тем, что позади. Фары включать нельзя, придется довольствоваться светом луны.
Под диктовку Адама поворачиваю ключ, нажимаю тормоз, переключаюсь на D, отпускаю педаль тормоза. Нажимаю на газ и чуть не въезжаю в стену.
Вот так мы добирались до заброшенного дома.
Газ. Тормоз. Газ. Тормоз. Слишком сильно на газ. Слишком резко на тормоз. Адам не жалуется, и от этого еще хуже. Могу только догадываться, каково ему при такой езде. Радуюсь, что мы хотя бы живы. Пока.
Не знаю, почему нет погони. Действительно ли Уорнер мертв? Тогда начался бы хаос. Почему вокруг ни одного солдата? Пропали, как не было.
Думаю.
Доехав до смутно знакомого полуразрушенного дома, забываю поставить машину на паркинг. Это делает Адам. Я помогаю ему пересесть назад. Он спрашивает: зачем?
– Потому что за руль сядет Кенджи, а твой брат не должен видеть тебя в таком состоянии. Сзади темно, он не разглядит.
Спустя невыносимо долгую секунду Адам кивает. Я бегу к полуразрушенному дому. Открываю дверь. Вижу в темноте два смутных силуэта. Моргаю, фигуры становятся более четкими. Джеймс спит, положив голову на колени Кенджи. Сумки открыты, консервные банки валяются на полу. Молодцы, не растерялись.
Слава Богу, с ними все в порядке.
Обмираю от облегчения.
Кенджи с усилием берет Джеймса на руки. Его лицо серьезно, неподвижно. Он не улыбается, не болтает ерунды. Он смотрит мне в глаза, будто понимая, почему мы так задержались, словно лишь по одной причине я могу выглядеть черт-те как и явиться в залитой чужой кровью майке. И наверное, с забрызганным кровью лицом. И коричневыми от засохшей крови руками.
– Как он?
У меня едва не начинается истерика.
– Тебе придется вести машину.
Кенджи с трудом вздыхает и несколько раз кивает.
– Правая нога-то у меня здоровая, – говорит он. Боюсь, я заставила бы его сесть за руль даже с обеими поврежденными ногами. Нам надо добраться в то безопасное место, а с моим вождением далеко не уедешь.
Кенджи усаживает спящего Джеймса на пассажирское сиденье, и я очень радуюсь, что мальчик не просыпается.
Подхватываю спортивные сумки и отношу на заднее сиденье. Кенджи садится за руль. Смотрит в зеркало заднего вида.
– Рад видеть тебя живым, Кент.
Адам почти улыбается. Качает головой.
– Спасибо, что позаботился о Джеймсе.
– Теперь ты мне доверяешь?
Тихий вздох.
– Все может быть.
– Сойдет и «может быть», – ухмыляется Кенджи и заводит мотор. – Поехали отсюда.
Адама трясет.
Реакция после долгого пребывания на холоде, многочасовых пыток, напряжения и беспощадного самоконтроля. Я роюсь в сумках, ища пальто, но нахожу только футболки и свитера. Не знаю, как натянуть их на Адама, не причинив невыносимой боли.
Решаю разрезать их. Достаю нож-бабочку и разрезаю несколько свитеров Адама вдоль, оборачивая его как одеялом.
– Кенджи, в машине есть печка?
– Уже включил, но она еле пашет.
– Сколько еще ехать?
– Недолго.
– За нами никто не едет?
– Нет. – Он замолкает. – Странно. Не понимаю, почему никто не обратил внимания на машину во время комендантского часа. Тут что-то не то.
– Верно.
– И еще, не знаю, в чем дело, но моя сыворотка либо не работает, либо им на меня вообще наплевать.
Крохотная деталь всплывает на краю сознания.
– Ты говорил, что спал в сарае? Той ночью, когда убежал?
– Да, ну и что?
– Где этот сарай?
– Не знаю, – пожимает плечами Кенджи. – На каком-то огромном поле, заросшем черт-те чем. Я сорвал какой-то фрукт, а от него дерьмом воняет.
– Такой огромный пустырь? Ни строений, ни людей?
– Да.
– Ядерный завод, – говорит Адам, который тоже догадался.
– Какой еще завод? – осведомляется Кенджи.
Я объясняю.
– Блин горелый! – Кенджи сжимает руль. – Значит, я мог помереть, но не помер?
Я игнорирую его вопрос.
– Но как они вышли на нас? Как вычислили твой дом?
– Не знаю, – вздохнул Адам и закрыл глаза. – Может, Кенджи лжет.
– Да хватит уже, лжет да лжет…
– О! – перебивает Адам. – Или подкупили Бенни.
– Не может быть! – вырывается у меня.
– Отчего же? Все возможно.
Мы замолчали. Я вглядываюсь в окно, но это почти бесполезно. Ночное небо – чан дегтя, заливающего наш мир.
Повернувшись к Адаму, вижу его запрокинутую голову, стиснутые кулаки, почти белые в темноте губы. Подтыкаю свитера плотнее. Он подавляет дрожь.
– Адам! – Я отбрасываю прядь темных волос с его лба. Волосы немного отросли – в мою камеру он вошел коротко стриженным. Никогда не думала, что его волосы такие мягкие. Как растаявший шоколад. Вот бы он перестал коротко стричься…
Подвигав челюстью, он приоткрывает губы и снова лжет мне:
– Я нормально.
– Кенджи!
– Пять минут, клянусь! Я выжимаю на этой развалине полный газ…
Трогаю запястья Адама, веду по нежной коже кончиками пальцев. Свежие шрамы с запекшейся кровью. Целую его ладонь. Он прерывисто вздыхает.
– С тобой все будет хорошо, – говорю я.
Его глаза закрыты, но он слабо кивает.
– Что ж вы мне не сказали, что вы вместе? – неожиданно спрашивает Кенджи.
– Что? – Сейчас не время краснеть.
Кенджи вздохнул. В зеркале я замечаю блеск в его глазах. Отек почти прошел, лицо приобретает нормальный вид.
– Вот слепота куриная, такое проглядел… Черт, он так на тебя смотрит, будто в жизни баб не видел. Будто перед голодным поставили еду и запретили к ней прикасаться.
Адам тут же открывает глаза. Я стараюсь понять его взгляд, но он на меня не смотрит.
– Чего ты мне просто не сказал? – повторяет Кенджи.
– Я еще сам не спрашивал, – едва слышно отвечает Адам. Сил у него все меньше. Не надо ему тратить их на разговоры.
– Погоди, ты со мной говоришь или с ней? – оборачивается Кенджи.
– Давай отложим, – начинаю я, но Адам качает головой.
– Я сказал Джеймсу, не спросив тебя. Я… поспешил. – Он помолчал. – Не хочу навязываться. У тебя всегда должен быть выбор. И со мной ты будешь, если сама захочешь.
– Так, я притворился, что вас не слышно. – Кенджи делает неопределенное движение рукой. – Продолжайте, пользуйтесь возможностью.
Я гляжу Адаму в глаза, смотрю на его мягкие губы и нахмуренные брови.
Я наклоняюсь к его уху и шепчу, чтобы только он слышал меня:
– Ты поправишься. А когда поправишься, я покажу, какой выбор я сделала. Своими губами я узнаю каждый дюйм твоего тела.
У Адама вырывается неровный вздох.
Его глаза смотрят на меня почти лихорадочно, и я боюсь, что от моего признания ему станет хуже.
Я отстраняюсь, но Адам удерживает меня, положив руку на бедро.
– Не уходи, – просит он. – Только твое прикосновение удерживает меня от безумия.
– Мы на месте. Сейчас ночь. Глупостей вроде не выкинули, – сказал Кенджи, переключая передачу на паркинг.
Мы снова под землей, в каком-то хитром подземном гараже. Только что ехали по дороге и вдруг словно нырнули в канаву. Дыру почти невозможно обнаружить, особенно в темноте. Надежное убежище, Кенджи правду говорил.
Я уже несколько минут не даю Адаму отключаться. Он борется со смертельной усталостью, кровопотерей, голодом, болью. Чувствую себя совершенно бесполезной.
– Адама нужно доставить прямо в медицинское крыло, – заявляет Кенджи.
– Здесь есть медики? – Мое сердце взмывает на параплане.
Кенджи ухмыляется:
– Здесь всё есть. И всё могут, не хуже твоего. – Он нажимает выключатель в потолке. Слабый свет освещает старый седан. Кенджи направился к двери. – Подожди здесь, я приведу кого-нибудь с носилками.
– Слушай, что с Джеймсом?
– Эгхм. – Кенджи на секунду сжимает губы. – Он еще поспит малость.
– То есть?
Он смущенно кашляет и расправляет мятую рубашку.
– Ну, я типа дал ему кое-что… для облегчения дорожных тягот.
– Ты накормил десятилетнего снотворным? – Мне хочется свернуть Кенджи шею.
– А что, лучше, чтобы он не спал и хрен знает чего насмотрелся?
– Адам тебя прикончит.
Кенджи смотрит на опущенные веки Адама.
– Сегодня точно не сможет. – Поколебавшись, он возвращается к машине, нагибается и гладит Джеймса по волосам. – Замечательный пацан. Утром будет как огурчик.
– Я не верю тебе.
– Эй, эй! – Он поднимает руки. – Все будет нормально. Я не хотел, чтобы мальчишка перепугался сильнее, чем нужно. Может, даже Адам со мной согласен!
– Я убью тебя, – едва слышно откликается Адам.
Кенджи смеется.
– Держись, держись, дружище, а то я подумаю, что ты шутишь.
Кенджи скрывается за дверью.
Я не даю Адаму засыпать, говорю, что мы почти в безопасности, касаюсь губами его лба. Изучаю каждую тень, каждую черту, каждую ссадину и синяк на его лице. Мышцы у него расслабились, лицо уже не напряжено. Дыхание стало чуть легче. Я целую его верхнюю губу. Потом нижнюю. Потом щеки, нос, подбородок.
После этого все происходит очень быстро.
Дверь распахивается, и к машине подбегают четверо: двое примерно моего возраста, двое постарше. Двое мужчин и две женщины.
– Где он? – спрашивает женщина постарше, оглядываясь в тревоге. Глядя на них, я не понимаю, видят они меня или нет.
Кенджи открывает дверцу со стороны Адама. Он уже не улыбается. Он выглядит… другим – сильнее, быстрее. Даже ростом выше стал. Он командует. Ему подчиняются. Эти люди знают его.
Адама перекладывают на носики и немедленно осматривают. Все говорят одновременно – о сломанных ребрах, кровопотере, дыхательных путях, каком-то ЖЕЛ[3] и «что у него с запястьями?». Кто-то проверяет пульс. «Давно кровоточит рана на бедре?» Молодые мужчина и женщина смотрят на меня. Все вошедшие странно одеты.
Странные костюмы, белые с серыми полосами по бокам. Это у них медицинская форма такая?
Адама уносят.
– Подождите! – Я выбираюсь из машины. – Подождите, я хочу пойти с ним…
– Не сейчас, – останавливает меня Кенджи. – Тебе нельзя там быть. Не сейчас.
– Как это? Что они с ним будут делать? – Мир выцветает, становится расплывчатым, потом преувеличенно четким, серые тени мелькают длинноногими силуэтами с суетливыми движениями. Внезапно все теряет смысл. Я перестаю что-либо понимать. Моя голова – плоский асфальт, меня затоптали насмерть. Я не знаю, где мы. Я не знаю, кто Кенджи. Кенджи – друг Адама. Адам знает его. Адам. Мой Адам. Адам, которого у меня забрали и не пускают с ним, я хочу, но мне не позволяют, а я не понимаю почему…
– Джульетта, они помогут ему. Соберись, не раскисай. Я понимаю, день выдался сумасшедший, но мне нужно, чтобы ты оставалась спокойной.
Его голос. Такой ровный. Такой неожиданно четкий.
– Кто ты? – Я начинаю паниковать, уже готова схватить Джеймса в охапку и бежать, но не могу. Кенджи что-то сделал с Джеймсом, и даже знай я, как разбудить мальчишку, мне все равно нельзя к нему прикасаться. Я готова вырвать себе ногти. – Кто ты?
Кенджи вздыхает.
– Ты давно не ела. Ты без сил. Ты испытала шок, а сейчас охвачена бурей эмоций. Рассуждай логично. Я тебе не наврежу. Ты в безопасности. Адам в безопасности. Джеймс в безопасности.
– Я хочу быть с ним! Я хочу видеть, что с ним делают!
– Я не могу тебе этого разрешить.
– Что ты собираешься со мной делать? Зачем ты меня сюда привез? – Глаза расширяются, взгляд мечется по сторонам. Я кручусь на месте, словно в водовороте собственного воображения, не умея плавать. – Чего тебе от меня надо?
Кенджи опускает глаза. Потирает лоб. Лезет в карман.
– Ну, видит Бог, я не хотел этого делать…
Кажется, я кричу.
Проснувшись, в первое мгновение я кажусь себе старой скрипучей лестницей.
Кто-то меня вымыл, оттер – кожа кажется атласной. Ресницы мягкие, волосы гладкие, расчесанные, блестят в искусственном свете, шоколадной рекой сбегая вдоль бледных берегов моей кожи и мягкими волнами спадая на ключицы. Суставы болят. Переутомленные глаза по-прежнему жжет. Я лежу обнаженная под плотной простыней, идеально вымытая, как фарфоровая кукла.
Я слишком устала, чтобы думать об этом.
Обвожу комнату сонными глазами, но разглядывать особо нечего. Я лежу в кровати. Вокруг четыре стены. Одна дверь. Рядом тумбочка, на ней стакан воды. Вверху жужжат лампы дневного света. Все белое.
В моей жизни явно что-то меняется.
Я беру стакан воды, и дверь открывается. Натягиваю простыню как можно выше.
– Как вы себя чувствуете?
Высокий мужчина в пластмассовых очках в черной оправе, в простом свитере и отглаженных брюках. Соломенно-желтые волосы свисают на глаза.
В руках планшет с зажимом для бумаги.
– Кто вы?
Он берет стул, которого я не заметила в углу, ставит к кровати и присаживается.
– Голова кружится? Мысли путаются?
– Где Адам?
Он держит ручку над листом бумаги. Что-то записывает.
– Ваша фамилия пишется с двумя «с» или с одним?
– Что вы сделали с Джеймсом? Где Кенджи?
Мужчина останавливается. Поднимает взгляд. Ему не более тридцати лет. У него крючковатый нос и щетина суточной давности.
– Можно, я удостоверюсь, что с вами все в порядке? Тогда отвечу на ваши вопросы. Не мешайте заполнять стандартный протокол.
Я моргаю.
Как я себя чувствую? Не знаю.
Снились ли мне сны? Кажется, нет.
Знаю ли я, где нахожусь? Нет.
Чувствую ли я себя в безопасности? Не сказала бы.
Помню ли я, что произошло? Да.
Сколько мне лет? Семнадцать.
Какого цвета мои глаза? Не знаю.
– Не знаете? – Он откладывает ручку. Снимает очки. – Вы помните, что произошло вчера, но не знаете цвета собственных глаз?
– Кажется, зеленые или голубые. Не уверена. А почему это важно?
– Мне надо убедиться, что вы в состоянии узнать себя. Что вы не забыли, как выглядите.
– Я плохо знаю цвет своих глаз. За последние три года смотрелась в зеркало всего однажды.
Незнакомец смотрит на меня, недоуменно сморщив лоб. Я отвожу взгляд и спрашиваю:
– Как же вы ко мне прикасались?
– Простите?
– К моему телу, к коже. Я такая чистая…
– О! – Он прикусил большой палец и сделал какую-то пометку в бумагах. – Да. По приезде сюда вы были покрыты кровью и грязью, имели небольшие порезы, ссадины и синяки. Был риск заражения. Простите за вторжение в личное пространство, но мы не можем допустить, чтобы сюда заносили бактерии. Пришлось провести наружную детоксикацию.
– Ничего, я понимаю, – заспешила я. – Но как?
– Простите?
– Как вы ко мне прикасались?
Он наверняка знает, как же он может не знать?
– А-а, – кивнул он, что-то перечитывая на своем листке. – Латекс.
– Что?
– Латекс. – На секунду подняв глаза, он заметил мое замешательство. – Перчатки.
– Ясно. – Ну конечно, перчатки. Уорнер тоже надевал перчатки, пока не понял…
Доли секунды, на которые я замешкалась, прыгая из окна. Нерешительность, изменившая все. Мгновение, когда я утратила контроль. Силу. Власть. Он не остановится, пока не найдет меня, и это моя вина.
Надо выяснить, жив он или мертв.
Надо собраться, сохранять спокойствие. Не дрожать, не трястись, следить, чтобы не стошнило. Нужно сменить тему.
– А где моя одежда? – спрашиваю я, играя безупречно белой простыней, скрывающей мои выступающие кости.
– Уничтожена по гигиеническим соображениям. – Он надевает очки. – Для вас подготовлен специальный костюм. Он заметно облегчит вашу жизнь.
– Костюм? – От удивления у меня приоткрывается рот.
– Да. Но к этому перейдем чуть позже. – Он делает паузу. Улыбается. На его подбородке ямочка. – Вы же не станете нападать на меня, как на Кенджи?
– Я напала на Кенджи? – недоуменно морщусь я.
– Слегка, – пожимает плечами незнакомец. – Но зато теперь мы знаем, что у него нет иммунитета к вашему прикосновению.
– Я коснулась его? – Я резко села, едва не забыв подтянуть простыню. Залившись краской, вцепилась в край, как в спасательный круг. – Я искренне прошу прощения…
– Уверен, он примет ваши извинения. – Блондин углубился в свои записи, словно заинтересовавшись собственным почерком. – Что ж, неплохо. Мы ожидали деструктивных тенденций. Вы много вынесли за последнюю неделю.
– Вы психолог?
– Вроде того. – Он отбрасывает волосы со лба.
– Как это – вроде?
Он смеется, замолкает и катает ручку между пальцами.
– Да, в сущности, психолог. Иногда.
– Как прикажете это понимать?
Он открывает рот, но снова сжимает губы. Хотел ответить, но предпочел рассматривать меня. Он смотрит так долго, что я вспыхиваю. Он начинает что-то писать и пишет долго.
– Что я тут делаю? – спрашиваю я.
– Выздоравливаете.
– И давно я тут?
– Вы спали почти четырнадцать часов, вам дали мощное успокоительное. – Блондин смотрит на часы. – Что ж, кажется, с вами все в порядке. – И добавляет, поколебавшись: – Вы прекрасно выглядите. Просто потрясающе.
У меня во рту пригоршня рвущихся на свободу слов. Краска заливает лицо.
– А где Адам?
Он глубоко вздыхает. Подчеркивает что-то в своих записях. Губы изгибаются в улыбке.
– Где он?
– Выздоравливает. – Блондин смотрит на меня.
– С ним все в порядке?
Кивок.
– Да, с ним все в порядке.
– Что это значит?
В дверь стучат двойным стуком.
Незнакомец в очках не пошевелился, сосредоточенно перечитывая свои записи.
– Входи, – говорит он.
Слегка неуверенно входит Кенджи, осторожно посматривая на меня. Вот не думала, что так обрадуюсь его появлению. При виде знакомого лица меня охватывает огромное облегчение и чувство вины: неужели я сильно ему навредила? Кенджи подходит ближе.
Ощущение вины мгновенно исчезает.
Присмотревшись, я вижу, что он невредим. Наступает на ногу, как на здоровую, с лица сошли все следы побоев, веки уже не отекшие, и порез на лбу бесследно зажил, кожа выглядит гладкой и нетронутой. Про себя признаю, что Кенджи был прав.
У него действительно красивое лицо.
Вызывающая линия подбородка. Безупречные брови. Угольно-черные глаза и волосы. Элегантен. Силен. Немного опасен.
– Привет, красотка!
– Прости, что чуть не убила тебя.
– О… – осекается он и засовывает руки в карманы. – Ну, я рад, что мы с этим разобрались.
Я замечаю, что на нем футболка с фабричными дырами и темные джинсы. Сколько же времени я не видела никого в джинсах! Военная форма, хлопковое белье и дизайнерские платья – все, с чем я сталкивалась за последнее время.
Мне стыдно перед Кенджи.
– Я запаниковала, – объясняю я, переплетая пальцы.
– Я так и понял. – Он приподнял бровь.
– Прости.
– Да ладно.
– Ты выглядишь лучше.
Он улыбается. Потягивается. Прислоняется к стене, сложив руки на груди и скрестив ноги.
– Трудно тебе, наверное.
– В смысле?
– Смотреть на мое лицо и сознавать, что я был прав: зря ты сразу отказалась. Но я не гордый и охотно тебя прощу.
Я смотрю на него открыв рот, не зная, захохотать или швырнуть в него чем-нибудь.
– Не заставляй меня дотрагиваться до тебя.
Кенджи сокрушенно качает головой.
– Непостижимо, как можно так клево выглядеть и быть такой в прямом смысле недотрогой! Кенту, гаду, повезло.
– Простите. – Психолог встал. – Вы закончили? – Он смотрит на Кенджи. – Ты вроде по делу пришел.
Кенджи оттолкнулся от стены и выпрямился.
– Да. Слушай, Касл хочет тебя видеть.
– Сейчас? – Блондин растерян больше, чем я. – Но я еще не закончил осмотр!
Кенджи пожал плечами:
– Он хочет ее видеть.
– Кто такой Касл? – спросила я.
Блондин и Кенджи посмотрели на меня. Кенджи отвел глаза, Блондин – нет.
– Кенджи не рассказал вам, куда вы едете?
– Нет, – неуверенно говорю я, бросая взгляд на Кенджи, упорно рассматривающего пол. – Он ничего не объяснил. Сказал, знает одно безопасное место и может нам помочь…
Блондин приоткрывает рот, затем начинает хохотать, всхрапывая. Встает и протирает очки подолом рубашки.
– Ну ты и засранец, – говорит он Кенджи. – Почему ты ей правду не сказал?
– Тогда она никогда сюда не поехала бы.
– Откуда тебе знать?
– Она чуть не убила меня!
Я перевожу взгляд с одного на другого, со светлых волос на черные и обратно, и наконец не выдерживаю:
– Что происходит? Я хочу видеть Адама и Джеймса. И дайте мне какую-нибудь одежду!
– Ты голая? – Кенджи вдруг забывает обо всем на свете, вглядываясь в мою простыню.
Невольно покраснев, я раздраженно отвечаю:
– Блондин говорит, мою одежду уничтожили.
– Блондин?! – взвился белокурый психолог.
– А вы не представились!
– Уинстон. Меня зовут Уинстон, – сообщает он.
– Вы что-то говорили о костюме для меня?
Нахмурившись, он смотрит на часы.
– Сейчас у нас нет времени этим заниматься. Дай ей что-нибудь надеть, – обращается он к Кенджи, который по-прежнему, не скрываясь, пялится на меня.
– Я хочу видеть Адама.
– Адам пока не готов вас видеть. – Блондин Уинстон кладет ручку в карман. – Мы сообщим вам, когда он очнется.
– Как прикажете вам доверять, если вы не позволяете мне увидеть Адама и Джеймса? У меня нет самого необходимого. Я хочу встать, дайте что-нибудь надеть!
– Принеси одежду, Мото. – Уинстон подвел часы.
– Я тебе не собачка, Блондин, – огрызается Кенджи. – И не зови меня Мото, сколько раз говорить!
Уинстон сжал переносицу.
– Нет проблем. Я скажу Каслу, что она опоздала по твоей вине.
Кенджи бормочет что-то оскорбительное, выходит и грохает дверью.
Проходит несколько секунд в натянутом молчании.
Я глубоко вздыхаю и решаюсь:
– А что такое Мото?
– Ничего, – пожимает плечами Уинстон. – Это прозвище, у него фамилия Кишимото. Кенджи бесится, когда мы сокращаем. Очень трепетно относится к своей фамилии.
– Тогда зачем вы сокращаете?
– Ее же не выговорить, – фыркает Уинстон.
– Разве это оправдание?
Он хмурится:
– Что?
– Уинстон, вы вышли из себя, когда я назвала вас Блондином. Отчего же Кенджи нельзя возмущаться, когда вы зовете его Мото?
Уинстон бубнит что-то вроде «это не одно и то же».
Я ложусь на постель и опускаю голову на подушку.
– Ну-ну, не будьте лицемером.
В не по росту большой одежде я чувствую себя клоуном. На мне чья-то футболка, чьи-то пижамные штаны и чужие тапочки. Кенджи сказал, что одежду из сумки тоже уничтожили, и чье на мне одеяние, я не знаю. Я буквально теряюсь в избытке ткани.
Пытаюсь завязать лишнее узлами, но Кенджи останавливает меня:
– Ты мне рубашку не порти!
У меня опускаются руки.
– Ты мне свою одежду принес?
– А ты думала, у нас тут платья по углам валяются? – Он посмотрел на меня так, будто мне полагалось быть благодарной за его щедрость.
Ну, все лучше, чем ходить голой.
– А кто этот Касл?
– Он тут главный, – говорит Кенджи. – Лидер всего движения.
– Движения?! – настораживаюсь я.
Уинстон вздыхает. Он очень скрытен. Интересно – почему?
– Если Кенджи вам ничего не сказал, подождите пару минут и услышите все от самого Касла. Терпение, и мы ответим на все ваши вопросы.
– Но что с Адамом? Где Джеймс?
– М-да. – Уинстон проводит рукой по рассыпающимся волосам. – Вы никогда не перестанете об этом спрашивать?
– С ним все в порядке, Джульетта, – вмешивается Кенджи. – Ему просто дольше твоего выздоравливать. Здесь никто не хочет зла ни тебе, ни Адаму, ни Джеймсу. С ними все прекрасно.
Но я не знаю, достаточно ли мне этого «прекрасно».
По проходам и коридорам мы прошли под землей целый город. Каменные стены гладкие или нарочито грубые, оставленные необработанными. В полу через каждые несколько шагов вделаны круглые диски, разливающие искусственный свет. Я вижу компьютеры, разнообразные гаджеты, которые не узнаю, приоткрытые двери в комнаты, заполненные сложной техникой.
– А где вы берете электричество? – Я вглядываюсь в незнакомые машины с мерцающими экранами, слушая несомненный электрический гул компьютеров этого подземного мира.
Кенджи тянет меня за прядь волос. Я оборачиваюсь.
– Воруем, – улыбается он и кивает на узкий коридор. – Сюда.
Люди, молодые и старые, всех национальностей и различной внешности, входят и выходят из комнат, спешат по коридору. Одни смотрят на нас, другие слишком заняты, чтобы замечать нас. Некоторые одеты так же, как те четверо, что выбежали вчера к нашей машине. Странная форма, словно бы необязательная.
– Здесь что, все так одеваются? – шепотом спрашиваю я.
Кенджи поскреб затылок.
– Не все. И не всегда.
– А ты?
– Сегодня нет.
Не обращая внимания на его уклончивость, спрашиваю прямо:
– Ты мне когда-нибудь откроешь страшную тайну – каким образом тебя так быстро подлечили?
– Да, – не моргнув, ответил Кенджи. – Мы тебе много чего расскажем. – Мы свернули в неожиданно открывшийся проход. – Но сперва, – Кенджи остановился у огромной деревянной двери, – с тобой хочет поговорить Касл. Это он тебя затребовал.
– Затребовал?!
– Ну да. – Смущение Кенджи улетучивается.
– Подожди, как это понимать?
– Я не случайно пошел в армию, Джульетта, – говорит он. – И не случайно оказался у двери Адама. Изначально в планы не входило, что меня подстрелят и изобьют до полусмерти, но так получилось. Только подвез меня не незнакомый мужик. – Кенджи ухмыльнулся. – Я давно знал, где живет Адам. Работа у меня такая – знать. Мы искали тебя.
Я приоткрыла рот.
– Входи. – Кенджи впустил меня внутрь. – Он выйдет, когда будет готов.
– Удачи, – сказал мне Уинстон.
Я ходила по комнате 1320 секунд, когда вошел Касл.
Точными рассчитанными движениями он с бесстрастным лицом стянул непокорные волосы в хвост и присел посреди комнаты. Стройный, подтянутый, в темно-синем костюме и белой рубашке, без галстука. Лицо гладкое, без морщин, но в волосах серебряная прядь, а по глазам ему можно дать лет сто. Я решила, что Каслу немного за сорок.
Комната пуста, но впечатляет размером. Потолок и пол плотно вымощены обтесанными булыжниками. От этого веет стариной, даже древностью, но современная технология вдохнула сюда новую жизнь. Искусственный свет освещает просторный зал, в каменные стены встроены маленькие мониторы. Не знаю, для чего я здесь. Не знаю, чего ожидать. Я не знаю, что за человек этот Касл, но, проведя много времени с Уорнером, все-таки не оставляю надежды. Я не сознавала, что не дышу, пока Касл не заговорил:
– Надеюсь, вам у нас пока нравится?
Вскинув голову, встречаюсь взглядом с его темными глазами. Голос ровный, бархатистый и сильный. В глазах поблескивает искреннее любопытство и легкое удивление. Отчего-то я забыла все слова.
– Кенджи сказал, вы хотели меня видеть.
– Кенджи прав. – Касл тоже берет паузу, усаживается поудобнее, вглядывается мне в глаза, подбирает слова, двумя пальцами касаясь губ. Хозяин своего времени, он будто не знает слова «нетерпение». – Я слышал о вас… всякие истории и захотел убедиться, что это правда.
– Что вы слышали обо мне?
Касл улыбнулся. Зубы настолько белые, что мне показалось – снег просыпался на шоколадные долины его лица. Он повернул руки ладонями вверх, секунду смотрел на них и поднял глаза на меня.
– Якобы вы можете убить человека голыми руками или просто обнаженной кожей и пальцами сокрушаете бетонные стены пять футов толщиной.
Я карабкаюсь на гору воздуха, то и дело оскальзываясь. Мне нужно за что-то ухватиться.
– Это правда? – спрашивает Касл.
– Скорее слухи могут убить вас, чем я.
Он смотрит на меня очень долго.
– Я хочу вам кое-что показать, – говорит он.
– Мне нужны ответы на мои вопросы, – не выдерживаю я, устав от ложного ощущения безопасности. Не хочу слышать, что Адам и Джеймс в порядке. Не буду никому доверять, пока не получу доказательств. Не стану притворяться, что все хорошо. – Я хочу убедиться, что мой друг в безопасности. С нами был десятилетний ребенок, я хочу его видеть. Мне нужно удостовериться, что он здоров и невредим. Иначе я отказываюсь сотрудничать.
Касл задерживает на мне взгляд на несколько секунд.
– Приятно видеть такую преданность. – Я вижу, что он не шутит. – Вы у нас приживетесь.
– Мои друзья…
– Да, конечно. – Он встал. – Следуйте за мной.
Этот подземный комплекс куда более сложен, чем я представляла. Сотни различных направлений, в которых легко запутаться, почти столько же комнат, одни больше других, у каждой особое предназначение.
– Столовая, – объясняет Касл. – Спальни. – В противоположном крыле. – Учебные классы. – Дальше по коридору. – Общие комнаты. – Мы их как раз проходим. – Ванные, туалеты. – В каждом конце этажа. – Переговорные. – За этой дверью.
В каждой комнате гул голосов, много людей, каждый занят делом. Они поднимают головы. Некоторые машут, улыбаются, рады нас видеть. Все смотрят на Касла. Он кивает. В его взгляде доброта и скромность, а улыбка сильная, уверенная.
Он лидер целого движения, как сказал Кенджи. Здесь все зависят от него не только в вопросе выживания. Здесь не просто противорадиационное убежище или огромный схрон. Здесь собрались люди, объединенные одной целью, высшим предназначением.
– Добро пожаловать, – говорит Касл, делая приглашающий жест, – в «Омегу пойнт».
– «Омега пойнт»?
– Последняя буква греческого алфавита. Высшая стадия развития, последняя в своем ряду. – Он останавливается, и впервые я замечаю символ «омега», вышитый на плече его пиджака. – Мы надеемся спасти цивилизацию.
– Но как… с горсткой людей… как вы собираетесь бороться с…
– Мы ведем подготовку уже долгое время, Джульетта. – Касл впервые назвал меня по имени. Голос у него сильный, ровный. – Мы много лет планируем, занимаемся организацией, уточняем нашу стратегию. Социальный коллапс не стал неожиданностью – мы сами его приблизили. Вопрос был не в том, развалится ли общество. Вопрос был – когда. Шла игра на выжидание – кто захватит власть и как они намерены ее использовать. Страх – очень неплохой мотиватор.
– Для трусов.
– Согласен. Поэтому часть моей работы – зажигать надежду в потухших сердцах. – Мы свернули в новый коридор. – Вы ведь знаете: почти все, что говорят о положении страны, – ложь?
Я остановилась.
– То есть как?
– Ситуация отнюдь не катастрофическая, как утверждает Оздоровление.
– Но ведь нет еды!
– Людям просто не дают к ней доступа.
– Животные…
– Спрятаны. Генетически модифицированы. Взращиваются на секретных пастбищах.
– А воздух, времена года, погода?
– Все не так плохо, как они пытаются представить. Это действительно проблема, но вызвана она отвратительным обращением с матушкой-землей. Пока еще это обратимо. – Касл повернулся ко мне, заставив сосредоточиться одним спокойным взглядом. – Есть возможность все изменить. Можно обеспечить всех чистой питьевой водой. Можно выращивать достаточно зерна, не регулируя его объемы и не позволяя генетически модифицировать в угоду производителям. Люди умирают, потому что их кормят отравой. Животные умирают, потому что их кормят отходами и держат в грязи и тесноте. Земля не родит, потому что в нее валят химикаты, отчего растения становятся опасными для нашего здоровья. Но все это поправимо.
Нас пичкают ложью, потому что вера в эту ложь делает нас слабыми и послушными. Наша пища, здоровье, жизнеобеспечение зависят от Оздоровления. Это уродует души, превращает людей в трусов, а детей – в рабов. Пришло время дать отпор. – Глаза Касла блестели, кулаки сжались от ярости. Его слова сверкали от эмоций и были тяжелыми от убеждения, четкости и значимости. Я не сомневалась, что он многих привлек на свою сторону надеждой на будущее, казавшееся потерянным, новым вдохновением в мрачном мире без перспектив. Он лидер по натуре. Талантливый оратор.
Но мне было трудно поверить Каслу.
– Откуда вы знаете, что ваши теории верны? Доказательства у вас есть?
Руки Касла расслабились, глаза стали прежними. На губах заиграла легкая улыбка.
– Что смешного?
Он чуть заметно покачал головой.
– Мне нравится ваш скептицизм. Никогда не надо верить всему, что слышишь.
Я понимаю двойной смысл его слов и ценю иронию.
– Туше, мистер Касл.
Пауза.
– Вы француженка, миз Феррарс?
Разве что моя мать.
Отвожу глаза.
– Так где же доказательства?
– Наше движение само по себе убедительное доказательство. Мы выживаем потому, что сказанное мной – правда. Пищу и припасы берем из разных хранилищ, построенных Оздоровлением. Мы нашли их поля, фермы, животных. У них сотни акров земли под зерновые. Трудятся на фермах рабы – под угрозой смерти, или у них семьи в заложниках. Основное население уничтожено либо загнано в сектора, которыми удобно управлять и круглосуточно контролировать.
Я слушала бесстрастно: еще не решила, верить или нет.
– А зачем вам я? Какая разница, здесь я или нет?
Касл остановился у стеклянной стены и указал за нее, не ответив на мой вопрос.
– Ваш Адам поправляется благодаря этим людям.
Я чуть не упала, споткнувшись, когда кинулась посмотреть. Прижавшись к стеклу, я вглядывалась в ярко освещенное пространство. Адам спит, его красивое лицо спокойно и прекрасно. Видимо, мы в медицинском крыле.
– Глядите внимательно, – говорит мне Касл. – Ни игл капельниц, ни машин, поддерживающих в нем жизнь. Он попал сюда с тремя сломанными ребрами, легкими на грани коллапса и пулей в бедре. Плюс к этому сильный ушиб почек, множественные гематомы на теле, лопнувшая кожа на запястьях, растяжение голеностопа. Он потерял так много крови, что ее не смогли бы восполнить в большей части больниц.
Силясь успокоить рвущееся из груди сердце, мечтаю только об одном – оказаться по ту сторону этого стекла и обнять Адама.
– В «Омеге пойнт» почти две сотни людей, – поясняет Касл. – Примерно половина из них обладают каким-нибудь даром.
Пораженная, я резко оборачиваюсь.
– Я хотел видеть вас в «Омеге», – говорит мне Касл осторожно и тихо, – потому что они такие же, как вы. Знайте, вы не одна.
Челюсть, можно сказать, подбираю с пола.
– Ваша помощь Сопротивлению будет неоценимой, – продолжает Касл.
– Есть и другие… кроме меня? – Я едва дышу.
В глазах Касла понимание и сочувствие.
– Я первым понял, что мое заболевание не может быть уникальным. Я стал искать других, опираясь на слухи, страшные сказки, газетные сенсации. Сперва я просто хотел найти друзей… – Он помолчал. – Я устал от собственной ненормальности, надоело считать себя выродком. Но вовремя понял: в слабости сила. Вместе мы можем совершить нечто невероятное. Хорошее.
Я не могу отдышаться. Не чувствую пола под ногами, не могу выкашлять невозможность, застрявшую в горле.
Касл ждет моей реакции.
– А какой у вас… дар? – вдруг нервно спросила я.
Его улыбка обезоруживает и вселяет уверенность. Касл вытянул руку и немного наклонил голову. В конце коридора открылась дверь, и я услышала свист воздуха, какое-то движение. Повернувшись на звук, я увидела, как что-то летит на меня, и отшатнулась. Касл, смеясь, ловко поймал маленький металлический предмет и показал мне ключ, держа его двумя пальцами.
– Вы можете двигать предметы силой мысли? – справившись с изумлением, спросила я.
– У меня сверхвысокий уровень психокинеза, – улыбается он. – Проще говоря – да, могу.
– Для этого есть название? – пропищала я и, смутившись, постаралась успокоиться.
– Для моего отклонения – да. Для твоего – не уверен.
– А другие, что они…
– Можешь познакомиться с ними, если хочешь.
– Я? Да, я хотела бы… – заикаюсь я, восторженная, как четырехлетка, верящая в фей.
Неожиданный звук заставляет меня замереть.
Кто-то бежит, гулко топая по каменному полу.
– Сэр! – зовет кто-то.
Касл вздрагивает, но, тут же овладев собой, выходит за угол навстречу бегущему.
– Брендан?
– Сэр! – задыхается прибежавший.
– У тебя новости? Что-нибудь видел?
– Сейчас прослушивали радио, – зачастил Брендан с британским акцентом. – Наши камеры зафиксировали намного больше патрульных танков, чем обычно. Мы считаем, оздоровленцы подбираются к нам…
Послышались статический треск и искаженные голоса, как при электрических помехах.
Брендан чуть слышно ругается.
– Простите, сэр, обычно искажений меньше, я еще не совсем умею сдерживать разряды…
– Не волнуйся, тебе просто нужна практика. Обучение проходит хорошо?
– Очень хорошо, сэр. У меня почти все под контролем. – Брендан замялся. – В основном.
– Прекрасно. Дай мне знать, если танки подойдут ближе. Не удивлюсь, если оздоровленцы усилили бдительность. Внимательно слушай любое упоминание о наступлении. Оздоровление пытается нас обнаружить несколько лет, но сейчас здесь особо ценный для них человек, уверен, они хотят ее вернуть. У меня предчувствие, что события будут развиваться стремительно.
Секунда замешательства.
– Сэр?
– Я хочу тебя кое с кем познакомить.
Тишина.
Брендан и Касл огибают угол, и я изо всех сил стараюсь не выдать удивления при виде прибежавшего с докладом. Я не могу отвести от него глаз.
Он белый с головы до ног.
Дело не только в странной форме ослепительного искрящегося белого цвета; кожа Брендана бледнее моей. Волосы настолько светлые, что их нельзя назвать иначе чем белыми. Глаза гипнотические, самого бледного голубого оттенка, пронзительные, практически прозрачные. На вид Брендан моего возраста.
Он кажется нереальным. Созданием из снов.
– Брендан, это Джульетта, – говорит Касл. – Она приехала вчера вечером. Я показываю ей «Омегу пойнт».
Брендан улыбается так ослепительно, что я чуть не вздрагиваю. Он протягивает руку, и я уже начинаю паниковать, когда он спохватывается, становится серьезным.
– Опс, подождите… Извини! – Он сгибает руки и хрустит костяшками. От пальцев летят искры. Я смотрю на него раскрыв рот. Брендан съеживается и робко улыбается: – Порой мне случается устроить людям электрошок.
Что-то в моей тяжелой броне щелкает и отлетает. Недоверие тает, как лед. Я вдруг ощущаю, что меня понимают. Я не боюсь быть собой – и не могу удержать улыбки.
– Не волнуйся, – говорю я ему. – Если я пожму тебе руку, ты можешь умереть.
– Да ладно, – растерянно заморгал Брендан, глядя на меня в ожидании, не возьму ли я слова обратно. – Ты что, серьезно?
– Очень.
Он смеется.
– Понятно! Без рукопожатий. – Подавшись вперед, он говорит, понизив голос: – У меня была проблема. Со мной. Девушки вечно толкуют об электризующем влиянии романтики, но ни одной не нравилось, когда их бьет током. Ужасно неловко получалось, – пожимает он плечами.
Моя улыбка шире Тихого океана. Сердце наполняют облегчение, комфорт, расположение. Адам был прав. Может, все наладится. Может, мне не обязательно быть чудовищем. Может, у меня правда есть выбор.
Думаю, мне здесь понравится.
Брендан подмигивает:
– Очень приятно с тобой познакомиться, Джульетта. Увидимся?
– Наверняка, – киваю я.
– Блестяще. – Он дарит мне новую улыбку и поворачивается к Каслу. – Я сообщу, если что-нибудь услышу, сэр.
– Хорошо.
Брендан уходит.
Я поворачиваюсь к стеклянной стене, отделяющей меня от половинки моего сердца, и прижимаюсь лбом к прохладной поверхности, желая, чтобы он проснулся.
– Хочешь с ним поздороваться?
Я поднимаю глаза на Касла, который по-прежнему смотрит на меня. Анализирует. Отчего-то его внимание меня совсем не раздражает.
– Да, – говорю я. – Очень хочу.
Ключом, который он так и держит в руке, Касл отпирает дверь.
– Почему медицинское отделение обязательно нужно запирать? – спрашиваю я.
Касл поворачивается ко мне. Я впервые замечаю, что он не очень высокий.
– Зная, где его найти, ты стала бы терпеливо ждать за дверью?
Я опускаю глаза и молчу. Надеюсь, не покраснела.
– Исцеление – процесс деликатный, – поясняет Касл. – Его можно прервать или ослабить случайными эмоциями. Нам повезло, в наших рядах есть две целительницы, близнецы, кстати. Самое интересное: каждая специализируется в своей сфере – одна на физических немощах, вторая на психических расстройствах. Нужно лечить сразу по двум направлениям, иначе исцеление будет неполным. – Он поворачивает дверную ручку. – Но сейчас, я считаю, Адаму уже можно тебя повидать.
Переступив порог, я сразу ощущаю запах жасмина. Осматриваю комнату в поисках букета, но ничего такого не вижу. Неужели духи? Запах упоительный.
– Я буду снаружи, – говорит мне Касл.
Комната заполнена длинным рядом простых кроватей. Их около двадцати, и все пусты, кроме кровати Адама. В конце комнаты вторая дверь, но я слишком нервничаю, чтобы проявлять любопытство.
Взяв свободный стул, я очень тихо присаживаюсь у кровати. Я не хочу будить Адама, мне только нужно знать, все ли с ним в порядке. Сжимаю руки. Слышу гулкий стук своего сердца. Наверное, я не должна его трогать, но ничего не могу с собой поделать. Накрываю его руку своей. Пальцы Адама теплые.
Его веки двигаются, но не открываются. Он глубоко вздыхает, и я с трудом удерживаюсь от слез.
– Что ты делаешь?!
Я быстро обернулась на голос Касла, в котором слышалась паника.
Я тут же отпустила руку Адама и отбежала от кровати, взволнованная, с расширившимися глазами.
– А что?
– Почему ты… ты только что… ты можешь прикасаться к нему? – Я еще не видела Касла в замешательстве. Куда только делась его невозмутимость: он вбежал, протянув руку и пытаясь остановить меня.
– Конечно, я могу его… – Я замолкаю и стараюсь сохранить спокойствие. – Кенджи не говорил вам?
– У этого молодого человека невосприимчивость к твоему прикосновению? – изумленно шепчет Касл.
– Да. – Я перевожу взгляд на мирно спящего Адама.
– Поразительно!
– Да?
– Еще бы! – В глазах Касла вспыхнул острый интерес. – Это определенно не совпадение. Таких совпадений не бывает. – Он замолчал и начал ходить по комнате. – Поразительно. Столько теорий… – Он говорил не со мной. Он думает слишком быстро, чтобы за ним успевать. Глубоко вздохнув, Касл вспомнил, что я стою рядом. – Извини. Девочки скоро придут, они сейчас помогают Джеймсу. Я должен передать эту информацию как можно скорее.
– Подождите…
Он смотрит на меня:
– Да?
– У вас есть теории? – спрашиваю я. – Вы… вы знаете, почему такие вещи происходят… со мной?
– Ты хочешь сказать – с нами? – улыбается Касл.
Покраснев, я кивнула.
– Мы много лет ведем масштабные исследования, и у нас действительно есть весьма основательная теория.
– Какая?
– Если останешься в «Омеге пойнт», мы поговорим об этом очень скоро. А сейчас, боюсь, не лучшее время. – Он кивнул на Адама.
– О! – У меня горели щеки. – Конечно.
Касл поворачивается к двери.
– Но не думаете же вы, что Адам… – вырывается у меня слишком быстро. – Или вы полагаете, что он такой же, как… мы?
Касл оборачивается и смотрит мне в глаза.
– Я думаю, – осторожно отвечает он, – что это вполне возможно.
Я ахаю.
– Прошу прощения, – говорит он, – но мне нужно идти. Не буду вам мешать.
Правила хорошего тона предписывали сказать – да, конечно, спасибо, с улыбкой помахать на прощание и заверить – нет проблем. Но меня одолевает тысяча вопросов. Я хочу узнать от Касла все, что он знает.
– Я понимаю, тебе трудно, сразу столько информации, – говорит Касл, остановившись в дверях. – Но у нас будет много возможностей поговорить. Ты, должно быть, устала и хочешь спать. Девочки о тебе позаботятся – они ждут тебя. В «Омеге пойнт» вы, кстати, будете жить в одной комнате. Они ответят на все вопросы. – На прощание Касл взял меня за плечи. – Для нас честь видеть вас в наших рядах, миз Феррарс. Надеюсь, вы серьезно рассмотрите предложение о постоянной работе в «Омеге».
Я киваю, не находя слов.
Касл уходит.
Мы много лет ведем масштабные исследования, сказал он. Кажется, у нас весьма основательная теория, сказал он. Мы очень скоро вернемся к этому разговору, пообещал он.
Впервые в жизни я пойму, кто я! Это кажется невозможным. И Адам. Адам! Я заставляю себя успокоиться и сажусь рядом, перебирая его пальцы. Касл может ошибаться. Может, это все-таки совпадение.
Надо сосредоточиться.
Гадаю, что слышно об Уорнере.
– Джульетта?
Адам приоткрыл глаза и смотрит на меня, словно не уверен, настоящая я или нет.
– Адам! – Я едва удерживаюсь, чтобы не кинуться к нему с объятиями.
Он улыбается, и на это, кажется, уходят все его силы.
– Боже, как я хотел увидеть тебя…
– Ты в порядке. – Я сжала руку Адама, борясь с желанием приподнять его и крепко обнять. – Ты правда в порядке!
Его улыбка стала шире.
– Я так устал… Кажется, несколько лет готов проспать.
– Это седатив. Не волнуйся, его действие скоро кончится.
Обернувшись, я увидела двух неотличимых зеленоглазых девушек, которые смотрели на нас, одинаково улыбаясь. Тяжелые прямые темные волосы схвачены в конский хвост на самой макушке. Девушки одеты в одинаковые серебристые гимнастические костюмы и золотые балетки.
– Я Соня, – говорит одна.
– А я Сара, – говорит другая.
Я не знаю, как их различить.
– Будем знакомы, – хором говорят они.
– Я Джульетта, – выдавливаю я. – Тоже очень рада знакомству.
– Адам почти готов к выписке, – говорит одна девушка.
– Соня – превосходный целитель, – говорит другая.
– Сара лучше меня, – говорит первая.
– С ним все будет хорошо, как только закончится действие успокоительного, – говорят они одновременно и улыбаются.
– О-о, это прекрасно, спасибо вам большое… – Я не знаю, на кого смотреть и кому отвечать. Смотрю на Адама. Он явно развлекается.
– А где Джеймс? – спрашивает он.
– Играет с другими детьми, – ответила, по-моему, Сара.
– Мы только что водили его мыться, – сообщила другая.
– Хотите его увидеть? – снова Сара.
– Здесь есть другие дети? – изумилась я.
Девушки одновременно кивнули.
– Мы приведем его, – сказали они хором и вышли.
– Какие приятные. – Адам улыбнулся.
– Да, милые.
Мне здесь все нравится.
Соня и Сара привели Джеймса, который показался мне счастливее, чем прежде. Он радовался почти так же, как при первой встрече с Адамом. Он счастлив быть тут, играть с другими детьми и «с красивыми девушками, которые обо мне заботятся, потому что они хорошие, а тут столько еды, они мне шоколад давали, Адам, ты когда-нибудь шоколад пробовал?». Оказалось, у него большая кровать, а завтра он будет учиться вместе с другими, и ему уже не терпится.
– Я так рад, что ты проснулся, – сказал он Адаму, прыгая на его кровати. – Они сказали, ты заболел и отдыхаешь, а теперь ты проснулся, значит, тебе лучше. Мы в безопасности? Я что-то не помню, как мы сюда ехали. Я, кажется, спал.
По-моему, Адаму очень хочется свернуть Кенджи шею.
– Да, в безопасности, – говорит Адам братишке, причесывая пальцами его спутанные светлые вихры. – Все в порядке.
Джеймс убегает в игровую. Соня и Сара выходят под благовидным предлогом, и мы остаемся вдвоем. Мне они нравятся все больше и больше.
– Кто-нибудь рассказывал тебе об «Омеге»? – спрашивает Адам, не без труда садясь. Простыня съезжает, открывая грудь и живот. Я не верю своим глазам – все идеально зажило. Забываю ответить на вопрос.
– У тебя нет шрамов! – Не удержавшись, трогаю гладкую кожу.
Адам силится улыбнуться:
– У них тут не совсем традиционная методика.
Я вскидываю на него глаза:
– Так ты знаешь?
– Ты уже познакомилась с Каслом?
Я растерянно киваю.
Адам усаживается поудобнее.
– Об этом месте давно ходят слухи. Я очень хорошо умею слушать сплетни, в основном потому, что держу ухо востро. Мы в армии много чего слышим – о вражеских угрозах, возможных засадах. Так вот, о необычном подземном движении поговаривали, еще когда я только записывался в армию. Большинство отвечали – чушь, не бывает, страшилки для слабонервных. А я надеялся, что в слухах есть зерно истины, особенно после того, как узнал о тебе. Я надеялся найти других с похожими способностями, но не знал, кого спрашивать. У меня же не было связей. – Он покачал головой. – И все это время Кенджи работал под прикрытием!
– Он говорит, что искал меня.
Адам кивнул и засмеялся:
– И я тебя искал. И Уорнер тебя искал.
– Не понимаю, – бормочу я. – Особенно сейчас, когда знаю, что есть такие, как я, и даже сильнее. Почему же Уорнер вбил себе в голову именно меня?
– Он обнаружил тебя раньше, чем Касл, – сказал Адам. – И считает, что первым заявил на тебя права. – Он прислонился к подушке. – Об Уорнере много чего можно сказать, но дураком он никогда не был. Уверен, он смекнул, что нет дыма без огня, и заинтересовался. Касл хочет использовать твои способности во имя добра, а Уорнер хотел манипулировать тобой для собственной выгоды. Он мечтал стать супергероем… – Пауза. – Изучая тебя, он потратил много сил и времени. Едва ли он легко отказался бы от задуманного.
– Адам, – шепчу я.
Он берет меня за руку.
– Что?
– Я думаю, он не умер.
– Не умер, – соглашается кто-то.
Адам поворачивается, нахмурившись.
– Что ты тут делаешь?
– Вау. Вот так приветствие, Кент. Не надорвись, когда будешь благодарить меня за свое спасение.
– Ты нам лгал!
– Всегда пожалуйста.
– Ты дал транквилизатор моему десятилетнему брату!
– Пожалуйста, пожалуйста, не стоит благодарности.
– Привет, Кенджи, – говорю я.
– А тебе идет моя одежда, – отзывается он, рассматривая меня.
Я округляю глаза. Адам впервые внимательно смотрит на то, во что я одета.
– Больше нечего носить, – объясняю я.
Адам кивает и переводит взгляд на Кенджи.
– Ты пришел что-то сказать?
– Да. Я должен показать тебе, где ты будешь жить.
– Что это значит?
Кенджи ухмыляется.
– Вы с Джеймсом будете в моей комнате.
Адам ругается себе под нос.
– Прости, дружище, у нас недостаточно комнат, чтобы выделить тебе и Горячим Ручкам отдельное гнездышко, – подмигивает мне Кенджи. – Без обид.
– Что, прямо сейчас перемещаться?
– Ну да. Я хочу скоро залечь спать, у меня нет желания целый день ждать твою ленивую задницу.
– Ленивую?!
Я поспешила вмешаться, пока Адам не пустил в ход кулаки.
– Почему ты решил лечь спать? Который час?
– Десять вечера почти, – сказал мне Кенджи. – Под землей счет времени теряется, но в коридорах везде мониторы, и многие носят часы. Если перепутать день и ночь, быстро выдохнешься. Да, так вот, насчет комфорта – сам должен понимать, сейчас не время…
– Откуда ты знаешь, что Уорнер не умер? – нервно перебиваю я.
– Его засекли видеокамеры, – объясняет Кенджи. – Он и его люди усиленно патрулируют район. Мне удалось услышать часть разговора – оказывается, Уорнера подстрелили!
Я вздыхаю, стараясь унять сердцебиение.
– Поэтому вчера нам повезло: солдат отозвали на базу, решив, что Уорнер мертв. На пару часов наступило безвластие – никто не знал, что делать, чьи приказы выполнять. Но оказалось, он не убит, только ранен. У него рука замотана и на косынке.
Адам заговорил раньше, чем ко мне вернулся голос.
– Насколько «Омега» защищена от нападения?
Кенджи засмеялся:
– На все сто. Не понимаю, как Уорнеру удалось подобраться так близко, но точного местонахождения им не определить. В худшем случае – не прорваться. Нашу систему защиты они никогда не пройдут, к тому же у нас повсюду камеры. Мы увидим, что они задумали, еще до начала нападения. Хотя все это не важно. Они ищут столкновения, мы тоже. Мы не боимся. Они понятия не имеют, на что мы способны, мы целую вечность готовимся.
– А ты… – Я замолкаю. Краснею. – Ты можешь… То есть у тебя… тоже дар?
Кенджи улыбается и исчезает.
Буквально.
Вскочив, я пытаюсь потрогать место, где он только что стоял.
Снова появившись, Кенджи успевает отпрянуть, чтобы избежать моего прикосновения.
– Эй! Ты это, осторожнее! Если меня не видно, я же все равно все чувствую!
– Ой! – отдергиваю руку. – Извини.
– Ты можешь становиться невидимым? – Адам скорее раздражен, чем заинтересован.
– Да блин, я что, не показал?!
– И сколько ты за мной шпионишь? – прищурился Адам.
– Сколько надо, – лукаво ухмыльнулся Кенджи.
– А ты… материальный? – спрашиваю я.
– Вау, какие ты слова знаешь. – Кенджи скрестил руки на груди и прислонился к стене.
– Ну, ты можешь, скажем, проходить сквозь стены?
Он фыркает.
– Я не призрак. Я могу просто… выцвести, я бы так обозначил. Могу слиться с землей, примениться к любому фону. Сам довольно долго не понимал, кстати.
– Вот это да!
– Я ходил за Адамом домой, вот почему знаю, где он живет. И от расстрельной команды сбежал – они меня толком не видели, палили наугад…
– Подожди, зачем ты ходил за Адамом домой? Ты же, говоришь, меня искал?
– Ну, я записался в армию вскоре после того, как мы узнали о крупном проекте Уорнера. – Кенджи кивком показал на меня. – Мы искали тебя, но у Уорнера был допуск к секретным материалам и беспрепятственный доступ к информации. Мы напали на твой след с большим трудом. Касл решил, проще внедрить кого-то для наблюдения за всем этим сумасшедшим дерьмом, которое планировал Уорнер. Я узнал, что Адам – чуть не главная фигура в этом проекте и что он давно с тобой знаком, и передал информацию Каслу. Тот велел следить за Адамом на случай, если он окажется таким же психом, как Уорнер. Надо было убедиться, что он не представляет угрозы для тебя или наших планов. Но что вы вместе сбежите, я и представить не мог. Спутали мне все карты, блин!
Мы помолчали.
– И сколько ты за мной шпионил? – повторил Адам.
– Так-так-так. – Кенджи наклонил голову набок. – Мистер Адам Кент, кажется, присмирел.
– Не будь засранцем.
– Ты что-то скрываешь?
– Да, мой пистолет.
– Ага. – Кенджи потер руки. – Значит, нам уже хорошо и мы готовы двигать.
– Мне штаны нужны.
Кенджи вдруг вышел из себя:
– Да хватит, блин, не хочу я больше слышать эту фигню! Раздели совсем!
– Ну что мне, голым ходить? Дай что-нибудь!
Кенджи посмотрел на Адама тяжелым взглядом и нехотя вышел, бормоча что-то о том, что раздал всю одежду.
– Я не совсем голый, – сообщил мне Адам.
– О-о! – Подняв глаза, я выдаю себя.
Адам, не успев прогнать с лица улыбку, пальцами гладит меня по щеке.
– Я хотел остаться с тобой вдвоем.
Я краснею до корней волос и тщетно ищу, что сказать.
– Я так рада, что ты поправился.
Он говорит что-то, чего я не слышу.
Потянув меня за руку, он ложится на спину и увлекает меня за собой. Я оказываюсь сверху, Адам прижимает меня к себе и целует с новой страстью, с новой настойчивостью, сгорая от желания. Пальцы запутываются в моих волосах, губы мягкие, пылающие, как огонь и мед. Мое тело дымится.
Немного отстранившись, Адам целует меня в нижнюю губу, прикусывая ее на мгновение. Его кожа на сто градусов горячее, чем была секунду назад. Он водит губами по моей шее, я глажу его грудь, живот, плечи, не понимая, почему в моем сердце стучат товарные поезда, а грудь Адама хрипит, как сломанная гармонь. Я обвожу пальцем золотоголовую летящую птицу и понимаю, что Адам дал мне крылья. Он помог мне улететь, и, подхваченная центростремительным движением, я парю в самом центре воздушного потока. Я приподнимаю его лицо и приникаю к губам.
– Джульетта, – говорит он. Я дышу. Один поцелуй, десять пальцев, дразнящих кожу. – Мне нужно увидеть тебя сегодня.
Да. Да.
Пожалуйста.
Два сильных стука заставляют нас отпрянуть друг от друга.
Кенджи распахивает дверь.
– Вы хоть понимаете, что стена стеклянная? – Он будто червяка проглотил. – Устроили тут!
Он бросает Адаму какие-то брюки.
– Пойдем, я отведу тебя к Соне и Саре. Они уже приготовили тебе место, – говорит он мне и обращается к Адаму: – Не вздумай отдавать мне эти штаны!
– А если я не хочу спать? – без тени смущения спрашивает Адам. – Мне запретят выходить из комнаты?
Кенджи прищуривается.
– Я бы не бросался этими словами, Кент. Пожалуйста, не пытайся играть в дебильные игры с романтическими уходами. Порядок введен не без причины – это единственный способ выжить. Поэтому окажи всем услугу, держи ширинку застегнутой. Джульетту ты увидишь утром.
Мне показалось, что утро настанет через миллион лет.
Близнецы еще спали, когда кто-то постучал. Соня и Сара показали мне женскую туалетную, поэтому вчера я приняла душ, но по-прежнему утопала в огромных одеждах Кенджи и чувствовала себя довольно нелепо, шлепая к двери.
За дверью стоял Уинстон.
Я заморгала.
– Здравствуйте.
Он оглядел меня с ног до головы.
– Касл считает, что ты хочешь переодеться.
– Вы принесли мне одежду?
– Да. Помнишь, мы подготовили тебе что-то особенное?
– Ой, как интересно!
Я тихо шла за Уинстоном по темным коридорам. Подземный мир тих, его обитатели спят. Я спросила Уинстона, почему он на ногах так рано.
– Я считаю, за завтраком тебе нужно со всеми познакомиться. Так ты легче привыкнешь к заведенному порядку и сразу начнешь обучение. – Он оглянулся. – Мы все должны научиться управлять своими способностями. Плохо не уметь контролировать себя.
– Подожди, ты что, тоже?..
– Нас тут таких ровно пятьдесят шесть. Остальные – члены семьи, дети, близкие друзья, желающие помочь. Да, я один из пятидесяти шести. Как и ты.
Я едва не наступаю Уинстону на пятки, пытаясь поспеть за ним, таким длинноногим.
– А что ты умеешь?
Он не ответил. Мне показалось, что Уинстон покраснел.
– Извини. Я не хотела любопытствовать… Зря спросила.
– Все нормально, просто я считаю свою способность дурацкой. Столько всего можно уметь… – вздыхает он. – У тебя хоть что-то интересное.
Я останавливаюсь, неприятно удивленная.
– Ты считаешь это соревнованием? У кого фокусы сложнее? Кто может причинить больше боли?
– Я не то хотел сказать…
– Я не считаю интересной способность случайно убить человека. И не считаю интересным всю жизнь бояться коснуться чего-то живого.
Уинстон стиснул зубы.
– Я не имел в виду ничего подобного. Я лишь хотел бы быть более полезным.
Я скрестила руки на груди.
– Можешь не говорить, если не хочешь.
– Я… очень… гибкий, – признался Уинстон.
– То есть можешь изогнуться кренделем?
– Конечно. Или растянуть себя, если надо.
– Покажи!
Уинстон поправил очки, посмотрел в обе стороны пустого коридора и обмотал руку вокруг талии. Дважды.
Я открывала и закрывала рот, как рыба.
– Вот это да!
– Это глупо! – бросил он. – И бесполезно.
– Ты чокнулся? – возмутилась я. – Это же невероятно!
Но Уинстон уже выпрямил руку и пошел вперед. Мне пришлось перейти на бег.
– Не будь к себе слишком строг, – говорила я. – Чего здесь стыдиться?
Но Уинстон не слушал, а я удивилась тому, что стала мотивационным оратором. Когда же ненависть к себе сменилась приятием себя такой, какова я есть? Когда научилась сама строить свою жизнь.
Уинстон ведет меня в ту самую комнату, где я впервые увидела его, – белые стены, маленькая кровать. Сейчас в комнате ждут Адам и Кенджи. Я вдруг занервничала.
Адам встает. Он стоит без поддержки и выглядит… идеально. Красив, невредим. Ни единой капли крови на теле. Он идет ко мне, почти не хромая, улыбается без усилий. Он немного бледнее обычного, но положительно сияет по сравнению с тем состоянием, в котором мы его привезли. Естественный загар придает глазам оттенок вечернего неба.
– Джульетта, – говорит он.
Залюбовавшись, не могу отвести от него глаз. На душе удивительно хорошо оттого, что с ним все в порядке.
– Привет, – улыбаюсь я.
– И тебе доброе утро, – влезает Кенджи.
Я делаюсь розовее зимнего заката и так же быстро тушуюсь.
– Здрасьте, – вяло машу я рукой Кенджи.
Он фыркает.
– Ладно, давайте к делу. – Уинстон отодвигает одну из стен, оказавшуюся шкафом. В нем единственное яркое пятно. Уинстон снимает что-то с вешалки.
– Можно мне, э-э, остаться с Джульеттой наедине? На минуту? – просит Адам.
Уинстон снимает очки и трет глаза.
– Мне надо следовать протоколу, я должен все объяснить…
– Конечно, – говорит Адам. – Вы все сделаете, только чуть позже. Мне нужна всего минута. У меня просто не было возможности поговорить с Джульеттой после приезда.
Уинстон хмуро смотрит на меня, на Адама и вздыхает:
– Хорошо, но через минуту мы вернемся. Мне нужно убедиться, что все сидит как надо, и проверить…
– Отлично, спасибо, спасибо тебе, парень. – Адам вытесняет его за дверь.
– Подожди! – Уинстон распахивает дверь. – По крайней мере дай ей надеть костюм, пока мы выйдем, чтоб время совсем уж зря не пропадало!
Адам смотрит на протянутую руку Уинстона. Тот потирает лоб и бурчит что-то о тех, кто вечно тратит время попусту. Сдерживая улыбку, Адам смотрит на меня. Я пожимаю плечами.
– Хорошо, – говорит он, забирая костюм. – Но сейчас выйдите! – И выставляет Уинстона и Кенджи в коридор.
– Мы напротив, – кричит Кенджи. – В пяти секундах от вас!
Адам плотнее прикрывает дверь, поворачивается и пожирает меня глазами.
Не знаю, как унять сердце. Пытаюсь заговорить и не могу.
Адам первым обретает дар речи.
– Я еще не успел поблагодарить тебя. – Он улыбается.
Волна жара заливает мне лицо. Он подходит и берет меня за руку.
– Джульетта…
Осторожно посматриваю на него снизу вверх.
– Ты спасла мне жизнь.
Закусываю губу изнутри – сказать «пожалуйста» кажется сейчас глупым. Не знаю, что делать.
– Я рада, что ты здоров, – говорю я.
Адам смотрит на мои губы, и меня охватывает болезненное томление. Если он поцелует меня сейчас, я не позволю ему остановиться. Он втягивает воздух и словно вспоминает, что у него в руке.
– Может, наденешь?
Он подает мне небольшой ярко-фиолетовый сверток. Костюм кажется крошечным, словно детский комбинезон, и почти невесомым.
Я выразительно смотрю на Адама.
Он улыбается:
– Примерь.
Мой взгляд становится тяжелым.
– О! – Он отходит, немного смущенный. – Да-да, я это, того, отвернусь…
Жду, пока он повернется ко мне спиной. Оглядываюсь. Вряд ли здесь есть зеркала. Я сбрасываю слишком большую для меня одежду прямо на пол. Оставшись обнаженной, мгновение боюсь двигаться. Но Адам не оборачивается и стоит молча. Рассматриваю блестящий фиолетовый материал. Наверняка он хорошо тянется…
Так и есть.
Надеть комбинезон оказалось неожиданно легко, будто он и вправду создан для меня. Там, где должно быть белье, вшита подкладка, а для груди дополнительная поддержка. Вверху комбинезон доходит до горла, рукава до запястий, штанины до щиколоток. Застегивается он длинной молнией. Я осматриваю ультратонкий материал. Я словно облита густейшим оттенком сочного фиолетового, облегающим меня, как вторая кожа, но ничуть не стягивающим. Ткань дышит, в комбинезоне очень комфортно.
– Ну что, ну как? – нервничает Адам.
– Помоги застегнуть молнию, а?
Он обернулся. Губы приоткрылись, дрогнули и расплылись в широкой улыбке. Брови рискуют задеть потолок. Я заливаюсь краской, не зная, куда смотреть. Адам подходит ко мне – я отворачиваюсь, пряча лицо. В груди порхают, бьются бабочки. Он касается моих волос, и я замечаю, что они доходят мне до бедер. Может, теперь я и подстригусь.
Он перебросил каштановую волну через плечо, чтобы волосы не попали в молнию, и провел пальцем от основания шеи до ямочек на крестце. Я едва устояла на ногах. По позвоночнику пробежало достаточно электричества, чтобы питать целый город. Он, не торопясь, застегивает молнию и проводит рукой по моему телу.
– Как ты потрясающе выглядишь! – первое, что он говорит.
Оборачиваюсь. Адам прижимает кулак ко рту, пряча свою улыбку, силясь остановить слова, рвущиеся с языка.
Касаюсь материала. Видимо, надо что-то сказать.
– Очень… удобный комбинезон.
– И сексуальный. – Смотрю на Адама. – Сексуальный, просто наповал! – повторяет он и, шагнув вперед, обнимает меня.
– Выгляжу как гимнастка, – бормочу я.
– Нет, – шепчет он, жаркий-жаркий-жаркий под моими губами. – Ты выглядишь как супергерой.
Я еще дрожу от возбуждения, когда в комнату входят Кенджи и Уинстон.
– И как это должно облегчить мне жизнь? – спрашиваю я, ни к кому не обращаясь.
Кенджи замирает, без всякого смущения пожирая меня глазами. Открывает рот, молча закрывает и засовывает руки поглубже в карманы.
Уинстон делает шаг вперед.
– Комбинезон решает проблему с прикосновениями, – начинает он. – Тебе не надо кутаться с ног до головы в здешнем искусственном климате. Материал «умный» – в жару в нем прохладно, в холод тепло, и легкий – пропускает к коже воздух. Он защитит окружающих от нечаянных прикосновений, но даст тебе возможность трогать кого угодно… Нечаянно или нарочно, это как захочешь.
– Вот это да!
Он удовлетворенно улыбается:
– Пожалуйста.
Я рассматриваю комбинезон внимательнее и спохватываюсь:
– Но ведь руки и стопы полностью открыты!
– Ох ты, черт! – спохватывается Уинстон. – Чуть не забыл.
Он бежит к шкафу и берет оттуда черные полусапожки и длинные черные перчатки. Все это протягивает мне. Я трогаю мягкую кожу, любуясь эластичным, гибким строением ботинок. Хоть балетом занимайся, хоть беги целую милю.
– Размер твой, – говорит он. – Это к комбинезону.
Я надеваю сапожки и встаю на мыски, наслаждаясь ощущением новой одежды. Я чувствую себя непобедимой. Впервые в жизни жалею, что у меня нет зеркала. Перевожу взгляд с Кенджи на Адама и Уинстона.
– Что скажете? Нормально?
Кенджи издает странный звук.
Уинстон смотрит на часы.
Адам не прячет широкой улыбки.
Мы выходим из комнаты вслед за Кенджи и Уинстоном. Адам задерживается, стягивает с меня левую перчатку, берет за руку, переплетает пальцы и улыбается, словно целует мое сердце.
Я оглядываюсь.
Сжимаю кулак, проверяя силы.
Касаюсь материала, обтягивающего меня второй кожей.
Чувствую себя необыкновенной, обновленной, кожа кажется удивительно свежей и гладкой. Набираю полные легкие воздуха, смакуя вкус свежести.
Все меняется, но на этот раз я не боюсь. На этот раз я знаю, кто я. На этот раз я сделала правильный выбор и выступаю за нужную команду. Я спокойна и уверенна.
Мне даже радостно.
Потому что на этот раз я готова.
Меня ранили.
И, как выясняется, пулевое ранение – более неприятная штука, нежели я предполагал.
Моя кожа делается холодной и липкой, я прилагаю титанические усилия, чтобы дышать. Боль рвет на части правую руку, отчего мне очень трудно сосредоточиться. Мне приходится с силой зажмуривать глаза, стискивать зубы и заставлять себя не потерять сознание.
Творящийся вокруг хаос просто невыносим.
Несколько человек кричат, перебивая друг друга, и слишком много людей касаются меня, отчего хочется, чтобы им отрезали головы. Они беспрестанно выкрикивают слово «Сэр!», словно ждут от меня приказов и не знают, что делать дальше. Одно это отнимает у меня последние силы.
– Сэр, вы слышите меня? – раздается очередной возглас. Но на сей раз он не вызывает отвращения.
– Сэр, ответьте, вы слышите меня?..
– Меня ранили, Делалье, – выдавливаю я. Открываю глаза. Смотрю на него. – Но при этом я не оглох.
Шум сразу же стихает. Солдаты замолкают. Делалье встревоженно смотрит на меня.
– Проводите меня назад, – говорю я ему, чуть повернувшись. Окружающий меня мир опрокидывается, но тотчас становится на место. – Сообщите о происшествии медикам и распорядитесь, чтобы мне приготовили постель. А пока что поднимите мою руку и сдавите рану. Пуля явно задела кость, так что потребуется операция.
Делалье молчит чуть дольше, чем положено по уставу.
– Рад видеть, что с вами все в порядке, сэр. – В его голосе сквозит нервная дрожь. – Хорошо, что с вами все в порядке.
– Вы слышали приказ, лейтенант?
– Конечно, – быстро отвечает он, опустив голову. – Так точно, сэр. Какие распоряжения отдать солдатам?
– Найти ее, – приказываю я. С каждым словом мне все труднее говорить. Я делаю неглубокий вдох и дрожащей рукой провожу по лбу. Пот градом льет с меня, и это мне совсем не нравится.
– Слушаюсь, сэр.
Он делает движение, чтобы помочь мне встать, но я хватаю его за руку:
– И вот еще что…
– Сэр?
– Кент, – говорю я неровным голосом. – Передайте приказ взять его живым. Для меня.
Делалье удивленно смотрит:
– Рядового Адама Кента?
– Да. – Я вглядываюсь в его зрачки. – Я хочу разобраться с ним лично.
Делалье стоит у моей кровати.
В руках у него планшет с зажимом для бумаги.
Это мой второй посетитель за это утро. Первыми приходили медики, подтвердившие, что операция прошла успешно. Они сказали, что если я полежу эту неделю, то новые лекарства, которые они мне дали, ускорят процесс выздоровления, и я весьма скоро смогу вернуться в строй, однако мне придется как минимум месяц носить руку на перевязи.
Я ответил, что это довольно занятная теория.
– Мои брюки, Делалье. – Я сажусь на кровати, стараясь отогнать тошноту, вызванную новыми препаратами. Моя правая рука не действует и совершенно бесполезна.
Я поднимаю глаза. Делалье смотрит на меня немигающим взглядом. На шее у него подергивается кадык.
Я сдерживаю вздох.
– Ну, в чем дело? – Держусь рукой за матрас и заставляю себя выпрямиться. Это забирает остатки энергии, и я хватаюсь за раму кровати. Взмахом руки я останавливаю Делалье, пытающегося мне помочь, и закрываю глаза, чтобы совладать с болью и головокружением.
– Докладывайте, что случилось, – обращаюсь я к нему. – Не стоит замалчивать плохие новости.
Он сбивчиво отвечает:
– Рядовой Адам Кент сбежал, сэр.
За закрытыми веками появляется слепяще-белая вспышка.
Я делаю глубокий вдох и здоровой рукой пытаюсь провести по волосам. Они спутанные, сухие и покрыты какой-то коркой: должно быть, грязью пополам с запекшейся кровью. Мне так и хочется изо всей силы ударить кулаком по стене.
Вместо этого я стараюсь взять себя в руки.
Я вдруг почти физически ощущаю все происходящее вокруг: запахи, шум и доносящиеся из-за двери шаги. Мне противны штаны из грубой холстины, которые на меня надели. Мне противно, что я без носков. Я хочу принять душ. Я хочу переодеться.
Я хочу всадить пулю в позвоночник Адаму Кенту.
– Зацепки есть? – спрашиваю я приказным тоном. Я двигаюсь в сторону ванной и вздрагиваю от дуновения прохладного воздуха: я без рубашки. Стараясь сохранять спокойствие, продолжаю: – Вы же не могли явиться ко мне с подобной информацией, если бы не было зацепок.
Мой разум представляет собой склад тщательно организованных эмоций. Я почти что вижу, как функционирует мой мозг, раскладывая по полочкам мысли и образы. Я запираю в дальние тайники все, что не может служить мне. Я концентрируюсь только на том, что необходимо сделать: базовые элементы выживания и множество дел, которые я должен успеть за день.
– Разумеется, – отвечает Делалье. Звучащий в его голосе страх немного раздражает меня, но я стараюсь не обращать на него внимания. – Да, сэр, – продолжает он, – мы почти уверены, что знаем, куда он направился, и у нас есть основания полагать, что рядовой Кент и… и девушка… э-э… и рядовой Кисимото, также сбежавший… У нас есть основания полагать, что они вместе и действуют заодно, сэр.
Ящички в моем мозгу с треском открываются. Воспоминания. Теории. Шепот и ощущения.
Я резко отбрасываю их.
– Ну конечно же. – Я качаю головой и тут же жалею об этом. Закрыв глаза, пытаюсь справиться с нахлынувшей дурнотой.
– Не говорите мне того, о чем я сам уже догадался, – выдавливаю я. – Мне нужно что-то конкретное. Дайте мне хорошую зацепку, лейтенант, или же найдите ее, а потом докладывайте.
– Машина, сэр, – быстро говорит он. – Поступило заявление об угоне машины, и нам удалось выследить ее, но вскоре она исчезла с карты. Как будто перестала существовать, сэр.
Я поднимаю на него взгляд. Я весь внимание.
– Мы прошли по всему маршруту, следуя показаниям радара, – продолжает Делалье, немного успокоившись, – и оказались в пустынной, безлюдной местности. Мы прочесали все вокруг, но ничего не нашли.
– Это уже кое-что, – отвечаю я, потирая шею и пытаясь справиться с одолевающей меня слабостью. – Жду вас в зале «Л» через час.
– Но, сэр, – произносит он, не переставая смотреть на мою руку, – вам понадобится помощь… процесс выздоровления… вам нужен уход…
– Можете идти.
Пару секунд он колеблется, затем говорит:
– Слушаюсь, сэр.
Мне удается помыться, не потеряв сознания.
Это скорее обтирание губкой, и все же я чувствую себя гораздо лучше. У меня чрезвычайно низкий порог чувствительности к беспорядку, который оскорбляет само мое существо. Я регулярно принимаю душ. Ем шесть раз в день. Ежедневно я отвожу два часа для тренировок и физических упражнений. И я ненавижу ходить босиком.
Сейчас я стою в своей гардеробной – голый, голодный, уставший. И босиком. Это очень далеко от идеала.
Мой шкаф разделен на несколько секций. Рубашки, галстуки, брюки, блейзеры и ботинки. Носки, перчатки, шарфы и кители. Все рассортировано по цветам, затем по оттенкам каждого цвета. Каждый предмет одежды тщательно подобран и сшит на заказ в точности по моему размеру. Я чувствую себя не в своей тарелке, пока не одет с ног до головы, – это часть моего «я», и именно так я начинаю свой день.
Я не имею ни малейшего понятия, как мне одеться самому, без посторонней помощи.
У меня дрожит рука, когда я тянусь к небольшой синей бутылочке, которую мне дали утром. Я кладу две квадратные таблетки на язык и жду, пока они рассосутся. Не могу сказать, как именно они действуют, я только знаю, что они помогают восстановить кровопотерю. Так что я прислоняюсь к стене, пока голова не становится ясной и я могу уверенно стоять на ногах.
Сначала я надеваю носки. Эта простая процедура требует больше усилий, нежели убить человека. В какой-то момент мне становится интересно, что врачи сделали с моей одеждой. «С одеждой, – говорю я себе. – Только с одеждой». Я сосредоточен только на одежде, в которой был в тот день. И ничего больше. Никаких деталей.
Ботинки. Носки. Брюки. Пуловер. Мой китель со множеством пуговиц.
Со множеством пуговиц, которые она рывком расстегнула.
Крошечное воспоминание, но его достаточно, чтобы вызвать острую боль.
Я стараюсь отбросить его, однако оно не уходит, и чем больше я стараюсь от него избавиться, тем быстрее оно превращается в чудовище, с которым я уже не в силах совладать. Я даже не отдаю себе отчета в том, что в изнеможении прислонился к стене, пока не начинаю ощущать расползающийся по всему телу озноб. Я тяжело дышу, зажмурив глаза, пытаясь избавиться от внезапно охватившего меня чувства унижения и стыда.
Я знал, что она испытывала сильный страх, даже ужас, но никогда не думал, что эти ее чувства относятся ко мне. Я видел, как она оттаивала в то время, когда мы виделись. Шли недели, и казалось, будто она чувствовала себя комфортнее. Счастливее. Раскованнее. Я позволил себе увериться, что она видела некое будущее для нас обоих, хотела быть рядом со мной и просто считала, что это невозможно.
Я и не подозревал, что ее новообретенное счастье имеет отношение к Кенту.
Я провожу здоровой рукой по лицу и зажимаю ладонью рот. Вспоминаю то, что говорил ей.
Едва заметный вздох.
Как я касался ее.
У меня сжимаются челюсти.
Если бы это было просто некое сексуальное влечение – уверен, я бы не страдал от столь невыносимого унижения. Но я желал гораздо большего, нежели просто ее тела.
В тот же миг я буквально умоляю свой разум вообразить стены и ничего больше. Стены. Белые стены. Бетонные блоки. Пустые комнаты. Открытое пространство.
Я мысленно возвожу стены, пока они не начинают рушиться, и усилием воли заставляю выситься все новые и новые преграды. Я продолжаю строить их, оставаясь неподвижным, пока мой разум не становится чистым и незамутненным. В нем остается лишь маленькая белая комната с одиноким источником света в потолке.
Свет этот чистый. Нетронутый. Спокойный.
Мысленным движением я останавливаю беду, рвущуюся в крохотный мир, построенный мной, проглатываю страх, пытающийся схватить меня за глотку. Я раздвигаю стены, делая комнату просторнее, пока не начинаю дышать. Пока не понимаю, что смогу встать.
Иногда мне хочется на время покинуть свою оболочку, свое усталое израненное тело, но слишком много цепей и слишком тяжело бремя. Единственное, что мне остается, – жить именно этой жизнью. И я уверен, что сегодня не смогу заставить себя посмотреть в зеркало.
Меня вдруг охватывает отвращение к самому себе. Мне надо как можно быстрее выбраться из этой комнаты, иначе мои мысли ополчатся на меня. Я торопливо принимаю решение и впервые почти не обращаю внимания, как и во что одет. Я натягиваю чистые брюки, но рубашку решаю не надевать. Просовываю здоровую руку в рукав блейзера, а правую половину пиджака набрасываю поверх перевязи с раненой рукой. В таком виде я выгляжу по меньшей мере смешно, но откладываю решение этого вопроса до завтра.
Прежде всего мне надо выбраться из этой комнаты.
Делалье здесь единственный человек, не испытывающий ко мне чувства ненависти.
Общаясь со мной, он в большинстве случаев объят страхом, однако он никак не проявляет интереса к тому, чтобы занять мое место. Я это чувствую, хотя и не совсем понимаю. Похоже, в этом здании только он рад тому, что я не погиб.
Небрежным жестом я останавливаю солдат, ринувшихся мне на помощь, когда я открываю дверь. Мне стоит огромных трудов взять себя в руки и унять дрожь в пальцах, когда я смахиваю со лба бисеринки пота, но я не могу позволить себе даже секундного проявления слабости. Им нет дела до моего самочувствия, они лишь хотят поближе посмотреть на зрелище, которое я собой представляю. Они жаждут увидеть первые трещины в моем рассудке. Но я не желаю, чтобы на меня таращились.
Моя работа – руководить ими.
Меня ранили, но это не смертельно. У меня масса дел, и я с ними справлюсь.
Рана скоро забудется.
Ее имя никогда больше не прозвучит.
Сжимая и разжимая кулаки, я иду в сторону зала «Л». Раньше я никогда не задумывался о том, какие длинные здесь коридоры и как в них много солдат. И негде спрятаться от их любопытных взглядов, в которых сквозит досада, что я не погиб. Мне даже не надо смотреть на них, чтобы узнать, о чем они думают. Но осознание того, что у каждого из них на уме, лишь придает мне решительности в стремлении прожить очень долгую жизнь.
Я не доставлю им удовольствия увидеть меня мертвым.
– Нет-нет.
В четвертый раз я взмахиваю рукой, отказываясь от чая и кофе.
– Я не употребляю кофеин, Делалье. Почему вы всегда настаиваете, чтобы мне его подавали?
– Полагаю, я всегда надеюсь, что вы передумаете, сэр.
Я поднимаю на него взгляд. Делалье улыбается странной, какой-то дрожащей улыбкой. Я не совсем уверен, но мне кажется, что он так пошутил.
– Почему же? – Я тянусь за кусочком хлеба. – Я вполне могу оставаться бодрым. Только идиот полагается на энергию, заключенную в бобах или листьях, чтобы не заснуть средь бела дня.
Делалье уже не улыбается.
– Да, – говорит он. – Разумеется, сэр.
Он склоняется над тарелкой. Я вижу, как его пальцы отодвигают чашку с кофе.
Я роняю хлеб на блюдо.
– Вы не должны, – обращаюсь я к нему, на сей раз спокойным тоном, – так быстро соглашаться с моим мнением. Защищайте свою точку зрения. Формулируйте четкие и логичные доводы. Даже если я возражаю.
– Конечно, сэр, – шепчет он. Несколько секунд молчит. Но потом я замечаю, как он снова тянется за кофе.
Делалье.
Он, пожалуй, единственный, с кем можно поговорить.
Изначально он был отправлен в этот сектор моим отцом, и с тех пор ему приказано оставаться здесь до истечения срока службы. И хотя он старше меня почти на сорок пять лет, он настаивает на том, чтобы быть у меня в подчинении. Его лицо мне знакомо с детства, он очень часто появлялся у нас дома, участвуя в многочисленных совещаниях задолго до того, как Оздоровление пришло к власти.
В нашем доме эти совещания шли бесконечной чередой.
Мой отец все время что-то планировал, проводил обсуждения и какие-то тайные переговоры, к которым меня не допускали. Участники этих совещаний сейчас правят миром, и, когда я смотрю на Делалье, я всякий раз удивляюсь, почему он никогда не стремился к командным высотам. С самого начала он был частью этого режима, однако создается впечатление, что он будет довольствоваться своим теперешним положением до самой смерти. Он предпочитает оставаться в тени даже тогда, когда я даю ему возможность высказаться; он отказывается от повышений, даже если я предлагаю ему куда большее жалованье. И в то время как я ценю его верность, его преданность действует мне на нервы. Кажется, он не хочет расставаться со своим нынешним положением.
Мне не следовало бы ему доверять.
И все же я ему верю.
Но я начинаю терять рассудок из-за того, что мне не с кем поговорить на равных. В отношениях с солдатами я должен держать определенную дистанцию не только потому, что все они жаждут моей смерти, но также и оттого, что, как их командир, я несу ответственность за принятие объективных решений. Я приговорил себя к жизни в одиночестве, где надо мной никто не стоит и где мне надо жить лишь своим умом. Я старался стать командиром, внушающим страх своим подчиненным, и это мне удалось: никто не усомнится в моем превосходстве и не выскажет мнение, противоречащее моему. Никто не обратится ко мне иначе, кроме как к командующему и правителю Сектора 45. Я никогда и ни к кому не испытывал дружеских чувств. Ни в детстве, ни теперь.
За одним исключением.
Месяц назад я столкнулся с исключением из правила. Нашелся
Я крепко зажмуриваюсь, по-моему, уже в десятый раз. Мои пальцы, стиснувшие вилку, разжимаются, и она падает на стол. Раненая рука снова отзывается болью, и я лезу в карман за таблетками.
– Вам не следует превышать суточную дозу в восемь пилюль, сэр.
Я отвинчиваю колпачок и отправляю в рот сразу три. Как же мне хочется унять дрожь в руках. Мои мышцы слишком напряжены. Натянуты как струна.
Я не жду, пока таблетки рассосутся, а разгрызаю их зубами, не обращая внимания на горечь. Жуткий металлический привкус помогает мне сосредоточиться.
– Доложите мне о Кенте.
Делалье опрокидывает чашку с кофе.
Чуть раньше я приказал прислуге выйти, так что Делалье приходится самому наводить порядок на столе. Я откидываюсь на спинку стула и смотрю в стену, мысленно подсчитывая потраченные зря минуты.
– Оставьте кофе в покое.
– Я… слушаюсь, конечно, сэр, извините…
– Прекратите.
Делалье роняет мокрые салфетки. Его руки тотчас застывают в воздухе над тарелкой.
– Докладывайте.
Я вижу, как у него дергается кадык. Он явно колеблется.
– Мы сами не знаем, сэр, – шепчет он. – Здание было почти невозможно обнаружить, тем более войти внутрь. Все входы закрыты изнутри, к тому же приржавели. Но когда мы нашли вход, – продолжает он, – когда мы нашли его, он был… Дверь разрушили. И мы понятия не имеем, как им это удалось.
Я резко подаюсь вперед.
– Что значит – разрушили?
Он качает головой.
– Все это… очень странно, сэр. Дверь просто изуродовали. Словно какой-то зверь растерзал ее когтями. В середине проема было лишь зияющее отверстие с рваными краями.
Я тотчас же встаю – слишком резко – и хватаюсь за стол, чтобы не упасть. У меня перехватывает дыхание от одной мысли о том, что могло там произойти. Помимо своей воли я с болезненным восторгом позволяю себе вспомнить ее имя, поскольку я знаю, что это ее рук дело. Она совершила нечто потрясающее, а меня не было там даже среди зрителей.
– Приготовьте транспорт, – приказываю я Делалье. – Встречаемся на плацу ровно через десять минут.
– Сэр…
Но я уже в коридоре.
Разорвана посередине. Словно неким зверем. Это верно.
Для ничего не подозревающего наблюдателя это стало бы, пожалуй, единственным объяснением, хотя даже в этом случае оно не имело бы смысла. Ни один зверь на свете не смог бы прорвать толстую броневую сталь, не лишившись при этом лап.
А ведь она вовсе не зверь.
Она нежное и вместе с тем смертельно опасное создание. Доброе, застенчивое и одновременно вселяющее ужас. Она полностью потеряла контроль и понятия не имеет, на что способна. И, несмотря на то что она ненавидит меня, я не могу не восхищаться ею. Я прямо-таки очарован ее напускной наивностью и невинностью и даже завидую дару, нечаянно свалившемуся на нее. Мне так хочется стать частью ее мира, узнать все ее помыслы и чаяния, чувствовать то, что ощущает она. Это, наверное, очень тяжкое бремя.
А теперь она где-то там, среди других людей, и предоставлена самой себе.
Что за дивное несчастье.
Я провожу пальцами по рваным краям отверстия, стараясь не порезаться. Дыра не имеет четкой формы, которую можно было бы придумать. Хаотично развороченная дверь несет на себе следы мучительного, отчаянного рывка. Мне остается лишь гадать, знала ли она, что делает, когда это все происходило, или же дар проявился у нее так же неожиданно, как в тот день, когда она прорвалась ко мне сквозь бетонную стену.
Я с трудом сдерживаю улыбку. Интересно, каким ей запомнился тот день? Каждый солдат, с которым я работал, участвовал в эксперименте, совершенно точно зная, чего ожидать, но я намеренно не посвятил ее во все детали. Я полагал, что эксперимент должен быть как можно более чистым, и надеялся, что дополнительные элементы реальности придадут ему подлинности. Но больше всего я хотел дать ей шанс исследовать ее истинную сущность – испытать ее силу в безопасном месте, – и с учетом ее прошлого я знал, что ребенок станет идеальным «детонатором». Однако я никак не ожидал таких потрясающих результатов. Ее дар оказался куда сильнее, чем я предполагал. И несмотря на то что я хотел обсудить с ней все последствия чуть позже, к тому времени, когда я пришел к ней, она уже планировала свой побег.
Улыбка исчезает с моего лица.
– Не угодно ли зайти внутрь, сэр? – Голос Делалье возвращает меня к действительности. – Смотреть там особо нечего, однако интересно отметить, что отверстие именно такого размера, чтобы через него без особых усилий мог протиснуться человек. Изначальное намерение, сэр, кажется совершенно очевидным.
Я отвлеченно киваю. Глазами я тщательно «снимаю» размеры дыры, стараясь представить, каково ей было оказаться здесь и пытаться проникнуть внутрь. Мне так хочется поговорить с ней обо всем этом.
И тут у меня начинает щемить сердце.
Я снова вспоминаю, что ее больше нет со мной. И на базе ее тоже нет.
Это я виноват в том, что она сбежала. Я позволил себе увериться, что она наконец одумалась и перешла на нашу сторону, и это повлияло на мою логику принятия решений. Мне следовало уделять больше внимания деталям. Моим солдатам. Я перестал видеть перспективу и высшую цель, саму причину того, зачем я перевез ее на базу. Я поступил глупо. И беспечно.
На самом же деле я был сбит с толку.
Ею.
Оказавшись здесь, она поначалу вела себя очень упрямо и инфантильно, но с течением времени она, казалось, пришла в норму, несколько успокоилась и стала меньше бояться. Мне приходится напоминать себе, что все ее подвижки к лучшему не имели ко мне никакого отношения.
Они имели отношение к Кенту.
Произошло предательство, казавшееся невозможным. Что она предпочтет мне робота, бесчувственного идиота наподобие Кента с пустыми, выхолощенными мыслями и интеллектом на уровне настольной лампы. Не понимаю, что именно он мог предложить ей и что она смогла в нем увидеть, кроме как инструмента для достижения своей цели – побега.
Она до сих пор не понимает, у нее нет будущего в мире обычных людей. Она чужая среди тех, кто никогда не поймет ее. И поэтому я должен ее вернуть.
Я лишь тогда понимаю, что произнес последнюю фразу вслух, когда слышу голос Делалье.
– Мы выслали розыскные партии на патрулирование всего сектора, – говорит он. – Мы также оповестили соседние секторы на случай, если они решатся пересечь…
– Что? – Я резко поворачиваюсь и спрашиваю тихим голосом, не сулящим ничего хорошего: – Что вы сказали?
Делалье бледнеет у меня на глазах.
– Я всего лишь ночь был без сознания! А вы уже успели оповестить соседние секторы об этой катастрофе…
– Я думал, вы захотите найти их, сэр, и считал, что если они попытаются скрыться где-то в другом месте…
Я делаю глубокий вдох, стараясь собраться с мыслями.
– Извините, сэр, но я считал, что для обеспечения безопа…
– С ней двое моих людей, лейтенант. Оба они не настолько глупы, чтобы направиться в другой сектор. У них нет ни допуска, ни способов получить допуск, необходимый для пересечения границ сектора.
– Но…
– Они исчезли сутки назад. Они серьезно ранены и нуждаются в помощи. Они передвигаются пешком и на угнанной машине, которую легко отследить. Далеко ли, – спрашиваю я его, едва не срываясь на крик, – они смогли уйти?
Делалье молчит.
– Вы объявили общенациональную тревогу. Вы уведомили сразу несколько секторов, и это означает, что о нашем провале теперь знает вся страна. И особые Уполномоченные Лица тоже в курсе. А что из этого последует? – Я сжимаю здоровую руку в кулак. – Что, по-вашему, из этого последует, лейтенант?
На какое-то мгновение мне кажется, что он лишился дара речи.
Затем…
– Сэр, – хрипит он, – прошу вас, простите меня…
Делалье провожает меня до самой двери.
– Соберите личный состав завтра на плацу ровно в десять ноль-ноль, – говорю я ему на прощание. – Мне придется сделать заявление касательно недавних событий, а также последующих действий.
– Слушаюсь, сэр, – отвечает Делалье, не поднимая взгляд. Он ни разу не посмотрел на меня с тех пор, как мы уехали со склада.
Однако мне надо беспокоиться совсем о другом.
Кроме дурацкого поступка Делалье, у меня масса других дел, которыми необходимо заняться прямо сейчас. Я не могу себе позволить усугублять и без того сложную ситуацию, и мне нельзя отвлекаться. Ни на нее. Ни на Делалье. Ни на кого было то ни было. Мне нужно сосредоточиться.
Как же не вовремя меня ранили!
Новости о случившемся уже вышли на общенациональный уровень. Гражданские лица и соседние секторы теперь знают о произошедшем у нас ЧП, и нам необходимо свести слухи о нем к наиболее достижимому минимуму. Мне придется каким-то образом минимизировать последствия оповещений, разосланных Делалье, и в то же время подавить любые поползновения к бунту среди гражданских. Они и так уже почти на грани, и достаточно одной искры или намека на неповиновение, чтобы они вышли из-под контроля. И хотя их погибло очень много, они, по-видимому, не понимают, что сопротивляться Оздоровлению – значит навлечь на себя еще большие страдания, а это неизбежно приведет к новым жертвам. Гражданских надо усмирить любой ценой.
Я не хочу войны в своем секторе.
Сейчас, как никогда раньше, мне нужно контролировать себя и сферу своей ответственности. Но мой ум мечется, мое тело устало и измучено раной. Весь день я был на грани обморока и сейчас не знаю, что мне делать, как взять себя в руки. Слабость чужда моему существу.
Всего за два дня этой девчонке удалось искалечить меня.
Я проглотил еще этих отвратительных таблеток, но сейчас я слабее, чем утром. Я думал, что смогу перенести боль и страдания, причиненные раной в плечо, но они никак не хотят отступать. Теперь я в полной зависимости от того, что поможет мне пережить предстоящие трудные недели. От лекарств, врачей, постельного режима.
И ради чего – непонятно.
Это почти невыносимо.
– Остаток дня я пробуду у себя, – говорю я Делалье. – Распорядитесь, чтобы мне приносили еду и не тревожили меня, если не поступят новые данные о беглецах.
– Слушаюсь, сэр.
– Это все, лейтенант.
– Так точно, сэр.
Я сам не понимаю, как мне плохо, пока не закрываю за собой дверь спальни. Я с трудом добираюсь до кровати и хватаюсь за спинку, чтобы не упасть. Меня снова прошибает пот, и я решаю скинуть верхнюю одежду, в которой был на сегодняшнем выезде. Я срываю с себя блейзер, который утром небрежно набросил на раненую руку, и падаю на постель. Меня вдруг начинает бить озноб. Моя здоровая рука дрожит, когда я тянусь к кнопке вызова врача.
Мне нужно наложить на рану свежую повязку. Мне нужно съесть что-нибудь существенное. И больше всего мне нужно по-настоящему помыться, что кажется совершенно невозможным.
Надо мной кто-то склоняется.
Я несколько раз моргаю, но могу различить лишь размытые силуэты. Какое-то лицо то принимает ясные очертания, то снова расплывается, пока я не оставляю тщетных попыток рассмотреть его. Мои глаза закрываются сами собой. Голова гудит. Боль огнем жжет кости, доходя до самой шеи, перед глазами мельтешат разноцветные пятна. Мне удается уловить лишь отрывки разговора.
– Внезапный подъем температуры…
– Может, сделать ему инъекцию успокаивающего…
– Сколько таблеток он принял?..
Я вдруг осознаю, что они убьют меня. Прекрасная возможность. Я слаб и не могу сопротивляться, и кто-то наконец явился, чтобы убить меня. Вот он, мой смертный час. Он пробил. А я почему-то не могу осознать это и покориться ему.
Я замахиваюсь и пытаюсь заткнуть эти голоса, из моей глотки вырывается какой-то звериный хрип. Что-то твердое ударяется о мою руку и со звоном падает на пол. Сильные пальцы хватают мою правую руку и прижимают ее к постели. Что-то затягивается у меня на лодыжках и на запястье. Я стараюсь сбросить с себя эти путы, в отчаянии колотя кулаком по воздуху. Черная мгла застилает мне глаза и уши, сжимает горло. Я не могу ни дышать, ни видеть, ни слышать, и удушье приводит меня в такой ужас, что я почти уверен, что сошел с ума.
Что-то холодное и острое вонзается мне в руку.
На какое-то мгновение я осознаю, что чувствую боль, после чего она охватывает меня целиком, без остатка.
– Джульетта, – шепчу я, – что ты здесь делаешь?
Я полуодет и готовлюсь начать очередной день, а для посетителей еще слишком рано. Эти часы перед восходом солнца – мой единственный период спокойствия, и никому не дозволено находиться здесь. Кажется невозможным, как она сумела пробраться в мои личные апартаменты.
Ее обязаны были остановить.
Тем не менее она стоит на пороге, глядя на меня немигающим взглядом. Я видел ее очень много раз, но сейчас все по-другому – смотря на нее, я испытываю физическую боль. Но почему-то меня тянет к ней, я хочу быть с ней рядом.
– Прости меня, – произносит она, ломая руки и отводя глаза. – Прости, прости, пожалуйста.
Я замечаю, во что она одета.
На ней темно-зеленое платье простого покроя из хлопка с эластиком, с облегающими рукавами и подчеркивающее мягкие изгибы ее тела. Оно гармонирует с зелеными огоньками в ее глазах, чего я никак не ожидал. Это одно из множества платьев, которые я выбрал для нее. Мне казалось, она с удовольствием наденет что-нибудь изящное после того, как ее так долго держали в клетке, словно зверя. Я не могу этого объяснить, но меня охватывает какое-то странное чувство гордости при виде того, что на ней вещь, которую я лично выбирал для нее.
– Прости меня, – снова повторяет она.
Я опять поражаюсь тому, что она совершила невозможное, проникнув сюда. В мою спальню. Смотрит на меня, стоящего без рубашки. У нее такие длинные волосы, что они ниспадают до середины спины. Я сжимаю кулаки, чтобы не поддаться жгучему желанию провести по ним руками. Она так прекрасна.
И я не понимаю, почему она все время извиняется.
Она закрывает за собой дверь. Приближается ко мне. Мое сердце бьется все чаще, и я чувствую, что тут что-то не так. Я никогда не реагирую подобным образом. Я не теряю контроля. Я вижу ее каждый день, при этом мне удается сохранять некое подобие превосходства. Но сейчас все не так, как обычно.
Она касается моей руки.
Ее пальцы пробегают по изгибу моего плеча, и от прикосновения ее кожи к моей мне хочется кричать. Боль рвет меня на части, но я не могу произнести ни слова. Я замер на месте.
Мне хочется крикнуть, чтобы она прекратила, чтобы ушла, но внутри меня словно разразилась война. Я счастлив, оттого что она рядом, даже если это причиняет мне боль, даже если в этом нет никакого смысла. Но сам я не могу коснуться ее, не могу ее обнять, как всегда этого хотел.
Она смотрит на меня.
Ее странные голубовато-зеленые глаза внимательно изучают меня, и я вдруг чувствую себя виноватым, сам не знаю почему. Но в ее взгляде есть что-то такое, что заставляет ощущать собственное ничтожество, словно она единственный человек, понявший, что внутри меня – пустота. Она нащупала трещины в этом панцире, который я вынужден носить день за днем, и от осознания этого я цепенею.
Эта девушка точно знает, как расправиться со мной.
Она кладет руку мне на ключицу.
Затем она хватает меня за плечо, вцепившись пальцами в кожу с такой силой, как будто пытается оторвать мне руку. Боль буквально ослепляет меня, и на сей раз я действительно кричу. Я падаю перед ней на колени, а она выкручивает мне руку, заворачивая ее назад, пока я не начинаю задыхаться, изо всех сил стараясь не поддаваться боли.
– Джульетта, – хриплю я, – пожалуйста…
Она запускает свободную руку мне в волосы и оттягивает назад мою голову, так что я вынужден смотреть ей прямо в глаза. Затем она наклоняется к моему уху, при этом ее губы почти касаются моей щеки.
– Ты любишь меня? – шепчет она.
– Что? – с трудом выдыхаю я. – Что ты делаешь?..
– Ты все еще любишь меня? – переспрашивает она. Теперь ее пальцы ощупывают мое лицо, скользят по подбородку.
– Да, – отвечаю я. – Да, все еще люб…
Она улыбается.
Своей дивной невинной улыбкой. Я впадаю в ступор, когда она еще сильнее сжимает мою руку. Она так выкручивает мне плечо, что я почти уверен, что она его вывихнула. Перед глазами у меня пляшут цветные пятна, и я слышу ее голос:
– Осталось немного.
– Что? – в отчаянии спрашиваю я, пытаясь оглядеться. – Что немного?
– Еще немного, и я уйду.
– Нет-нет, не уходи… Куда ты?..
– Ты поправишься, – произносит она. – Обещаю.
– Нет, – хриплю я, – нет…
Она вдруг отталкивает меня, и я просыпаюсь так внезапно, что у меня перехватывает дыхание.
Я недоуменно моргаю и понимаю, что проснулся посреди ночи. Со всех сторон меня обступает непроглядная тьма. Я тяжело дышу, рука туго стянута и пульсирует от боли. Тут я понимаю, что действие обезболивающего препарата закончилось. На руке под бинтом закреплена небольшая коробочка. Я нажимаю кнопку, чтобы вколоть себе еще одну дозу.
Мне требуется несколько секунд, чтобы привести дыхание в норму. Паника понемногу отступает.
Джульетта.
Я не могу контролировать кошмары, но в минуты пробуждения ее имя – единственное воспоминание, которое я могу себе позволить.
Потому что другие воспоминания о ней сопровождаются унижением и самоуничижением.
– Н-да, ну и зрелище. Мой сын, связанный, словно дикий зверь.
Я почти уверен, что мне снится очередной кошмар. Я медленно открываю глаза и смотрю в потолок. Я не делаю резких движений, однако ощущаю тяжелые путы, стягивающие мое левое запястье и обе лодыжки. Раненая рука перевязана и закреплена у меня на груди. И хотя плечо все еще болит, рана лишь немного ноет. Я чувствую, что у меня прибавилось сил. Даже голова прояснилась, и я четче воспринимаю окружающее. Однако во рту я ощущаю какой-то кислый металлический привкус и гадаю, сколько же я пролежал в постели.
– Ты и вправду думал, что я ничего не узнаю? – с усмешкой спрашивает он.
Он подходит к моей кровати, и его шаги отдаются во всем моем теле.
– Ты вынуждаешь Делалье бормотать извинения за то, что меня потревожили, и умолять моих людей винить только его за все хлопоты, связанные с этим непредвиденным визитом. Несомненно, что ты до смерти перепугал старика всем этим, тогда как на самом деле я бы все узнал и без его оповещений. Подобное происшествие, – заключает он, – не из тех, что можно легко скрыть. Надо быть полным идиотом, чтобы думать иначе.
Я чувствую на лодыжках легкое подергивание и понимаю, что он меня развязывает. Он так внезапно и неожиданно касается моей кожи, что я ощущаю внутри темную пустоту, вот-вот готовую обернуться болью. К горлу подступает тошнота. Требуется все мое самообладание, чтобы рывком не отстраниться от него.
– Сядь-ка, сынок. Сейчас ты должен вполне быть в форме. Ты сглупил, принявшись отдыхать, когда не надо, и теперь ты залежался. Ты три дня провалялся без сознания, а я прибыл двадцать семь часов назад. Вставай же. Это смешно, в самом-то деле.
Я продолжаю смотреть в потолок. Едва дыша.
Отец меняет тактику.
– Знаешь, – осторожно начинает он, – я ведь слышал о тебе преинтересную историю…
Он присаживается на край кровати, матрас скрипит под тяжестью его тела.
– Хочешь, я тебе ее перескажу?
Моя левая рука начинает трястись. Я судорожно цепляюсь пальцами за простыню.
– Рядовой 45В-76423. Флетчер, Симус. – Пауза. – Тебе знакомо это имя?
Я зажмуриваю глаза.
– Вообрази себе мое удивление, – произносит он, – когда я узнал, что мой сын наконец-то поступил правильно. Что он в конце концов проявил инициативу и избавился от предателя, регулярно воровавшего имущество со складов. Слышал, ты всадил ему пулю прямо в лоб. – Смешок. – Я поздравил себя и сказал, что ты наконец-то возмужал и научился управлять должным образом. Я почти гордился тобой. Вот почему я испытал еще большее потрясение, узнав, что семья Флетчера цела и невредима. – Он вдруг заламывает руки. – Потрясение, разумеется, оттого, что ты, как никто другой, должен знать основополагающее правило. В семье изменника все заражены изменой, и одно-единственное предательство автоматически обрекает их на смерть.
Он кладет руку мне на грудь.
Я снова мысленно строю стены. Белые стены. Цементные блоки. Пустые комнаты и большие открытые пространства.
Внутри меня ничего нет. Ровным счетом ничего.
– Как это, однако, забавно, – продолжает он, на сей раз задумчиво, – поскольку я сказал себе, что надо выждать и обсудить это с тобой. Но так получилось, что подходящий момент выдался именно теперь. – Я почти слышу, как он улыбается. – Должен сказать, что я чрезвычайно… разочарован. Хотя и не удивлен. – Он вздыхает. – Всего за месяц ты потерял двух солдат, не смог справиться с психованной девчонкой, взбаламутил весь сектор и спровоцировал гражданских на бунт. Так что я ничуть не удивлен.
Его рука перемещается и ложится мне на ключицу.
«Белые стены», – думаю я.
Бетонные блоки.
Пустые комнаты. Открытые пространства.
Внутри меня ничего нет. Ровным счетом ничего.
– Но хуже всего, – произносит он, – вовсе не то, что ты умудрился унизить меня, нарушив порядок, который мне наконец-таки удалось установить. И даже не то, что ты схлопотал при этом пулю. Куда хуже, что ты выказал сочувствие семье предателя, – подытоживает он, рассмеявшись счастливым звонким смехом. – Вот это непростительно.
Я открываю глаза, часто мигая от яркого света флуоресцентных ламп у меня над головой, и пристально смотрю на расплывчатое белое пятно. Я не пошевелюсь. Я не заговорю.
Его рука смыкается у меня на глотке.
Это столь резкое и грубое движение, я чувствую нечто вроде облегчения. В глубине души я всегда надеюсь, что он доведет дело до конца и все-таки позволит мне умереть. Но он всегда останавливается. На полпути.
Пытка не является таковой, если есть хоть малейшая надежда, что она прекратится.
Он резко отпускает меня и тут же получает именно то, чего добивается. Я вскакиваю, кашляя и мотая головой, и издаю звук, подтверждающий его присутствие в комнате. Все мое тело дрожит, мышцы не слушаются от потрясения и долгого лежания. Я покрываюсь холодным потом, мне тяжело и больно дышать.
– Тебе крупно повезло, – говорит он как-то слишком тихо. Он уже стоит, а не нависает надо мной. – Очень повезло, что я оказался здесь исправить положение. Чрезвычайно повезло, что у меня было время исправить ошибку.
Я замираю.
Комната кружится у меня перед глазами.
– Мне удалось вычислить его жену, – продолжает он. – Жену Флетчера и его троих детей. Я слышал, что они даже благодарили тебя. – Пауза. – Ну, это было до того, как я приказал их убить, и полагаю, что сейчас это уже не имеет значения, но мои люди донесли мне, что семейство передавало тебе привет. Похоже, она тебя запомнила, – произносит он с легкой усмешкой. – Жена. Она сказала, что ты их навещал незадолго до всех этих… неприятностей. Она говорила, что ты регулярно объезжаешь жилые районы и общаешься с гражданскими.
Я шепчу лишь два слова, которые мне удается выдавить из себя:
– Вон отсюда.
– Узнаю своего сынка! – отвечает он, жестом указывая на меня. – Жалкого, мягкотелого дурачка. Иногда ты мне так отвратителен, что я подумываю, не пристрелить ли мне тебя самому. И потом я понимаю, что тебе, наверное, это понравится, да? Будет кого винить в собственном крахе, а? И я думаю: нет, лучше пусть умрет от собственной глупости.
Я смотрю прямо перед собой, сжимая пальцами матрас.
– Теперь скажи мне, – спрашивает он, – что у тебя с рукой? Делалье бормотал что-то невнятное, да и другие тоже.
Я молчу.
– Так тебе стыдно признаться, что тебя ранил один из твоих солдат?
Я закрываю глаза.
– А что там с девчонкой? – продолжает он. – Как ей удалось улизнуть? Она ведь сбежала с одним из твоих людей?
Я сжимаю простыню с такой силой, что у меня начинает дрожать рука.
– Скажи мне, – не унимается он, наклонившись к моему уху, – как бы ты обошелся с таким предателем? Тоже бы навестил его семью? Поболтал бы с женой?
Я не хочу говорить это вслух, но не могу вовремя сдержаться:
– Я убью его.
Он вдруг издает такой взрыв хохота, что это скорее похоже на вой. Он легонько хлопает меня по затылку и взъерошивает мне волосы пальцами, которыми совсем недавно сжимал мне горло.
– Вот так-то лучше, – одобрительно произносит он. – Гораздо лучше. А теперь вставай. Нас ждет работа.
И я думаю: да, я бы не отказался поработать, чтобы стереть Адама Кента с лица земли.
Предатель вроде него не имеет права жить.
Я стою под душем так долго, что начинаю терять чувство времени.
Раньше такого никогда не случалось.
Все как-то не так, вкривь и вкось. Я подолгу обдумываю свои решения, сомневаюсь во всем, во что, казалось, я никогда не верил, и впервые в жизни я чувствую себя донельзя, смертельно усталым.
Здесь мой отец.
Мы снова спим под одной трижды проклятой крышей. Я искренне надеялся, что подобное никогда больше не повторится. И тем не менее он здесь, на базе, в своих личных апартаментах, и пробудет тут до тех пор, пока не убедится, что можно спокойно уезжать. А это значит, он станет решать наши проблемы, перевернув вверх дном весь Сектор 45. Из чего следует, что он понизит меня до положения своей марионетки и курьера, поскольку мой отец никогда и никому не показывается на глаза, кроме тех, кого он намеревается убить.
Он Верховный главнокомандующий Оздоровления и предпочитает анонимно диктовать свою волю. Он перемещается в сопровождении группы лично им отобранных солдат, получает информацию и отдает приказы через своих людей, а столицу покидает только в чрезвычайно редких случаях.
Известие о его прибытии в Сектор 45 скорее всего уже облетело базу и, несомненно, привело в ужас моих солдат. Поскольку его присутствие, реальное или воображаемое, означает только одно: нескончаемую пытку.
Как давно я не чувствовал себя трусом.
И в то же время я счастлив. Я упиваюсь затянувшейся иллюзией собственной силы. Самому встать с постели и помыться – это маленькая победа. Врачи обернули мою раненую руку каким-то водонепроницаемым пластиком, чтобы я смог принять душ, и я наконец чувствую себя достаточно хорошо, чтобы твердо стоять на ногах. Тошнота ушла, головокружение исчезло. Наконец-то я могу ясно мыслить, хотя перспективы представляются мне весьма туманными.
Я заставил себя не думать о ней, однако начинаю осознавать, что для этого у меня еще недостаточно сил. Особенно теперь, когда я активно ищу ее. Есть в этом какой-то внутренний конфликт.
Сегодня мне нужно вернуться в ее комнату.
Мне надо перебрать ее вещи в поисках зацепки, которая помогла бы мне найти ее. Койки, рундуки и платяные ящики Кента и Кисимото тщательно перерыли, но не нашли ничего подозрительного. Однако я приказал своим подчиненным оставить в ее комнате – комнате Джульетты – все как есть. Никому, кроме меня, не разрешается туда заходить. Пока я сам там все не осмотрю.
И это, согласно приказу моего отца, является моей первоочередной задачей.
– Это все, Делалье. Я извещу вас, если мне понадобится помощь.
В последнее время он сопровождает меня дольше обычного. Скорее всего он приходил справиться обо мне, когда я не появился на построении, которое назначил два дня назад, и, к своему удовольствию, обнаружил меня в бреду и на грани безумия. Каким-то образом ему удалось переложить на себя вину за все случившееся.
Будь на его месте кто-то другой, я бы понизил его в звании.
– Слушаюсь, сэр. Извините, сэр. И простите меня… я не хотел создавать дополнительных проблем…
– У меня к вам нет претензий, лейтенант.
– Извините, сэр, – шепчет он и как-то обмякает, опустив голову.
Его извинения начинают раздражать меня.
– Соберите личный состав в тринадцать ноль-ноль. Я все же должен сделать заявление касательно последних событий.
– Слушаюсь, сэр, – кивает он, не поднимая взгляда.
– Можете идти.
– Слушаюсь, сэр.
Он берет под козырек и исчезает.
Я остаюсь один перед ее дверью.
Забавно, но навещать ее здесь стало входить у меня в привычку. Я испытывал какое-то странное умиротворение от сознания того, что мы с ней живем в одном здании. Ее присутствие на базе изменило для меня буквально все: в течение того времени, что она провела здесь, мне впервые стало нравиться жить в моих апартаментах. Я с нетерпением ждал ее вспышек ярости. Ее истерик. Ее смешных доводов. Я хотел, чтобы она орала на меня; я бы поздравил ее, если бы она ударила меня по лицу. Я всегда провоцировал ее, играя с ее эмоциями. Я хотел увидеть настоящую девушку, скрытую за стеной страха. Мне хотелось, чтобы она наконец сбросила ею же самой придуманные и стянутые путы.
Поскольку я знал, что здесь, в замкнутом и изолированном пространстве, она могла притворяться тихой и кроткой, то там, среди хаоса разрушения, она станет совершенно другим человеком. Я просто ждал. Изо дня в день терпеливо ждал, когда же она осознает свои истинные возможности, так и не поняв, что доверил ее солдату, который может отнять ее у меня.
Вот почему мне надо было застрелиться.
Вместо этого я открываю дверь.
Дверная панель задвигается, когда я вхожу внутрь. Я стою один в комнате, помнящей ее последнее прикосновение. Постель в беспорядке, дверцы изысканно украшенного шкафа приоткрыты, разбитое окно наскоро затянуто пластиком. Я чувствую тоскливую пустоту под ложечкой, на которую стараюсь не обращать внимания.
Сосредоточься.
Я захожу в ванную и изучаю туалетные принадлежности и ящички, даже заглядываю в душевую кабину.
Ничего.
Я возвращаюсь к кровати и провожу рукой по скомканному одеялу и разбросанным подушкам. На какое-то мгновение я позволяю себе осмотреть свидетельства того, что она действительно когда-то здесь находилась, а затем разбираю постель. Простыни, наволочки, одеяла – все летит на пол. Я тщательно изучаю каждый сантиметр подушек, матраса и кроватной рамы. И опять ничего не обнаруживаю.
Прикроватная тумбочка. Ничего.
Под кроватью. Ничего.
Светильники, выключатели, обои, каждый предмет одежды в ее шкафу. Ничего.
И только когда я направляюсь к двери, я что-то задеваю ногой. Смотрю вниз. И под носком ботинка вижу неприметный четырехугольный предмет. Маленький потертый блокнотик, который уместился бы у меня на ладони.
Я настолько поражен, что какое-то время не в силах сдвинуться с места.
Как же я мог забыть?
Этот блокнотик торчал у нее из кармана в тот день, когда она сбежала. Я обнаружил его сразу перед тем, как Кент приставил мне ко лбу пистолет, и в какой-то момент среди общей неразберихи я, должно быть, обронил блокнот. Теперь-то я понимаю, что именно его и надо было искать в первую очередь.
Я наклоняюсь, чтобы поднять его, аккуратно вытряхивая застрявшие между страниц осколки стекла. Рука дрожит, сердце громко пульсирует в ушах. Я понятия не имею, что в блокноте. Рисунки. Заметки. Неясные обрывки мыслей.
Все, что угодно.
Верчу блокнот в руках, мысленно запоминая складки на неровной истертой поверхности. У него неприметная коричневая обложка, но я не могу определить, стала ли она такой от времени или же это ее изначальный цвет. Интересно, давно ли он у нее. И где она его раздобыла.
Я пячусь назад и натыкаюсь на кровать. Колени у меня подгибаются, и я хватаюсь за матрас, чтобы сохранить равновесие. Делаю робкий вдох и закрываю глаза.
Я отсмотрел мониторные видеозаписи ее пребывания в психушке, но это не принесло почти никакой пользы. Освещение всегда было слишком слабым, а свет из маленького окошка почти не доходил до дальних углов ее палаты. Очень часто она представляла собой лишь неясные очертания неопределенной формы, расплывчатую тень, которую не сразу и заметишь. Наши камеры годятся лишь на то, чтобы засечь движение или несколько мгновений, когда солнце падает на нее под нужным углом. Но она редко двигалась. Почти все время она не шевелясь сидела на кровати или в темном углу. И постоянно молчала. Если она что-то и говорила, то это были не слова в буквальном смысле. Она говорила только числами.
Считала.
В этом ее поведении было что-то абсолютно нереальное. Я не мог даже различить ни ее лица, ни очертаний фигуры. И все же она восхитила меня тем, что могла казаться такой спокойной и неподвижной. Она часами сидела не шевелясь на одном месте, а я всегда ломал голову над тем, что же она думает, как она вообще может существовать в этом замкнутом мире. Но больше всего мне хотелось услышать, как она говорит.
Я безумно хотел слышать ее голос.
Я всегда надеялся, что она заговорит на знакомом мне языке. Мне казалось, она начнет с чего-то очень простого. Возможно, с чего-то трудноразличимого. Но когда в первый раз нам посчастливилось засечь, как она говорит, я не мог оторваться. Я сидел и остолбенело наблюдал, как она коснулась рукой стены и начала считать.
До 4572.
Я смотрел, как она считает. До 4572.
На это ушло пять часов.
Лишь позднее я понял, что она считала вдохи и выдохи.
После этого я начал беспрестанно думать о ней. Задолго до того как ее привезли на базу, я постоянно возвращался к мыслям о том, что она делает и заговорит ли она снова. Если она не считала вслух, считала ли она про себя? Мыслила ли она буквами? Законченными фразами? Злилась ли она? Грустила ли? Почему она казалась такой безмятежной, в то время как я слышал, что она представляет собой непредсказуемое безумное животное? Или это все обман, ловкий трюк?
Я изучил все до единого документы, касавшиеся ее жизни. Я вник во все детали ее истории болезни и полицейских протоколов. Я тщательно просмотрел все замечания ее учителей в школе, заключения врачей, ее официальный приговор, вынесенный судом Оздоровления, и даже анкету из психиатрической лечебницы, заполненную ее родителями. Я знал, что ее исключили из школы в четырнадцать лет. Мне было известно, что ее подвергали довольно жестоким методам обследования, заставляли принимать различные – и опасные – экспериментальные препараты и что она прошла принудительный курс электрошоковой терапии. За два года она успела побывать в девяти разных центрах для временного содержания несовершеннолетних преступников, и ее осмотрели больше полусотни врачей. Все они описывали ее как чудовище. Они характеризовали ее как общественно опасную личность и угрозу всему роду человеческому. Как девочку, которая погубит наш мир и которая уже сделала для этого первый шаг, убив ребенка. Когда ей исполнилось шестнадцать, ее родители потребовали, чтобы ее изолировали. Так с ней и поступили.
Все это казалось мне полнейшим вздором.
Девушка-изгой, отринутая обществом и даже своей семьей. Чувства в ней должны бурлить через край. Ярость. Депрессия. Ненависть. Где же они?
Она совсем не походила на других обитателей психиатрической лечебницы, людей действительно больных. Кто-то часами бросался на стены, ломая себе кости и разбивая головы. Кто-то обезумел настолько, что до крови расцарапывал себе кожу, буквально разрывая себя на части. Кто-то во весь голос разговаривал сам с собой, смеясь, распевая песни и споря. Почти все срывали с себя одежду, ходили нагишом и спали, покрывшись коркой из собственных экскрементов. Она была единственной, кто регулярно принимал душ или стирал свою одежду. Она спокойно принимала пищу и съедала все, что ей давали. А большую часть времени она проводила, глядя в окно.
Ее продержали взаперти почти десять месяцев, но она не утратила человеческого достоинства. Я хотел знать, как она смогла выдержать так долго и как ей удалось достичь такого безупречного внешнего спокойствия. Я восхищался ею, завидуя ее самообладанию и стойкости перед лицом всего, что ей пришлось вынести. Не знаю, отдавал ли я себе тогда отчет в том, что чувствовал, но был твердо уверен – она должна принадлежать только мне.
Мне хотелось узнать ее тайны.
И вот однажды, находясь в палате, она встала и подошла к окну. Только-только занимался рассвет, и тогда я впервые ясно увидел ее лицо. Она прижала ладонь к оконному стеклу и прошептала всего два слова.
«Прости меня».
Я бессчетное количество раз пересматривал этот фрагмент.
Я не мог никому признаться в том, что она вызвала во мне еще большее восхищение. Мне приходилось притворяться, разыгрывать по отношению к ней внешнее равнодушие и даже высокомерие. Ей предназначалась роль нашего орудия и ничего более, некоего «инновационного пыточного инструмента».
Винтика, до которого мне не было никакого дела.
В ходе своего исследования я натолкнулся на ее материалы случайно. Совпадение, и все. Я наткнулся на нее отнюдь не в поисках нового «живого оружия». Задолго до того как я впервые увидел ее видеоархив и перемолвился с ней словом, я вел исследования в другой области. С другой целью.
И по совсем другим причинам.
История об использовании ее в качестве оружия предназначалась моему отцу: мне нужен был предлог, чтобы работать с ней и получить необходимый допуск для изучения всех материалов по ней. Это был спектакль, который мне пришлось разыгрывать перед своими подчиненными и перед сотнями камер, отслеживающих каждый мой шаг. Я переправил ее на базу не для того, чтобы задействовать ее способности. И разумеется, я никак не ожидал, что увлекусь ею.
Но мои истинные мотивы умрут вместе со мной.
Я буквально падаю на кровать. Кладу руку на лоб и провожу ею по лицу. Я никогда бы не подсадил к ней Кента, если бы смог выкроить время и самому стать «подсадной уткой». Каждый мой шаг был ошибкой. Каждая тщательно просчитанная комбинация заканчивалась провалом. Мне хотелось лишь понаблюдать, как она проявит себя в общении с другим человеком. Изменится ли она, разрушит ли она обычным разговором выработанные мной вероятностные прогнозы. Но вид того, что она с кем-то говорит, сводил меня с ума. Я ревновал. Смешно. Я хотел, чтобы она узнала меня, чтобы она говорила со мной. И тогда я испытал странное, необъяснимое чувство, что она, возможно, единственный человек в мире, который мне небезразличен.
Я заставляю себя сесть. Со злобой смотрю на зажатый в руке блокнот.
Я потерял ее.
Она меня ненавидит.
Она меня ненавидит, а я испытываю к ней отвращение и, вероятно, никогда ее больше не увижу. Все это – результат моих «трудов». Этот блокнот, наверное, – единственное, что у меня от нее осталось. Моя рука застыла над обложкой, словно подталкивая меня открыть его и вновь обрести ее, хотя бы ненадолго, хотя бы на бумаге. И в то же время я охвачен ужасом. Это добром не кончится. Там может оказаться то, что мне совсем не захочется увидеть. А что, если она поверяла дневнику свои мысли о чувствах к Кенту? Тогда я могу выброситься из окна.
Я бью себя кулаком по лбу. Делаю глубокий вдох, чтобы совладать с собой.
Наконец, я открываю блокнот. И вижу первую страницу.
И лишь теперь я начинаю понимать истинный смысл того, что я нашел.
Я резко захлопываю блокнот.
Рука у меня снова дрожит, и на сей раз я не могу совладать с ней. Теперь дрожь исходит откуда-то изнутри меня, от глубокого осознания того, что именно я держу в руках. Дневник не о том, что происходило с ней здесь. Он не имеет отношения ни ко мне, ни к Кенту, ни к кому бы то ни было. Этот дневник – хроника дней, проведенных ею в сумасшедшем доме.
И вдруг этот маленький потертый блокнотик становится мне дороже всего на свете.
Сам не знаю, как мне удается так быстро добраться до своих апартаментов. Мне лишь известно, что я захлопнул дверь в спальню, открыл дверь в кабинет и заперся там изнутри. И вот я сижу за столом, отодвинув бумаги и секретные донесения, уставившись на истертую обложку блокнота, который читаю с леденящим ужасом. В этом дневнике есть что-то очень личное. Создается впечатление, что его листы связаны между собой чувствами бесконечно одинокого человека и наиболее страшными моментами его жизни. Она писала все это в самые тяжкие моменты своей недолгой семнадцатилетней жизни, и я думаю, что мне удастся то, чего я всегда хотел.
Заглянуть в ее мир.
И хотя напряженное ожидание буквально убивает меня, я вдруг очень остро ощущаю, каким горьким может быть разочарование. Я отчего-то теряю уверенность в том, что мне хочется познать ее мир. И все-таки хочется. На все сто.
Я медленно открываю блокнот и переворачиваю страницу. День третий.
Эти четыре слова ранят меня больнее всего на свете.
Моя грудь вздымается, мне трудно дышать. Но я заставляю себя читать дальше.
Очень скоро я понимаю, что в записях нет никакой упорядоченности. Похоже на то, что она опять начала сначала, когда странички кончились и она убедилась, что свободного места больше нет. Тогда она стала писать на полях и поверх старого текста мелким, почти нечитаемым почерком. Повсюду нацарапаны какие-то числа, иногда одно из них встречается множество раз. Частенько одно и то же слово написано, зачеркнуто, обведено кружком и подчеркнуто. Почти на каждой странице перечеркнутые предложения и целые абзацы.
Одним словом – полный хаос.
У меня сжимается сердце, когда я понимаю, что ей пришлось пережить. В свое время я строил догадки насчет того, какие страдания она испытывала, будучи запертой в жуткой полутемной клетке. Но, убедившись в этом воочию, я уже жалею о том, что оказался прав.
И теперь, даже прилагая все силы к тому, чтобы прочесть ее записи в каком-то хронологическом порядке, я убеждаюсь, что не могу разгадать метод, с помощью которого она все нумеровала. Разобраться в системе, на которой построен дневник, под силу только ей одной. Я могу лишь листать блокнот и выискивать наиболее связные куски текста.
Мой взгляд замирает на одном из фрагментов.
Я швыряю блокнот на пол.
И тут же вскакиваю, пытаясь унять лихорадочно бьющееся сердце. Я запускаю руку в волосы. Как мне близки эти слова, как знакомы. История ребенка, над которым издевались родители. Запертого и забытого. Как все это мне знакомо.
Я никогда в жизни не читал ничего подобного. Такого, что пробирало бы меня до глубины души. И я знаю: не надо было это читать. Каким-то образом я осознаю, что мне это не поможет, ничему меня не научит, не даст мне никаких зацепок по поводу того, где она могла скрыться. Я лишь знаю, что сойду с ума, если продолжу чтение.
Но я не могу ничего с собой поделать и снова тянусь к дневнику.
Опять открываю его.
Переговорное устройство вдруг издает пронзительный визг, так что я чуть не падаю со стула и хватаюсь за стену. Дрожь в руках не унимается, на лбу выступает испарина. Перевязанную руку нестерпимо жжет, а ноги делаются ватными. Мне приходится собрать в кулак всю свою волю, чтобы мой голос звучал обыденно, и нажимаю кнопку.
– Что такое? – недовольно спрашиваю я.
– Сэр, я хотел узнать, все ли у вас… то есть построение, сэр, если, конечно, я не перепутал время… Прошу простить, что побеспокоил…
– Бога ради, Делалье, – отвечаю я как можно более спокойным голосом, – перестаньте наконец извиняться. Уже иду.
– Слушаюсь, сэр, – говорит он. – Благодарю вас, сэр.
Я отпускаю кнопку.
Затем беру блокнот, сую его в карман и иду к двери.
Я стою на краю помоста, возвышающегося над плацем, и смотрю на тысячи лиц, глядящих на меня немигающими глазами. Это мои солдаты. Они стоят в шеренгах по одному, одетые в повседневную форму. Черные рубашки, черные брюки, черные ботинки.
Без оружия.
У каждого стиснутый кулак левой руки прижат к сердцу.
Я делаю над собой усилие, чтобы взять себя в руки и сосредоточиться, но мои мысли упорно возвращаются к лежащему в кармане блокноту. Он жжет мне кожу и манит к себе своими тайнами.
Я сам не свой.
Мои мысли опутаны словами, которые мне не принадлежат. Я делаю резкий вдох, чтобы сбросить висящую перед глазами пелену, и сжимаю и разжимаю кулак.
– Сектор 45! – обращаюсь я к застывшим солдатам, говоря прямо в сетку микрофона.
Они одновременно делают резкое движение, опустив левую руку и прижав стиснутый кулак правой к груди.
– Сегодня я решил уведомить вас о нескольких недавних событиях, – продолжаю я. – Результат одного из них вы все видите.
Я показываю на свою раненую руку. Внимательно вглядываюсь в их слишком уж бесстрастные лица.
Я вижу их подлые мысли как на ладони.
Они считают меня кем-то вроде безумного ребенка. В них нет ни уважения ко мне, ни верности. Они огорчены тем, что я стою перед ними. Они испытывают злобу и даже отвращение, оттого что моя рана оказалась не смертельной.
Но они смертельно боятся меня.
И это все, что мне требуется.
– Я был ранен, – объявляю я, – во время преследования двух перебежчиков. Рядовые Адам Кент и Кенджи Кисимото спланировали побег с целью похищения Джульетты Феррарс, недавно переведенной в Сектор 45 и представляющей для нас чрезвычайную ценность. Они обвиняются в незаконном захвате и удержании мисс Феррарс. Однако, что куда более важно, они признаны виновными в измене Оздоровлению. При обнаружении они будут немедленно уничтожены.
Я еще раз убеждаюсь в том, что ужас – одно из наиболее ярко проявляющихся чувств. Даже на каменном лице солдата.
– Во-вторых, – продолжаю я, на сей раз чуть медленнее, – с целью стабилизации обстановки в Секторе 45, предотвращения волнений среди гражданского населения и для нейтрализации последствий недавних происшествий к нам на базу прибыл Верховный главнокомандующий Оздоровления. Это произошло, – обращаюсь я к ним, – почти тридцать шесть часов назад.
Кто-то из солдат опустил сжатые кулаки. Забылись. Смотрят вытаращенными глазами.
Окаменели.
– Вы окажете ему гостеприимство, – говорю я.
Они падают на колени.
Как это странно – обладать подобной властью. Интересно, гордится ли мой отец тем, что он создал. Что я способен всего лишь несколькими словами, одним его титулом повергнуть тысячи взрослых мужчин на колени. Это ужасающее и вместе с тем пьянящее ощущение.
Я мысленно считаю до пяти.
– Встаньте.
Они поднимаются. Затем проделывают маршевый артикул.
Пять шагов назад, пять вперед, стой, раз-два. Они вздымают вверх левую руку, сжатую в кулак, и опускаются на одно колено. На сей раз я не приказываю им встать.
– Будьте готовы, господа, – обращаюсь я к ним. – Мы не будем знать ни сна, ни отдыха, пока не разыщем Кента и Кисимото и пока мисс Феррарс вновь не окажется на базе. В ближайшие двадцать четыре часа я получу указания от Верховного главнокомандующего, который поставит нам боевую задачу. Тем временем вы должны уяснить два момента: первое – мы не допустим волнений среди гражданского населения и приложим все усилия для соблюдения им обязательств по отношению к новому миру. И второе – не сомневайтесь, что мы найдем рядовых Кента и Кисимото. – Я ненадолго умолкаю. Обвожу их взглядом, внимательно всматриваясь в лица. – Пусть их судьба послужит вам примером. Предателям не место в Оздоровлении. И мы никогда не прощаем их.
Один из сопровождающих моего отца ждет меня у двери.
Я бегло смотрю в его сторону, но не успеваю разглядеть лица.
– Докладывайте, рядовой.
– Сэр, – произносит он, – мне поручено известить вас, что Верховный главнокомандующий ожидает вас на обед в его апартаментах в двадцать ноль-ноль.
– Считайте ваше поручение выполненным.
Я делаю шаг и собираюсь открыть дверь.
Он выступает вперед, загородив мне дорогу.
Я поворачиваюсь и пристально смотрю на него.
Он стоит почти в полуметре от меня: это скрытое проявление неуважения, подобного не позволяет себе даже Делалье. Но в отличие от моих подчиненных окружающие отца подхалимы считают себя счастливчиками. Быть членом свиты Верховного главнокомандующего почитается за огромную привилегию и честь. Они подчиняются только ему и никому больше.
И вот этот рядовой пытается доказать свое превосходство надо мной.
Он завидует мне. Он считает, что я не достоин быть сыном Верховного главнокомандующего Оздоровления. Это написано у него на лице.
Я с трудом удерживаюсь от смеха, когда смотрю в его холодные серые глаза и черную бездну его души. Рукава его форменной рубашки засучены выше локтей, выставляя напоказ армейские татуировки. Концентрические черные круги, красующиеся у него на предплечьях, обведены красным, зеленым и синим. Это единственный отличительный знак того, что он служит в элитном подразделении. Я всегда отказывался участвовать в подобных жутких ритуалах «клеймения».
Рядовой все еще таращится на меня.
Я поворачиваю голову в его сторону и удивленно приподнимаю брови.
– Мне приказано, – объясняет он, – дождаться устного подтверждения, что приглашение принято.
Какую-то секунду я размышляю, есть ли у меня выбор, и убеждаюсь, что его нет.
Я, как и остальные марионетки в этом мире, полностью завишу от воли моего отца. Это истина, с которой мне приходится мириться изо дня в день: я не смогу даже словом возразить человеку, который держит меня за горло.
Я становлюсь противен сам себе.
Я встречаюсь с ним взглядом и какое-то мгновение гадаю, есть ли у него имя, прежде чем осознаю, что мне это совершенно безразлично.
– Считайте, что оно принято.
– Так точно, сэ…
– И в следующий раз, рядовой, не приближайтесь ко мне ближе чем на два метра, не спросив разрешения.
Он удивленно хлопает глазами.
– Сэр, я…
– Вы сбиты с толку, – обрываю я его. – Вы полагаете, что служба в распоряжении Верховного главнокомандующего дает вам право игнорировать нормы устава, обязательного для всех военнослужащих. Здесь вы глубоко ошибаетесь.
У него сжимаются челюсти.
– Никогда не забывайте, – продолжаю я очень тихо, – что, если бы я хотел занять вашу должность, я бы легко этого добился. И что человек, которому вы так преданно служите, научил меня стрелять, когда мне было девять лет.
У него раздуваются ноздри. Он смотрит прямо перед собой.
– Передайте подтверждение, рядовой. И запомните: никогда больше со мной не заговаривайте.
Он стоит по стойке смирно, глаза его смотрят куда-то мимо меня.
Я жду.
Не разжимая челюстей, он медленно берет под козырек.
– Можете идти, – говорю я.
Я запираю за собой дверь в спальню и прислоняюсь к ней. Мне нужно всего несколько секунд. Я тянусь к бутылочке, которую оставил на ночном столике, и вытряхиваю из нее две квадратные пилюли. Закидываю их в рот и жду, закрыв глаза, пока они рассосутся. Тьма за сомкнутыми веками – долгожданное облегчение.
До тех пор пока воспоминание о ее лице силой не вернет меня к действительности.
Я сажусь на кровать и опускаю голову на здоровую руку. Не надо бы сейчас думать о ней. У меня по горло бумажной работы, к тому же стресс от присутствия здесь отца не способствует душевному равновесию. Обед в его компании станет спектаклем. Душедробительным зрелищем.
Я крепко зажмуриваюсь и делаю слабое усилие, стараясь построить стены, которые наверняка помогут мне сосредоточиться. Но на сей раз у меня ничего не получается. Перед глазами настойчиво встает ее лицо, а ее дневник, лежащий в кармане, тянет меня к себе, словно магнитом. И тут я начинаю понимать, что в глубине души не хочу гнать от себя мысли о ней. В глубине души я даже наслаждаюсь этой пыткой.
Эта девушка разрушает меня.
Девушка, проведшая последний год в сумасшедшем доме. Девушка, которая не колеблясь пристрелит меня за попытку поцеловать ее. Девушка, сбежавшая с другим мужчиной, лишь бы убраться от меня подальше.
Ну как в такую не влюбиться!
Я зажимаю рот рукой.
Я схожу с ума.
Стаскиваю с себя ботинки. Забираюсь в кровать и ничком падаю на подушки.
Она спала здесь, думаю я. Спала совсем близко от меня. И проснулась здесь. Она была тут, а я позволил ей ускользнуть.
Я неудачник.
Я потерял ее.
Я даже не осознаю, что вытащил ее дневник из кармана, пока не вижу его у себя перед глазами. Я смотрю на него. Изучаю потертую обложку, пытаясь понять, как ей удалось раздобыть блокнот. Наверное, где-нибудь украла, хотя я не совсем представляю где и как.
Есть масса вещей, о которых мне хочется ее расспросить. Как же много мне хочется ей сказать.
Затем я открываю дневник и начинаю читать.
Дневник падает из разжавшейся руки мне на грудь. Я провожу здоровой рукой по лицу и по волосам. Я потираю шею и сажусь на кровати так резко, что ударяюсь головой о переднюю спинку, и это доставляет мне какое-то странное удовольствие. Пару секунд я наслаждаюсь болью.
Затем я беру дневник.
И переворачиваю страницу.
Я пытаюсь вернуться к действительности, внушая себе, что это всего лишь пустые слова, но это мираж. Поскольку почему-то просто читать эти слова для меня уже слишком, и меня трясет от одной мысли о том, сколько боли ей выпало вынести.
Сколько ей пришлось пережить.
В эту бездну безумия ее ввергли родители, всю жизнь издевавшиеся над ней и превратившие ее в изгоя. Я никогда и ни к кому не испытывал сочувствия, но сейчас оно буквально захлестывает меня и упрямо тянет в мир, о котором я и вообразить не мог, что там окажусь. И хотя мне всегда казалось, что у нас с ней много общего, я и представить себе не мог, насколько велика эта общность.
Мысль об этом убивает меня.
Я встаю. Начинаю ходить по комнате до тех пор, пока не чувствую себя достаточно уверенно, чтобы продолжить чтение. Затем я делаю глубокий вдох.
И переворачиваю страницу.
– Господи, Джульетта, – с трудом выдыхаю я.
И падаю на колени.
– Немедленно приготовьте транспорт.
Мне надо вырваться отсюда. Сейчас же.
– Простите, сэр. То есть слушаюсь, сэр, разумеется… но куда?..
– Мне нужно проинспектировать контролируемые территории, – отвечаю я. – И я должен закончить поездку до обеда.
Это так и вместе с тем не так. Но мне необходимо занять себя хоть чем-нибудь, лишь бы на время забыть о дневнике.
– Да, конечно же, сэр. Позвольте вас сопровождать?
– В этом нет необходимости, лейтенант. Тем не менее благодарю вас.
– Я… с-сэр, – запинается он. – Разумеется, счастлив оказать вам…
Боже праведный, все-таки надо держать себя в руках. Я никогда не благодарю Делалье. Похоже, я его чуть до инфаркта не довел.
– Я буду готов через десять минут, – обрываю я его.
Он смущенно замолкает. Затем я слышу:
– Слушаюсь, сэр. Спасибо, сэр.
Я зажимаю рукой рот, отпуская клавишу интеркома.
Я обожаю объезжать контролируемые территории.
Было бы странно искать там покоя, однако в том, что видишь столько много гражданских на огромном открытом пространстве, есть что-то, что напоминает мне о моем долге. Я слишком подолгу нахожусь за неприступными стенами штаба Сектора 45, что начинаю забывать лица тех, против кого мы сражаемся, и тех, за кого мы боремся.
Мне нравится их вспоминать.
В большинстве случаев я посещаю какой-то отдельный квартал, я здороваюсь с жителями и расспрашиваю, как у них дела. Мне чрезвычайно любопытно, как им теперь живется. Потому что, в то время как для всех мир изменился, для меня он остался прежним. Регламентированным. Изолированным. Серым.
Когда-то давно мир был лучше, и мой отец не всегда пребывал в состоянии злобы и раздражения. Тогда мне было примерно четыре года. Он сажал меня на колени и разрешал шарить у него в карманах. Я мог оставить себе все, что угодно, если мои доводы звучали достаточно убедительно. Так он представлял себе игру.
Но все это было давно.
Я плотнее запахиваю шинель, чувствуя, как она прилегает к спине. И почему-то вздрагиваю.
Моя теперешняя жизнь – единственное, что имеет для меня значение. Душная рутина, роскошь, бессонные ночи и мертвые тела. Меня всегда учили, что главное – это власть и боль. Власть получаешь, боль причиняешь.
Я ни о чем не грущу.
И беру все, что возможно.
Это единственный известный мне способ жить в своем искореженном теле. Я выбрасываю из головы все, что докучает мне и отягощает мою душу, и наслаждаюсь теми маленькими радостями, которые случаются у меня. Я не знаю, что значит жить нормальной жизнью, не знаю, как посочувствовать гражданским, лишившимся крова. Мне неизвестно, как они жили, прежде чем Оздоровление взяло власть в свои руки.
Поэтому я обожаю объезжать контролируемые территории.
Мне нравится смотреть, как живут другие, нравится, что закон обязывает их отвечать на мои вопросы. Иначе я бы ничего не знал.
Однако я теряю чувство времени.
Я почти не смотрел на часы до выезда с базы и не догадывался, что до заката остается совсем немного. Большинство гражданских спешат по домам, согнувшись и съежившись от холода, они направляются к своим металлическим коробкам, где живут еще как минимум три семьи.
Эти импровизированные дома построены из двенадцатиметровых транспортных контейнеров; они поставлены в ряд и друг на друга, образуя штабеля из четырех и шести «квартир». Каждый контейнер оборудован теплоизоляцией, двумя окнами и дверью. Лестницы на верхние этажи приварены по бокам. Крыши выложены пластинчатыми солнечными батареями, вырабатывающими электричество для каждого блока.
Эти постройки – моя гордость.
Потому что я их придумал.
Когда мы бились над тем, как и куда временно разместить гражданское население, я предложил использовать старые грузовые контейнеры, которых великое множество в любом порту. Они не только дешевы, просты в производстве и легко перестраиваются, но и легки, компактны и надежны. При минимальной переделке и высоком темпе работ можно за считаные дни обустроить тысячи жилых помещений.
Я подбросил эту идею отцу, считая это оптимальным вариантом и временным решением, гораздо лучшим, чем обычные палатки. Такие жилища куда надежнее защитят от дождя и снега. Однако результат настолько превзошел все ожидания, что Оздоровление не видело смысла что-то улучшать. Здесь, на месте прежней свалки, мы разместили тысячи контейнеров, образующих «кварталы» серых, безликих кубиков, за которыми очень легко следить.
Людям до сих пор говорят, что это временные жилища. Что в один прекрасный день они вернутся к прежней жизни, дивной и беззаботной. Но все это ложь.
Оздоровление не планирует переселять их.
Гражданские заперты в этих насквозь просматриваемых кварталах, контейнеры стали их камерами. Все пронумеровано. Дома, люди, степень их важности для Оздоровления.
Здесь они сделались частью вселенского эксперимента. Мира, где они работают на режим, кормящий их обещаниями, которые никогда не выполнит.
Это моя жизнь.
Сей жалкий мир.
Почти все время я чувствую себя так же загнанным в клетку, как и эти гражданские – вот поэтому я и приезжаю сюда. Это похоже на побег из одной тюрьмы в другую, это существование в замкнутом пространстве, где нет пристанища. Где даже твой рассудок предает тебя.
Я должен это превозмочь.
Больше десяти лет я провел в постоянных тренировках. Изо дня в день я оттачивал свои физические и умственные способности. Я выше среднего роста, и во мне семьдесят кило мускулов. Моя цель – выживание в самых невероятных условиях, и я чувствую себя наиболее комфортно, когда у меня в руках пистолет. Я в совершенстве освоил более ста пятидесяти видов огнестрельного оружия. Я могу попасть в «десятку» почти с любого расстояния. Я могу убить человека ударом ребра ладони. Я могу временно обездвижить любого с помощью костяшек пальцев.
В боевой обстановке я могу напрочь отключить все эмоции. Я снискал репутацию холодного, бесчувственного чудовища, ничего не боящегося и готового переступить через кровь.
Но все это – иллюзия, мираж.
Потому что в действительности я трус – и ничего больше.
Солнце садится.
Скоро у меня не останется другого выбора, кроме как вернуться на базу, где мне придется слушать разговоры отца вместо того, чтобы всадить ему пулю между глаз.
Поэтому я тяну время.
Я стою и издалека наблюдаю, как дети бегают кругами, а родители зовут их домой. Думаю о том, что когда-нибудь они повзрослеют и поймут, что с помощью носимых ими регистрационных карточек Оздоровления отслеживается каждое их движение. Что деньги, которые зарабатывают их родители, вкалывая на заводах и фабриках, куда их определили, находятся под постоянным контролем. Эти ребятишки вырастут и наконец-то поймут, что каждое их слово записывается, любой разговор анализируется на малейшие намеки на бунт. Они не знают, что на каждого человека ведется досье, куда заносятся все данные о том, с кем они дружат, общаются и как работают, даже о том, как они проводят свободное время.
Мы знаем все обо всех.
Знаем слишком много.
Так много, что я порой забываю, что мы имеем дело с реальными живыми людьми, пока не увижу их в жилых кварталах. Я помню имена почти всех гражданских в Секторе 45. Мне нужно знать, кто живет на вверенной мне территории – и военные, и гражданские.
Именно так я, например, узнал, что рядовой Симус Флетчер, 45В-76423, каждый вечер бьет жену и детей.
Я узнал, что все свои деньги он тратит на выпивку, а его семья голодает. Я проследил электронные доллары, которыми он расплачивался в наших центрах снабжения, и осторожно понаблюдал за его семьей в реальной обстановке. Я выяснил, что все его трое детей младше десяти лет и целыми неделями сидят голодными. Я разузнал, что их постоянно водят к местному врачу с вывихами и прочими травмами. Что Флетчер ударил свою девятилетнюю дочку и рассек ей губу, сломал челюсть и выбил два передних зуба. Что его жена беременна. Мне также стало известно, что однажды вечером он ударил ее с такой силой, что наутро у нее случился выкидыш.
Я все это узнал, потому что был там.
Я останавливался у каждого жилого блока, разговаривал с гражданскими, расспрашивая их о здоровье и о том, как им живется, об условиях работы и о том, не заболел ли кто-нибудь и не надо ли его отправить в карантин.
В тот день я видел ее. Жену Флетчера. От перелома носа лицо у нее отекло, а глаза еле открывались. Она была такая бледная, худенькая и хрупкая, что мне показалось, будто она разломится пополам, стоит ей только сесть. Но когда я спросил ее о травмах, она отвела взгляд. Ответила, что упала и из-за этого падения потеряла ребенка и умудрилась сломать нос.
Я кивнул. Поблагодарил ее за то, что ответила на мои вопросы.
А чуть позже объявил построение.
Мне хорошо известно, что большинство моих подчиненных постоянно что-то воруют со складов. Я регулярно отслеживаю баланс прихода и расхода и знаю о всех недостачах. Но я закрываю глаза на подобные нарушения, поскольку они не грозят устоям системы. Несколько лишних буханок хлеба или кусков мыла способствуют поднятию духа среди солдат – они лучше несут службу, когда сыты и здоровы, и большинство из них содержат жен, детей и родственников. Так что я иду на такую «уступку».
Но есть вещи, которые я не прощаю.
Я не считаю себя моралистом. Я не философствую о смысле жизни и не обращаю особого внимания на законы и принципы, которыми руководствуется большинство людей. Я не претендую на знание разницы между добром и злом. Но я придерживаюсь некоего определенного кредо. И иногда мне кажется, что нужно уметь стрелять первым.
Симус Флетчер медленно убивал свою семью. И я всадил ему пулю в лоб, поскольку считал, что это гуманнее, чем разорвать его голыми руками.
Однако мой отец продолжил «дело» Флетчера. Он приказал расстрелять троих детей вместе с матерью только за то, что этот пьяный ублюдок содержал их. Он был им отцом и мужем и стал причиной их жуткой смерти.
Иногда я теряюсь в догадках, почему я до сих пор жив.
Вернувшись на базу, я сразу направляюсь в бункер.
Спускаясь вниз, я не обращаю внимания на солдат и их приветствия, на странное выражение любопытства и тревоги, читающееся на их лицах. Я не сразу понимаю, куда иду, пока не оказываюсь в штабе, но мое тело знает больше о том, что мне нужно, нежели мой рассудок. Моя тяжелая поступь эхом отдается в узких бетонных коридорах, когда я спускаюсь все ниже.
Я не был здесь почти две недели.
Со времени моего последнего прихода сюда зал отремонтировали: заменили стеклянную панель и восстановили бетонную стену. И, насколько мне известно, она была последней, кто находился в этом помещении.
Я сам ее сюда привел.
Прохожу через несколько двойных вращающихся дверей и оказываюсь в раздевалке по соседству с испытательным стендом. В темноте моя рука нащупывает выключатель: лампочка мигает, прежде чем зажечься. Распределитель и стены начинают тихо гудеть. Тишина, и никого кругом.
Все так, как мне нравится.
Я раздеваюсь быстро, насколько мне позволяет раненая рука. До «званого обеда» у отца остается еще два часа, так что спешить не стоит, однако нервы у меня на пределе. Кажется, что на меня наваливается все сразу. Мои неудачи. Моя трусость. Моя глупость.
Иногда я чувствую дикую усталость от жизни.
Я стою босиком на бетонном полу, чертыхаясь оттого, что рана все время мне мешает. Я вытаскиваю из своего ящичка шорты и быстро надеваю их, опираясь о стену, чтобы не упасть. После этого я захлопываю дверцу и иду в соседнюю комнату.
Я щелкаю еще одним выключателем, и тут же оживает главный пульт управления. Компьютеры пикают и мигают, пока загружается программа. Я пробегаю пальцами по клавиатуре.
Эти залы используются для ситуационного моделирования.
С помощью особых технологий мы моделируем пространства и процессы, существующие лишь в человеческом воображении. Мы создаем не только общий фон, но и мельчайшие детали. Звуки, запахи, ложный разум, паранойю. Изначально программа предназначалась для подготовки солдат к специальным заданиям, а также для того, чтобы помочь им преодолеть специфические фобии, которые могут охватить их на поле боя.
Я использую эту программу в своих целях.
До ее прибытия на базу я приходил сюда очень часто. Это было мое убежище, где я мог укрыться от окружающего мира. Жаль только, что сюда нельзя зайти в форме. Шорты жесткие и неудобные, полиэстер колется и раздражает кожу. Но на них нанесен специальный состав, реагирующий на кожу и передающий информацию датчикам. Это облегчает мое перемещение в ситуацию, когда я смогу пробежать несколько километров, так и не наткнувшись на окружающие меня реальные стены. Для наиболее полной виртуализации на мне должен быть минимум одежды. Сверхчувствительные камеры реагируют на изменение температуры тела, так что им лучше не контактировать с посторонними материалами.
Надеюсь, этот недостаток устранят в следующей версии программы.
Мастер моделирования запрашивает информацию. Я быстро ввожу код доступа, чтобы увидеть список своих последних моделей. Я задумчиво смотрю вверх, пока компьютер обрабатывает данные, бросаю взгляд на новое двустороннее зеркало, сквозь которое виден главный рабочий зал. До сих пор не могу поверить, что она пробила стену из стекла и бетона, не получив при этом ни единой царапины.
Просто невероятно.
Компьютер дважды пикает, и я сразу приникаю к монитору. Программы в моей личной папке загружены и готовы к запуску.
Ее файл – в самом верху списка.
Я делаю глубокий вдох, стараясь отогнать воспоминание. Я не жалею о том, что заставил ее пережить весь тот ужас. Не знаю, смогла бы она ослабить самоконтроль и стать самой собой, если бы я не нашел действенного способа спровоцировать ее. В конце концов, я искренне верю, что это помогло ей, как я и хотел. Однако я и подумать не мог, что вскоре после этого она наставит на меня пистолет и выпрыгнет из окна.
Я делаю еще один глубокий вдох.
И выбираю модель, ради которой и пришел сюда.
Я стою в главном рабочем зале.
Напротив своей копии.
Это очень простая модель. Я не менял ни одежду, ни волосы, ни ковры на полу. Я просто создал дубликат самого себя и дал ему в руки пистолет.
Он, не мигая, смотрит на меня.
Один.
Он чуть наклоняет голову.
– Ты готов? – Пауза. – Боишься?
Мой пульс учащается.
Он поднимает руку. Чуть заметно улыбается.
– Не волнуйся, – говорит он. – Осталось немного.
Два.
– Еще чуть-чуть, и я уйду, – продолжает он, целясь мне прямо в лоб.
Мои ладони покрываются ледяным потом. Сердце бешено бьется.
– Все будет хорошо, – лжет он. – Обещаю.
Три.
Ба-бах.
– Ты уверен, что не голоден? – спрашивает отец, не переставая жевать. – Очень вкусно, поверь мне.
Я ерзаю на стуле. Смотрю на идеальные стрелки на своих брюках.
– Ну, так как? – продолжает он. Мне кажется, что я слышу, как он улыбается.
Я почти физически чувствую на себе взгляды солдат, стоящих вдоль стен. Они всегда сопровождают его и всегда перед ним выслуживаются. Их первым заданием было определить, кто из одиннадцати является слабым звеном. Предоставившему самые убедительные доводы полагалось избавиться от этого звена.
Мой отец находит подобные «тренинги» весьма забавными.
– Боюсь, что я и вправду не голоден. Это лекарство, – вру я, – снижает аппетит.
– Ах, ну да, – произносит он. Я слышу, как он кладет вилку и нож. – Разумеется. Неприятный побочный эффект.
Я не отвечаю.
– Оставьте нас.
Два слова – и его люди исчезают за дверью в течение нескольких секунд.
– Посмотри на меня, – говорит он.
Я поднимаю взгляд, стараясь тщательно скрыть все эмоции. Ненавижу его лицо. Я не могу долго на него смотреть, не выдерживаю его нечеловеческого взгляда. Он не терзается тем, что он делает и как живет. Наоборот, он наслаждается этим. Он упивается властью и считает себя несокрушимым.
И в какой-то мере он прав.
Я еще раз убеждаюсь в том, что самый опасный человек на свете тот, кому неведомы угрызения совести. Тот, кто никогда не прощает и поэтому не ищет прощения. Потому что, в конце концов, слабыми нас делают чувства, а не поступки.
Я отворачиваюсь.
– Так что же ты нашел? – спрашивает он безо всяких предисловий.
Я тотчас же мысленно обращаюсь к дневнику, лежащему у меня в кармане, но не шевелюсь. Мне нельзя вздрагивать. Люди зачастую забывают, что лгут ртом, а правду говорят глазами. Приведите человека, который что-то спрятал, в отдельную комнату и спросите, где он это спрятал. Он скажет, что ничего не знает, что он вообще ничего не прятал, но почти всегда взгляд его будет направлен на «тайник». И сейчас я знаю, что отец пристально наблюдает за мной и ждет, куда я посмотрю и что отвечу.
Я расслабляю плечи и делаю едва заметный вдох, чтобы унять сердцебиение. Я не реагирую на его вопрос, притворившись, что погружен в свои мысли.
– Сынок?
Я поднимаю глаза. В них наигранное изумление.
– Что?
– Что ты нашел? Когда сегодня обыскивал ее комнату?
Выдох. Я качаю головой, откидываясь на спинку стула.
– Битое стекло. Разворошенную постель. Открытый платяной шкаф. Она взяла только зубную щетку и смену белья. Все остальное на месте.
И это правда.
Я слышу, как он вздыхает. Затем отодвигает тарелку.
Я чувствую, как ее дневник жжет мне бедро.
– И ты говоришь, что не знаешь, куда она могла направиться?
– Мне лишь известно, что она скорее всего вместе с Кентом и Кисимото, – отвечаю я. – Делалье утверждает, что они угнали машину, но ее след внезапно пропал на краю пустоши. Патрули прочесывают местность вот уже несколько дней, но так ничего и не обнаружено.
– И где же, – интересуется он, – ты думаешь искать их дальше? Ты считаешь, что они могли перейти в другой сектор? – Он умолкает, явно довольный заданным вопросом.
Я смотрю на его улыбающееся лицо.
Он задает мне вопросы лишь для того, чтобы проверить меня. На самом деле у него есть и ответы, и готовое решение. Он хочет увидеть, как я опозорюсь, ответив неверно. Он пытается доказать, что без него я сделаю все не так.
Он издевается надо мной.
– Нет, – отвечаю я спокойным, ровным тоном. – Не думаю, что они такие идиоты, чтобы перейти в другой сектор. У них нет ни допуска, ни средств, ни сил. Оба солдата серьезно ранены, к тому же с большой кровопотерей, и они находятся далеко от каких бы то ни было медицинских учреждений. Сейчас они скорее всего уже мертвы. Девушка, очевидно, единственная, кто уцелел, и она не могла уйти далеко, поскольку совершенно не ориентируется в тех местах. У нее притупилось чувство пространства, и там она словно на другой планете. К тому же она не умеет водить машину, и если бы ей каким-то образом удалось завладеть транспортным средством, нам бы сразу же сообщили об угоне. Учитывая ее общее состояние, граничащее с истощением, и полное отсутствие пищи, воды и медицинской помощи, можно заключить, что она потеряла сознание в радиусе пяти-шести километров от этой пустоши. Нам необходимо найти ее, пока она не замерзла насмерть.
Отец откашливается.
– Да, – произносит он, – это весьма любопытные предположения. И в стандартной ситуации они бы, возможно, оправдались. Но ты забываешь одну немаловажную деталь.
Я встречаюсь с ним взглядом.
– Она не такая, как все, – говорит он. – И она не единственная в своем роде.
У меня учащается пульс. Я часто моргаю.
– Ах, ну конечно же, ты догадывался, да? Вывел это для себя, так? – смеется он. – Представляется даже статистически невозможным, что она единственная ошибка, совершенная нашим миром. Ты знал это, но не хотел в это поверить. И я прибыл сюда, чтобы сказать тебе – так оно и есть.
Он смотрит на меня, чуть наклонив голову. Улыбается широкой, располагающей улыбкой.
– Таких, как она, много. И они перетянули ее на свою сторону.
– Нет, – выдыхаю я.
– Они внедрились в твои войска. Тайно действовали среди вас. И вот теперь они украли твою игрушку и сбежали с ней. Одному богу ведомо, как они станут манипулировать ею в своих целях.
– Откуда у тебя такая уверенность? – спрашиваю я. – Откуда ты знаешь, что им удалось забрать ее с собой? Кент уже еле дышал, когда…
– Прислушайся к моим словам, сынок. Я говорю тебе, что они не такие, как все. Они не играют по твоим правилам и не следуют привычной тебе логике. Ты не представляешь, на какие «странности» они способны. – Пауза. – Более того, мне давно известно, что в этом районе у них есть целая подпольная группа. Однако все эти годы они никак себя не проявляли. Они не препятствовали моим методам, и я счел за лучшее предоставить им вымереть самим по себе, если они не станут сеять среди гражданских излишнюю панику. Ты, конечно же, понимаешь меня, – говорит он. – В конце концов, ты ведь с трудом справлялся всего лишь с одной из них. Им чрезвычайно трудно противостоять.
– Так ты знал? – Я резко вскакиваю, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. – Все это время ты знал об их существовании и ничего не делал? Ты молчал?
– В этом не было необходимости.
– А теперь? – спрашиваю я.
– А теперь такая необходимость возникла.
– Невероятно! – Я всплескиваю руками. – И ты скрывал от меня всю эту информацию! Зная все мои планы относительно ее… зная, каких трудов мне стоило доставить ее сюда…
– Успокойся, – произносит он. Он потягивается, затем закидывает ногу на ногу. – Мы найдем их. Пустошь, о которой говорит Делалье, – это место, где машина исчезла с экранов радаров? Там и начнем искать. Скорее всего они прячутся под землей. Мы должны найти вход и тихо уничтожить их внутри логова. Затем мы примерно накажем вожаков и самых отъявленных, а остальных заберем, чтобы в наших людях в зародыше задавить всякую мысль о неповиновении и бунте.
Он подается вперед.
– Гражданские все слышат и все знают. И именно теперь их охватила очередная волна оптимизма. Они воодушевились тем, что кто-то смог сбежать и при этом тебя ранили. Поэтому им кажется, что мы ослабли и с нами легко справиться. Мы должны искоренить подобные мысли, восстановив прежнее положение вещей. Страх расставит все по своим местам.
– Но они же ищут, – возражаю я. – Мои люди. Каждый день они прочесывают весь район и ничего не находят. Почему мы должны быть уверены в том, что хоть что-то обнаружим?
– Потому, – отвечает он, – что поиски возглавишь лично ты. Каждую ночь. После наступления комендантского часа, когда все гражданские спят. Дневное патрулирование прекратить, это лишит гражданских повода для болтовни. Действуй осторожно, сынок. Не раскрывай своих ходов. Я останусь на базе и буду координировать твои действия через своих подчиненных. Если мне понадобится что-то надиктовать, я возьму Делалье. А тем временем ты обязательно найдешь их, чтобы я мог нейтрализовать их как можно скорее. Партия слишком затянулась, – подытоживает он, – так что пора покончить с благодушием.
Я стараюсь, чтобы окружающие знали обо мне как можно меньше. Еще меньше я рассказываю о себе сам. Есть кое-что, о чем я никогда никому не говорю.
Я люблю подолгу принимать ванну.
Сколько себя помню, я всегда был одержим чистотой. Я так глубоко увяз в кровавом месиве, что компенсирую это, как мне кажется, своим почти что маниакальным стремлением к чистоте. Я часто принимаю душ. Чищу зубы три раза в день. Подстригаюсь раз в неделю. Тру руки щеткой перед сном и после него. У меня нездоровая привычка носить только свежевыстиранную одежду. И всегда, когда я испытываю эмоциональные перегрузки, единственное, чем я могу успокоить нервы, – это всласть поплавать в ванне.
Именно этим я сейчас и занимаюсь.
Врачи научили меня накладывать на раненую руку водонепроницаемую повязку из пластика, так что я могу «нырять», сколько мне вздумается. Я погружаюсь в воду, задержав дыхание, и выдыхаю через нос. Я слышу, как булькают крохотные пузырьки воздуха.
Теплая вода дарит мне чувство невесомости. Она смывает с меня все заботы, словно понимает, что мне нужно сбросить это бремя. Закрыть глаза и расслабиться.
Я чуть-чуть всплываю.
Я не открываю глаз, из-под воды торчат лишь мой нос и губы. Я дышу ровно и неглубоко, стараясь сбросить напряжение. Уже так поздно, что я не знаю, который час. Я только чувствую, что температура значительно понизилась и прохладный воздух щекочет мне нос. Какое странное ощущение, когда почти все тело погружено в ласковую теплую воду, а носу и рту холодно.
Я снова погружаюсь в воду.
Как бы хорошо пожить здесь, думаю я. Где мне неведомо земное притяжение. Где я свободен от бремени и не стянут путами обыденной жизни. Здесь у меня другое тело, другая оболочка, и руки друзей поднимают меня ввысь. Сколько раз мне хотелось заснуть, укрывшись этим одеялом.
Я погружаюсь чуть глубже.
Всего за неделю моя жизнь перевернулась вверх дном.
Мои цели не те, что прежде. Сосредоточиться – об этом не может быть и речи. Все мои помыслы обращены к одному человеку, и впервые в жизни я сам не свой. Ее слова врезались мне в мозг, словно клеймо каленым железом. Она неотступно стоит у меня перед глазами, и я навязчиво пытаюсь представить себе все, через что ей пришлось пройти. Я нашел ее дневник, и это окончательно подкосило меня. Мои чувства к ней стремительно вышли из-под контроля. Мне никогда так отчаянно не хотелось увидеть ее и поговорить с ней.
Я хочу, чтобы она знала, что теперь я понял все, чего не понимал прежде. Что мы с ней – почти близнецы; у нас столько общего, что я и вообразить себе не мог.
Но теперь она далеко. Она сбежала с какими-то чуждыми ей людьми, которые ее совсем не знают и не станут заботиться о ней так, как это сделал бы я. За несколько мгновений она перенеслась в совершенно другой мир, и я очень переживаю за нее. Человек вроде нее и с ее прошлым отнюдь не сразу приспосабливается к новой жизни. И теперь должно произойти одно из двух: либо она полностью замкнется в себе, либо она взорвется.
Я рывком встаю, хватая ртом воздух.
Убираю падающие на глаза волосы. Прислоняюсь к мозаичной стене, позволив прохладному воздуху успокоить меня, привести мои мысли в порядок.
Мне необходимо найти ее прежде, чем она сломается.
Раньше я никогда не горел желанием помогать своему отцу, никогда не соглашался с его доводами и методами. Но теперь я готов пойти на все, лишь бы вернуть ее.
И я жду не дождусь возможности свернуть Кенту шею.
Предатель. Ублюдок. Идиот, возомнивший, что ему досталась хорошенькая девушка. Он и понятия не имеет, кто она на самом деле. И как она себя проявит.
И если он думает, что хоть немного подходит ей, он куда больший идиот, нежели я предполагал.
– А где кофе? – спрашиваю я, оглядывая стол.
Делалье роняет вилку, она с грохотом падает на тарелку. Он смотрит на меня выпученными глазами:
– Как вы сказали, сэр?
– Я хочу попробовать, – отвечаю я, левой рукой намазывая масло на тост. Бросаю на него беглый взгляд. – Вы ведь всегда говорите о кофе. Так что я подумал…
Не говоря ни слова, Делалье буквально подпрыгивает со стула. Мчится к двери.
Я беззвучно хохочу, глядя в свою тарелку.
Делалье сам вкатывает сервировочный столик с чаем и кофе и располагает его рядом с моим стулом. У него трясутся руки, когда он наливает темную жидкость в чайную чашку, ставит ее на блюдце, потом на стол и пододвигает ко мне.
Я жду, пока он наконец не усядется, и делаю маленький глоток. Это какой-то странный, нестерпимо горький напиток. Совсем не то, что я ожидал. Я мельком смотрю на него, удивленный тем, что такой человек, как Делалье, начинает день с такого крепкого напитка с отвратительным вкусом. Кажется, я начинаю его за это уважать.
– Не так уж и ужасно, – замечаю я.
Он расплывается в такой широкой и довольной улыбке, что я сомневаюсь, правильно ли он меня расслышал. Он весь светится, когда говорит:
– Я обычно добавляю сливки и сахар. Гораздо вкуснее и…
– Сахар. – Я ставлю чашку на блюдце. Сжимаю губы, скрывая улыбку. – Кладете сахар. Конечно же. Так намного вкуснее.
– Не хотите ли попробовать, сэр?
Я жестом останавливаю его и отрицательно качаю головой.
– Отзовите поисковые партии, лейтенант. Мы прекращаем дневное патрулирование и переходим на ночное, после наступления комендантского часа. Вы остаетесь на базе, – говорю я ему, – где Верховный будет отдавать приказы через своих подчиненных. Выполняйте все его распоряжения по мере их поступления. Я сам поведу группу. – Я делаю паузу. Смотрю ему в глаза. – Никаких утечек быть не должно. Ничего, что могло бы дать гражданским повод для ненужных разговоров. Вам ясно?
– Так точно, сэр, – отвечает он, забыв о кофе. – Я тотчас же отдам приказ.
– Хорошо.
Он встает.
Я киваю.
Он уходит.
С тех пор как она исчезла, я впервые чувствую какую-то надежду. Мы найдем ее. Теперь, обладая новыми сведениями и выставив целую армию против жалкой шайки бунтовщиков, кажется невозможным, что мы потерпим неудачу.
Я делаю глубокий вдох. Затем отпиваю еще глоток этого кофе.
И с удивлением обнаруживаю, насколько мне нравится его горький вкус.
Он уже ждет меня, когда я возвращаюсь в свои апартаменты.
– Приказ отдан, – говорю я, не глядя в его сторону. – Сегодня вечером мы выступаем. – Секунду я раздумываю. – А теперь прошу меня извинить, у меня еще масса дел.
– Каково это, – спрашивает он, – чувствовать себя калекой? – Он улыбается. – Как ты сам себе не противен, когда знаешь, что тебя подстрелил твой же подчиненный?
Я останавливаюсь у двери, ведущей в кабинет.
– Что тебе нужно?
– Что же, – произносит он, – ты такого нашел в этой девчонке?
У меня мурашки по спине бегут.
– Она ведь для тебя нечто большее, чем просто эксперимент, так ведь?
Я медленно поворачиваюсь к нему. Он стоит посреди комнаты, засунув руки в карманы, и улыбается какой-то презрительно-гадливой улыбкой.
– Ты это о чем?
– Полюбуйся на себя, – отвечает он. – Я еще даже имени ее не произнес, а ты уже весь раскис. – Он сокрушенно качает головой, не переставая изучать меня. – Побледнел, сжал здоровую руку в кулак. Задыхаешься и весь напрягся. – Пауза. – Ты выдал себя, сынок. Ты считаешь себя очень умным, – продолжает он, – однако забываешь, кто научил тебя владеть собой.
Меня бросает то в жар, то в холод. Я пытаюсь разжать кулак, но не могу. Я хочу сказать ему, что он ошибается, но вдруг чувствую, что меня качает, и жалею, что как следует не позавтракал. И тут же жалею, что вообще завтракал.
– У меня работа, – выдавливаю я из себя.
– Скажи мне, – не унимается он, – что тебе наплевать, если она погибнет вместе с остальными.
– Что-что? – нервно срывается с моих губ.
Мой отец опускает взгляд. Нервно сжимает и разжимает руки.
– Ты меня так часто разочаровывал, – произносит он обманчиво мягким тоном. – Прошу тебя, пусть на сей раз этого не случится.
На какое-то мгновение мне кажется, словно я существую вне своего тела, как будто я смотрю на себя со стороны. Я вижу свое лицо, раненую руку, ноги, которые вдруг перестают меня держать. По лицу моему идут трещины, потом по рукам, по груди, по ногам.
Я представляю себе, что это значит – разваливаться на части.
Я не отдаю себе отчета, что он назвал меня по имени, пока он дважды не повторяет его.
– Что тебе от меня нужно? – спрашиваю я, поражаясь своему спокойному тону. – Ты без разрешения входишь ко мне, стоишь здесь и предъявляешь мне обвинения, в которые у меня нет времени вникать. Я исполняю твои распоряжения и приказы. Вечером мы выступаем, и мы найдем их логово. Ты сможешь разделаться с ними, когда тебе будет угодно.
– А как же твоя девчонка? – интересуется он. – Твоя Джульетта?
При упоминании ее имени я вздрагиваю. Пульс у меня так частит, что становится почти нитевидным.
– Что ты почувствуешь, если я трижды прострелю ей голову? – Он пристально смотрит мне прямо в глаза. – Разочарование, поскольку ты лишился любимого проекта? Или скорбь, потому что ты потерял любимую?
Время словно замедляется, окутывая меня вязкой пеленой.
– Будет печально, – отвечаю я, стараясь не обращать внимания на дрожь, от которой у меня подгибаются колени, – потерять то, на что я потратил так много времени.
Он улыбается.
– Приятно слышать, что ты трезво смотришь на вещи, – одобрительно кивает он. – И любому проекту, в конце концов, легко отыскать замену. Я уверен, что мы найдем более практичное и рациональное применение твоему времени.
Я медленно закрываю и открываю глаза. Одну половину груди словно судорогой свело.
– Разумеется, – слышу я свой голос.
– Я знал, что ты меня поймешь. – Он хлопает меня по раненому плечу, отчего у меня чуть не подгибаются колени. – Ты прекрасно поработал, сынок. Однако она отняла у нас массу времени и ресурсов, а в результате оказалась совершенно бесполезной. Таким образом, мы избавимся сразу от нескольких неблагоприятных факторов. Отнесем ее к сопутствующим потерям.
Он одаривает меня лучезарной улыбкой, прежде чем поворачивается и направляется к двери.
Я прислоняюсь к стене.
И медленно сползаю на пол.
Пять дней патрулирования – и ровным счетом ничего. Каждый вечер я веду группу, мы идем по безмолвной, скованной зимним холодом местности. Мы ищем скрытые проходы, замаскированные люки – любые знаки того, что под ногами у нас другой мир.
И каждую ночь возвращаемся на базу ни с чем.
Безрезультатные рейды последних нескольких дней, их ни к чему не приводящая напряженность наваливаются на меня, притупляя мои чувства, и повергают меня в какое-то оцепенение, которое я не в силах превозмочь. Каждый день я просыпаюсь и начинаю искать решение проблем, которые сам себе создал, но не могу найти.
Если она где-то там, он отыщет ее. И убьет.
Просто чтобы преподать мне урок.
Моя единственная надежда – найти ее первым. Возможно, я смогу ее спрятать. Или отпустить, сказав, куда идти. Или обставить все так, как будто она погибла. Или мне удастся убедить его, что она другая, лучше остальных, что ее надо оставить в живых.
Я рассуждаю, как жалкий, отчаявшийся идиот.
Я словно вернулся в детство и прячусь по темным углам в надежде, что он меня не найдет. Что, может быть, все обойдется. Что, может, в этот раз мама не будет кричать.
Как же быстро я становлюсь другим в его присутствии.
Я оцепенел.
Я выполняю свои обязанности с каким-то механическим усердием – это требует минимальных усилий. Двигаться – это достаточно легко. Принимать пищу – к этому я уже привык.
Я не могу оторваться от ее дневника.
Иногда у меня щемит сердце, но я все же переворачиваю страницы. У меня такое чувство, что я бьюсь о невидимую стену, как будто на голову мне натянули пластиковый пакет, и я не могу дышать, ничего не вижу и ничего не слышу, кроме грохота своего сердца.
В своей жизни я хотел очень немногого.
Я ни у кого ничего не просил.
И теперь я прошу лишь одного – дать мне еще один шанс. Возможность снова увидеть ее. Но если я не смогу найти способа остановить его, для нее у меня останутся лишь эти слова.
Эти абзацы и предложения. Эти буквы.
Меня охватила какая-то одержимость. Я везде ношу с собой ее дневник, каждую свободную минуту я пытаюсь разобрать слова, нацарапанные ею на полях, сочиняю истории по цифрам, которые она написала.
Я также заметил, что в блокноте не хватает последней страницы. Она вырвана.
Я все время гадаю зачем. Я сто раз тщательно просмотрел дневник в поисках других вырванных страниц, но ничего не нашел. Я чувствую себя в какой-то степени обманутым, зная, что есть фрагмент, который я мог пропустить. Это ведь даже не мой дневник, и ко мне он не имеет никакого отношения, но я столько раз перечитывал написанные ею слова, что они стали почти моими. Я выучил их почти наизусть.
Как это странно – видеть ее душу, не видя ее самой. Мне кажется, что она здесь, прямо передо мной. Мне кажется, что я знаю ее очень близко. В окружении ее слов я чувствую себя в безопасности, почти желанным гостем. Понятым и принятым настолько, что порой я забываю, что именно она всадила пулю мне в руку.
Я почти забываю, что она продолжает ненавидеть меня, несмотря на то что я в нее влюбился.
А я действительно влюбился.
Безоглядно.
До безумия. И я прошел через него. Никогда в жизни я не ощущал ничего подобного. Мне знакомы стыд и трусость, слабость и сила. Я познал ужас и равнодушие, самоуничижение и отвращение. Я видел то, что доводится увидеть далеко не каждому.
И все же я не испытывал ничего похожего на это жуткое, ужасное, парализующее волю чувство. Я чувствую себя искалеченным. Отчаявшимся и теряющим контроль над собой. И с каждым днем мне становится все хуже. Передо мной разверзается бездна, где нет ничего, кроме боли.
Любовь – это жестокая, бездушная тварь.
Я свожу себя с ума.
Я падаю на кровать прямо в одежде. В куртке, в ботинках, в перчатках. Я так устал, что не осталось сил снять их. Из-за этих ночных рейдов у меня почти не остается времени на сон. Такое ощущение, что усталость въелась во все поры.
Моя голова касается подушки. Я моргаю. Потом еще раз.
И отключаюсь.
– Нет, – слышу я свой голос, – тебе нельзя здесь находиться.
Она сидит на моей постели, подперев голову рукой и вытянув скрещенные ноги. И хотя какая-то часть меня осознает, что это сон, другая часть, куда более сильная, не хочет соглашаться с этим. В глубине души мне хочется верить, что она действительно здесь, в нескольких сантиметрах от меня, одетая в короткое, облегающее платье, подчеркивающее ее формы. Но что-то в ней изменилось, цвета какие-то необычные, да и сама она словно трепещет. Ее губы приобрели насыщенный розовый оттенок, а глаза кажутся больше и темнее. На ней туфли, которые она раньше никогда бы не надела. И самое странное – она мне улыбается.
– Привет, – шепчет она.
Всего лишь слово – и мое сердце бешено бьется. Я отодвигаюсь от нее, чуть не ударившись головой о переднюю спинку кровати, и вдруг понимаю, что рана на плече исчезла. Я осматриваю себя. Обе руки действуют одинаково. На мне лишь футболка и шорты.
Она быстро меняет позу, встав на колени, и медленно подползает ко мне. Потом обхватывает меня ногами за талию. Я дышу часто-часто.
Ее губы почти касаются моего уха. Она еле слышно шепчет:
– Поцелуй меня.
– Джульетта…
– Я так долго шла к тебе.
Она продолжает улыбаться. Такой особенной улыбкой она никогда раньше меня не одаривала. Но теперь она моя. Она моя, она прекрасна, она хочет меня, и я не стану этому противиться.
Не захочу.
Ее руки стягивают с меня футболку. Она швыряет ее на пол. Наклоняется и целует меня в шею. Мои веки смыкаются.
Во всей Вселенной не найдется слов, чтобы описать то, что я чувствую.
Ее руки гладят меня по груди, по животу, ее пальцы скользят по резинке шортов. Волосы падают ей на лицо, щекоча мою кожу, и я сжимаю кулаки, чтобы тотчас не завалить ее на кровать.
Все мои нервные окончания пылают. Никогда в жизни я не был так отчаянно счастлив, и я уверен, что, если бы она слышала то, что я думаю, она бы убежала и никогда не вернулась.
Потому что я хочу ее.
Сейчас.
Здесь.
Везде.
Я хочу, чтобы нас ничто не разделяло.
Я хочу снять с нее одежду, включить свет и как следует разглядеть ее. Я хочу стянуть с нее платье и не спеша изучить каждую складочку ее тела. Я не могу отвести от нее взгляд, я жадно впитываю все ее черты: изгиб носа, округлость бедер, изящную линию подбородка. Я хочу пробежаться пальцами по нежной коже ее шеи и спуститься вниз. Я хочу, чтобы она навалилась на меня всем телом, обвилась вокруг меня.
Не ведаю причин, почему это не может быть реальностью. Я лишь вижу, что она сидит на мне, касается моей груди и смотрит мне в глаза, словно действительно любит меня.
Меня пронзает мысль: а не умер ли я?
Но как только я тянусь к ней, она отстраняется, усмехнувшись и заведя руку за спину, продолжая смотреть мне в глаза.
Ее слова кажутся мне как-то странно знакомыми.
– Не волнуйся, – шепчет она. – Осталось недолго.
– Нет. – Я часто моргаю и снова тянусь к ней. – Что значит – недолго?
– Все будет хорошо, – произносит она. – Обещаю.
– Нет…
Но теперь в руке у нее пистолет.
Направленный мне прямо в сердце.
Сегодня на редкость холодное утро.
Перед выходом с базы я предложил ограничиться заходом в жилые кварталы с целью выяснить, нет ли подозрительных лиц среди гражданских и как они себя ведут. Я начинаю склоняться к мысли, что Кент, Кисимото и все остальные тайком обосновались среди обычных людей. Должны же они, в конце концов, где-то брать еду и воду – то, что связывает их с обществом; я сомневаюсь, что под землей можно что-то вырастить. Но это, разумеется, всего лишь предположения. Среди них вполне может найтись кто-то, кто может добывать пищу прямо из воздуха.
Я быстро отдаю распоряжения своим людям, приказываю им рассредоточиться и не привлекать к себе внимания. Их задача – только наблюдать и в случае обнаружения чего-то странного докладывать лично мне.
Как только они расходятся, я остаюсь наедине со своими мыслями и начинаю оглядываться по сторонам, поскольку здесь небезопасно.
Боже, во сне она была такой реальной и близкой.
Я закрываю глаза и провожу рукой по лицу. Пальцы задерживаются у рта. Я чувствую ее. Почти наяву. Одна лишь мысль о ней заставляет сердце биться быстрее. Я не знаю, что со мной станет, если такие яркие сны о ней начнут преследовать меня. Я сделаюсь вообще ни на что не годен.
Я делаю глубокий вдох и пытаюсь сосредоточиться. Взгляд мой праздно скользит по окружающим предметам, однако я не могу оторвать взгляда от бегающих неподалеку ребятишек. Они кажутся такими веселыми и беззаботными. Мне почему-то становится грустно оттого, что они смогли обрести счастье в этой жизни. Они не представляют, чего их лишили, и не знают, каким мир был прежде.
Сзади что-то тычется мне в ноги.
Я слышу тяжелое, какое-то придушенное дыхание и оборачиваюсь.
Это собака.
Измученная, голодная собачонка, настолько отощавшая, что, кажется, ее сейчас снесет ветром. Но она смотрит на меня. И не боится. Пасть приоткрыта, язык вывалился набок.
Мне хочется рассмеяться.
Я быстро оглядываюсь, прежде чем сгребаю ее в охапку. Не надо давать отцу лишний повод для того, чтобы кастрировать меня, к тому же я отнюдь не уверен, что мои солдаты не доложат о подобном поведении командира.
Что я играл с собакой.
Я наперед знаю, что мне скажет отец.
Я несу жалобно скулящую собачонку к одному из недавно опустевших жилых блоков – я видел, как все три семьи ушли на работу, – и сажусь на корточки у забора. Собака, кажется, понимает, что сейчас не время лаять.
Я снимаю перчатку и лезу в карман за печеньем, которое прихватил с собой утром: перед выходом я так и не успел позавтракать. И хотя я понятия не имею, чем питаются собаки, я все-таки протягиваю ей печенье.
Собака чуть не откусывает мне руку.
Она, почти не жуя, проглатывает угощение и начинает лизать мне пальцы, весело бросается мне на грудь и в конце концов забирается под расстегнутый китель. Я не могу удержаться от веселого смеха, да и не хочу. Я так давно не смеялся. И я поражаюсь, какой же властью обладают над нами эти маленькие и совсем неприметные существа, что могут так легко разжалобить нас.
Я глажу собаку по облезлой шерсти, чувствуя, как из-под кожи остро торчат ребра. Но собака, похоже, забыла о голоде, по крайней мере на время. Она изо всех сил виляет хвостом и выныривает из-под кителя, чтобы заглянуть мне в глаза. Я начинаю жалеть, что утром не прихватил со стола все печенье.
Раздается громкий треск.
Я слышу изумленный вздох.
И резко оборачиваюсь.
Я выпрямляюсь во весь рост и напряженно выискиваю, откуда донесся звук. Это где-то рядом. Кто-то заметил меня. Кто-то…
Гражданская. Она уже бежит вдоль стены ближайшего жилого блока.
– Эй! – кричу я. – Эй, там…
Она останавливается. Поворачивает голову.
Я едва не падаю.
Джульетта.
Она пристально смотрит на меня. Это действительно она смотрит на меня расширенными от страха глазами. Мои ноги внезапно наливаются свинцом. Я прирос к земле, не в силах и слова сказать. Я даже не знаю, с чего начать. Мне хочется так много ей высказать, и я так счастлив ее видеть… Господи, какое облегчение – она жива…
Она исчезла.
Я в отчаянии оглядываюсь по сторонам, лихорадочно думая о том, в той ли реальности я нахожусь. Мой взгляд падает на смирно сидящую собачонку, чего-то ждущую от меня, и я остолбенело таращусь на нее, пытаясь понять, что же все-таки произошло. Я снова и снова смотрю туда, где, как мне кажется, я заметил ее, но не вижу ничего.
Ровным счетом ничего.
Я запускаю руку в волосы, и меня охватывают такая тоска, такой ужас и такая ненависть к самому себе, что мне хочется вырвать их с корнем.
Что со мной происходит…
Моей маме. Самому лучшему человеку, которого я когда-либо знала
Возможно, день сегодня выдался ясный.
Огромный желтый солнечный шар, может быть, прямо сейчас неспешно перетекает в облака. Он такой жидкий, как яичный желток, и еще он расплывчатый, неясный, ярким пятном сияет в голубом небе. Он несет с собой холодную надежду и фальшивые обещания о теплых воспоминаниях, о настоящих дружных семьях, о сытных завтраках со стопочкой блинчиков на столе, облитых кленовым сиропом. Но ничего этого больше в мире не существует.
А возможно, что все совсем не так.
Не исключено, что сегодня сыро и пасмурно и порывистый ветер дует с такой силой, словно он вознамерился содрать кожу с рук прохожих. А может быть, снаружи морозно, или же идет самый настоящий град, или начался ураган, резко переходящий в торнадо, и земля трясется и готова разломиться пополам, чтобы уступить место нашим бесконечным ошибкам.
Я понятия не имею о том, что творится сейчас там, наверху.
Здесь нет окон, которые выходили бы хоть куда-то, предлагая хоть какой-то вид. Моя кровь замерзает, я как будто похоронена на двадцать метров под землей в учебной комнате, которая в последнее время стала для меня вторым домом. Каждый день я смотрю на эти четыре стены и напоминаю себе об одном: «Я не пленница, я не пленница, я не пленница». Правда, иногда ко мне возвращаются мои старые страхи, и тогда мне уже никак не освободиться от клаустрофобии, вцепляющейся мне в горло.
Когда я только появилась здесь, во мне родилось множество надежд насчет будущего, ведь я услышала столько обещаний.
Но теперь я уже не совсем уверена в них. Я волнуюсь. Мой мозг стал для меня предателем, потому что мои мысли каждое утро выползают из кровати вместе со мной с пронзительным взглядом, потными ладонями и сдавленным смехом, заполняющим мою грудь. Этот нервный смех нарастает изнутри, он грозится вырваться из груди, отчего в ней становится все тесней, и тесней, и тесней.
Жизнь здесь совсем не похожа на то, что я ожидала увидеть.
Мой новый мир как будто выгравирован на сером ружейном металле, запечатан серебром и пропитан запахами камня и стали. Воздух тут ледяной, коврики ярко-оранжевые, лампочки мигают, выключатели подают звуковые сигналы, и вообще все вокруг – какое-то электронно-неоновое – сверкает и переливается ярким светом. Здесь люди занимаются своими делами, постоянно перемещаясь куда-то, то громко топая, то передвигаясь плавными шагами, то тихо при этом перешептываясь, то громко крича.
А если хорошенько прислушаться, то можно, как мне кажется, даже услышать, как шевелятся мысли в головах, как напрягается мозг, когда кто-нибудь задумчиво постучит себе пальцем по лбу или почешет подбородок, многозначительно нахмурившись и собрав складки в уголках рта. Всевозможные идеи здесь носят в карманах, свежие мысли таятся на кончике языка у каждого. При этом глаза от высшей степени сосредоточенности сужаются до щелок, и я, по всей видимости, должна интересоваться всем этим и принимать в общей жизни активное участие.
Но только ничто не срабатывает, я как будто сломалась изнутри.
Предполагается, что я должна научиться обуздывать свою энергию. Так сказал Касл. Наши таланты – это просто разные формы энергии. «Материя не создается и не уничтожается, – объяснил он мне, – а вместе с тем, как изменился наш мир, соответствующим образом изменилась внутри его и энергия. Наши способности взяты из Вселенной, но только из другой материи, из другой энергии. Мы не являемся аномальными. Мы стали неизбежными элементами в извращенных манипуляциях самой Земли. Наша энергия откуда-то появилась, а это «откуда-то» как раз и является окружающим всех нас хаосом».
В этом есть смысл. Я помню, на что походил наш мир, когда я оставила его.
Я помню провалившиеся небеса и целую серию взрывающихся наверху закатов под луной. Я помню потрескавшуюся землю, поникшие кусты и лужайки, которые когда-то были зелеными, а теперь приобрели бурый оттенок. Мне помнится и вода, которую уже нельзя пить, и птицы, которые не летают. Вся человеческая цивилизация словно сжалась до размеров нескольких огороженных лагерей, жалким образом вытянувшихся на том, что осталось на опустевшей земле.
Сама планета чем-то напоминает сломанную кость, которая никак не может срастись правильно, на сотню осколков хрустальной вазы, склеенных неумелой рукой. Нас сильно тряхнуло, потом началась всеобщая реконструкция, и вот теперь предполагается, что мы должны жить и функционировать, как прежде, притворяясь, будто это у нас неплохо получается. Но ведь это ложь, это чистая ложь, все здесь ложь – каждый человек, каждая вещь, место и даже просто мысль.
Я не могу функционировать нормально.
Я – самое настоящее последствие общей катастрофы.
Две недели пропали зря, словно их и не было, о них теперь только забыть и остается. Ровно две недели я нахожусь здесь, как будто на поверхности, выложенной куриными яйцами, и постоянно боюсь случайно разбить одно из них. Но рано или поздно это непременно случится, и тогда все пойдет кувырком. За эти две недели я, в общем-то, должна была почувствовать себя более счастливой и здоровой. Ко мне должен был бы вернуться нормальный сон, ведь теперь я нахожусь в безопасности. Но вместо этого меня стали постоянно одолевать сомнения – что же случится потом, когда если я что-то сделаю не так, если я так и не научусь правильно тренироваться? Что, если я причиню кому-то боль нарочно случайно?
А пока что мы готовимся к кровопролитной войне.
Вот для чего я и тренируюсь.
Мы подготавливаемся к тому, чтобы свергнуть Уорнера и его приспешников. Мы должны выиграть, одерживая одну победу за другой. Нам нужно доказать оставшимся жителям Земли, что надежда все еще остается, что не надо поддаваться на провокации Оздоровления и становиться рабами этого режима, ведь им только и нужно эксплуатировать мирное население и использовать его в своих целях. И я согласилась на эту борьбу. Я стану воином и буду использовать свою энергию, пусть это и не совсем соответствует моим принципам. Но пока что я даже думать не могу о том, что мне придется дотрагиваться до кого-то. В моей голове всплывает множество воспоминаний. Меня охватывают противоречивые чувства, и я испытываю прилив сил, который возникает у меня только в те моменты, когда происходит контакт с кожей другого человека, не имеющего иммунитета к моей энергии. Это какой-то поток ощущений, сознание собственной непобедимости, некая вымученная, искаженная эйфория. Энергия заполняет всю меня целиком. Я не понимаю, что все это может сотворить со мной в конечном итоге. Я не знаю, могу ли я доверять самой себе, потому что в такие минуты я ощущаю самое настоящее удовольствие от того, что причиняю кому-то сильную физическую боль.
Я только знаю, что последние слова Уорнера надолго застряли у меня в груди, и я не могу прокашляться, чтобы отделаться от них. Холодная правда засела у меня в горле.
Адам понятия не имеет о том, что Уорнер тоже может дотрагиваться до меня.
И никто об этом не знает.
Уорнер должен был умереть. Он должен был умереть потому, что я должна была его застрелить. Но никто ведь не позаботился о том, чтобы научить меня стрелять. Вот почему теперь, наверное, он явится за мной сюда.
Он тоже будет бороться.
За меня.
Резкий стук, и дверь распахивается настежь.
– Мисс Феррарс, я не знаю, чего вы хотите добиться тем, что вот так сидите в углу.
Улыбка Касла заполняет комнату еще до того, как успевает появиться он сам.
Я напряженно набираю полную грудь воздуха и пытаюсь посмотреть ему в глаза, но мне это не удается. Вместо этого я полушепотом лепечу какие-то извинения и сама вынуждена слушать свои жалкие словечки в этой огромной комнате. Я чувствую, как мои трясущиеся пальцы цепляются за толстые маты, которыми уложен здесь пол, и сознаю то, что я действительно за эти две недели так ничего и не достигла. Это унизительно. И еще обидно оттого, что я разочаровываю одного из тех немногих людей, которые были ко мне так добры.
Касл стоит прямо передо мной и ждет, когда же я наконец подниму на него взгляд.
– Не нужно извиняться, – говорит он.
Его пронзительные ясные карие глаза и дружелюбная улыбка легко заставляют забыть о том, что он является лидером «Омеги пойнт». Главой этого грандиозного подпольного движения, посвященного борьбе с Оздоровлением. Голос его слишком уж мягкий и добрый, и от этого мне становится еще хуже.
– И все же, – продолжает он, – вам придется научиться обуздывать свою энергию, мисс Феррарс.
Пауза.
Шаг вперед.
Он кладет ладонь на небольшую стенку из кирпичей, которые я должна была уничтожить. Похоже, он только делает вид, что не замечает ни красных ободков вокруг моих глаз, ни металлических труб, которые я раскидала по комнате. Он предпочитает не смотреть на кровавые следы, оставленные на деревянных планках, которые я тоже отложила в сторону. Его вопросы не касаются того, почему я так крепко сжимаю кулаки и не повредила ли я себя в очередной раз за время тренировки. Он чуть склоняет голову в мою сторону, но смотрит в какую-то точку, находящуюся за моей спиной, и мягко при этом произносит:
– Я знаю, что вам это весьма трудно. Но вы должны этому научиться. Вам придется это сделать. И от этого будет зависеть ваша дальнейшая жизнь.
Я нервно сглатываю, и этот звук получается слишком громким, словно падает в бездонную пропасть между нами. Я киваю и прислоняюсь спиной к стене. Мне приятны и эта прохлада, и боль от камня, впивающегося мне прямо в позвоночник. Я подтягиваю колени к груди и чувствую, как мои ступни вжимаются в защитное покрытие из матов на полу. Я почти готова расплакаться и теперь только боюсь, что могу внезапно пронзительно завизжать. Но в итоге я спокойно говорю ему:
– Я просто не знаю, как это делать. Я понятия не имею, как это можно сделать. Мне даже не совсем понятно, что именно я должна делать.
Потом я устремляю взгляд в потолок и моргаю-моргаю-моргаю… Мои глаза влажные и блестят от слез.
– Я не знаю, как нужно сделать, чтобы все вышло так, как вы хотите.
– Значит, вам надо об этом хорошенько подумать, – отвечает он, ничуть не напуганный такой моей реакцией. – Он поднимает одну из металлических труб, валяющихся на полу, и взвешивает ее в руке. – Вам придется нащупать связь между всем тем, что произошло. Когда вы пробили бетонную стену в камере для пыток у Уорнера… Или когда вы преодолели стальную дверь, чтобы спасти мистера Кента… Что тогда происходило? Почему в обоих этих случаях вы сумели отреагировать на обстоятельства столь необычным способом? – Он садится в паре метров от меня и подталкивает ко мне трубу. – Очень важно, чтобы вы проанализировали свои способности, мисс Феррарс. Вам придется сосредоточиться.
Сосредоточиться.
Всего одно слово, но его достаточно, и мне становится дурно. Похоже, все хотят от меня одного – чтобы я сосредоточилась. Сначала этого добивался Уорнер, а вот теперь Касл.
Но мне никогда не удавалось доводить это до конца.
Глубокий и печальный вздох Касла возвращает меня к действительности. Он поднимается со своего места и разглаживает свой, по-моему, единственный темно-синий блейзер. Я мельком смотрю на вышитый у него на спине серебристый символ «Омега». Он рассеянно трогает кончик своего «хвоста» – Касл всегда стягивает свои дреды в узел на затылке.
– Вы сопротивляетесь самой себе, – говорит он, хотя и достаточно мягко. – Может быть, вам стоит поработать с партнером ради разнообразия? Может быть, напарник поможет вам разобраться в себе лучше и тогда вы поймете связь между теми двумя происшествиями?
Я удивлена и чувствую, как напряглись мои плечи.
– Мне помнится, вы говорили, чтобы я работала одна.
Он прищуривается, словно не замечает меня, чешет у себя за ухом, потом сует руку в карман.
– В общем-то, мне не хотелось, чтобы вы работали одна, – заявляет он. – Просто никто не вызвался добровольцем стать вашим помощником.
Внутри меня будто падает камень, потом еще один, потом снова и снова… Несколько камешков застревают в горле. Не знаю почему, но я начинаю задыхаться. Что же меня так удивило? Не стоит удивляться. Не каждый человек – Адам.
И не все остаются в целости и сохранности рядом со мной, как это происходит с ним. Только Адам сумел дотронуться до меня и получить от этого удовольствие.
И об этом мне никто ничего не рассказывает.
Но Касл продолжает смотреть на меня глазами, полными надежды. Этот взгляд уверяет меня в том, что он еще ничего не подозревает. Он не знает, но от его нового предложения мне становится гораздо хуже. Хуже, потому что, хотя я и знаю всю правду, мне больно слышать ее. Больно еще и потому, что я помню одно: несмотря на то что я могу существовать в теплом невидимом пузыре вместе с Адамом, весь остальной мир до сих пор считает меня угрозой. Чудовищем. Мерзостью.
– Что же изменилось? – интересуюсь я. – Кто же вызвался помочь мне с тренировками теперь? – Небольшая пауза, и потом: – Вы сами?
Касл улыбается.
От его улыбки жар унижения быстро распространяется по моей шее и пронзает мою гордость так, что я только усилием воли заставляю себя усидеть на месте, чтобы не броситься к двери и не вылететь отсюда пулей.
– У меня, к сожалению, нет на это времени, – заявляет Касл. – Но теперь наконец-то освободился Кенджи. Мы смогли перестроить его личный график, и он сказал, что будет очень рад поработать с вами. – Секунда колебаний и потом: – Ну конечно, если только вы сами не против.
Кенджи.
Теперь мне хочется громко рассмеяться. Конечно, только Кенджи смог бы согласиться рискнуть и поработать со мной. Один раз я причинила ему боль. Это произошло случайно. Но мы с ним не проводили вместе много времени с тех пор, как он сам привез нас в «Омегу пойнт». Было похоже на то, что он просто выполняет какое-то задание, некую миссию. И, как только она была завершена, он снова занялся своими делами. Очевидно, Кенджи здесь заметная фигура. У него миллион разных дел. Он постоянно что-то улаживает, словом, наводит здесь порядок. Похоже, людям он нравится и даже пользуется их уважением.
Интересно, а знают ли они его как несносного и сквернословящего Кенджи, с которым я когда-то впервые познакомилась?
– Хорошо, – киваю я Каслу и впервые за все время своего пребывания здесь пытаюсь изобразить на лице довольную улыбку. – Звучит просто чудесно.
Взгляд у Касла светлеет. Его легко обрадовать.
– Вот и отлично. Я попрошу его встретиться с вами завтра же утром за завтраком. Вы вместе перекусите и сразу же начнете работать.
– Да, но я обычно…
– Знаю, – обрывает меня Касл. Теперь его улыбка преображается, и я вижу тоненькую линию его сжатых губ, а на лбу появляются морщинки озабоченности. – Вам нравится ходить в столовую вместе с мистером Кентом. Это мне известно. Но вы почти не общаетесь ни с кем другим из нас, мисс Феррарс, а если вы намерены оставаться здесь, то вам нужно начинать доверять нам. Люди из «Омеги пойнт» считают Кенджи своим. И он смог бы поручиться за вас. И если все увидят, что вы много времени проводите вместе, их больше не будет так сильно страшить ваше тут присутствие. И вы быстрее адаптируетесь.
Теперь жар, больше напоминающий горячее масло, как будто начинает растекаться по моему лицу. Я вздрагиваю, пальцы у меня невольно перекручиваются. Я ищу точку, куда можно направить взгляд, и стараюсь не обращать внимания на резкую боль в груди. Мне приходится сглотнуть целых три раза, прежде чем я понимаю, что готова ответить:
– Они… они боятся меня, – шепчу я и умолкаю, но потом нахожу в себе силы продолжать: – Я не хочу… не хочу никому причинять вреда. Я не хочу никому мешать…
Касл громко и протяжно вздыхает. Он смотрит то вниз, то вверх и почесывает подбородок.
– Они боятся только потому, – наконец начинает он, – что совсем вас не знают. Если бы вы просто постарались чуть побольше… если бы вы приложили чуть больше усилий к тому, чтобы узнать кого-то получше… – Он замолкает и хмурится, потом добавляет: – Мисс Феррарс, вы находитесь здесь уже две недели и почти не разговариваете даже со своими соседками по комнате.
– Но это не так… я полагаю, что они потрясающие…
– И все же вы предпочитаете игнорировать их. Вы же совсем не общаетесь с ними. Почему?
Я ничего ему не говорю.
Касл качает головой:
– Вы так хорошо вели себя в самый первый день, когда приехали сюда. Вы почти что подружились с Бренданом. Но я не знаю, что произошло, – продолжает Касл. – Мне показалось, что здесь вам будет хорошо.
Брендан. Худощавый юноша с платиново-белыми волосами и электричеством, пробегающим по его жилам. Я помню его. Он показался мне довольно милым.
– Мне нравится Брендан, – смущенно сообщаю я Каслу. – Я его чем-то расстроила?
– Расстроила? – Касл громко смеется и трясет головой, но на мой вопрос не отвечает. – Я не понимаю, мисс Феррарс. Я пытался быть с вами исключительно терпеливым, я дал вам достаточно времени, но теперь вынужден признаться, что вы меня здорово озадачили. Вы показались мне другой, когда появились у нас – и вам тут понравилось! Но прошла неделя, и вы полностью ушли в себя. Вы даже ни на кого не смотрите, когда идете по коридору. А что случилось с желанием побеседовать? Подружиться с кем-нибудь?
Это правда.
Мне потребовался один день, чтобы устроиться здесь. Один день, чтобы оглядеться по сторонам. Всего один день, чтобы меня восхитила новая жизнь, и один день для всех остальных, чтобы они выяснили, кто я такая и что успела натворить.
Касл ничего не говорит о матерях, которые видят, как я иду по коридору, и сразу же в страхе прячут за собой своих детишек. Он не вспоминает те враждебные недовольные взгляды и неприятные слова, которыми меня встречали здесь. Он ни словом не обмолвился, что всех детей успели предупредить о том, чтобы они избегали меня и вообще находились подальше, а вот некоторые пожилые люди, наоборот, любят разглядывать меня вплотную. Могу только представить себе, что они могли слышать обо мне и от кого они все это услышали.
Джульетта.
Девушка со смертельным прикосновением, вытягивающая силу и жизненную энергию из людей, пока они не превратятся в обмякшие парализованные существа, беспомощно хрипящие на земле. Это та самая девушка, которая большую часть своей сознательной жизни провела в больницах и центрах временного содержания несовершеннолетних. От этой девушки отказались ее же собственные родители. Она официально признана недееспособной и приговорена к изоляции от общества в сумасшедшем доме, в котором боятся жить даже крысы.
Девушка.
Она настолько стремится отнять чужую силу и энергию, что даже убила крошечного ребенка. Она замучила до смерти годовалого малыша. Она заставила взрослого мужчину стоять перед собой на коленях и задыхаться от боли. У нее даже не хватает совести покончить жизнь самоубийством.
Кстати, не все из вышеперечисленного является ложью.
Я смотрю на Касла, а мои щеки покрылись пятнами. На моем языке вертятся невысказанные слова, а мой взгляд не хочет рассказывать ему мои секреты.
Он снова вздыхает.
Он будто хочет что-то сказать. Он пытается заговорить, но после того как он молча исследует мое лицо, он, видимо, меняет свое решение. Он быстро кивает, набирает в легкие воздух и, постучав пальцем по стеклу своих часов, сообщает мне:
– Три часа до отбоя.
Он поворачивается, чтобы уйти, но у двери останавливается.
– Мисс Феррарс, – неожиданно мягко начинает он, не поворачиваясь ко мне, – вы решили остаться с нами. Ваш выбор – сражаться вместе с нами, стать настоящим членом «Омеги пойнт». – Пауза, и затем: – Нам понадобится ваша помощь. Боюсь, что времени у нас остается не очень много. Оно заканчивается.
Я наблюдаю за тем, как он выходит из комнаты.
Еще некоторое время я прислушиваюсь к удаляющимся шагам, а его последние слова еще эхом отдаются у меня в голове. Я прислоняюсь затылком к кирпичной стенке и закрываю глаза, обращенные в потолок. И снова будто слышу его голос, серьезный и ровный. На этот раз он звенит у меня в ушах.
«Время заканчивается», – сказал он.
Как будто время – это такая вещь, которая может реально закончиться. Как будто оно измеряется некой чашей, выданной нам при рождении, и, если мы начинаем поедать его слишком быстро или помногу или тогда, когда этого делать не рекомендуется, тогда время тратится, съедается и считается использованным.
Но время – это то, что находится за пределами нашего понимания. Оно бесконечно, оно существует вне нас. Мы не можем сами истратить его, или потерять его ход, или найти способ удерживать его. Время продолжает двигаться вперед даже тогда, когда мы сами уже этого делать не способны.
У нас много времени. Вот что должен был сказать Касл. У нас есть все время, которое только существует в мире. Вот что он должен был сказать мне. Но он сказал совсем другое. А это означало, что наши часы идут слишком быстро. Время с грохотом мчится вперед. Оно стремится в каком-то непонятном направлении и готово вот-вот ворваться во что-то совсем иное и словно слышится:
Тик-
так.
Тик-
так.
Тик…
И вот уже почти
наступило время войны.
Я могу дотрагиваться до него.
Глаза у него темно-синие. Волосы каштановые. Его рубашка плотно прижата к телу во всех нужных местах. А его губы… Его губы чуть подергиваются, и это словно заставляет сработать некий выключатель, который зажигает огонь в моем сердце, и я даже не успеваю глазом моргнуть и выдохнуть, как уже оказываюсь в его объятиях.
Адам.
– Эй, привет, – шепчет он где-то совсем рядом с моей шеей.
Я изо всех сил сдерживаю дрожь, кровь тут же приливает к моим щекам, и на мгновение – всего на одно мгновение – я полностью обмякаю и позволяю ему крепко сжать себя.
– Привет. – Я вдыхаю его аромат.
Роскошный – вот он какой.
Мы редко видимся наедине друг с другом. Адам живет в комнате вместе с Кенджи и своим младшим братом Джеймсом, а я делю свою с близнецами-целительницами. Сейчас у нас остается минут двадцать до того, как сестры вернутся сюда, и я намереваюсь использовать эту возможность по максимуму.
Мои глаза закрываются сами собой.
Руки Адама обхватывают меня за талию, он привлекает меня еще ближе к себе, и наслаждение возрастает настолько, что меня снова начинает буквально трясти. Мне кажется, будто мои плоть и кровь столько времени жаждали контакта и человеческого тепла, что я теперь даже не знаю, какой темп задавать своим чувствам и действиям. Я как голодный ребенок, который торопится набить живот. Я спешу насытиться ощущениями, которых у меня так долго не было, как будто боюсь в любой момент проснуться, обнаружив, что это был всего лишь сон, а мне по-прежнему приходится убирать в доме злой мачехи.
Но уже в следующее мгновение Адам касается губами моей макушки, и моя фантазия улетает куда-то совсем уж далеко, и я ненадолго представляю себя совсем в другом месте.
– Как дела? – спрашиваю я, и мне тут же становится неловко, потому что голос у меня дрожит, хотя Адам держит меня в объятиях совсем недолго. И все равно я не хочу, чтобы он отпускал меня. Никогда. Никогда-никогда.
Его тело начинает сотрясать смех, мягкий, густой и снисходительный. Но он не отвечает на мой вопрос, и я знаю, что даже не собирается это делать.
Мы столько раз пытались куда-нибудь удрать, чтобы оказаться наедине друг с другом, но нас неизменно отлавливали и даже наказывали за такое поведение. После отбоя нам вообще не разрешается покидать свои комнаты. Сразу после того как мы так неожиданно появились здесь, к нам относились более терпимо, но этот период очень скоро закончился, и нам с Адамом пришлось подчиниться правилам, которые распространяются здесь буквально на всех. А правил тут хватает…
Здесь соблюдаются исключительные меры предосторожности. Повсюду расставлены камеры наблюдения, на каждом углу, в каждом коридоре. Мы должны быть готовы ко всему, в том числе и к неожиданному нападению. Круглосуточная охрана прислушивается к любому постороннему шороху. Они отслеживают любое нарушение общего порядка или недозволенной деятельности. Касл и его команда постоянно находятся начеку, охраняя «Омегу пойнт», и они вовсе не желают рисковать ни в чем. И если поблизости нашего убежища обнаружится чужак, мы должны будем сделать все возможное, чтобы избавиться от него.
Касл считает, что именно его бдительность и стала причиной того, что их так долго никто не может обнаружить, и если быть до конца честной, то в этом, безусловно, есть разумное зерно, и я могу понять его настойчивость и требования к полному порядку и безупречной дисциплине. Но именно из-за этого мы с Адамом и не можем быть вместе. Мы не видимся, кроме как во время приема пищи, но тогда нас окружает масса других людей, а в свое свободное время я оказываюсь запертой в комнате для тренировок, где мне следует научиться «обуздывать свою энергию». Адаму это тоже не нравится, как и мне самой.
Я дотрагиваюсь до его щеки.
Он замедляет дыхание и поворачивается ко мне. Его глаза говорят мне так много, что я отворачиваюсь, потому что чувствую это очень остро. Моя сверхчувствительная кожа наконец – наконец-то! – пробудилась и теперь наполняется жизнью. Она будто начинает вибрировать и чуть ли не жужжать, причем так сильно, что это даже становится неприлично.
А я даже не в силах это скрывать.
Он понимает, как действует на меня и что со мной делается, когда его пальцы даже слегка касаются моей кожи, когда его губы приближаются к моему лицу, когда жар его тела в соединении с моим теплом заставляет меня закрывать глаза… В такие моменты мои конечности трясутся, а коленки подгибаются. Но я тоже вижу, что творится с ним, поэтому и знаю: он все прекрасно понимает. Иногда он буквально мучает меня и при этом улыбается, умышленно затягивая момент, когда расстояние между нами начинает уменьшаться и мы сближаемся. Он упивается звуком биения моего сердца, моим прерывистым дыханием, которое я уже не в состоянии контролировать. Он наслаждается тем, как я нервно сглатываю раз за разом, прежде чем наконец целует меня. Я даже не могу спокойно смотреть на него, чтобы не получить огромного удовольствия от каждого мига, пока мы с ним находимся рядом. Я хочу получше запомнить его губы, его прикосновение, его запах, его кожу. Для меня это уже чересчур. Все это так ново, это такие необычные изысканные ощущения, о существовании которых я раньше и предположить не могла, ведь все это прежде было для меня недоступным.
Я освобождаюсь из его объятий. Мне холодно и жарко одновременно, я пошатываюсь и хочу поскорее обрести контроль над собственным телом, надеясь, что он очень быстро забудет о том, что может делать со мной. Я понимаю, что теперь мне потребуется некоторое время, чтобы привести себя в чувство. Я делаю нетвердый шаг назад, закрываю лицо руками и пытаюсь подумать о том, что бы сейчас ему сказать. Но все перед глазами дергается, и тут я ловлю на себе его взгляд и понимаю, что он может снова в один миг завладеть мной целиком и полностью.
Мне кажется, он тихонько шепчет мне одно слово: «Нет».
А в следующее мгновение я снова ощущаю его руки и слышу его голос, в отчаянии произносящий мое имя, и я снова слабею в его объятиях. Я вся издергалась, я рассыпаюсь на части, и я уже не пытаюсь унять дрожь во всем теле, а он такой горячий, его кожа такая горячая, и я перестаю соображать, где я вообще нахожусь.
Его правая рука скользит по моей спине и потихоньку тянет за молнию, на которую застегивается мой костюм, пока замочек не доходит до середины спины, но мне уже все равно. Мне нужно компенсировать период длиной в семнадцать лет, и теперь я хочу чувствовать буквально все на свете. Я не хочу больше ждать, чтобы рисковать когда-то потом и снова перед этим раздумывать над очередным «а вдруг» или «что, если», чтобы в результате горько сожалеть о случившемся. Я хочу прочувствовать все еще и потому, что вдруг я в один прекрасный день проснусь, а этот феномен исчезнет, словно закончится его срок действия, и тогда станет ясно, что у меня был шанс, но теперь его больше нет и уже не будет никогда. И эти руки такого тепла ощутить уже никогда не смогут.
Я не могу это допустить.
И не допущу.
Я даже не осознаю до конца, сама буквально вжалась в него настолько, что теперь ощущаю все изгибы и контуры его тела под тонкой хлопковой одеждой. Мои руки проскальзывают под его рубашку, и я слышу его напряженное дыхание, я чувствую, как напрягаются мускулы его тела. Тогда поднимаю на него взгляд и вижу, что его глаза крепко закрыты, а на его лице отражается нечто такое, что можно принять за боль, но тут неожиданно его руки оказываются у меня в волосах, и в этот отчаянный момент его губы приближаются к моим. Он подается вперед, но вопреки закону притяжения мои ноги вдруг отрываются от пола и я начинаю парить в воздухе. Я лечу. Но вот я уже как будто на земле, но нет вокруг ничего, кроме этого урагана в моих легких, а сердце начинает яростно колотиться в груди, что становится слышен его стук.
Наши губы
соприкасаются,
и я знаю, что сейчас разорвусь на кусочки. Он целует меня так, словно потерял когда-то, но вот сейчас снова нашел, но я ускользаю от него, а он не хочет ни за что отпускать меня. Мне хочется кричать, иногда замереть, иногда я готова умереть, потому что узнала, что это такое – прочувствовать подобные поцелуи. Теперь я понимаю, что значит жить с этим сердцем, с этим нежным взрывом, который заставляет меня чувствовать себя так, будто я отпила глоток солнца и проглотила сразу несколько облаков…
Все это…
Все это заставляет меня испытывать какую-то томящую боль повсюду.
Он отрывается от меня и тяжело дышит, его рука проскальзывает под мягкую материю моего костюма, и он такой горячий, и его кожа такая горячая, и мне кажется, что я уже об этом говорила, но я этого не помню, я сейчас так далеко и не сразу понимаю то, что он говорит мне.
Но он что-то говорит.
Его слова, хриплые и глубокие, звучат у меня в ушах, но я ничего не улавливаю, кроме бессвязных слогов, состоящих из гласных и согласных звуков, и все это перемешивается у меня в голове. Его сердце стучит так громко, словно рвется из груди и хочет соединиться с моим. Его пальцы следуют по секретным местечкам моего тела. Они скользят вниз по шелковистой ткани моего костюма, вниз и вниз к бедрам, к коленям, потом вверх и вверх, и теперь я думаю о том, а вот можно ли в реальности лишиться чувств, но при этом находиться в сознании, и теперь я понимаю, что такое гипервентиляция легких, или мне просто это кажется. Но вот он подтягивает нас вместе назад и ударяется спиной о стену. Теперь он крепко держит мои бедра и еще теснее прижимает меня к себе.
Я задыхаюсь.
Его губы уже целуют мою шею. Его ресницы щекочут меня где-то под подбородком, и он снова что-то говорит, что-то такое, что очень похоже на мое имя, и он целует мою ключицу снова и снова, потом мое плечо, и его губы, его губы и его руки – они ищут все изгибы и впадинки на моем теле, и его грудь вздымается, когда он вдруг останавливается, тихо выругавшись, и произносит:
– Боже, как с тобой приятно!
И в тот же момент мое сердце отправляется на Луну в одиночку, без меня.
Я люблю, когда он говорит мне такие слова. Я люблю, когда он говорит мне, что ему нравится, как я чувствую его, потому что это противоречит всему, что я слышала за всю свою жизнь, и мне хочется взять его слова и положить их себе в карман просто для того, чтобы время от времени трогать их и убеждаться в том, что они действительно существуют.
– Джульетта.
Я уже не могу дышать.
Я с трудом смотрю вперед и вижу только идеал и совершенство момента, но даже и это теперь не имеет никакого значения, потому что он улыбается. Он улыбается так, как будто кто-то привязал звезды к его губам, и он смотрит на меня, он смотрит на меня, как будто я для него – все, и мне хочется заплакать.
– Закрой глаза, – шепчет он.
И я ему доверяю.
Поэтому я послушно их закрываю.
В этот момент он целует их один за другим. Потом мой подбородок, нос и лоб. Щеки. Оба виска по очереди.
Каждый
сантиметр
моей шеи,
и
он отстраняется от меня так быстро, что ударяется головой о грубую стену. Тут он выдает несколько метких словечек, но потом замолкает. Я застыла, я поражена, и мне вдруг становится страшно.
– Что случилось? – шепчу я и сама не понимаю, почему я так неожиданно перешла на шепот. – Все в порядке?
Адам старается сдержаться, чтобы не поморщиться, но он при этом тяжело дышит и, запинаясь, произносит: «П-прости», – держась при этом за голову.
– Это… то есть я подумал… – Он отворачивается и прокашливается. – Я… я думаю… я подумал… мне показалось, будто я услышал какой-то шум. И я подумал, что кто-то хочет сюда войти.
Разумеется.
Адаму здесь нельзя находиться.
Парни и девушки живут в разных крыльях в «Омеге пойнт». Касл говорит, это делается для того, чтобы девушки чувствовали себя в полной безопасности и им было комфортно у себя в комнатах, и в особенности потому, что у нас общие туалетные комнаты, поэтому в основном у меня с этим нет никаких проблем. Было бы не слишком приятно принимать душ со стариками. Но нам при этом очень трудно выбрать время, чтобы остаться вдвоем. И даже если мы его тайком находим, мы постоянно волнуемся, что нас могут обнаружить.
Адам прислоняется к стене и морщится. Я протягиваю руку, чтобы потрогать его голову.
Он вздрагивает.
Я застываю на месте.
– С тобой все в порядке?..
– Да. – Он вздыхает. – Я просто… то есть я хочу сказать… – Он трясет головой. – Я не знаю. – Он замолкает. Его глаза. – Я сам, черт возьми, не знаю, что со мной.
– Эй! – Я дотрагиваюсь пальцами до его живота. Ткань его рубашки все еще теплая от жара его тела, и я стараюсь не поддаться искушению и зарыться в нее лицом. – Все в порядке, – уверяю я. – Ты просто проявил осторожность.
Он улыбается, но улыбка получается какой-то грустной:
– Я говорю не о голове.
Я внимательно смотрю на него.
Он открывает рот, но потом закрывает. И снова открывает:
– Я хочу сказать… то есть… вот это все… – Он указывает рукой на себя и меня.
Но он не договаривает. И не смотрит на меня.
– Я не понимаю…
– Я теряю рассудок, – говорит он, вернее, шепчет, как будто сам не уверен, что произносит вслух эти слова.
Я смотрю на него. Я смотрю и моргаю и пытаюсь подобрать слова, которые не нахожу и не могу высказать.
Он трясет головой.
Потом резко хватается рукой за свой затылок, но выглядит при этом таким смущенным, а я не могу понять почему. Адам не смущается. Адам никогда не смущается.
Когда он наконец начинает говорить, голос у него становится хриплым:
– Я так долго ждал, чтобы быть с тобой. Я хотел этого… Я хотел тебя так долго, и вот теперь, после всего…
– Адам, о чем ты го…
– Я не могу спать. Я не могу спать, и я думаю только о тебе… все время, и я не могу… – Он замолкает. Прижимает ладони ко лбу. Крепко зажмуривается. Поворачивается к стене, и я не вижу его лица.
– Ты должна знать… тебе придется узнать, – выдавливает он, как будто эти слова забирают у него силы, – что я никогда так ничего не хотел, как я хотел тебя. Ничего. Потому что вот это… это… я хочу сказать… Боже, я хочу тебя, Джульетта, я хочу, хочу…
Слова замирают, и он поворачивается ко мне, глаза его сияют, все эмоции отражаются на его лице. Его взгляд задерживается на моем теле, причем так долго, что уже загорается спичка, которая может поджечь легко воспламеняемую жидкость, текущую в моих жилах.
Я вспыхиваю.
Я хочу что-то сказать, что-то правильное, уверенное и ободряющее. Я хочу сказать ему, что я все понимаю, я сама хочу того же, я тоже хочу его, но этот момент кажется слишком перенасыщенным эмоциями и одновременно таким реальным, что я наполовину убеждена в том, будто я сплю. Это похоже на то, что я мысленно произнесла все буквы алфавита и уже дошла до последней, как вдруг вспомнила, что кто-то изобрел еще и слова, и в этот миг он отводит от меня взгляд.
Он нервно сглатывает, опустив глаза. И смотрит куда-то в сторону. Одна его рука остается у него в волосах, другая сжата в кулак у самой стены.
– Ты понятия не имеешь, – хрипло продолжает он, – что ты делаешь со мной. Что ты заставляешь меня чувствовать. Когда ты дотрагиваешься до меня… – Он проводит дрожащей рукой по лицу. Он чуть ли не смеется, но при этом тяжело дышит, он не хочет встречаться со мной взглядом. Он делает шаг назад и тихо ругается. Потом прижимает кулак ко лбу.
– Господи! Что за чертовщину я несу?! Вот дерьмо! Дерьмо. Прости… забудь… забудь обо всем, что я говорил… мне надо идти…
Я пытаюсь остановить его, хочу заговорить, хочу сказать ему, что все хорошо, все в порядке, но сейчас я нервничаю, причем очень сильно, я смущена, потому что мне ничего не понятно. Я не понимаю, что происходит и почему он так не уверен во мне и в нас, и насчет меня и его, и в том, что будет с ним и со мной, и обо всех прочих местоимениях, какие только существуют. Я не отвергаю его. Я никогда его не отвергала. Мои чувства к нему всегда были прозрачны – у него нет причины чувствовать неуверенность во мне или рядом со мной, и я не понимаю, почему он смотрит на меня, словно что-то не так…
– Прости меня, – продолжает он. – Я… я не должен был ничего говорить. Я просто… Я… вот черт! Мне не надо было приходить. Мне надо идти… Я должен идти…
– Что? Адам, что случилось? О чем ты говоришь?
– Это была плохая затея. Я такой дурак… Я не должен вообще быть здесь…
– Никакой ты не дурак… все в порядке… все хорошо…
Он хохочет, но смех его, хоть и громкий, какой-то пустой. Отголосок неестественной улыбки еще остается на его лице, когда он замолкает и смотрит в какую-то точку, которая находится где-то за мной. Он долгое время молчит, но потом начинает говорить снова.
– Что ж, – он старается казаться веселым и радостным, – это не то, что думает Касл.
– Что? – Он застал меня врасплох. Я начинаю понимать, что теперь мы говорим вовсе не о наших с ним отношениях.
– Да. – Неожиданно он сует руки в карманы.
– Нет.
Адам кивает. Пожимает плечами. Смотрит на меня и отводит взгляд.
– Я не знаю, я так думаю.
– Но тестирование… оно… то есть… – Я мотаю головой и не могу остановиться. – Он что-нибудь обнаружил?
Адам не смотрит на меня.
– Боже мой, – говорю я шепотом, как будто если я произнесу эти слова очень тихо, мне станет легче. – Значит, это правда? Касл прав? – Мой голос чуть повышается, мышцы начинают напрягаться, и я не знаю почему, но это чувство очень похоже на страх, и он быстро ползет вверх по моей спине. Мне не надо бояться, если выяснится, что у Адама тоже имеется дар, подобный моему. И я должна была знать, что выяснить это не так-то просто, очень даже непросто. У Касла была своя собственная теория – будто Адам может дотрагиваться до меня, потому что он сам обладает некоей энергией, которая позволяет ему делать это. Касл не поверил в то, что иммунитет Адама к моей энергии мог оказаться счастливым совпадением. Он полагал, что тут крылось нечто гораздо большее с научной точки зрения.
И Адам захотел все узнать сам. Он был воодушевлен этой идеей.
Но когда Касл начал тестирование, Адам больше не хотел говорить об этом. Он сообщал мне только самые общие данные. Слишком рано весь энтузиазм в отношении этого эксперимента потух в нем.
Что-то не так.
Что-то в самом деле не так.
– Мы не можем пока сказать ничего определенного, – сообщает мне Адам, но я вижу, что он чего-то недоговаривает. – Нужно провести еще пару сессий. Касл говорит, что нам нужно еще кое-что… исследовать.
От моего слуха не ускользает и то, каким заученным, неживым тоном он преподносит мне эту информацию. Что-то идет не так, и мне кажется, что я только сейчас начинаю замечать признаки этого. Я не могу в это поверить. Просто я не хотела ничего замечать, вот в чем дело. Я не хотела признаться самой себе в том, что Адам выглядит более измученным и усталым, он более напряжен, чем это бывало раньше. Волнения и тревога как будто поселились у него прямо на плечах.
– Адам…
– Не беспокойся обо мне. – В его словах нет резкости, но я чувствую подводное течение в этой фразе, и оно несет в себе тревогу, и это я уже не могу проигнорировать, но он снова увлекает меня в свои объятия прежде, чем я успеваю вымолвить слово. Его пальцы ловко застегивают молнию на моем костюме, чтобы я приняла приличный вид. – Со мной все в порядке, – говорит он. – Правда. Мне просто нужно знать, что и у тебя все хорошо. А если тебе хорошо, то и мне тоже. И все вообще хорошо. – Он успокаивается. – Договорились? Все будет хорошо. – Его неуверенная улыбка ранит мне сердце, и оно словно забывает о том, что ему положено все время стучать.
– Ладно, – говорю я, но не сразу, мне требуется некоторое время, чтобы ко мне вернулась способность произносить слова. – Конечно, договорились, но…
Дверь открывается, и на пороге появляются Соня и Сара. Они уже собираются войти в комнату, но тут же застывают на месте, не сводя глаз с двух прижавшихся друг к другу тел.
– Ой! – восклицает Сара.
– Хм… – Соня опускает взгляд.
Адам едва слышно ругается.
– Мы можем прийти позже, – хором выпаливают близнецы.
Они собираются выйти, но я их останавливаю. Я не могу прогнать девушек из их же собственной комнаты.
Я прошу их остаться.
Они спрашивают, точно ли я в этом уверена.
Я быстро смотрю на Адама и понимаю, что буду жалеть о каждом потерянном моменте, который мы могли бы провести с ним вдвоем, но мне также известно и то, что я не могу пользоваться добротой своих соседок по комнате. Это их личное пространство, да и время близится к отбою. Не могут же они сейчас просто так бродить по коридорам.
Адам на меня больше не смотрит, но в то же время и не отпускает меня. Я нагибаюсь и чуть касаюсь губами его груди слева, там, где бьется его сердце. Наконец мы встречаемся взглядом. Он вымученно улыбается.
– Я люблю тебя, – говорю я ему, но так тихо, что эти слова слышит только он один.
Он нервно выдыхает. Потом шепчет: «Ты ничего не понимаешь», – и после этого отстраняется от меня. Поворачивается на одном каблуке. Направляется к двери.
Я чувствую, как пульс бьется у меня прямо в горле.
Девушки внимательно смотрят на меня. Они озабочены.
Соня хочет что-то сказать, но в этот момент
выключатель
щелкает,
вспышка,
и свет гаснет.
Сны возвращаются.
Они оставили меня на какое-то время сразу после того, как я была заключена на базе с Уорнером. Мне показалось, что я потеряла свою птицу, ту самую белую птицу с золотым хохолком на голове, напоминающим корону. Она часто встречалась мне в моих сновидениях. Она плавно и уверенно летела над миром, как будто знала все наперед, как будто у нее были свои секреты, о которых мы и не подозревали даже, и словно показывала нам дорогу в безопасное место. Она оставалась моей последней надеждой в горестной темноте сумасшедшего дома до той самой минуты, когда я встретила ее близнеца – точно такую же птицу-татуировку на груди Адама.
Мне показалось, будто она вылетела из моего сна, чтобы отдохнуть у него на груди. Я подумала, это и есть сигнал, послание и теперь я буду всегда в безопасности. Словно бы я улетела из заточения и наконец отыскала мир и надежное убежище.
Я и не ожидала снова увидеть свою птицу.
Но вот она вернулась и выглядит точно так же. Это та же самая белая птица в том же синем небе с той же золотистой короной. Только на этот раз она как будто застыла на месте. Она машет крыльями на месте, как будто ее держит невидимая клетка, как будто она обречена вечно повторять одни и те же движения. И это только кажется, что птица летит: да, она действительно находится в воздухе, ее крылья работают. Создается впечатление, будто она может свободно парить в небесах. Но она застыла на месте.
Она не в состоянии взлететь.
Или упасть.
На прошлой неделе этот сон мне снился каждую ночь, и семь раз утром я просыпалась, вся дрожа. Меня буквально трясло, и в рассветном холоде я боролась с тем, как бы успокоить мое ноющее сердце.
И силилась понять, что все это могло бы означать.
Я выползаю из кровати и скользящим движением втягиваю себя в один и тот же костюм, который я ношу здесь каждый день. Это единственная моя одежда. Она темно-фиолетового цвета, как спелая слива, – почти черная и немного поблескивает на свету. Это единый комбинезон, закрывающий меня от шеи до запястий и щиколоток. Он плотно прилегает к телу, но ничуть меня не стесняет.
В нем я передвигаюсь, как настоящая гимнастка.
Кроме того, у меня имеются пружинистые полусапожки, которые сшиты идеально по моей ноге. В них я могу ходить совершенно бесшумно. И еще есть перчатки до локтя из черной кожи, чтобы я не дотрагивалась до чего-то такого, чего мне касаться голыми руками нельзя. Соня и Сара поделились со мной одной из своих заколок, и впервые за долгие годы у меня появилась возможность убрать волосы с лица. Я ношу хвост, который затягиваю высоко на затылке, почти на макушке. Кроме того, я научилась самостоятельно, без посторонней помощи, застегивать свой комбинезон, а в нем я выгляжу умопомрачительно. Я чувствую себя непобедимой.
Это подарок от Касла.
Он велел сшить этот костюм на заказ специально для меня еще тогда, когда меня не было в «Омеге пойнт». Он посчитал, что мне понравится носить именно такой костюм. В первую очередь он защищает меня от самой себя и от всех остальных, но в то же время оставляет возможность причинять боль другим. Если бы мне этого самой захотелось. Или пришлось бы. Костюм сшит из какой-то особенной ткани, и мне в нем в жару прохладно, а в холод, наоборот, тепло. Пока что он меня ни в чем не разочаровал.
Я иду завтракать одна.
Сони и Сары никогда нет в комнате к тому времени, когда я просыпаюсь. Их работа в лечебном отсеке никогда не заканчивается, и они не только умеют исцелять раненых, они еще дни напролет пытаются создавать всевозможные противоядия и мази. Мне удалось поговорить с ними один-единственный раз, и тогда Соня постаралась объяснить мне, что некоторые виды энергии могут истощаться, если мы при этом сильно напрягаемся. Оказывается, мы можем исчерпать запас энергии до такой степени, что наш организм окажется на грани разрушения. Девушки говорят, что они мечтают изобрести лекарства, которые будут использовать при многочисленных повреждениях тела в тех случаях, когда они не будут успевать справляться с большим количеством ранений. В конце концов, их всего двое. А война, похоже, неотвратима.
Я вхожу в столовую, но головы по-прежнему поворачиваются в моем направлении.
Я представляю собой интересное зрелище, аномалию даже среди аномалий. Мне пора бы уже к этому привыкнуть после всех тех долгих лет. Я должна была бы стать сильнее, успеть пресытиться их вниманием и вообще стать безразличной к мнению всех остальных.
Взор мой чист, руки произвольно по бокам, и я стараюсь сделать вид, что не могу смотреть никому в глаза, потому что увлечена вот тем крохотным пятнышком на стене на расстоянии метров двадцати от того места, где я сейчас нахожусь.
Я стараюсь казаться просто еще одной единицей из их общего числа.
На лице – никаких эмоций. Губы неподвижны. Спинка прямая, кисти расслаблены. Я робот, я призрак, скользящий сквозь толпу.
Шесть шагов вперед. Пройти мимо пятнадцати столиков. 42 секунды, 43, 44, и счет продолжается.
Я со всем справлюсь.
Нас кормят здесь всего три раза в день. Завтрак с 7 до 8 утра, обед с 12 до часу дня, ужин с 5 до 7 вечера. Ужин сделали на час дольше, потому что это конец дня, ну, как будто некая награда за то, что мы хорошо потрудились. Но прием пищи здесь – это не удовольствие какое-нибудь и вовсе уж не роскошь. Здесь происходит все совсем не так, как это было у Уорнера. Здесь мы сначала стоим в длинной очереди, потом берем заранее наполненные едой миски и направляемся в зону приема пищи – это прямоугольные столики, выстроенные в несколько рядов по всему залу. Ничего лишнего нам не дают, а потому на тарелках никогда ничего не остается.
Я замечаю в очереди Адама и сразу направляюсь к нему.
68 секунд, 69, 70, и счет продолжается.
– Привет, красотка!
Какой-то мягкий комок попадает мне в спину. Падает на пол. Я поворачиваюсь, на моем лице срабатывают 43 мышцы, что требуется при том, когда человек хмурится. И только потом замечаю его.
Это Кенджи.
Широкая непринужденная улыбка. Глаза цвета оникса. Его прямые волосы как будто стали еще темнее и жестче и теперь так и лезут ему в глаза. Нижняя челюсть дрожит от сдерживаемого смеха, губы кривятся, над скулами образовались выпуклости вроде яблок – это все из-за улыбки, с которой он как будто силится совладать. Он смотрит на меня так, словно я заявилась сюда с обрывками туалетной бумаги в волосах или со мной произошло еще что-то такое же несуразное. И тут я невольно думаю о том, почему же я и в самом деле не проводила в его компании свое свободное время с тех пор, как мы приехали сюда. С формальной точки зрения он в общем-то спас мне жизнь. И Адаму. И Джеймсу тоже.
Кенджи нагибается и поднимает с пола то, что весьма напоминает свернутые в комок носки. Он многозначительно взвешивает их в руке, словно раздумывает, а не швырнуть ли их в меня еще разок.
– Куда направляешься? – интересуется он. – По-моему, мы с тобой должны были встретиться именно здесь. Касл говорил мне, что…
– Зачем ты принес с собой сюда носки? – обрываю его я. – Здесь люди пытаются поесть.
Он застывает на месте, но лишь на долю секунды, потом закатывает глаза к потолку. Подходит ближе ко мне. Дергает меня за хвостик.
– Я опаздывал на встречу с вами, ваше высочество. У меня не оставалось времени на то, чтобы еще надеть носки. – И он указывает сначала на носки в руке, потом на свои ботинки.
– Фу, как грубо!
– Удивительно, у тебя действительно странные методы доказывать, что тебя так и тянет ко мне.
Я мотаю головой, едва сдерживая смех. Кенджи удалось меня позабавить. Этот парень – настоящий ходячий парадокс. В нем как будто соединились, с одной стороны – Решительная Серьезная Личность, и с другой – Двенадцатилетний Мальчишка, Едва Достигший Половой Зрелости. Но я уже забыла, что в его присутствии действительно как будто становится легче дышать. И смеяться, кажется, куда более естественным, когда он где-то рядом. Поэтому я продолжаю свой путь, мысленно дав себе зарок не проронить сейчас ни единого слова, хотя улыбка у меня так и рвется наружу. Я хватаю поднос и решительно устремляюсь в глубину кухни.
Кенджи отстает от меня лишь на полшага.
– Итак, сегодня мы работаем вместе.
– Угу.
– И что же ты вот так запросто проходишь мимо меня? И даже не хочешь сказать мне «привет»? – Он прижимает носки к груди. – Я повержен. Я ведь уже придержал для нас отдельный столик, и все такое.
Я бросаю на него беглый взгляд и иду дальше.
Он нагоняет меня.
– Я серьезно. А ты можешь себе представить, как это бывает ужасно, когда вот ты машешь кому-то рукой, а тебя при этом просто игнорируют, и все. А потом ты выглядишь круглым идиотом, когда начинаешь свое: «Нет, правда, я клянусь, я знаю эту девчонку, мы с ней хорошо знакомы», – но тебе уже никто не верит, и тогда…
– Ты шутишь? – Я резко останавливаюсь посреди кухни. Поворачиваюсь. На моем лице отображено полное непонимание. – Ты заговорил со мной всего, может быть, один раз за те две недели, пока мы тут живем. Я вообще тебя почти не видела.
– Хорошо, не горячись только, – говорит он и встает так, чтобы преградить мне путь. – Мы с тобой оба понимаем, что ты никак не могла не заметить всего вот этого, – тут он указывает на себя, – и если ты сейчас задумала играть со мной в свои игры, я должен заявить тебе вполне официально, что у тебя из этого ничего не получится.
– Что такое? – Я морщу лоб. – О чем ты тут гово…
– Ты не можешь так долго играть со мной и казаться недотрогой. – Он загадочно приподнимает брови. – Я ведь даже не могу коснуться тебя. Вот видишь, как слово «недотрога» поднимается на совершенно другой уровень. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду.
– Господи! – произношу я одними губами, мотаю головой и уже громко добавляю: – Да ты просто сумасшедший.
Он падает на колени передо мной:
– Да! Я сошел с ума из-за твоей небесной любви!
– Кенджи!
Я не поднимаю взгляда, потому что боюсь посмотреть, что творится вокруг, но мне отчаянно хочется, чтобы он замолчал. И чтобы между нами сейчас оказался целый зал. Я понимаю, что он шутит, но я единственная, кто догадался об этом.
– Что? – спрашивает он, и голос его грохочет, заполняя все пространство вокруг: – Неужели моя любовь смущает тебя?
– Прошу тебя, ну пожалуйста, встань сейчас же и говори потише…
– Ни за что.
– Почему нет? – умоляю я.
– Потому что, если я начну говорить тише, я не услышу сам себя. А это, – заключает он, – моя любимая роль.
Я даже на него смотреть не могу.
– Не отвергай меня, Джульетта. Я так одинок.
– Что с тобой стряслось?
– Ты разбиваешь мне сердце. – Его голос звучит еще громче, он в нарочито преувеличенном отчаянии размахивает руками, да так активно, что чуть не задевает меня, и мне приходится в панике пятиться от него. Но тут я осознаю, что все смотрят именно на него.
Их это развлекает.
Я выдавливаю из себя какую-то кривоватую улыбку и, робко оглядывая зал, с удивлением действительно убеждаюсь в том, что на меня не смотрит ни один человек. Мужчины скалятся, видимо, они привыкли к выходкам Кенджи, а женщины не сводят с него глаз, в которых смешиваются восхищение и что-то еще.
И Адам тоже смотрит на него. Он стоит со своим подносом в руках, чуть склонив голову набок, и по всему видно, что он смущен. И как только наши взгляды встречаются, он неуверенно улыбается мне.
Я направляюсь к нему.
– Эй, крошка, подожди. – Кенджи в один прыжок настигает меня и хватает за руку, как только я успеваю сделать несколько шагов. – Ты же понимаешь, мне просто не хочется оставить тебя в покое. – Он следит за моим взглядом и, заметив Адама, хлопает себя ладонью по лбу. – Ну конечно же! Как я мог позабыть? Ты влюблена в моего соседа по комнате.
Я поворачиваюсь к нему.
– Послушай, я благодарна тебе за то, что теперь ты будешь помогать мне в моих тренировках. Это действительно так. Спасибо тебе за это. Но нельзя же вот так признаваться мне в вымышленной любви, тем более на глазах у Адама. И пропусти меня, а то скоро время завтрака закончится, ладно? Я его и так редко вижу.
Кенджи неторопливо кивает и выглядит теперь мрачней тучи.
– Ты права, прости. Я все понял.
– Спасибо.
– Адам ревнует, потому что мы любим друг друга.
– Иди уже за своей миской! – Я подталкиваю его, может быть, слишком сильно, а сама едва сдерживаю смех.
Кенджи тут один из очень немногих – не считая Адама, разумеется, – кто не боится дотрагиваться до меня. На самом деле, конечно же, никому не следует ничего опасаться, когда я одета в свой замечательный костюм, но я обычно во время еды снимаю перчатки, а моя репутация идет далеко впереди меня. Люди предпочитают держать дистанцию. Но хотя я один раз совершенно случайно напала на Кенджи, он меня не боится. Мне кажется, потребуется что-то астрономически грандиозное и ужасное, чтобы сломить его.
И это вызывает у меня восхищение.
Адам неразговорчив. Впрочем, ему не надо ничего мне сообщать. Достаточно одного короткого «привет», потому что в этот миг я замечаю, что губы его немного кривятся на одну сторону, он как будто становится чуточку выше и немного напряженнее и скованнее. И хотя я немного знаю об этом мире, но я хорошо умею читать ту книгу, которая написана прямо в его глазах.
В том, как он смотрит на меня.
Глаза его как будто еще сонные, и это меня беспокоит, но взгляд все такой же нежный. Он сосредоточен на мне и полон чувств, и от этого мне всегда хочется броситься в его объятия, когда он появляется рядом со мной. Я наблюдаю за его бесхитростными движениями. Вот он переносит вес с одной ноги на другую, хватает поднос, кивает кому-то в знак приветствия. Но в то же время я слежу за каждым изменением в положении его тела, пока оно перемещается в пространстве вокруг нас. Этих моментов, когда мы вместе, так мало, их так не хватает, что у меня постоянно теснит в груди и еще начинает ныть сердце. Он заставляет меня забывать обо всем и становиться такой непрактичной…
Он хочет, чтобы моя рука была всегда в его руке.
А я хочу вечно смотреть на него.
– С тобой все в порядке? – спрашиваю я, а на душе у меня тревожно из-за прошлого вечера.
Он кивает. Пытается улыбнуться, но я вижу, с каким трудом у него это получается.
– Да. Я… м-м… – Он прокашливается. Набирает в легкие побольше воздуха. Отворачивается. – Да, прости меня за вчерашнее. Я, в общем… немного переживал.
– О чем?
Он смотрит куда-то через мое плечо. Хмурит лоб.
– Адам…
– Да?
– Почему ты переживал?
И снова наши взгляды встречаются. Глаза у него немного расширены. Округлены.
– Что? Нет, ни о чем.
– Я тебя не пони…
– Вы о чем так долго тут болтаете, ребята?
Я резко поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. Кенджи стоит прямо за мной. У него на подносе наставлено так много еды, что меня даже удивляет: как это ему удалось. Наверное, он убедил поваров, что ему сегодня требуется дополнительное питание.
– Ну так что же? – Кенджи смотрит на нас не моргая и ждет ответной реакции. Потом он дергает головой чуть назад, словно показывает нам следовать за ним, после чего уходит сам.
Адам шумно выдыхает, но выглядит таким далеким, словно думает о чем-то своем, и я решаю оставить тему вчерашнего вечера. Но очень скоро мы все равно об этом поговорим. Я уверена, что тут ничего страшного нет. Я даже уверена, что тут вообще ничего нет.
Мы скоро поговорим, и все будет хорошо.
Кенджи ждет нас за пустым столиком.
Раньше к нам за едой присоединялся Джеймс, но теперь он нашел себе компанию других таких же мальчиков в «Омеге пойнт» и предпочитает есть вместе с ними. Похоже, он тут самый счастливый из нас троих, и я счастлива потому, что счастлив он, но должна признаться, мне не хватает общения с ним. Правда, мне страшновато говорить об этом. Иногда я даже сама не уверена в том, что мне действительно хочется узнать причину такого его отношения: почему он не остается с Адамом в те минуты, когда появляюсь я.
Адам устраивается на скамейке, и я моментально подсаживаюсь к нему, придвигаясь поближе. Кенджи выбирает себе место напротив нас. Адам и я держимся за руки, но прячем их под столом, и я наслаждаюсь роскошью момента, потому что мы просто снова вместе и снова рядом. Я все еще в перчатках, но того, что он близко, мне хватает. У меня внутри как будто распустились цветы, и их лепестки приятно щекочут всю мою нервную систему до последней клеточки. Просто удивительно, как он действует на меня, что он заставляет меня испытывать, какие при этом мысли рождаются у меня в голове! Это похоже на то, что кто-то выполнил сразу три моих желания: касаться, чувствовать и наслаждаться. Это самое странное, что только могло произойти. Сумасшедшее невозможное счастье, завернутое в цветную бумагу, перевязанное красивой ленточкой с бантиком и хранящееся у меня в сердце.
Адам чуть меняет позу, и при этом теперь его нога прижимается к моей.
Я смотрю на него, и он мне улыбается, причем его почти незаметная улыбка говорит мне о многих вещах, да о таких, о чем за столом во время завтрака даже не вспоминают. Я заставляю себя дышать ровно и едва сдерживаю ухмылку. Стараюсь сосредоточиться на еде. Надеюсь только, что я не покраснела.
Адам прильнул к моему уху губами. Я чувствую нежный звук его дыхания еще прежде, чем он начинает говорить.
– Да вы, ребята, просто отвратительно смотритесь, вы в курсе?
Я вздрагиваю и поднимаю глаза на Кенджи. Он замер с ложкой на полпути ко рту, склонив голову набок и внимательно разглядывая нас. Потом он ложкой указывает на нас и добавляет:
– Что это еще за ерунда? Вы что там, под столом, в прижималки начали играть или еще что-то новенькое изобрели?
Адам отодвигается от меня, правда, всего на пару сантиметров, и раздраженно выдыхает:
– Знаешь что, если тебе не нравится, можешь убираться отсюда. – Он кивает на столики вокруг. – Тебя сюда садиться никто не просил.
Вот таким становится Адам, когда изо всех сил старается быть вежливым с Кенджи. Когда-то в прошлом, еще на базе, они были друзьями, но получилось так, что Кенджи научился провоцировать Адама на самые плохие поступки. На секунду я даже и забыла о том, что сейчас они соседи по комнате.
Интересно, как им там живется вместе?
– Это все фигня, ты же сам знаешь, – отмахивается Кенджи. – Я же только сегодня утром сказал тебе, что должен сидеть вместе с вами обоими, ребята. Касл хочет, чтобы я помог вам поскорее адаптироваться. – Он презрительно фыркает и кивает на меня: – Послушай, я ума не приложу, что ты такого находишь в этом парне, ты бы пожила с ним вместе хоть немного! Этот тип всегда в плохом настроении, вечно какой-то угрюмый.
– Я не угрюмый…
– Еще какой угрюмый, брат. – Кенджи ставит посуду на столик. – Я только и слышу от тебя: «Заткнись, Кенджи», «Ступай спать, Кенджи», «Никто не желает тебя видеть голым, Кенджи». А я-то уж наверняка знаю, что тысячи особ еще как желают увидеть меня голым…
– И сколько ты должен здесь сидеть? – Адам отворачивается и свободной рукой потирает глаза.
Кенджи выпрямляется. Поднимает ложку, но лишь для того, чтобы пронзить ею воздух.
– Вы вообще должны радоваться тому, что я присел за ваш столик. Общаясь с вами, я поднимаю вас в глазах окружающих.
Я чувствую, как напрягся Адам, а потому решаю вмешаться:
– Эй, давайте поговорим о чем-нибудь другом, ладно?
Кенджи ворчит. Закатывает глаза к потолку. Наконец-то отправляет в рот ложку с едой.
Все это меня начинает сильно беспокоить.
Теперь, когда я могу пристальнее разглядеть Адама, я замечаю какую-то усталость в его глазах, тяжесть в выражении лица, напряженность мышц плеч и рук. Теперь мне становится особенно важно узнать, чем же он занимается здесь, в этом подпольном мире. Что он делает такого, о чем мне не рассказывает. Я чуть заметно тяну его ладонь на себя, и он поворачивается ко мне.
– С тобой точно все в порядке? – шепчу и понимаю, что задаю один и тот же вопрос снова, и снова, и снова.
Его взгляд моментально теплеет. Он хоть и усталый, но уже более мягкий. Он отпускает мою руку под столом, но только для того, чтобы положить мне ее на колено. Его ладонь скользит по моему бедру, и я почти теряю контроль над собой и забываю все слова еще до того, как он чуть прикасается губами к моим волосам, но его губы задерживаются, и я не могу более сосредоточиваться. Я нервно сглатываю, да так громко, что при этом чуть не роняю вилку на пол. Только теперь я осознаю, что он, в общем-то, так и не ответил на мой вопрос. Потом он отворачивается, некоторое время смотрит на свою миску и только потом говорит:
– Со мной все в порядке.
Но я продолжаю сидеть неподвижно, почти не дыша, а его рука все так же рисует замысловатые узоры на моей ноге.
– Мисс Феррарс, мистер Кент…
Услышав голос Касла, я чересчур резко выпрямляюсь, так, что невольно ударяюсь костяшками пальцев о столешницу. Есть в его появлении что-то такое, что заставляет меня чувствовать себя так же, как ученица перед учителем, заставшим ее врасплох как раз в тот самый момент, когда она успела напроказничать прямо на уроке в классе. Адама, например, ничуть не всполошило появление в столовой Касла. Я стараюсь не заскулить от боли в руке, и в этот момент чувствую, как пальцы наших с Адамом рук снова переплетаются. Он подносит мою ушибленную руку к губам и нежно целует ушибленные костяшки пальцев. Каждую по очереди, при этом не сводя глаз со своей миски. Я слышу, как Кенджи кашляет – он чуть не поперхнулся, бедняжка.
Я не отпускаю руку Адама и поднимаю голову.
Касл стоит возле нашего столика, а Кенджи уходит отнести пустую посуду на кухню. Он хлопает Касла по спине, как будто они старые добрые друзья, а Касл, в свою очередь, одаривает Кенджи приветливой улыбкой.
– Я сейчас вернусь, – кричит Кенджи через плечо, потом изворачивается и показывает нам большой палец в знак одобрения. – Только постарайтесь не раздеваться у всех на глазах, хорошо? Не забывайте, что здесь есть дети.
Я морщусь и смотрю на Адама, но он, что как-то странно, продолжает внимательно изучать содержимое своей миски. С тех пор как к нам подошел Касл, он еще не произнес ни единого слова.
Я решаю говорить за нас обоих и приклеиваю на лицо широкую улыбку:
– Доброе утро.
Касл кивает, дотрагиваясь до отворота своего блейзера. Он стоит прямо, как всегда, полный сил и самообладания. Его лицо просто сияет, когда он обращается ко мне:
– Я просто пришел поздороваться и проверить вас. Вы молодец, я так счастлив видеть, что вы расширяете круг своих друзей, мисс Феррарс.
– Правда? Спасибо. Только я не могу принять похвалу на свой счет, – уточняю я. – Это же вы сами велели мне сесть за завтраком рядом с Кенджи.
Улыбка Касла становится напряженной:
– Да. Конечно. Что ж, в таком случае я счастлив, что вы решили воспользоваться моим советом.
Я киваю на свою еду. Рассеянно тру пальцами лоб. Адам выглядит так, как будто он вообще не дышит. Я собираюсь произнести хоть какие-нибудь слова, но Касл меня опережает.
– Ну, мистер Кент, – говорит он, – мисс Феррарс сообщила вам о том, что теперь она будет тренироваться вместе с Кенджи? Я надеюсь, что это ускорит ее прогресс.
Адам ничего ему не отвечает.
Касл упорно продолжает:
– Я действительно подумал, что ей, может быть, интересно поработать и вместе с вами. При условии, конечно, что я буду все это контролировать.
В глазах Адама появляется озабоченность. Он чем-то встревожен.
– О чем вы говорите?
– Ну… – И Касл замолкает. Я замечаю, как он переводит взгляд от меня к Адаму и обратно. – Я полагаю, было бы интересно провести тестирование с вами и с ней. С обоими вместе.
Адам поспешно встает, при этом он чуть не ударяется коленом о стол.
– Я решительно против.
– Мистер Кент… – начинает Касл.
– Ни за что на свете, черт возьми…
– Но выбор остается за ней…
– Я не хочу здесь это обсуждать…
Я вскакиваю на ноги. Адам готов разнести все вокруг. Он сжал руки в кулаки, глаза его сузились до яростных щелочек, лоб напрягся, он весь трясется от переизбытка энергии и возбуждения.
– Что происходит? – требую я ответа.
Касл качает головой и говорит, но обращается при этом не ко мне:
– Я просто хочу посмотреть, что происходит, когда она дотрагивается до вас. Вот и все.
– Вы с ума сошли…
– Решать ей, – продолжает Касл, голос его остается на удивление спокойным. – Это не имеет никакого отношения к вашему личному прогрессу…
– Какому прогрессу? – вмешиваюсь я.
– Просто нужно помочь ей определить, каким образом можно влиять на неодушевленные предметы, – говорит Касл. – С людьми и животными нам уже все понятно – мы знаем, что тут достаточно одного-единственного прикосновения. Растения, похоже, вообще никак не реагируют на ее способности. Но как насчет всего остального? Тут… другое дело. Она пока что не знает, как справляться с этим, вот я и хочу помочь ей. Вот и все, что мы делаем. Помогаем мисс Феррарс.
Адам делает один шаг, чтобы встать поближе ко мне.
– Если вы помогаете ей выяснить, как можно разрушить неодушевленные предметы, зачем же вам понадобился я?
На какую-то долю секунды Касл выглядит побежденным.
– Я и сам не знаю, – признается он. – Но сами ваши отношения уникальны. Они восхитительны и неподражаемы. Особенно если учесть все то, что нам уже стало известно. Тут…
– А что вам стало известно? – взвиваюсь я.
– …возможно все, что угодно, – продолжает свою речь Касл. – Что все взаимосвязано каким-то образом, но каким, мы пока понять не можем.
Но Адама это не убеждает. Он крепко сжал губы, так, что они превратились в тонкую линию. Похоже, ему не хочется отвечать.
Касл поворачивается ко мне. Он хочет, чтобы его голос прозвучал восхищенно:
– А вы как считаете? Вам это было бы интересно?
– Интересно? – Я смотрю на Касла. – Я даже не понимаю, о чем вы тут говорите. А еще я хочу узнать, почему никто не отвечает на мои вопросы. Что вам удалось узнать об Адаме? – спрашиваю я. – Что с ним не так? Что-нибудь не так? – Я смотрю на них обоих по очереди. Адам тяжело дышит, но старается, чтобы это оставалось незаметным, при этом он не перестает сжимать и разжимать пальцы. – Кто-нибудь, пожалуйста, скажите мне, что тут происходит.
Касл хмурится.
Он изучает меня, он смущен, брови его сдвинуты, как будто я разговариваю на каком-то давно забытом языке, который он не слышал уже много лет.
– Мистер Кент, – начинает он, все еще глядя на меня, – должен ли я сделать вывод, что вы еще не поделились нашими открытиями с мисс Феррарс?
– Какими еще открытиями? – Мое сердце отчаянно заколотилось, да так, что сразу заболело.
– Мистер Кент…
– Это не ваше дело, – огрызается Адам, при этом его голос звучит негромко и спокойно, но слишком уж мрачно.
– Она должна знать…
– Мы пока еще сами ничего не знаем!
– Мы знаем достаточно.
– Ерунда! Мы еще не закончили…
– Все, что осталось, это протестировать вас двоих вместе…
Адам встает перед Каслом, слишком резко хватая со стола свой поднос.
– Может быть, – говорит он, тщательно подбирая слова, – но только как-нибудь потом. – И поворачивается, чтобы уйти.
Я дотрагиваюсь до его руки.
Он останавливается. Опускает поднос снова на стол и разворачивается ко мне. Между нами всего пара сантиметров, и я тут же забываю о том, что мы находимся в переполненном людьми зале. Его дыхание такое горячее, а жар его тела окончательно растворяет мою кровь, и она выплескивается ярким румянцем на моих щеках.
Паника исполняет кульбит за кульбитом по всему моему организму.
– Все просто замечательно, – говорит он, но я почти не слышу его, потому что слишком уж громко стучат оба наших сердца. – Все будет хорошо. Я обещаю.
– Но…
– Я обещаю, – повторяет он, хватая меня за руку. – Клянусь, я все устрою.
– Устрою? – Мне кажется, что я сплю. И еще, будто я умираю. – Что именно «устрою»? – Что-то как будто ломается в моем мозгу, что-то происходит помимо моего желания и воли, и я теряюсь, теряюсь, я ничего не понимаю и продолжаю тонуть в этом полном непонимании происходящего. – Адам, я не пони…
– То есть я угадал, да? – Кенджи возвращается к нам. – Вы собрались сделать это прямо здесь? На глазах у всех? Предупреждаю, эти столики не такие уж удобные, как это кажется на первый взгляд…
Адам отстраняется от меня и хлопает Кенджи по плечу, выходя из зала.
– Не надо.
Это все, что я слышу от него, и он исчезает.
Кенджи успевает только тихо присвистнуть.
Касл зовет Адама по имени, просит его вернуться, чтобы спокойно поговорить. Но Адам даже не оборачивается.
– Я же говорил тебе, что он угрюмый, – бормочет Кенджи.
– Никакой он не угрюмый, – слышу я свой голос, но слова кажутся какими-то отдаленными, и они при этом как будто никак не связаны с моими губами. Я как будто онемела, словно из меня вынули все то, что находилось внутри, и единственное, что прижимает меня к земле, – это мозг, который еще полон материи, потому что все то, что очень важно, материально, и все оно находится у меня в голове.
– Итак, ты сказала мне «угу». – Кенджи радостно хлопает в ладоши. – Так ты готова получать по попке за непослушание?
– Кенджи.
Вот он где. Оказывается, этот глупый голос прятался за страхом и паранойей и отрицанием и болью и болью и
– Да?
– Я хочу, чтобы ты отвел меня туда, куда ушли они.
Кенджи смотрит на меня так, будто я попросила его сейчас ударить самого себя по физиономии, да посильнее.
– Ну… как насчет того, чтобы ласково послать тебя с этим предложением? Так до тебя дойдет? До меня, как правило, доходит сразу.
– Мне нужно знать, что тут происходит. – Я в отчаянии поворачиваюсь к нему, чувствуя себя ужасно глупой. – Ты же сам все знаешь, да? Ты знаешь, что тут не так…
– Конечно, я все знаю. – Он хмурится и складывает руки на груди. Смотрит на меня. – Я живу в одной комнате с этим бедолагой, и я практически руковожу всем этим подземельем. Я знаю все.
– Тогда почему бы тебе не рассказать все мне? Кенджи, пожалуйста…
– Да, м-м-м… с этим придется что-то делать, но знаешь, наверное, как я поступлю? В первую очередь я помогу тебе выйти поскорее из этой столовой, где сейчас все только и заняты тем, что прислушиваются к каждому нашему слову. – Окончание фразы он произносит особенно громко, оглядывая зал и укоризненно покачивая головой. – Друзья, вернитесь к завтраку. Тут нет ничего интересного, и хватит глазеть.
Только теперь до меня доходит, какой спектакль мы с ним тут устроили. Все присутствующие смотрят на меня и оценивают, оценивают, оценивают, размышляя про себя о том, что же тут все-таки происходит. Я пытаюсь изобразить на лице намек на улыбку и робко машу рукой перед тем, как Кенджи решительно подводит меня к выходу.
– Нет никакой необходимости махать толпе, принцесса. Это же не церемония коронации. – Он увлекает меня в один из слабо освещенных длинных коридоров.
– Расскажи мне, что тут происходит. – Мне приходится несколько раз моргнуть, прежде чем мои глаза привыкают к полутьме. – Это нечестно – всем все известно, кроме меня.
Он пожимает плечами и прислоняется боком к стене.
– Я и не должен ничего рассказывать, у меня другая роль. То есть я люблю подкалывать Адама, но при этом я же не последний идиот, и коли он сказал мне молчать, то я и буду молчать и ничего тебе рассказывать не стану.
– Но… то есть мне надо узнать, все ли с ним в порядке. Ты можешь мне хотя бы это сказать или нет?
Кенджи проводит рукой по глазам и выдыхает. Что-то его тревожит. Он долго изучает мое лицо, потом снова делает глубокий вдох. Буквально стреляет в меня глазами, после чего говорит:
– Ну ладно. Ты когда-нибудь видела крушение поезда? – Он даже не ждет моего ответа. – Я как-то раз видел, когда был еще совсем маленький. Это был большой поезд с огромным количеством вагонов, сумасшедший поезд, и вот все эти сцепленные вагоны оказались как будто вмяты один в другой, причем все они сошли с рельсов, а часть их даже взорвалась. Все вокруг полыхало, все те, кто остался в живых, суетились и что-то выкрикивали, ну, вроде того, какой кошмар, какой ужас творится. Ты сам при этом прекрасно понимаешь, что пассажиры в основном уже погибли или лежат и умирают и смотреть тебе туда совершенно не хочется, но и отвернуться ты уже не в силах. Понимаешь? – Он прикусил губу и добавил: – Вот что-то вроде того. Твой парень сейчас – это поезд, сошедший с рельсов.
Я не чувствую под собой ног.
– То есть я не могу ничего определенного тебе сказать, – спохватывается Кенджи. – Но мое личное мнение – он слишком уж близко принимает все к сердцу. Бывали деньки и похуже, верно же? Ну вот разве сейчас мы не потонули по уши в дерьме, а? Но нет, мистеру Кенту, похоже, сие неведомо. Более того, мне иногда кажется, что он просто спятил. По-моему, он вообще спать перестал. И знаешь еще что, – добавляет он, – он начинает понемногу срываться и на Джеймса тоже, а это уже и меня самого бесит, потому что парнишка слишком уж славный. Клевый малый, и он не виноват в личных драмах Адама…
Но я уже его не слушаю.
Я воображаю наихудшие сценарии, все самое страшное, что может случиться в ближайшем будущем. И весь этот кошмар всякий раз кончается мучительной смертью Адама. То он болен, то с ним происходит какое-то несчастье, одним словом, происходит нечто такое, вследствие чего он уже не может контролировать себя. Боже, нет, нет, только не это, нет.
– Ты должен рассказать мне.
Я не узнаю своего собственного голоса. Кенджи смотрит на меня широко раскрытыми от удивления глазами. На его лице читается самый настоящий страх, и только теперь до меня доходит, что я буквально пригвоздила его к стене. Всеми десятью пальцами я вцепилась в его рубашку, сжимая ткань в кулаках, и теперь мне остается только представить себе, каким кошмаром я кажусь ему в эту минуту.
Но самое отвратительное – это то, что мне на это наплевать.
– Ты обязательно мне все расскажешь, Кенджи. Тебе придется это сделать, потому что я должна это узнать.
– Ты… – Он нервно посмеивается, облизывает пересохшие губы и беспомощно оглядывается по сторонам: – Может быть, ты для начала меня отпустишь?
– А ты мне поможешь?
Он чешет за ухом, чуть заметно морщится:
– А если нет?
Я еще плотнее впечатываю его в стену и чувствую знакомый безумный приток адреналина в кровь. Странно, но сейчас мне кажется, что я способна разорвать всю планету на клочки голыми руками.
И при этом мне это не составит особого труда. Это же так просто.
– Ладно… хорошо, черт! – Кенджи поднимает обе руки, дыхание его учащается. – Только… как насчет того, чтобы отпустить меня, и тогда я отведу тебя в исследовательские лаборатории.
– В исследовательские лаборатории?
– Да, именно там и проводится тестирование. Там проводятся все тестирования, которые нам предстоит выполнить.
– Но ты обещаешь проводить меня туда, если я тебя отпущу?
– А ты, что же, собралась вышибить из меня мозги, если я откажусь?
– Возможно, – тут же нагло вру я.
– Тогда да. Я тебя туда провожу. Вот черт!
Я отпускаю его и, пошатываясь, отступаю на шаг назад. Теперь мне нужно собраться с мыслями. Теперь, когда он больше не находится в моей власти, я чувствую себя несколько неловко. Что-то внутри подсказывает мне, что я слишком остро среагировала на происходящее.
– Ты прости меня за все это. Но тем не менее спасибо тебе. Я оценила твое желание помочь мне. – И я гордо поднимаю голову с чувством собственного достоинства.
Кенджи фыркает. Он смотрит на меня так, будто и понятия не имеет, кто я такая, и теперь ему непонятно, как он обязан реагировать – то ли смеяться, то ли аплодировать. А может быть, нестись отсюда сломя голову, куда глаза глядят. Он потирает шею у затылка и внимательно смотрит на меня и не собирается отводить глаза в сторону.
– Что еще? – спрашиваю я.
– Ты сколько весишь?
– Вот это вопросик! Ты что же, всех девушек об этом спрашиваешь при встрече? Тогда мне многое становится понятным.
– Я вешу где-то под восемьдесят, – говорит он. – И это сплошные мышцы.
– И теперь ты хочешь за это получить достойную награду? – удивляюсь я.
– Ну-ну, полегче. – Он наклоняет голову вбок, и я замечаю некое подобие улыбки на его лице. – Посмотрим сейчас, кто из нас тут самый умный.
– Что ты мне голову морочишь?
Но Кенджи больше не улыбается.
– Послушай-ка, – продолжает он, – я не собираюсь ничем хвастаться, но я мог бы отшвырнуть тебя в дальний угол одним мизинцем. Ты весишь всего ничего, пушинка. У меня масса раза в два больше твоей. – Он делает короткую паузу и продолжает: – Так каким образом, черт побери, тебе удалось пригвоздить меня к стене, да еще и удерживать в таком положении столько времени?
– Что? – Я начинаю хмуриться. – О чем это ты?
– Я о тебе. – И он указывает на меня пальцем для наглядности. – Ты прижала к стенке меня. – Он переводит палец на себя.
– То есть ты при этом на самом деле не мог даже пошевелиться? – Я часто моргаю. – Я подумала, что ты просто боишься дотронуться до меня.
– Нет. Должен подтвердить официально, что я не мог двинуться с места. Да я чуть не задохнулся.
Я широко раскрываю глаза. Очень широко.
– Ты шутишь.
– Ты когда-нибудь делала что-то подобное?
– Нет. – Я мотаю головой. – То есть я не думаю, что… – Я сама начинаю задыхаться, вспомнив Уорнера и его камеру пыток. Мне приходится закрыть глаза, слишком уж много образов вырисовывается у меня перед мысленным взором. От одного только воспоминания об этом мне становится плохо. Я уже чувствую, как на моей коже выступил холодный пот. Уорнер проводил тестирование. Он создал такие условия, чтобы я была вынуждена проявить свою силу на годовалом малыше. Мне было так страшно, я настолько разбушевалась, что проломила бетонную стену, только чтобы добраться до Уорнера, который наблюдал за всем происходящим с другой ее стороны. И я точно так же пригвоздила его к стене. Только тогда я тоже не поняла, насколько он был поражен моей силой. Я была уверена, что он струсил, поскольку оказался в непосредственной близости от меня, от смертельной опасности, ведь я могла коснуться его.
Наверное, я ошибалась.
– Да, – кивает Кенджи, словно отвечая на мои сомнения, написанные у меня на лице. – Все именно так и есть. Ну, нам с тобой, разумеется, надо поскорее забыть об этом любопытном факте, посчитав его ненужной пикантной деталью, как только мы перейдем к настоящим тренировкам вместе с тобой. – Он многозначительно смотрит на меня. – Если, конечно, они наступят.
Я согласно киваю, не слишком вдаваясь в смысл сказанного им.
– Конечно. Разумеется. Все отлично. Но только сначала отведи меня в зону научных исследований.
Кенджи вздыхает. Затем, отвесив мне низкий поклон, бодро салютует:
– Только после вас, принцесса.
Мы петляем по бесконечным коридорам, о существовании которых я раньше и не подозревала.
Мы проходим мимо ставших привычными залов, минуем очередной спальный отсек, затем хорошо знакомую мне комнату для тренировок, в которой я обычно занимаюсь, и впервые со дня моего прибытия сюда я начинаю более внимательно разглядывать территорию «Омеги пойнт». Неожиданно все мои чувства обостряются, становятся тоньше и как будто яснее. Все мое существо гудит, наполняясь какой-то новой энергией.
Я словно наэлектризована.
Все убежище было вырыто под землей. Это не что иное, как сеть похожих на пещеры тоннелей и соединяющих их проходов. Все они снабжаются электричеством и продуктами, которые воруются непосредственно с засекреченных складов, принадлежащих Оздоровлению. Эта территория бесценна. Как-то раз Касл сказал нам, что ему потребовалось лет десять, чтобы тщательным образом все разработать и рассчитать, а потом столько же еще ушло и на строительство. К тому времени он уже успел набрать себе всех остальных членов этого подземного мира. Можно понять, почему он так ревностно относится к безопасности своего детища. Конечно, ему очень не хочется, чтобы с ним произошло что-нибудь плохое. Наверное, на его месте я вела бы себя точно так же.
Кенджи останавливается.
Мы подходим к такому месту, которое на первый взгляд кажется обычным тупиком. Может быть, тут действительно расположен конец «Омеги пойнт».
Кенджи достает откуда-то карточку-ключ, о которой я ничего раньше не знала, и рукой нащупывает какую-то скрытую в камнях панель. Он отодвигает ее в сторону. Возится с ней так, что мне не видно. Проводит карточку. Поворачивает выключатель.
И вся стена словно оживает.
Камни начинают расходиться в стороны, пока в центре стены не образуется отверстие, достаточно широкое, чтобы туда можно было протиснуться. Кенджи жестом приглашает меня следовать за ним, и я пробираюсь через этот своеобразный вход по другую сторону стены, которая за мной тут же полностью закрывается, приобретая свой первоначальный вид монолита.
Я стою уже с ее внутренней стороны.
Похоже, я очутилась в какой-то пещере. Огромной, широкой и разделенной на три продольные секции. Средняя – самая узкая и служит проходом, направо и налево расположены квадратные стеклянные двери комнат, стены у них тоже стеклянные, и все просматривается насквозь. Все помещение будто пропитано наэлектризованной аурой. В каждой ярко освещенной белым светом комнате-кубе расставлено множество всевозможных аппаратов и машин. Все здесь пульсирует, гудит, сигналит, мигают лампочки, жужжат приборы.
И таких комнат здесь десятка два, не меньше.
Примерно по десять с каждой стороны, и все хорошо просматриваются. Я замечаю знакомые лица. Некоторые люди привязаны ремнями к машинам, в их тела воткнуты иглы, от которых идут провода. На мониторах возникают какие-то линии, слышатся характерные звуки, подтверждающие передачу информации, но только какой, я не понимаю. Прозрачные двери то и дело открываются и закрываются снова, открываются и закрываются, слышны слова, шепот и шаги, жесты и мысли – и все это заполняет воздушное пространство.
Вот оно что.
Значит, здесь и происходит все самое важное.
Касл еще две недели назад – на следующий день после моего приезда сюда – сказал мне, что у него есть интересная мысль по поводу того, почему мы именно такие, какие есть. Он еще добавил, что исследования на эту тему ведутся уже несколько лет.
Исследования.
Я вижу людей, задыхающихся на беговых дорожках, которые мчатся с невероятной скоростью. Вот женщина, перезаряжающая винтовку в комнате с оружием, какой-то мужчина держит в руках что-то такое, откуда вырывается яркое голубое пламя. Я вижу еще одного испытуемого, он стоит в комнате, наполненной водой, и больше тут ничего нет, кроме веревок, подвешенных к потолку. И везде полно всевозможных жидкостей, химикатов и неизвестных мне хитроумных штуковин. Мой мозг готов взорваться, легкие как будто подожгли – так они горят. Слишком много тут всего-слишком много-слишком много
Слишком много аппаратуры, слишком много света, в огромном количестве комнат слишком много людей, они что-то записывают, разговаривают между собой, каждую секунду смотрят на часы, а я, пошатываясь, иду вперед, смотрю на все это очень внимательно и не очень и, наконец, слышу вот это. Я очень не хочу слышать этот звук, но даже толстые стеклянные стены не смогли скрыть его, и вот он повторяется снова.
Это низкий гортанный звук, который может исходить от человека, находящегося в предсмертной агонии.
Он бьет меня прямо в лицо. Потом наносит жестокий удар в живот. И осознание происходящего прыгает мне на спину, разрывается на коже и впивается когтями мне в шею. Я начинаю задыхаться. Но это невозможно!
Это Адам.
Я вижу его. Он уже здесь, в одной из стеклянных комнат. Без рубашки. Привязан к больничной каталке, руки и ноги его надежно зафиксированы, к вискам, лбу и под ключицей подсоединены провода от рядом стоящего аппарата. Глаза его крепко закрыты, кулаки сжаты, подбородок напряжен, и по лицу видно, что он едва сдерживается, чтобы не закричать.
Я не понимаю, что они с ним вытворяют.
Я не знаю, что тут происходит, я не понимаю, почему это происходит, или зачем нужен этот аппарат, и зачем он постоянно жужжит и пищит, и, похоже, я не могу ни дышать, ни шевелиться, и я пытаюсь вспомнить, где у меня руки, ноги и голова и куда девался мой голос, и вдруг он
дергается.
Адама сотрясают судороги, но ремни прочно удерживают его на каталке. Он напрягается еще сильнее, чтобы выдержать эту боль, пока не начинает отчаянно бить кулаками по каталке, и я слышу, как он кричит в исступлении, и на какой-то миг мир застывает, все движения замедляются, звуки кажутся приглушенными, краски размыты, а пол как будто сдвинулся под углом вбок, и я думаю: вот оно как, оказывается, умирают, и сейчас я умру. Я упаду прямо здесь замертво или же
я убью того, кто отвечает за все это.
Или то или другое.
И в этот момент я вижу Касла. Касл стоит в углу той комнаты, где находится Адам, и молча наблюдает за тем, как восемнадцатилетний парень извивается в агонии. И сам он при этом никак ни на что не реагирует. Он просто наблюдает, да еще делает время от времени какие-то записи в своем блокнотике, сложив губы трубочкой и склонив голову набок. Чтобы было удобней видеть картинку на мониторе своей пищащей машины.
А мысль такая простая, потому она сразу и приходит мне в голову. Легко и спокойно.
Очень легко.
Я его убью.
– Джульетта… нет, не надо…
Кенджи хватает меня за талию, его руки крепкие, как будто сделаны из железа, и я, кажется, даже начинаю кричать в этот момент. Может быть, я еще вдобавок говорю какие-то слова, но я при этом себя не слышу, а только слышу, как Кенджи пытается успокоить меня. Он говорит:
– Вот именно поэтому я и не хотел приводить тебя сюда… ты ничего не понимаешь… все совсем не так, как это выглядит со стороны…
Тогда я решаю заодно убить еще и Кенджи. Просто потому, что он полный идиот.
– ОТПУСТИ МЕНЯ!..
– Перестань лягаться!..
– Я его убью…
– Да, только не надо говорить это вслух, да еще так громко, ладно? Этим ты все равно ничего хорошего не добьешься…
– ОТПУСТИ МЕНЯ, КЕНДЖИ! КЛЯНУСЬ БОГОМ, Я…
– Мисс Феррарс!
В конце прохода стоит Касл, всего в нескольких метрах от комнаты, где лежит Адам. Дверь туда открыта. Адам больше не дергается, но, похоже, он сейчас находится без сознания.
Раскаленная добела ярость.
Это все, что мне сейчас известно. Я могу чувствовать сейчас только ярость и больше ничего, и никто не в состоянии убедить меня спуститься с того места, где я сейчас нахожусь. Отсюда весь мир кажется черно-белым, его так просто разрушить и завоевать. Такого гнева прежде мне не доводилось еще испытывать. И этот гнев настолько мощный и всепоглощающий, что он даже успокаивает, как будто это чувство после долгих безуспешных поисков наконец-то обрело свое достойное место, устроившись в моем организме.
Я становлюсь формой для жидкого металла. Густой разрывающий жар растекается по всему моему телу, а его излишек выплескивается из моих рук, выковывая кулаки такой силы, что захватывает дух, с такой энергией, что она начинает переполнять мое существо. От ее прилива у меня начинает кружиться голова.
Я сейчас могу сделать все, что угодно.
Абсолютно все.
Кенджи отпускает меня. Мне не надо даже смотреть на него, я знаю, что сейчас он пятится назад. В страхе. Он смущен. И возможно, взволнован.
Мне наплевать на него.
– Так вот вы где были все это время, – говорю я Каслу, удивляясь собственному хладнокровию и плавному голосу. – Вот чем вы занимаетесь.
Касл делает шаг вперед, о чем сразу же пожалеет. Он чем-то удивлен, озадачен, что-то необычное он видит на моем лице. Он хочет что-то сказать, но я прерываю его:
– Что вы с ним сделали? – требую я объяснений. – Что вы делали с ним…
– Мисс Феррарс, прошу вас…
– Он не объект для ваших экспериментов! – взрываюсь я, и выдержка меня покидает. Твердость в голосе пропала без следа, и я снова не в состоянии себя контролировать, я едва сдерживаю сильную дрожь в руках. – Вы полагаете, что можете вот так запросто использовать его в своих опытах…
– Мисс Феррарс, прошу вас, вы должны успокоиться…
– Не надо мне говорить, что я должна делать! – Я и представить себе не могу, что они делают здесь с ним, какие тесты они устраивают и за что обращаются с ним как с неодушевленным предметом.
Они же пытают его.
– Я не мог ожидать, что у вас сложится такое неблагоприятное отношение к нашей лаборатории, – говорит Касл. Он старается разговорить меня. Действовать разумно. И даже харизматично. Мне даже интересно, как я сейчас выгляжу со стороны. И боится ли он меня. – Я думал, что вы поняли важность исследований, которые мы проводим в «Омеге пойнт», – добавляет он. – Но без этого как мы могли бы понять источник нашего происхождения?
– Вы мучаете его… вы убиваете его! Что вы сделали…
– Ничего такого, на что бы он сам не согласился. – Касл отчеканивает каждое слово, его губы напряжены, и я понимаю, что он начинает терять терпение. – Мисс Феррарс, если вы намекаете на то, что я намеренно использую его в каких-то своих корыстных целях, я бы посоветовал вам пристальнее рассмотреть данную ситуацию. – Последние слова он произносит особенно отчетливо, вкладывая в них слишком много эмоций, и я осознаю то, что раньше никогда не видела его таким рассерженным.
– Я знаю, что вы сейчас ведете самую настоящую борьбу, – продолжает Касл. – Известно мне и то, что вы не привыкли считать себя членом одной команды, и я уже предпринял попытку узнать, откуда появились ваши удивительные способности. Кроме того, я искренне пытался помочь вам адаптироваться. Но вы должны трезво оглядеться по сторонам и принять действительность. – Он указывает на стеклянные стены и людей за ними. – Мы все здесь равны. Мы работаем в одной команде! Я не подвергаю Адама ничему такому, что не прошел бы сам. Мы просто проводим тесты, чтобы узнать, где может находиться его сверхъестественный талант. Мы не сможем узнать, на что он способен, если полностью не протестируем его. – Тут он понижает голос на октаву или даже на две. – И у нас нет такой возможности, чтобы выжидать годами, пока он сам совершенно случайно не обнаружит, что может быть очень полезен нам для достижения конечной цели.
Очень странно.
Потому что этот гнев кажется мне чем-то материальным.
Я чувствую, как он оборачивается вокруг моих пальцев, так, как будто я могу стряхнуть его прямо в лицо Каслу. Вот он скручивается и спиралью ползет вверх по позвоночнику, устраиваясь поудобней в животе и вдруг выбрасывает ветви в руки, ноги и даже в шею. Он начинает душить меня. Душить, потому что ему требуется выход, ему надо высвободиться. Именно сейчас.
– Вы, – говорю я, будто выплевывая каждое слово, – вы считаете, что вы будете лучше Оздоровления, если сможете использовать нас – ставя на нас эксперименты, которые заходят дальше, чем ваша конечная цель…
– МИСС ФЕРРАРС! – орет Касл. Его глаза сверкают слишком уж ярко, и я понимаю, что сейчас все в этом подземелье внимательно смотрят на нас. Его руки, сжатые в кулаки, вытянуты по бокам, все мышцы лица напряжены, и я чувствую руку Кенджи у себя на спине и только потом ощущаю, как почва у меня под ногами буквально вибрирует. Стеклянные двери начинают тревожно дребезжать, и посреди всего этого стоит Касл, решительный и непреклонный, он взбешен, он полон гнева и негодования, и тут я вспоминаю, что он очень силен в телекинезе.
Он может передвигать предметы силой мысли.
Он поднимает правую руку, выставив ладонь с растопыренными пальцами, и стеклянная панель в нескольких метрах от нас начинает дрожать, сотрясаться, будто вот-вот стекло разлетится вдребезги, и я понимаю, что стою рядом, и уже затаила дыхание.
– Вы же не хотите расстраивать меня. – Голос Касла кажется слишком спокойным по сравнению с выражением его глаз. – Если вы не согласны с моими методами, я с удовольствием приглашу вас к себе и выслушаю ваши доводы, если только они разумны. Но я не потерплю, чтобы вы говорили со мной в таком тоне. Моя забота о будущем мира, может быть, гораздо больше и выходит за рамки вашего понимания, но вам не следует обвинять меня только благодаря собственному невежеству! – Он опускает руку, и стекло перестает дрожать, и как раз вовремя, как мне кажется.
– Моему невежеству?! – Я снова тяжело дышу. – Вы считаете, что если я не понимаю, зачем вы подвергаете людей… вот этому… – Я обвожу рукой комнату. – И вы считаете, что только поэтому меня можно назвать невежественной?..
– Джульетта, послушай, все в порядке… – пытается вставить Кенджи.
– Убери ее отсюда, – говорит Касл. – Уведи ее в комнату для тренировок. – Он бросает на Кенджи крайне недовольный взгляд. – Потом ты и я… обсудим все это. О чем ты только думал, когда вел ее сюда? Она еще не готова все это увидеть… Да она сейчас вряд ли способна управлять собой…
Здесь он прав.
Я ничего не соображаю. Я уже ничего не слышу, только писк аппаратуры начинает заползать мне в мозг и скрежетать уже там. Я ничего не вижу, только Адама, беспомощного и лежащего на тоненьком матрасе на этой ужасной каталке. Я не перестаю представлять себе, что он должен был вынести, какие мучения достались на его долю лишь для того, чтобы можно было узнать, на что он способен. В итоге я понимаю, что во всем виновата только я сама.
Я виновата в том, что он оказался здесь, я виновата в том, что он в опасности, я виновата в том, что Уорнер хочет его убить, а Касл – протестировать, и если бы не я, он сейчас по-прежнему жил бы вместе с Джеймсом в доме, который не был разрушен. Он был бы в безопасности, жил себе в мире и комфорте и ничего бы не знал о том хаосе, в который я сама его вовлекла.
Но ведь я сама втравила его во все это. Если бы он не дотронулся до меня, ничего этого бы не случилось. Он был бы жив и здоров, и не пришлось бы ему страдать, прятаться, а потом оказаться пленником в подземелье. И никто не стал бы его прикручивать ремнями к каталке.
Я начинаю разламываться.
Это как будто бы в меня натолкали до отказа прутиков, и теперь я состою из них, поэтому стоит мне напрячь мышцы и согнуть конечности, и все мое тело сломается. Чувство вины, гнев, крушение надежд, едва сдерживаемая агрессия внутри меня – все это одновременно нашло выход, и теперь я не в состоянии ничего контролировать. Энергия путешествует во мне с новой силой, которую я раньше никогда не испытывала в себе, и я даже не успеваю ничего подумать, потому что мне надо срочно что-то сделать, мне надо дотронуться до чего-нибудь, и я сгибаю пальцы, сгибаю колени и отвожу руку назад, и
ударяю
кулаком
прямо
в
пол.
Земля раскалывается от моего удара и начинает вибрировать, рокот как будто проходит через все мое существо и отдается рикошетом сквозь кости, пока голова у меня не начинает идти кругом, а сердце словно превратилось в маятник, отчаянно раскачивающийся в моей грудной клетке. Перед глазами все меркнет, потом вспыхивает, потом снова гаснет и снова возвращается, и мне нужно проморгаться долго-долго, но все, что я вижу, – это только трещина у меня под ногами, как тонкая линия от треснувшей земли. Потом все вокруг словно потеряло равновесие. Камни стонут под нашим весом, стеклянные стены дребезжат, аппаратура куда-то перемещается, вода выплескивается из резервуаров, а люди…
Люди.
Люди замерли в страхе, кошмаре и ужасе, и все это разрывает меня на части.
Я падаю назад, прижимая кулак правой руки к груди, но я все равно пытаюсь напомнить себе о том, что я не чудовище. Я не должна быть чудовищем, я не хочу причинять боль людям, я не хочу причинять боль людям, я не хочу причинять боль людям,
но это не срабатывает.
Потому что это ложь.
Потому что это была я, когда хотела прийти на помощь.
Я оглядываюсь.
Я смотрю на землю.
На то, что я натворила.
И понимаю впервые в жизни, что я обладаю силой разрушить весь мир.
Касл в одну секунду обмяк.
Челюсть у него отвисла, руки безвольно висят по бокам, как плети, глаза широко раскрыты и полны удивления и озабоченности, и еще в его поведении сквозит робость, вернее, намек на нее, и хотя он шевелит губами, из его горла не доносится ни единого звука.
Я чувствую себя так, словно пробил час спрыгнуть вниз со скалы.
Кенджи дотрагивается до моей руки, и я поворачиваюсь к нему. Вот тут-то я и сознаю, что полностью оцепенела. Я всегда надеюсь на то, что и он, и Касл, и Адам поймут, что быть со мной излишне добрым и мягким – жестокая ошибка, что все кончится очень плохо, что я этого не достойна, что я всего-навсего инструмент, оружие, скрытый убийца, в конце концов.
Но он аккуратно, с большой осторожностью берет в свои ладони кулак моей правой руки. Соблюдая определенную осторожность, чтобы не коснуться случайно моей кожи, он снимает порванную перчатку и в ужасе шумно втягивает в себя воздух при виде моих изуродованных костяшек. Кожа с них содрана, вся рука в крови, и я не могу шевелить пальцами.
Я понимаю, что сейчас начнется предсмертная агония.
Я моргаю, и тут взрываются все звезды, и новая мучительная боль пронзает мои конечности, причем так стремительно, что я больше не могу произнести ни слова.
Я хватаю ртом воздух
и
весь
мир
исчезает
У меня во рту привкус смерти.
Я с трудом разлепляю глаза, и тут же острая боль пронзает мою правую руку. Моя кисть забинтована, да так туго, что я не могу пошевелить ни одним пальцем, за что я благодарна своим лекарям. Я так слаба, что у меня нет сил ни кричать, ни плакать.
Я начинаю часто моргать.
Пытаюсь оглядеться, но шея у меня затекла и не поворачивается.
Чьи-то пальцы касаются моего плеча, и мне хочется выдохнуть. Я опять моргаю. Еще и еще раз. Передо мной вырисовывается мутное пятно, которое вскоре фокусируется и превращается в лицо, но потом снова расплывается. Мне приходится чуть повернуть голову, чтобы лучше все видеть и снова моргать и моргать.
– Как ты себя чувствуешь? – шепчет она.
– Я в порядке, – говорю я пятну, но при этом понимаю, что вру. – А вы кто?
– Это я, – мягко произносит она. Даже не видя четкого лица, я узнаю эту доброту в голосе.
– Соня.
Разумеется.
Сара, наверное, тоже где-то рядом. Я скорее всего нахожусь в медицинском отсеке.
– Что случилось? – спрашиваю я. – Сколько же я лежала в отключке?
Она не отвечает, и я начинаю думать, что она меня не слышит.
– Соня, – я пытаюсь поймать ее взгляд, – сколько я проспала?
– Ты была серьезно больна, – говорит она. – И организму потребовалось время…
– Сколько? – Я перехожу на шепот.
– Три дня.
Вообразите себе поезд, который мчится со скоростью сто миллионов километров в час.
А теперь представьте, что он врезался в вас, причем прямо в лицо.
Я сажусь на кровати, хотя понимаю, что сейчас мне будет очень плохо.
К счастью, Соня предвидела мои проблемы. Передо мной в один миг возникает ведерко, куда я выворачиваю жалкое содержимое своего желудка. Я тяжело дышу, лежа не в своем привычном костюме, а в какой-то больничной сорочке, и кто-то протирает мне лицо теплой влажной тканью. Она такая мягкая и приятная, что на мгновение я забываю о боли и не скоро сознаю, что с нами в этой палате присутствует еще один человек.
Соня и Сара склонились надо мной, в их руках теплые тряпочки. Они протирают мои обнаженные конечности, бормоча что-то успокаивающее и обнадеживающее. Они твердят мне, что все будет хорошо, что просто надо отдохнуть, а вот теперь я проснулась и мне нужно покушать, а беспокоиться не надо, потому что беспокоиться не о чем, и они будут ухаживать за мной, и все пройдет.
Но я вглядываюсь в них более пристально.
Я замечаю, что их руки предусмотрительно затянуты в перчатки из латекса. Еще я замечаю рядом капельницу. И еще то, как осторожно они подходят ко мне.
Целительницы не могут дотрагиваться до меня.
Им еще не приходилось иметь дело с такими пациентами, как я.
Травмами здесь всегда занимаются целительницы. Они умеют сращивать сломанные кости, штопать пулевые ранения, оживлять отказывающие функционировать легкие и даже чинить самые страшные порезы. Я знаю все это, потому что, когда мы приехали в «Омегу пойнт», Адама несли на носилках. Он пострадал от рук Уорнера и его помощников после того, как мы сбежали с военной базы. Тогда я думала, что на его теле страшные шрамы останутся на всю жизнь. Но у него все отлично. Он стал как новенький. Им потребовался целый день, чтобы собрать его воедино по кусочкам, но всего один. Это было больше похоже на какое-то волшебство.
Но для меня волшебных лекарств не существует.
И чудес тоже.
Соня и Сара объясняют мне, что я, судя по всему, испытала сильное потрясение. Они добавляют, что мое тело было перегружено способностями и это вообще чудо, что я осталась жива. И еще они считают, что мое тело отключилось так надолго, чтобы самостоятельно вылечить психологическую травму, и это у него почти что получилось, хотя в это мне не очень верится. Мне кажется, такое вылечить непросто, и на это уйдет еще много времени.
Кое-что я помню.
– Еще раньше, – говорю я им, – в камере пыток у Уорнера, а потом еще с Адамом и той стальной дверью… я никогда бы… этого раньше не случалось… я никогда не наносила вреда самой себе…
– Касл говорил нам об этом, – сообщает мне Соня. – Но пробить стену или дверь – это одно дело, а вот попытаться расколоть землю надвое – совсем другое. – Она пытается улыбнуться. – Мы абсолютно уверены в том, что это даже сравниться не может со всем тем, что тебе удавалось сделать раньше. На этот раз у тебя получилось все гораздо сильнее. Мы все успели почувствовать. Мы на самом деле подумали, что где-то сдетонировал целый склад взрывчатки. Туннели, – добавляет она, – чуть было не обвалились все сразу.
– Нет. – Внутри у меня все холодеет.
– Все в порядке, – успокаивает меня Сара. – Ты вовремя пошла на попятную.
Я не могу успокоить дыхание.
– Ты же не знала…
– Я почти… я почти что убила вас всех…
Соня отрицательно мотает головой:
– Просто в тебе заложен громадный запас энергии. И твоей вины в том нет. Ты сама не знала, на что ты способна.
– Но я могла убить вас. Я могла убить Адама… Я могла бы… – Я верчу головой во все стороны. – Он здесь? Адам здесь?
Девушки смотрят на меня. Потом обмениваются взглядами.
Я слышу, как рядом кто-то прокашливается, и поворачиваюсь на этот звук.
Из угла комнаты выходит Кенджи. Он неловко машет мне рукой, как-то криво улыбается, хотя эта полуулыбка все равно не касается его глаз.
– Прости, – говорит он, – но мы не должны пускать его сюда.
– Почему? – спрашиваю я, но мне страшно оттого, что я, кажется, уже догадываюсь, какой будет ответ.
Кенджи убирает с глаз прядь волос. Задумывается над моим вопросом.
– Ну, с чего же мне начать? – Он принимается как будто считать по пальцам. – После того как он узнал о том, что случилось, он попытался убить меня, он пришел в ярость и набросился на Касла, он отказался уходить из медицинского отсека, также отказался есть и спать, и вдобавок еще он…
– Пожалуйста, не надо. – Я прошу его остановиться и крепко зажмуриваюсь. – Не надо. Хватит.
– Сама просила.
– Где он? – Я открываю глаза. – С ним все в порядке?
Кенджи потирает шею у затылка. Отворачивается.
– С ним все будет хорошо.
– Можно мне увидеть его?
Кенджи вздыхает. Поворачивается к девушкам.
– Можно нам на пару секунд остаться вдвоем? – интересуется он, и обе целительницы тут же торопятся к выходу.
– Конечно, – говорит Сара.
– Без проблем, – вторит Соня.
– Мы оставим вас наедине, – одновременно произносят они.
И уходят.
Кенджи хватает один из стульев, придвинутых к стене, и несет его поближе к моей кровати. Садится. Кладет ногу на ногу, вернее, лодыжку одной ноги на колено другой и откидывается на спинку стула. Переплетает пальцы рук за головой. Смотрит на меня.
Я немного суечусь на своем матрасе, чтобы устроиться удобнее и лучше видеть его.
– Ну, так что же?
– Вам с Кентом необходимо поговорить.
– Да? – Я нервно сглатываю. – Да, я это знаю.
– Правда?
– Конечно.
– Хорошо. – Он кивает. Отворачивается. Выстукивает на полу ногой какой-то быстрый ритм.
– Ну что? – спрашиваю я через несколько секунд. – Что ты мне недоговариваешь?
Его нога замирает, но в глаза мне он по-прежнему не смотрит. Закрывает рот левой рукой, потом опускает ее.
– Ты там такого дерьма натворила.
Я чувствую, как мне стыдно за себя.
– Прости, Кенджи. Мне очень жаль… Я не думала… Я же не знала…
Он поворачивается ко мне лицом, и его взгляд заставляет меня замолчать. Он пытается разгадать меня. Прочитать мои мысли. Размышляет, как мне кажется, над тем, можно ли мне доверять или нет. И может быть, правдивы ли все эти разговоры о том, какое я чудовище.
– Я ничего подобного раньше не делала, – слышу я свой собственный шепот. – Клянусь… я не хотела, чтобы все это произошло…
– Точно?
– Что?
– Это вопрос, Джульетта. Очень важный вопрос. – Я не видела его еще таким серьезным. – Я привез тебя сюда, потому что так хотел Касл. Потому что мы думали, что сможем помочь тебе… Он посчитал, что сумеет обеспечить тебя безопасным жильем. Чтобы убрать тебя от тех болванов, которые хотели использовать тебя исключительно ради своей выгоды. И вот ты здесь, но ты и не собираешься стать частью всех нас. Ты ни с кем не разговариваешь. У тебя нет успехов в тренировках, ты так и не сдвинулась с мертвой точки. В общем, ты не делаешь ровным счетом ничего.
– Прости. Я действительно…
– И я верю Каслу, когда он говорит, что ты его сильно беспокоишь. Он говорит мне, что ты никак не можешь адаптироваться, что тебе это трудно. Что люди наслышались о тебе много плохого, а потому не так приветливы, как нам бы того хотелось. Мне на это наплевать, конечно, но мне почему-то тебя жаль. Вот поэтому я и сказал ему, что готов помочь. Мне потребовалось, черт возьми, пересмотреть все свое обычное расписание, чтобы выделить время на тебя и начать действительно помогать тебе справиться со всеми возникшими проблемами. И все потому, что ты мне кажешься нормальной симпатичной девчонкой, которую просто мало кто понимает. И еще потому, что Касл – самый достойный человек, которого я только знаю, и я хочу помочь ему выпутаться из создавшейся ситуации.
Мое сердце так бешено колотится, я удивляюсь, как оно еще не разорвалось на части.
– Вот поэтому я сейчас и раздумываю, – обращается он снова ко мне. Он снимает ногу с колена и ставит ее на пол. Наклоняется вперед. Устраивает локти на бедрах. – Я раздумываю над тем, а было ли это все просто совпадением? То есть, может быть, все так случайно совпало, и в результате вышло так, что теперь я буду работать вместе с тобой? Именно я. Ведь я один из немногих, у кого есть доступ в ту комнату. Или по какому-то чудовищному совпадению получилось так, что ты запугала меня и заставила отвести тебя в исследовательские лаборатории? А потом ты каким-то образом, случайно, благодаря невероятному совпадению, сама того не зная и не ведая, стукнула кулаком по земле так, что всю нашу территорию тряхануло так, что мы подумали одно: сейчас тут все рухнет и все тоннели завалит камнями. – Он пристально смотрит на меня. – И еще одно совпадение. Ведь если бы ты не убрала руку еще пару секунд, мы все точно были бы погребены заживо.
Я широко раскрываю глаза, полные ужаса.
Он откидывается на спинку стула. Смотрит куда-то вниз. Прижимает два пальца к губам.
– А тебе действительно хочется оставаться здесь? – спрашивает он. – Или ты вознамерилась уничтожить нас, так сказать, изнутри?
– Что? – Я начинаю задыхаться. – Нет…
– Потому что либо ты наверняка знаешь, что делаешь – ты ведь намного хитрее, чем притворяешься, – или же ты и в самом деле не имеешь ни малейшего понятия о том, что творишь, и на этот раз всем нам здорово посчастливилось. Это я пока не решил.
– Кенджи, я клянусь, я бы никогда, никогда в жизни… – Мне приходится замолчать и закусить губу, чтобы справиться со слезами, внезапно нахлынувшими на глаза и грозящими затопить все вокруг. Это отвратительное чувство, когда ты не знаешь, что сделать или сказать, чтобы доказать свою полную невиновность. Вся моя жизнь повторяется снова и снова, ведь я постоянно пытаюсь всех убедить в том, что я не опасна, что я никогда не хотела никому причинить боль, и я, конечно, не хотела, чтобы все вышло именно так, как получилось в итоге. И что я, по сути, совсем не плохой человек.
– Мне очень жаль, что все так вышло, – задыхаюсь я, а слезы уже неконтролируемо текут по щекам, и нет никакого смысла сдерживать их. Я ненавижу саму себя. Я очень хотела стать другой, стать лучше, стать хорошей, но постоянно выходило так, что я все только портила и теряла снова и снова, но я не знаю, как объяснить ему, что он не прав.
Я знала, что очень сильно злилась. Знала, что хочу сделать Каслу больно, и мне было наплевать на все остальное. Тогда я действительно этого хотела. В гневе я на самом деле очень хотела что-то сделать ему. Я не знаю, что бы случилось, если бы Кенджи не сдержал меня. Я понятия об этом не имею. Я даже не понимаю сама, на что я могу быть способна.
Я слышу, как вздыхает Кенджи. Ерзает на своем стуле. Я не осмеливаюсь поднять на него взгляд, но начинаю яростно тереть щеки, умоляя свои глаза перестать плакать.
– Я должен был спросить об этом, Джульетта, – говорит Кенджи, но по его голосу я понимаю, что он чувствует себя как-то неуютно. – Мне жаль, что ты плачешь, и прости за то, что я спросил. Это моя работа – постоянно думать о нашей безопасности. А это значит, что я должен рассматривать все ситуации под каждым возможным углом. Никто до сих пор не знает, на что ты способна. Даже ты сама. Но ты продолжаешь себя вести так, как будто то, на что ты способна, не очень важное дело, а это никак тебе не помогает. Ты должна перестать притворяться, будто ты не представляешь собой никакой опасности.
Я быстро поднимаю на него взгляд:
– Но я не… Я не пытаюсь никому причинить боль…
– Это не важно, – говорит он, поднимаясь со своего места. – Благие намерения – это здорово, но они не меняют факты. Ты опасна. Черт, ты предельно опасна. Больше, чем я и все остальные, вместе взятые. Так что не заставляй меня вести себя так, будто сама по себе такая информация уже не является угрозой. Если ты намерена оставаться здесь с нами, – говорит он, – ты должна научиться управлять своими поступками, сдерживаться. Тебе придется разобраться в том, кто ты такая и как дальше с этим жить. Так же, как это сделали все остальные.
В этот момент раздается стук в дверь. Ровно три удара.
Кенджи продолжает смотреть на меня. Он ждет.
– Хорошо, – шепчу я.
– И вы с Кентом должны разобраться со своей драмой как можно быстрее, – добавляет он, пока Соня и Сара заходят в комнату. – У меня нет ни времени, ни сил, ни интереса разбираться в ваших проблемах. Мне нравится время от времени иметь с тобой дело, потому что – давай уж говорить начистоту, – он пожимает плечами, – мир там, наверху, летит ко всем чертям, и если предположить, что мне суждено быть застреленным до достижения возраста двадцати пяти лет, то я хочу хотя бы помнить, что значит от души нахохотаться с кем-нибудь до этого момента. Но это не значит, что я должен становиться твоим персональным клоуном или сиделкой. В конце дня мне уже будет наплевать на то, как там у вас с Кентом идут дела. У нас тут есть миллион более важных дел, которыми следует заниматься, и ни одно из них не затрагивает ваш любовный роман. – Пауза. – Это ясно?
Я киваю, опасаясь заговорить, чтобы не ляпнуть лишнего.
– Так ты с нами? – спрашивает он.
Я снова киваю.
– Я хочу, чтобы ты произнесла это вслух. Если ты с нами, то ты с нами целиком и полностью. И никакой больше жалости к самой себе. И никакой бессмысленной траты времени в тренировочной комнате, когда ты просто сидишь и ничего больше не делаешь, а только рыдаешь по поводу того, что тебе снова не удалось сломать очередную металлическую штуковину.
– Откуда тебе извес…
– Так ты с нами?
– Я с вами, – говорю я. – Я с вами. Обещаю.
Он набирает в легкие побольше воздуха и медленно выдыхает. Проводит пятерней по волосам.
– Хорошо. Завтра в шесть утра встречаемся возле столовой.
– Но моя рука…
Он только отмахивается:
– Это ерунда. Все будет в порядке. Ты тогда даже ничего не сломала. Ты повредила костяшки пальцев и немного сдвинулась мозгами, но после этого уже выспалась в течение трех дней. Поэтому травмой все это назвать сложно. Я бы назвал это отпуском, черт побери. – Он останавливается, будто что-то вспоминая. – Ты имеешь хоть какое-нибудь представление о том, сколько времени я работаю без отпуска?..
– Но мы же собираемся тренироваться, – перебиваю я его размышления. – Я же ничего не смогу сделать с перебинтованной рукой, верно же?
– Доверься мне. – Он наклоняет голову вбок. – Все будет в порядке. На этот раз… все будет чуточку по-другому.
Я внимательно смотрю на него. И выжидаю.
– Можешь считать это своим официальным вступлением в «Омегу пойнт», – говорит он.
– Но…
– Завтра. В шесть ноль-ноль.
Я открываю рот, чтобы спросить его еще кое о чем, но он прижимает палец к губам, потом салютует мне двумя пальцами и направляется к выходу, а надо мной тут же склоняются Соня и Сара.
Я смотрю, как он кивком прощается с ними и решительно выходит из комнаты.
Шесть утра.
Я бросаю взгляд на настенные часы и отмечаю, что сейчас всего два часа дня.
А это означает, что шесть утра наступит через шестнадцать часов.
А это означает, что у меня впереди еще много часов, которые надо как-то заполнить.
А это означает, что мне надо одеться.
Потому что мне надо выбираться отсюда.
И еще очень нужно поговорить с Адамом.
– Джульетта!
В один миг я выбираюсь из своих подсчетов и рассуждений и возвращаюсь к действительности. Соня и Сара внимательно смотрят на меня.
– Мы чем-нибудь можем быть тебе полезны? – спрашивают они. – Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы встать с кровати?
А я смотрю то на одни глаза, то на другие, потом снова перевожу взгляд, и вместо того чтобы ответить на вопрос, я чувствую, как стыд вгрызается мне прямо в душу и я ничего не могу поделать с собой и возвращаюсь к еще одной версии самой себя. Теперь я перепуганная маленькая девочка, которой хочется сложиться пополам, чтобы никто не смог ее отыскать.
– Простите меня, – повторяю я снова и снова. – Простите меня, простите за все, за все, что случилось, за все те неприятности, что я вам доставляю, за все то, что я натворила, простите меня, пожалуйста…
Я слышу, как я все это повторяю и повторяю и никак не могу остановиться.
Как будто у меня в мозгу сломалась какая-то кнопочка, как будто во мне развивается какая-то уникальная болезнь, и она заставляет меня извиняться за все вокруг, за то, что я существую, за то, что мне хочется больше, чем то, что мне дают, и остановиться я уже не в состоянии.
Вот чем я занята.
Я постоянно извиняюсь. Бесконечно извиняюсь. За то, что я такая, но я такой никогда не хотела быть, за то, что я родилась в таком теле с такой ДНК, которую я не просила, за то, что я не могу измениться. Все семнадцать лет я пыталась стать другой. Пыталась измениться и быть кем-то другим.
Но это никогда не имело никакого значения.
Но тут до меня доходит, что они разговаривают со мной.
– Тебе не за что извиняться…
– Перестань, все в порядке…
Они обе пытаются поговорить со мной, но Сара оказалась ближе.
Я осмеливаюсь заглянуть ей в глаза и вижу, насколько они добрые. Они полны нежности и заботы, такие зеленые и немного щурятся, потому что она улыбается. Она садится справа на краешек моей кровати. Ободряюще похлопывает меня по обнаженной руке у локтя своей перчаткой, ничего не опасаясь. Она не морщится и не вздрагивает. Соня стоит рядом с ней и озабоченно смотрит на меня, как будто она переживает, печалится обо мне, но я не могу долго рассуждать на эту тему, потому что меня отвлекает запах. Комнату наполняет аромат жасмина точно так же, как это было в тот самый первый день, когда я очутилась здесь. Когда мы приехали в «Омегу пойнт». Когда Адам сильно пострадал. Он умирал.
Он действительно был на волосок от смерти, а они спасли его. Вот эти две девушки, которые сейчас находятся прямо передо мной. Они спасли ему жизнь, я а прожила с ними целые две недели, и только теперь до меня по-настоящему доходит, какая же я эгоистка.
Поэтому я пытаюсь поговорить с ними, но уже другими словами.
– Спасибо, – шепчу я.
Я чувствую, как начинаю краснеть, и я снова только удивляюсь своей полной неспособности владеть не только своими чувствами, но и словами тоже. Это просто поразительно, но я и в самом деле не умею добродушно подшутить над собеседником, говорить «ни о чем», болтать о чем-то неважном, чтобы только заполнить паузу, когда становится неловко дальше молчать. У меня нет в запасе набора всяких там «этот самый», «так сказать», которые сами собой гармонично и плавно вплетаются в речь. Я не знаю, как это – употреблять бесчисленные причастия, деепричастия и прочие обороты. Я сама представляю собой конкретное существительное – от начала и до конца.
В голове у меня сейчас возникает так много образов людей, мест, вещей, и я теперь не знаю даже, как из этого всего выкарабкаться. Как начать разговор.
Я хочу довериться им, но мне становится панически страшно.
Но тут я вспоминаю свое обещание, данное Каслу, и еще то, что я дала Кенджи, да сюда еще примешивается волнение за Адама, и, в общем, я решаю рискнуть. Может быть, действительно стоит найти себе нового друга или даже двух. И тогда мне приходит в голову, что было бы замечательно подружиться с девушкой. Такой же, как я сама.
У меня никогда не было подружки.
Поэтому, как только Соня и Сара улыбаются и начинают говорить мне, что они «рады помочь» и «всегда пожалуйста» и что они всегда будут рядом, если мне «захочется поболтать», я отвечаю, что с удовольствием принимаю все их предложения.
Я говорю, что мне это очень приятно.
Что мне очень хотелось бы иметь подружку, с которой всегда можно поболтать.
Может быть. Когда-нибудь.
– А теперь давай переоденем тебя в костюм, – предлагает мне Сара.
Здесь, внизу, воздух холодный и часто сырой, зимние ветра безжалостны. Они обдувают тот мир наверху, заставляя его подчиняться себе. Даже в своем костюме я чувствую прохладу, особенно рано по утрам, особенно сейчас. Соня и Сара помогают мне выбраться из больничной сорочки и надеть мою привычную форму, я же все это время дрожу. Только когда они застегнули молнию, ткань начала реагировать на температуру моего тела, но я все еще очень слаба от долгого лежания в кровати, а потому прилагаю все усилия, чтобы прямо держаться на ногах.
– Мне не нужно кресло-каталка, – в третий раз говорю я Саре. – Спасибо, конечно, я… я оценила вашу заботу… – запинаясь, объясняю я им, – но мне нужно восстановить кровообращение в ногах, я должна твердо стоять на них. – Я действительно должна крепко и уверенно стоять на них. И точка.
Касл и Адам ждут меня в моей комнате.
Соня сказала мне, что, пока я разговаривала с Кенджи, они с Сарой отправились оповестить Касла о том, что я пришла в себя. И теперь они оба там. И ждут меня. В той самой комнате, где я обитаю вместе с Соней и Сарой. И мне так страшно от того, что меня ждет впереди, что я практически забываю дорогу до комнаты. Потому что все то, что мне там скажут, никак не может оказаться добрыми новостями.
– Ты сама не дойдешь туда, – говорит Сара. – Ты вот-вот рухнешь на пол…
– Со мной все в порядке, – настаиваю я и пытаюсь улыбнуться. – В самом деле я отлично себя чувствую и могу продержаться на ногах сколько угодно, если, конечно, встать у стеночки. Я уверена в том, что как только начну двигаться, то сразу приду в норму.
Соня и Сара обмениваются взглядами, потом внимательно изучают меня.
– Как твоя рука? – одновременно интересуются они.
– Хорошо, – отвечаю я, на этот раз с большей долей честности. – Гораздо лучше. Спасибо вам огромное.
Ранки почти зажили, и я даже могу сейчас шевелить пальцами. Я изучаю новую тонкую повязку, наложенную мне на кисть руки. Девушки объяснили мне, что самые серьезные повреждения оказались внутренними. Похоже, мне удалось травмировать именно те невидимые кости в своем организме, которые отвечают за мое проклятие мой «дар».
– Все в порядке. Пошли, – говорит Сара, качая головой. – Мы проводим тебя до комнаты.
– Нет… пожалуйста… я сама… – Я еще пытаюсь протестовать, но они уже хватают меня за руки, а я слишком слаба, чтобы им сопротивляться. – В этом нет никакой необходимости…
– Не смеши нас, – хором реагируют девушки.
– Но я не хочу причинять вам таких хлопот…
– Не смеши нас, – вторят они сами себе.
– Я… на самом деле… – Но они уже выводят меня из комнаты в коридор, и я почти безропотно ковыляю между ними. – Я гарантирую вам, что со мной все в порядке, – последний раз пытаюсь я отговориться. – На самом деле.
Соня и Сара обмениваются многозначительными взглядами, потом смотрят на меня. В их глазах нет никакой злости или недовольства. Но между нами тремя повисает какая-то неловкая тишина, когда мы начинаем свое путешествие по коридорам подземелья. Я замечаю людей, идущих навстречу, и тут же опускаю голову ниже. Сейчас я не хочу никому смотреть в глаза. Я даже представить себе не могу, что они уже слышали о тех разрушениях, которые я учинила. Я знаю, что сумела подтвердить самые жуткие слухи о самой себе.
– Они боятся тебя только потому, что совсем тебя не знают, – тихо сообщает мне Сара.
– Это точно, – добавляет Соня. – Мы знаем тебя чуточку больше, но уже уверены в том, что ты потрясающая девчонка.
Я густо краснею, снова удивляясь тому, почему, когда я смущаюсь, у меня возникает такое чувство, будто в моих жилах течет ледяная вода. Как будто все мои внутренности замерзли, хотя вместе с тем кожа становится слишком уж горячей.
Соня и Сара резко останавливаются.
– Вот мы и пришли, – хором произносят они.
Я поднимаю голову и вижу, что мы действительно стоим перед нашей спальней. Я пытаюсь освободиться от их рук, но они не дают мне это сделать. Настаивают, что сами лично должны убедиться в том, что я благополучно зайду внутрь.
Я остаюсь с ними.
И стучусь в свою собственную комнату, потому что точно не знаю, что именно я должна сейчас делать.
Один удар.
Второй.
Я жду несколько секунд, когда сама судьба ответит мне, и в это время реально ощущаю полную поддержку Сары и Сони, стоящих рядом со мной. Они одобряюще улыбаются мне, стараясь прибавить мне сил. Они готовы сейчас предложить мне все, чем обладают сами, потому что знают, что мне сейчас предстоит столкнуться с чем-то таким, отчего я точно не буду счастлива.
От одной этой мысли о них я уже счастлива.
Хотя всего на какой-то миг.
Потому что понимаю, вот что, оказывается, значит иметь друзей.
– Мисс Феррарс.
Касл чуточку приоткрывает дверь, но я уже успеваю разглядеть его лицо. Он кивает мне. Смотрит вниз на мою искалеченную руку. Потом снова на лицо.
– Очень хорошо, – он говорит, видимо, самому себе. – Хорошо, хорошо. Я счастлив видеть, что вам уже лучше.
– Да, – умудряюсь выдавить я. – С… спасибо. Я…
– Девушки, – обращается он к Соне и Саре, приветливо улыбаясь, – спасибо за все, что вы сделали. Теперь я все беру на себя.
Они кивают. Еще раз сжимают мне руки и отпускают, и я покачиваюсь, но всего секунду, и тут же восстанавливаю равновесие.
– Все в порядке, – пытаюсь я убедить их, замечая, что они готовы снова ринуться мне на помощь. – Все будет хорошо.
– Заходите, – говорит мне Касл.
И я послушно следую за ним.
Одна двухъярусная кровать у одной стены.
Одна односпальная кровать у противоположной стены.
Это все, из чего состоит обстановка комнаты.
И еще здесь Адам, он сидит на моей односпальной кровати, уперев локти в колени и спрятав лицо в ладони. Касл плотно закрывает за нами дверь, и Адам вздрагивает. И вскакивает со своего места.
– Джульетта, – говорит он, но смотрит сейчас не мне в глаза, а на меня целиком. Его взгляд скользит по моему телу, как будто он хочет убедиться, что я по-прежнему жива и здорова, что все у меня невредимо – руки, ноги и все остальное. И только когда он начинает рассматривать мое лицо, встречает мой взгляд. Я вступаю в синее море его глаз, ныряю и сразу тону. Я чувствую себя так, словно кто-то с силой ударил меня по легким и разом лишил всего запаса кислорода.
– Пожалуйста, присаживайтесь, мисс Феррарс. – Касл жестом указывает на нижний ярус кровати близнецов, где спит Соня, как раз напротив Адама. Я медленно прохожу туда, стараясь не демонстрировать свое неважное самочувствие, так как у меня кружится голова и меня слегка подташнивает. Но слишком уж часто вздымается и опускается моя грудь.
Я кладу руки на колени.
Присутствие Адама в комнате я ощущаю как самый настоящий груз на своей груди, но предпочитаю в данный момент рассматривать свою повязку, изучая бинт, стягивающий костяшки моих пальцев правой руки. Это потому, что я трушу и не в силах поднять голову. Я не хочу ничего, а только подойти к нему, и пусть он обнимет меня и вернет те недолгие моменты блаженства, которые я успела испытать за всю свою жизнь. Но что-то при этом гложет меня изнутри, скребет душу и подсказывает, что тут что-то не так и будет лучше, если я останусь там, где нахожусь сейчас.
Касл занял место между нами и встал там как вкопанный между мной и Адамом. Он уставился на стену, сложив руки за спиной. Он начинает говорить, голос его ровный и негромкий:
– Я очень, очень разочарован вашим поведением, мисс Феррарс.
Жаркий ужасный стыд ползет вверх по моей шее и заставляет меня опустить голову еще ниже.
– Простите, – еле слышно шепчу я.
Касл набирает в легкие воздух. Медленно выдыхает.
– Я должен быть откровенен с вами, – говорит он, – и признаться, что я еще не готов обсуждать происшедшее. Я все еще сильно расстроен и не могу спокойно обсуждать это событие. Вы повели себя, – продолжает он, – по-детски. Эгоистично. Бездумно! Те разрушения, которые вы вызвали, – это же годы работы, которые ушли на строительство лаборатории… Я даже не могу начать объяснять вам, что… – Он замирает на полуслове и шумно сглатывает. – Это будет предметом для разговора, – четко произносит он, – в другой раз. И наверное, мы будем беседовать с вами наедине. Но сегодня я пришел сюда потому, что об этом попросил мистер Кент.
Я поднимаю голову. Смотрю на Касла. Смотрю на Адама.
Адам выглядит так, как будто ему хочется сбежать отсюда.
Я решаю, что ждать дальше невозможно.
– Вы узнали что-то о нем, – говорю я, и это скорее не вопрос, а констатация факта. Потому что других причин просить Касла присутствовать здесь у Адама быть не может.
Что-то ужасное уже произошло. Что-то ужасное вот-вот произойдет.
Я это чувствую.
Адам внимательно смотрит на меня не моргая, его руки, стиснутые в кулаки, вжимаются ему в бедра. Он нервничает, он испуган. Я не знаю, что еще делать, как только смотреть на него. Я не знаю, как его успокоить и подбодрить. Я даже не знаю, как мне сейчас улыбнуться. Я чувствую себя так, как будто попала в чужую историю, совершенно меня не касающуюся. Это чья-то чужая жуткая судьба.
Касл медленно кивает.
И говорит:
– Да. Да, мы действительно обнаружили одну весьма интригующую способность у мистера Кента. – Он подходит к стене и прислоняется к ней. Теперь мне становится хорошо видно Адама. – Кажется, мы теперь понимаем, почему он может дотрагиваться до вас, мисс Феррарс.
Адам отворачивается, прижимает один кулак к губам. Мне даже кажется, глядя на этот кулак, что руки у него дрожат, но в любом случае его состояние сейчас куда лучше моего. Потому что у меня все внутри переворачивается, голова горит, страх сжимает горло, грозя задушить меня насмерть. Плохие новости ничего не требуют взамен.
– И что же это такое? – Я уставилась в пол и считаю камни, звуки, трещины, и ничего не происходит.
1
2, 3, 4
1
2, 3, 4
1
2, 3, 4
– Он… может… нейтрализовать разные действия, – говорит мне Касл.
5, 6, 7, 8, миллион раз я моргаю в полном замешательстве. Все мои числа обрушиваются на пол, складываясь, вычитаясь, умножаясь и делясь одновременно.
– Что?! – спрашиваю я.
Это какая-то не совсем обычная новость. Потому что эта новость совсем не кажется ужасной.
– Это открытие было сделано совершенно случайно, – объясняет Касл. – Нам не везло в обычном тестировании, которые мы проводим. Но потом как-то раз, когда я тренировался, мистеру Кенту понадобилось привлечь мое внимание к себе. И он дотронулся до моего плеча.
Подожди, сейчас начнется.
– И вдруг… – говорит Касл и шумно набирает в легкие воздух, – я не смог выполнить очередное упражнение. Это было, как будто… как будто кто-то перерезал какой-то стержень внутри меня. И я сразу это почувствовал. Ему потребовалось мое внимание, и он неумышленно отключил мои способности, чтобы перенаправить внимание на себя. Это было не похоже ни на что такое, что мне приходилось когда-либо испытывать. – Он покачивает головой. – Теперь мы работаем с ним над тем, как научить его контролировать эту способность. И вот еще что, – возбужденно добавляет Касл, – мы хотим, чтобы он умел использовать этот дар, когда это потребуется. Понимаете, мистеру Кенту не нужно даже иметь контакт с открытой кожей. Я, например, был одет в блейзер, когда он коснулся моего плеча. А это может означать, что он уже использует свои способности по собственному желанию. Ну, немножко. И я верю, что после нашей кропотливой работы он сможет развить свои способности и дальше.
Я не могу понять, что же все это означает.
Я пытаюсь встретить взгляд Адама. Я хочу, чтобы он сам рассказал мне все это, но он на меня не смотрит. Он ничего не говорит, а я ничего не понимаю. Похоже, это не такие уж плохие новости. Наоборот, звучит обнадеживающе, а такого быть не может. Я поворачиваюсь к Каслу:
– Значит, Адам может нейтрализовать силу другого человека, вернее, его дар, или как там это еще называется – он может это остановить? Так сказать, отключить?
– Похоже, что так, да.
– А вы проверяли это еще на ком-нибудь?
Касл выглядит обиженным:
– Конечно, проверяли. Мы проверяли это на всех одаренных членах «Омеги пойнт».
Но что-то тут все равно не стыкуется.
– А как же насчет того, когда мы только приехали сюда? – спрашиваю я. – Он был сильно травмирован. А девушки его вылечили. Почему он не отключил их способности в таком случае?
– А, вы об этом, – понимающе кивает Касл. Прокашливается. – Да. Вы весьма сообразительны, мисс Феррарс. – Он начинает расхаживать по комнате. – Это сложно объяснить, но мы постарались, и у нас получилось. После долгих исследований мы поняли, что такие способности являются… чем-то вроде защитного механизма. Причем такого, каким он сам пока что управлять никак не может. Это нечто такое, что работало, как говорится, на автопилоте всю его жизнь. Даже если учесть, что этот дар предназначен лишь для того, чтобы нейтрализовать способности других людей, причем только сверхъестественные способности. Если существует некий риск, если для мистера Кента возникает потенциальная опасность, в любой ситуации, где его тело находится в напряжении и чувствует угрозу или риск получить травму, эта его уникальная способность включается автоматически.
Он останавливается. Смотрит на меня. Долго и пристально.
– Например, когда вы встретились с ним впервые, мистер Кент был рядовым и находился на службе. Он прекрасно сознавал, что в данных условиях он постоянно потенциально подвергался риску. Вот почему вместе с этим его способность не отключалась, мы называем такое состояние «электрикум». Этим термином мы обозначаем, что наша энергия постоянно начеку, она готова среагировать на меняющуюся обстановку в любой момент. – Касл сует руки в карманы своего блейзера. – Дальнейшие условия показали, что в состоянии «электрикума» температура тела у него повышается – примерно на два градуса выше нормы. Такое повышение температуры показывает, что он тратит энергии намного больше, чем в обычной ситуации. Короче говоря, – подытоживает Касл, – это постоянное напряжение выматывает его. Ослабляет его защитную реакцию, иммунную систему и самоконтроль.
У него повышается температура.
Вот почему Адам всегда казался мне таким разгоряченным, когда мы с ним находились один на один. Вот почему он всегда выглядел напряженным, когда оставался со мной. Его способности сражались с моими. Его энергия работала на то, чтобы каким-то образом рассеивать мою.
Постоянное напряжение выматывает его. Ослабляет его защитную реакцию.
Так вот оно что.
Боже.
– Ваши личные отношения с мистером Кентом, – говорит Касл, – по правде говоря, меня совершенно не касаются. Но из-за уникальности вашего дара мне они были интересны с чисто научной точки зрения. Но вы должны знать, мисс Феррарс, что, хотя развитие событий восхищает меня, я никакого удовольствия от всего этого не получаю. Вы дали мне понять, что я вам также не слишком интересен, но, поверьте мне, что меня никогда бы не порадовали те неприятности, которые пришлись на вашу долю.
Мои неприятности.
Мои неприятности, эти безрассудные твари, как всегда, вспоминаются в разговоре в последнюю очередь.
– Прошу вас, – шепчу я, – пожалуйста, расскажите мне, что это за неприятности. Существует какая-то серьезная проблема, да? Что-то не так? – Я смотрю на Адама. Но он не глядит на меня, он по-прежнему изучает стену. Он смотрит куда угодно, только не на меня, и я встаю с кровати, чтобы привлечь его внимание. – Адам? Тебе об этом что-нибудь известно? Ты понимаешь, о чем он говорит? Пожалуйста…
– Мисс Феррарс, – поспешно перебивает меня Касл, – я умоляю вас, присядьте. Я понимаю, вам будет нелегко принять все то, что я вам скажу, но вы должны все спокойно выслушать. Я сам попросил мистера Кента молчать до тех пор, пока я не объясню вам суть дела до конца. Кто-то обязан донести до вас данную информацию и сделать это спокойно и рационально, и я побоялся, что у него это может не получиться. – Касл шумно выдыхает и продолжает: – Вы сами чуть раньше задали очень умный вопрос о том, каким образом мистер Кент смог взаимодействовать с нашими близнецами-девушками, когда он впервые появился здесь. Но с ними совсем другой случай, – говорит Касл. – Он был слишком слаб и сознавал то, что ему требуется немедленная помощь. Его тело не могло – и, что более важно, – не стало бы отказываться от срочного вмешательства медиков. Он был уязвим тогда, а потому беспомощен и не смог бы защищаться, даже если бы того сам захотел. Когда его привезли сюда, его энергия была истощена до предела. Здесь он почувствовал себя в безопасности и искал посторонней помощи. Его тело на время оказалось вне опасности, а потому он ничего не боялся, и его способность, если можно так выразиться, в тот момент не была приведена в состояние боевой готовности для проведения стратегической обороны. – Касл смотрит на меня. Прямо в глаза. – У мистера Кента уже начались похожие проблемы с вами.
– Что? – Я беспомощно хватаю ртом воздух.
– Боюсь, он пока что не умеет управлять своими способностями. Мы надеемся исправить это, во всяком случае очень на это надеемся. Однако на это уйдет немало времени, огромное количество энергии, умение сосредоточиваться…
– Что вы имеете в виду? – слышу я собственный голос, полный самого настоящего панического страха. – Что значит, у него «уже начались проблемы» со мной?
Касл вздыхает:
– Похоже на то… что, когда он находится с вами, он слабеет. Чем больше времени он проводит в вашем обществе, тем меньше он чувствует угрозу опасности. И чем… ближе вы становитесь друг другу, – продолжает Касл, и я чувствую, как неуютно становится ему с каждой минутой, – тем меньше становится его контроль над собственным телом. – Пауза. – Он слишком открыт, слишком уязвим в это время. И случались моменты, когда его защитный дар отключался, и он ощущал вполне реальную боль, связанную с вашим прикосновением.
Вот оно что.
Моя голова будто слетает с плеч, падает на пол и раскалывается, а мозги растекаются во все стороны, а мне все равно, мне наплевать, я продолжаю сидеть вот тут. Я убита, сражена, я онемела. И еще перед глазами все плывет куда-то.
Мне страшно.
Адам теряет свой иммунитет.
Адаму нужно работать, чтобы научиться защищаться от меня, и я постоянно истощаю запас его сил и энергии. Из-за меня он слабеет, ему становится плохо. И если он снова сорвется. Если он забудет. Если он совершит ошибку или перестанет сосредоточиваться или, наоборот, сфокусируется на том, что его дар управляет моими способностями, тогда что может произойти…
Я могу навредить ему.
Я могу убить его.
Касл пристально смотрит на меня.
И ждет моей реакции.
У меня в мозгу и во рту какая-то каша, и я никак не могу ее выплюнуть, чтобы связать слова в предложение.
– Мисс Феррарс, – бросается он мне на помощь, – мы работаем с мистером Кентом, чтобы помочь ему научиться управлять своими способностями. Он будет тренироваться – так же, как и вы сами, – чтобы полностью понять, кто он такой, чтобы лучше разобраться в себе и своих возможностях. На это уйдет какое-то время, только потом мы сможем быть уверены, что он с вами будет в полной безопасности. Но в итоге все будет хорошо, могу вас уверить…
– Нет. – Я решительно поднимаюсь со своего места. – Нет-нет-нет-нет. – Я отхожу в сторону. – НЕТ.
Я смотрю на свои ноги и руки, и на стены, и мне хочется кричать. Мне хочется бежать. Мне хочется упасть на колени. Мне хочется проклясть весь мир, потому что он проклял меня, потому что он измучил меня, и вот теперь у меня забирают то единственное хорошее, что мне удалось узнать, и я, пошатываясь, бреду к двери, ищу выход, ищу спасение от этого кошмара, которым является моя жизнь.
– Джульетта, пожалуйста…
Голос Адама заставляет мое сердце остановиться. Я усилием воли поворачиваю свое тело. Чтобы увидеть его.
Но как только мы встречаемся взглядами, он закрывает рот. Он тянет ко мне руку, пытаясь остановить меня с расстояния в три метра, а мне хочется смеяться и плакать одновременно, наблюдая все это сумасшествие.
Он не коснется меня.
Я не позволю ему касаться себя.
Никогда больше.
– Мисс Феррарс, – негромко произносит Касл, – я понимаю, вам сейчас трудно будет все это переварить, но я уже сказал вам, что такое положение вещей не будет длиться вечно. С учетом постоянных тренировок…
– Когда ты касаешься меня, – спрашиваю я Адама срывающимся голосом, – это для тебя усилие? Это тебя изматывает? Это постоянно вытягивает из тебя энергию, и тебе приходится постоянно сражаться со мной, то есть с тем, что я представляю собой?
Адам пытается что-то ответить. Он хочет что-то сказать, но в результате не произносит ни слова. И эти невысказанные вслух мысли для меня хуже всего.
Я резко поворачиваюсь к Каслу.
– Вы же именно про это говорили, да? – Мой голос еще больше дрожит, еще немного, и польются слезы. – Что он использует свою энергию для того, чтобы нейтрализовать мою, и если он забудет об этом – если о-отвлечется и будет с-слишком уязвимым, – то я причиню ему боль – вернее, я уже причиняла ему боль…
– Мисс Феррарс, прошу вас…
– Просто ответьте мне на вопрос!
– Ну… да, – говорит он, – пока что по крайней мере это все, что нам известно…
– О Боже! Я… я не могу… – Я опять пытаюсь добраться до выхода, хотя ноги у меня еще слишком слабые, голова кружится, перед глазами все плывет, и мир для меня потерял все свои цвета. В этот момент я чувствую, как знакомые руки обхватывают меня за талию и тянут назад.
– Джульетта, – быстро говорит он, – прошу тебя, нам с тобой надо поговорить об этом…
– Отпусти меня. – Мой голос почти не слышен. – Адам, пожалуйста, я не могу…
– Касл, – перебивает меня Адам, – как вы считаете, можно нам поговорить вдвоем?
Тот вздрагивает.
– Конечно, – отвечает он, правда, не сразу. – Конечно, да-да, разумеется. – Идет к двери. Останавливается. – Я буду… ну да. Верно. Вы знаете, где меня найти, когда закончите беседу. – Он кивает нам обоим, напряженно улыбается мне и выходит из комнаты. Дверь за ним закрывается с щелчком, то есть мы остаемся заперты изнутри.
– Адам, пожалуйста, – говорю я и ненавижу себя за эти слова, – отпусти меня.
– Нет.
Я чувствую его дыхание у себя на затылке, и меня просто убивает такое положение, я не могу находиться так близко к нему. Меня убивает одна мысль о том, что теперь мне придется заново выстраивать стены, которые я так непредусмотрительно уничтожила, как только он снова вернулся в мою жизнь.
– Давай поговорим обо всем этом, – предлагает он. – Не уходи никуда. Пожалуйста. Просто поговори со мной.
Я застываю на месте.
– Пожалуйста, – повторяет он на этот раз еще мягче, и вся моя решительность куда-то испаряется, оставляя меня в комнате.
Я следую за ним к кроватям. Он садится на одну, я выбираю себе противоположную.
Он пристально смотрит на меня. Глаза у него такие усталые и одновременно напряженные. Он выглядит так, как будто недоедает и не спал уже несколько недель. Он еще колеблется, облизывает губы, плотно сжимает их и только после этого начинает говорить:
– Прости, я виноват. Я ничего тебе не рассказывал. Но я не хотел ничем тебя расстраивать.
И мне хочется рассмеяться и смеяться до тех пор, пока слезы не растворят меня полностью.
– Я понимаю, почему ты мне ничего не говорил, – шепчу я. – Здесь все ясно. Ты хотел избежать вот этого всего. – Я вяло обвожу рукой комнату.
– Ты на меня не злишься? – В его глазах так много надежды. Он выглядит так, как будто ему хочется встать и подойти ко мне. Мне приходится поднять руку, чтобы жестом остановить его.
Улыбка на моем лице тоже буквально убивает меня.
– Как я могу на тебя злиться? Ты перенес настоящие пытки там, внизу, чтобы выяснить, кто ты такой и на что способен. А вот теперь терзаешься, чтобы найти способ все это уладить.
Похоже, эти слова звучат для него как облегчение.
Ему легче, но он смущен, и ему страшно казаться счастливым в такой момент.
– Но все равно с тобой что-то не так, – замечает он. – Ты же плачешь. Почему ты плачешь, если ты совершенно не расстроилась?
На этот раз я смеюсь в самом прямом смысле. Вслух и достаточно громко. Я хохочу в истерике, хохочу до икоты, и мне хочется умереть, и я в полном отчаянии.
– Потому что я была полной идиоткой, когда решила, что все со мной может быть иначе, – говорю я. – Я почему-то думала, что тебе попросту повезло. Я почему-то возомнила себе, что моя жизнь может стать гораздо лучше той, что была раньше, что я сама могу стать намного лучше. – Я хочу еще что-то сказать, но вместо этого прижимаю ладонь ко рту, словно я сама не могу поверить в то, что сейчас скажу. Я силой заставляю себя проглотить камень, откуда-то взявшийся у меня в горле. Потом бессильно опускаю руку. – Адам, – на этот раз голос мой звучит хрипло, – ничего не получится.
– Что? – Он застыл на месте, широко раскрыв глаза, его грудь взволнованно вздымается и опускается. – О чем ты?
– Ты не можешь касаться меня, – говорю я. – Ты не можешь касаться меня, и я уже причинила тебе достаточно боли, поэтому…
– Нет… Джульетта… – Адам поднимается, вот он стоит на коленях, вот добирается до меня и тянется к моим рукам, и мне приходится резко отдернуть их, потому что мои перчатки были повреждены там, внизу, в исследовательских лабораториях, и теперь мои кисти обнажены.
А это опасно.
Адам смотрит, как я быстро прячу руки за спину так, как будто я только что дала ему пощечину.
– Что ты делаешь? – спрашивает он, не глядя на меня. Он не сводит глаз с моих рук. И почти не дышит.
– Я не могу так с тобой поступать. – Я отчаянно мотаю головой. – Я не хочу быть причиной того, что тебе приходится терпеть боль или слабеть, и я не хочу, чтобы ты постоянно волновался, думая о том, что я могу совершенно случайно, непреднамеренно убить тебя…
– Нет, Джульетта, послушай меня. – Он в отчаянии, он поднял взгляд и теперь ищет мой. – Я тоже сильно волновался, понимаешь? Я очень сильно волновался. На самом деле. Я думал – я думал, что, может быть, ну, не знаю, я думал, что все будет плохо или что у меня вообще ничего не получится, но потом я поговорил с Каслом. Я поговорил с ним и все ему объяснил, и тогда он сказал, что мне просто надо научиться управлять своими способностями. Я научусь включать и выключать свой дар…
– Кроме тех моментов, когда ты со мной? Кроме того времени, которое мы проводим вместе…
– Нет – почему? Нет, наоборот, особенно тогда, когда мы с тобой вместе!
– Когда ты трогаешь меня… когда ты со мной… это отнимает у тебя физические силы! У тебя начинается самая настоящая лихорадка, когда мы вместе, Адам, ты сам это осознаешь? Ты заболеваешь просто оттого, что пытаешься бороться со мной…
– Ты меня не слышишь… пожалуйста, я же говорю тебе, я научусь управлять всем этим…
– Когда? – спрашиваю я и почти физически слышу, как крушатся мои кости, одна за одной.
– Что? Что ты имеешь в виду? Я учусь этому, я уже учусь…
– И как проходят занятия? Тебе это легко дается?
Он закрывает рот, но продолжает смотреть на меня. Он борется со своими эмоциями, старается казаться хладнокровным, хотя самообладание давно покинуло его.
– Что ты пытаешься мне сказать? – наконец, спрашивает он. – Ты что же… ты… – он тяжело дышит, – ты разве не хочешь, чтобы я продолжал эту работу?
– Адам…
– Что ты хочешь мне сказать, Джульетта? – Он встал со своего места и дрожащей рукой провел по волосам. – Ты… разве ты не хочешь быть со мной?
Я тоже вскакиваю с кровати и начинаю часто-часто моргать, чтобы избавиться от слез, выступивших на глаза. Мне очень хочется броситься навстречу ему, но я не могу сейчас даже шевельнуться. Голос у меня дрожит и срывается, когда я начинаю говорить:
– Конечно, я хочу быть с тобой.
Он опускает руку. Он смотрит на меня так открыто, таким нежным взглядом, но при этом он крепко стиснул зубы и напряг все мышцы, его грудь взволнованно вздымается и опускается, так тяжело он сейчас дышит.
– Тогда что же сейчас происходит? Я же вижу, что-то происходит, и мне кажется, что тут не все в порядке. – Голос у него срывается. – Не совсем в порядке, Джульетта, как раз наоборот, совсем не в порядке, а мне так хочется обнять тебя…
– Но я не хочу причинять тебе боль…
– Ты не причинишь мне боли, – говорит он и оказывается рядом со мной, он смотрит на меня и молит: – Я клянусь. Все будет хорошо… нам будет хорошо… Я уже работал над этим, и теперь я стал сильнее…
– Это слишком опасно, Адам, прошу тебя. – Я сама уговариваю его и потихоньку отхожу, отчаянно вытирая слезы, которые струятся у меня по щекам. – Так тебе будет лучше. Тебе лучше держаться от меня подальше…
– Но я этого не хочу, ты не спрашиваешь меня, чего же хочу я сам, – говорит он, следуя за мной, а я пытаюсь уклониться от него. – Я хочу быть с тобой, и мне плевать на то, что это может быть трудно. Мне все равно, если даже для этого придется много работать, потому что отношения и не должны быть простыми, Джульетта. Это работа. Это работа каждый день. И да, конечно, это сложно, это действительно очень сложно, но я готов трудиться день и ночь, и мне все равно. Я все равно хочу этого. Я все равно хочу тебя.
Я попала в ловушку.
Я зажата между ним и стеной, и мне некуда больше идти, но мне и не хочется никуда идти, даже если бы путь для меня был открыт. Я не хочу сражаться дальше, хотя внутри что-то подсказывает мне, вернее, кричит во весь голос, что так вести себя неправильно, что нельзя быть такой эгоисткой и позволить ему быть с собой, если это все равно приведет к тому, что я причиню ему страшную боль. Но он смотрит на меня, смотрит так, как будто я сейчас убиваю его, и тогда я понимаю, что причиню ему куда более сильную боль, если буду пытаться полностью отстраниться от него.
Меня трясет. Я отчаянно хочу его, сильнее, чем когда-либо, но теперь я знаю наверняка, что то, чего я хочу, придется ждать. И мне очень не нравится то, что все должно быть именно так. Мне это так не нравится, что хочется кричать во все горло.
Но может быть, нам стоит попробовать.
– Джульетта… – Голос Адама стал хриплым, но вместе с тем полным чувств. Его руки обхватывают мою талию и немного дрожат, словно он ожидает моего разрешения. – Пожалуйста…
И я не протестую.
Он сейчас тяжело дышит, наклоняется ко мне и упирается лбом мне в плечо. Потом перемещает ладони мне на живот, и они медленно скользят вниз по моему телу, так медленно, что я начинаю задыхаться.
Потом в моем организме происходит самое настоящее землетрясение, сдвиг тектонических плит от паники до наслаждения, а его пальцы не спеша двигаются вокруг моих бедер, вверх по спине, по плечам и снова вниз по рукам. У запястий он ненадолго останавливается. Здесь кончается ткань и начинается моя кожа.
Но он набирает в легкие воздух.
И берет меня за руки.
На какой-то момент меня как будто парализует. Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь обнаружить признаки того, что ему больно, что он почувствовал опасность, но потом мы вдвоем облегченно выдыхаем, и я вижу, как он пытается улыбнуться. Эта улыбка полна новой надежды, нового оптимизма, и, может быть, все действительно будет хорошо.
Но потом он моргает, и его глаза меняются.
Теперь они становятся как будто глубже. В них отчаяние. И еще голод. Он исследует меня, как будто пытается прочитать слова, выгравированные внутри меня, и я уже чувствую жар его тела, силу его рук, силу его груди, и у меня нет времени остановить его, и вот он уже целует меня.
Левой рукой он поддерживает мою голову, а правая крепко хватает меня за талию. Он прижимает меня плотнее к себе и разрушает в моей голове все рациональные мысли, которые когда-либо в ней зарождались. Этот поцелуй такой глубокий. И сильный. Это словно вступление в ту его часть, которая была мне раньше неведома, и я начинаю хватать ртом воздух еще, и еще, и еще.
Начинается обжигающий дождь, и воздух становится предельно влажным, и градусники ломаются. Свистят чайники, ревут паровые двигатели, и нужно срочно сорвать с себя одежду, чтобы тело обдул легкий ветерок.
Это такой поцелуй, когда все остальное в мире растворяется и больше не существует.
И я понимаю, что не должна была бы делать это. Я понимаю, что все это, наверное, глупо и безответственно, особенно после того, что мы только что услышали и узнали, но все же, чтобы остановить меня или заставить захотеть остановиться, меня придется расстрелять.
Я тяну его за рубашку, цепляюсь за ткань так, как хваталась бы за спасательный круг или жилет или еще что-то такое, что могло бы прикрепить меня к реальности, но он высвобождается, чтобы перевести дыхание. Он сам срывает с себя эту рубашку, швыряет ее на пол, привлекает меня в свои объятия, и мы оба падаем на мою кровать.
Получается так, что я каким-то образом оказываюсь наверху.
Он тянется ко мне только затем, чтобы приблизить к себе, и вот он целует меня в шею, в щеки, а мои руки исследуют его тело, все линии, плоскости, рельеф мышц, и вот он чуть отстраняется, его лоб прижимается к моему, глаза крепко зажмурены, и он говорит:
– Как же такое возможно, что я нахожусь так близко к тебе, но меня убивает то, что ты сейчас все равно где-то очень далеко?
И я вспоминаю, что еще две недели назад обещала ему, что, как только ему будет легче, как только он вылечится, я запомню губами каждый сантиметр его тела.
Я считаю, что сейчас самое время выполнить это обещание.
Я начинаю с губ, перехожу к щекам, подбородку, дальше вниз по шее к плечам и рукам, которыми он обнимает меня. Его пальцы снимают с меня этот костюм, который почти прирос ко мне, словно вторая кожа, а он такой горячий, такой напряженный от усилий оставаться спокойным, но я слышу, как колотится его сердце – слишком, слишком быстро.
Рядом с моим.
Я провожу пальцами по белой птице, летящей на его коже, татуировке, рисунку той невозможной вещи, которую я хочу увидеть в реальной жизни. Эту птицу. Белую птицу с золотым хохолком на голове, напоминающим корону.
Она полетит.
Птицы не летают, так говорят ученые, но история утверждает, что когда-то они летали. И в один прекрасный день я хочу увидеть ее. Я хочу коснуться ее. Я хочу увидеть, как она летит, как и должна летать, чего в моих снах у нее теперь не получалось.
Я опускаюсь ниже, чтобы поцеловать желтый хохолок на ее голове, вытатуированной на груди Адама. Я слышу его неровное дыхание.
– Мне очень нравится твоя татуировка, – говорю я, ловя его взгляд. – Я не видела ее с тех пор, как мы оказались здесь. Я не видела тебя без рубашки с того самого времени, – шепчу я. – Ты спишь без рубашки?
Но Адам отвечает мне странной улыбкой, как будто смеется над какой-то шуткой.
Он поднимает мою руку со своей груди и притягивает меня ближе к себе, так, что мы оказываемся лицом к лицу. Он вынимает заколку из моего хвостика и распускает мне волосы. Каштановые волны спадают с моих ключиц и плеч, и мне так странно, потому что с тех пор как мы прибыли сюда, я ни разу не чувствовала ветерка. Но теперь мне кажется, как будто ветер нашел себе пристанище в моем теле, и теперь вот он просачивается наружу через мои легкие, продувает мне кровь, смешивается с дыханием, и от этого мне становится так трудно дышать.
– Я вообще не могу спать, – говорит он, и его голос такой тихий, что мне приходится напрягать слух. – Мне кажется, это неправильно, что каждую ночь я остаюсь без тебя. – Его левая рука гладит мои волосы, зарывается в них, а правой он обнимает меня всю. – Боже, как же я скучал по тебе, – говорит он, и его слова кажутся хрипловатым шепотом у моего уха. – Джульетта.
И я
вспыхиваю
ярким
пламенем.
Это как будто ты плывешь в потоке сладкого меда, этот поцелуй, это как будто тебя погрузили в золото, этот поцелуй, это как будто я ныряю в океан эмоций и меня несет течением, и я понимаю, что начинаю тонуть, но сейчас ничего не имеет никакого значения. Ни моя рука, которая, кажется, больше не болит, ни эта комната, которая, в общем-то, и не совсем моя, ни эта война, на которой мы должны сражаться, ни мои волнения насчет того, кто я такая, или что я такое, и чем я могу стать в дальнейшем.
Имеет значение только вот это.
Вот это.
Этот момент. Эти губы. Это сильное тело, прижавшееся ко мне, и эти крепкие руки, которые находят способ, чтобы притянуть меня еще ближе. И я знаю, что хочу чувствовать его еще больше, я хочу его всего, я хочу ощущать красоту этой любви кончиками моих пальцев, и ладонями, и каждой клеточкой моего существа.
Я хочу ее всю.
Мои руки запущены в его волосы, и я становлюсь еще ближе, так близко, что мы почти слились, и он отстраняется, чтобы иметь возможность дышать, но я опять притягиваю его к себе, целую его шею, его плечи, его грудь, мои руки перемещаются по его спине, по бокам его туловища. Это просто невероятно – я ощущаю его энергию, невероятную силу, и я чувствую все это, просто находясь рядом с ним, касаясь его, обнимая его вот так. Я оживаю с притоком адреналина, таким мощным и полным эйфории, что мне кажется, будто я молодею и становлюсь непобедимой и неразрушимой…
Я дергаюсь и отскакиваю назад.
Это происходит так быстро, что я не могу удержаться и падаю с кровати, ударяясь головой о каменный пол. Меня ведет из стороны в сторону, и я пытаюсь подняться, я хочу услышать его голос, но до меня доносится только страшный хрип, неровное дыхание, так знакомое мне, и я перестаю что-либо соображать. Я ничего не вижу вокруг, все расплывается перед глазами, но я не могу, я отказываюсь верить в то, что все это происходит в действительности…
– Дж… Джуль… – Он пытается что-то сказать мне. – Я… я не м…
И я падаю на колени.
Пронзительно кричу.
Кричу так, как никогда еще не кричала за всю свою жизнь.
Я считаю все подряд. Четные числа, нечетные числа и кратные десяти. Я считаю каждый «тик» и «так» часов, строчки на листе бумаги и количество промежутков между строчками. Я считаю неровные удары своего сердца я считаю свой пульс и сколько раз я моргнула, и сколько раз надо вдохнуть, чтобы мои легкие насытились кислородом. Я продолжаю это я продолжаю это я считаю вот так я считаю вот так пока это чувство не прекратится. Пока слезы не перестанут течь, пока кулаки не перестанут дрожать, пока сердце не перестанет болеть.
Но чисел мне всегда не хватает.
Адам лежит в медицинском отсеке.
Он находится в медицинском отсеке, и меня попросили не навещать его. Меня попросили дать ему возможность обитать в своем пространстве, дать ему время исцелиться,
А я – жуткое эгоистичное и одновременное жалкое чудовище.
Я получила то, что хотела. Я знала, что может из этого выйти, но все-таки получила желаемое. Адам не мог этого знать, он не мог сознавать, что это означает – на самом деле пострадать от моих рук. Он оставался в неведении относительно глубины всего этого и жестокой реальности. Он чувствовал только редкие вспышки моей силы, если верить тому, что рассказал мне Касл. Он ощутил на себе незначительные уколы моей силы и сам мог бы отпустить меня, не испытывая полного эффекта от нашего контакта.
Но я-то все отлично понимала.
Я знала, на что способна. Я сознавала весь риск и все равно пошла на это. Я позволила себе забыть обо всем, стать безрассудной, жадной и глупой, потому что я желала того, чем не могла обладать. Мне очень хотелось поверить в волшебную сказку со счастливым концом, где возможно буквально все. Я хотела притвориться, будто я хороший человек, лучше, чем есть на самом деле, но в результате моя сущность раскрылась, и выяснилось, что я и есть самый настоящий кошмар и ужас, как все обо мне думали и говорили.
Касл со мной даже не разговаривает.
Но Кенджи все еще ждет, что я появлюсь в шесть утра завтра для того, что мы там собираемся вместе делать, и я, в общем-то, даже благодарна тому, что меня хоть что-то отвлечет. Только жаль, что это произойдет не так скоро. С сегодняшнего дня жизнь у меня станет одинокой, такой, впрочем, как была всегда, и будет лучше всего, если я смогу ее чем-нибудь заполнить.
Надо забыть.
Это полное одиночество угнетает меня все больше и больше. Это отсутствие Адама в моей жизни, это осознание того, что я никогда не познаю тепла его тела, нежности его прикосновения, никогда. Это напоминание того, кто я такая, и что я натворила, и где мое место.
Но я уже смирилась с условиями моей новой реальности.
Я не могу быть вместе с ним. Я не буду с ним. Я не стану рисковать и доставлять ему мучения, не стану рисковать и превращаться в то жуткое создание, которого он всегда боялся, – слишком перепуганное, чтобы прикасаться, обниматься и целовать его. Я не хочу удерживать его от нормальной жизни с кем-нибудь еще, кто не сможет случайно убить его в любой момент.
Поэтому надо вырезать себя из его мира. И его самого из моего мира.
Сейчас все намного сложнее. Очень трудно посвятить себя жизни во льду и пустоте, после того как я узнала жар, стремление, страсть и нежность. И еще удивительное удовольствие от того, что ты можешь дотрагиваться до другого живого существа.
Это унизительно.
А я-то думала, что могу примерить на себя роль обыкновенной девушки, у которой есть такой же обыкновенный парень. Подумала, что смогу прожить простую жизнь, как в тех книжках, которые я в большом количестве читала в детстве.
Это я.
Джульетта, у которой есть мечта.
Одна только мысль о ней приносит мне сплошные огорчения. Как это неприятно сознавать, что я была настолько самонадеянна, что смогла подумать, будто сумею изменить положение дел. Я смотрела в зеркало, и мне действительно даже нравилось это бледное лицо, смотрящее на меня.
Как все это печально.
Я всегда осмеливалась сравнивать себя с принцессой, той самой, которая убегает из дома и находит волшебницу-крестную, а та уже превращает девочку в красавицу с ослепительным будущим. Я цепляюсь за эту мечту, как за надежду, за ниточку, сотканную из бесконечных «может быть» и «а что если». Надо было слушаться родителей, когда они говорили мне, что такие, как я, не имеют права мечтать.
И я начинаю думать, что они были правы. Я начинаю размышлять над тем, а не лучше ли прямо сейчас закопать меня под землей, но тут же вспоминаю, что, по сути, я уже под землей, и даже лопаты не понадобилось.
Как странно.
Я ощущаю пустоту.
Как будто внутри меня может гулять эхо. Как будто я тот самый шоколадный заяц, которого продают в канун Пасхи, у него внутри ничего нет. Это просто шоколадная оболочка, а внутри – мир из «ничего». Я точно такая же.
Внутри меня пусто.
Здесь меня все ненавидят. Тонкие, почти неуловимые нити дружбы, которые я начала выстраивать, все разрушены. Кенджи от меня устал. Касл разочарован и даже возмущен моим поведением. С тех пор как я сюда приехала, от меня тут одни только неприятности. А человек, единственный, кто сумел попытаться различить во мне что-то хорошее, теперь расплачивается за это своей собственной жизнью.
Тот самый, кто осмелился прикоснуться ко мне.
Ну хорошо, один из двоих.
Я вдруг осознаю, что слишком много стала думать об Уорнере.
Я помню его глаза, его странную доброту и жестокую, рассчитанную до мелочей манеру вести себя. Я помню, как он посмотрел на меня, кода я впервые выпрыгнула из окна, чтобы совершить побег, и еще я помню ужас на его лице, когда я наставила его же пистолет ему в грудь. Теперь я удивляюсь, почему же меня так занимает человек, с которым у меня нет ничего общего,
Интересно, потому что нам придется еще раз встретиться, наверное, это произойдет достаточно скоро. Как же он себя поведет при этой встрече? Я понятия не имею о том, хочет ли он видеть меня живой, особенно после того, как я пыталась убить его. И еще мне непонятно, что может заставить девятнадцатилетнего
И вот что мне достоверно известно.
Я знаю, что Уорнер – это измученная душа, который, как и я, рос, не зная тепла, дружбы и любви или просто спокойного существования. Я знаю, что его отец является лидером Оздоровления, и он аплодирует сыну за убийства, вместо того чтобы осуждать их. И еще мне известно, что Уорнер понятия не имеет о том, каково это – быть просто нормальным человеком.
Он прожил свою жизнь, чтобы помогать отцу выполнить его задачу – достичь глобального господства на планете, при этом не останавливаясь ни перед чем и не придавая ценности человеческой жизни. У него имеются власть, сила, положение в обществе, которые позволяют ему совершать огромные разрушения, и всем этим он гордится. Он убивает без сожаления и угрызений совести и хочет, чтобы я присоединилась к нему. Он видит меня такой, какая я есть, и рассчитывает, что я буду жить, пользуясь своим потенциалом так, как хочется ему.
А я, запуганная девушка со смертельным прикосновением. Грустная, жалкая девчонка, и нет у меня больше ничего, чем я могла бы быть полезна миру. Ни на что негодная, разве только быть использованной в качестве оружия, орудием пыток, средством для управления людьми. Вот каковы его желания.
Правда, в последнее время я задумываюсь о том, что не так-то уж сильно он и не прав. В последнее время я уже ничего не понимаю, я не верю даже в то, во что старалась верить раньше, и уж меньше всего я понимаю, кто я такая есть. Шепот Уорнера заполняет мне голову, он повторяет снова и снова. Что я могу стать кем-то большим, я могу быть сильнее, я могу стать всем. Я могу стать гораздо более значительной, чем запуганной девочкой.
Он говорит, что мне может принадлежать власть.
И все же я сомневаюсь.
Меня совсем не привлекает та жизнь, которую он мне предлагает. В ней я не вижу никакого будущего. Несмотря ни на что, я продолжаю повторять, что не желаю причинять людям боль. Я хочу совсем не этого. И даже если весь мир меня ненавидит, даже если они никогда не прекратят меня ненавидеть, я никогда не позволю себе мстить невинному человеку. Если я умру, если меня убьют, если я погибну во сне, я буду умирать, зная, что у меня остается хотя бы частица чувства собственного достоинства. Кусочек человечности, который принадлежит мне и находится целиком и полностью под моим контролем. И я не позволю никому отнять его у меня.
Поэтому надо постоянно напоминать себе о том, что Уорнер и я – это как бы два разных слова.
Мы синонимы, но мы при этом совсем не одно и то же.
Синонимы знакомы друг с другом как старые коллеги, как добрые друзья, которые многое вместе повидали на своем веку. Они обмениваются историями, воспоминаниями о своем происхождении, но при этом иногда забывают о том, что, хотя они и похожи, вместе с тем они совершенно разные и, хотя они обладают общими чертами, один из них никогда не станет другим. Потому что тихая ночь и спокойная ночь – совсем не одно и то же, так же как твердый человек и решительный человек или яркий свет и ослепительный свет, потому что то, как эти слова вклиниваются в предложения, может изменять смысл всего сказанного.
Они совсем не одно и то же.
Я всю свою жизнь сражалась за то, чтобы стать лучше. Я сражалась, чтобы стать сильнее. Потому что в отличие от Уорнера я не хочу олицетворять ужас на Земле. Я не хочу причинять людям боль.
Я не хочу использовать свою силу, чтобы калечить кого-то.
Но потом я смотрю на обе руки и отчетливо вспоминаю все то, на что я могу быть способна. Я помню, что я натворила, и я хорошо представляю себе, что еще я в состоянии сделать. Потому что очень сложно сражаться с тем, чем ты не умеешь управлять, а именно сейчас я не могу управлять даже своим собственным воображением, в то время как оно жестоко хватает меня за волосы и увлекает в темноту.
Одиночество – это такая странная штука.
Оно наползает на тебя тихо и спокойно, устраивается рядом с тобой в темноте, гладит тебя по головке, пока ты спишь. Оно обволакивает тебя изнутри, сжимая так крепко, что тебе становится трудно дышать, ты почти не чувствуешь пульса своего сердца, а оно бросается на тебя, добирается до затылка и касается своими губами крошечных волосков сзади на шее. Оно оставляет ложь в твоей душе, лежит рядом с тобой по ночам, высасывает свет из всех уголков. Оно твой постоянный спутник, оно жмет тебе руку лишь для того, чтобы дернуть тебя вниз как раз в тот самый момент, когда ты стараешься подняться.
Ты просыпаешься утром и размышляешь над тем, кто же ты такой на самом деле. Тебе не удается заснуть ночью, и ты лежишь на кровати и трясешься. Тебя гложут сомнения-сомнения-сомнения:
надо
или не надо
а стоит ли
почему нет
И даже когда ты готов отпустить. Когда ты готов освободиться. Когда ты готов стать совершенно новым и совсем другим. Одиночество – твой старый друг, оно стоит рядом с тобой в зеркале, смотрит тебе в глаза и бросает тебе вызов – попробуй-ка прожить теперь без него. Ты не находишь слов, чтобы бороться с самим собой, чтобы воевать со словами, повторяющимися снова и снова, – ты еще недостаточно готов, недостаточно силен, недостаточно, а достаточно не будет никогда.
Одиночество – горький и никудышный компаньон.
Иногда бывает так, что оно так и не отпускает тебя всю жизнь.
– Приве-е-ет!
Я моргаю, хватаю ртом воздух и увертываюсь от пальцев, щелкающих у меня перед лицом. В тот же миг знакомые каменные стены «Омеги пойнт» начинают вырисовываться перед моими глазами, возвращая меня из мечты в реальность. Я резко разворачиваюсь.
Передо мной стоит Кенджи и смотрит на меня в упор.
– Что такое? – Я бросаю на него испуганный взгляд и нервно сжимаю и разжимаю пальцы. Мне хочется закрыть их чем-нибудь. В моем костюме не предусмотрены карманы, а перчатки спасти не удалось после того случая в исследовательских лабораториях. Взамен них мне пока что еще ничего не выдали.
– Ты слишком рано, – говорит Кенджи, чуть склонив голову, рассматривая меня с удивлением и любопытством.
Я только пожимаю плечами и стараюсь спрятать лицо. Мне не хочется сознаваться в том, что я почти не спала в эту ночь. С трех часов я уже бодрствовала, к четырем оделась и была полностью готова к занятиям. Мне до смерти хотелось найти этому какое-нибудь оправдание, никак не связанное с тем, о чем я только что размышляла.
– Я не могла дождаться утра, – откровенно вру я. – Чем же мы сегодня будем заниматься?
Он чуть покачивает головой. Щурится, глядя куда-то за мое плечо, и говорит, обращаясь ко мне:
– Ты… кхм, – тут он прокашливается, – ты сама в порядке?
– Да, конечно.
– Точно?
– Что?
– Нет, ничего, – быстро отвечает он. – Просто… знаешь что. – Он как бы невзначай раскованным жестом в воздухе обводит мое лицо. – Ты неважно выглядишь, принцесса. Ты сейчас похожа на ту, какой ты была в тот самый первый день, когда вышла вместе с Уорнером еще там, на базе. Какая-то перепуганная и безжизненная, что ли. И еще, только не обижайся, но мне кажется, что тебе не мешало бы сейчас принять душ.
Я улыбаюсь и делаю вид, будто не замечаю того, как напряглось у меня лицо. Тогда я стараюсь расслабить мышцы плеч, чтобы выглядеть спокойной и собранной.
– Со мной все в порядке, – снова говорю я и опускаю глаза. – Правда. Мне только… немного холодно, тут внизу у вас вообще прохладно, вот и все. И я не привыкла расхаживать без перчаток.
Кенджи кивает, но на меня при этом не смотрит.
– Понятно. Ну что ж. Кстати, с ним все будет хорошо.
– Что? – Я шумно выдыхаю. Дыхание меня всегда выдает.
– С Кентом. – Он поворачивается ко мне. – С твоим парнем. С Адамом. С ним все будет хорошо.
Одно слово, одно простое напоминание о нем вспугивает бабочек, которые заснули у меня в животе, но тут я осознаю, что Адам больше уже не мой парень. Он вообще больше не мой. И не может стать таковым.
И бабочки падают замертво.
– Итак, – слишком уж громко и радостно произношу я, – не пора ли нам приступать? Нам уже надо идти, да?
Кенджи как-то странно смотрит на меня, но никак не комментирует мое предложение.
– Ну да, – соглашается он. – Да-да, конечно, иди за мной.
Кенджи подводит меня к двери, которую я раньше никогда не видела. Эта дверь ведет в комнату, где я тоже еще не бывала.
Внутри слышны какие-то голоса.
Кенджи стучит два раза перед тем, как повернуть дверную ручку, и в следующий момент я уже тону в какофонии звуков. Мы входим в комнату, заполненную людьми, лица которых я раньше видела только издалека, эти люди улыбаются друг другу, но их смех и веселье были всегда недоступны мне. Здесь стоят отдельные парты со стульями, так что в целом помещение напоминает классную комнату. Здесь к стене приделана белая доска рядом с монитором, на котором высвечивается какая-то информация. Я замечаю Касла. Он стоит в углу, настолько погруженный в изучение планшета с зажимом для бумаг, что даже не замечает нашего появления, пока Кенджи громко не здоровается с ним.
Лицо Касла светится радостью.
Я уже раньше замечала, что между ним и Кенджи существует какая-то связь, но теперь становится совершенно очевидно, что Касл проявляет какую-то особую привязанность к Кенджи. Это такое нежное милое чувство, которое, как правило, предназначается для родителей. Мне становится интересно, откуда у них появились именно такие отношения. Как они зародились, где и почему, и что же такого должно было случиться, что настолько сблизило их. Вместе с тем я понимаю, что практически ничего не знаю о людях, обитающих в «Омеге пойнт».
Я оглядываю присутствующих, они увлечены своими занятиями. Здесь присутствуют мужчины и женщины, молодые и среднего возраста, все такие разномастные, всех, как говорится, форм и размеров. Они общаются друг с другом, как члены одной большой семьи, и я, ощущая какую-то непонятную, странную боль в боку, словно во мне протыкают дыры, постепенно сдуваюсь.
Все это напоминает такое состояние, будто я прижалась лицом к стеклу и наблюдаю за всем тем, что происходит где-то очень далеко. Мне хочется стать частью чего-то того, что мне, как я знаю, недоступно. Иногда я забываю, что где-то существуют люди, которые, несмотря ни на что, умудряются до сих пор улыбаться.
Они еще не потеряли надежды.
Я ощущаю какую-то непонятную робость, смущение и даже стыд. При дневном свете мои мысли кажутся такими темными и грустными, и мне хочется притвориться оптимисткой, хочется верить в то, что я все же найду способ жить дальше. И может быть, все получится так, что и у меня тоже появится шанс.
Кто-то пронзительно свистит.
– Внимание всем! – выкрикивает Касл, сложив руки рупором у рта. – Все садятся на свои места, хорошо? Нам надо еще раз скоординировать наши действия. Особенно это важно для тех, кто еще ни разу не участвовал в подобных мероприятиях. Поэтому мне нужно, чтобы вы все на какое-то время успокоились. – Он бегло оглядывает присутствующих. – Вот так. Хорошо. Сейчас садитесь на свои места. Ну или где вам удобнее. Лили, тебе совсем не обязательно… хорошо, пусть будет так. Садись, пожалуйста. Начнем ровно через пять минут, ладно? – Он поднимает ладонь и растопыривает пальцы. – Пять минут.
Я тихо устраиваюсь за ближайшей ко мне партой, стараясь не оглядываться по сторонам. Голова у меня опущена, я рассматриваю структуру дерева прямо перед собой, уставившись на крышку парты, а вокруг меня все тоже начинают рассаживаться по местам. Наконец я осмеливаюсь посмотреть направо. Я вижу блестящие белые волосы, такую же белоснежную кожу и замечаю, что на меня смотрят ясные голубые глаза.
Брендан. Электрический мальчик.
Он улыбается и машет мне двумя пальцами.
Я опускаю голову пониже.
– Эй, привет, – слышу я чей-то голос. – А ты что тут делаешь?
Я резко поворачиваюсь влево и обнаруживаю рядом с собой парня со светлыми волосами и черными пластиковыми очками на крючковатом носу. Ироническая улыбка кривится на бледном лице. Уинстон. Я помню его. Он беседовал со мной, когда я только приехала в «Омегу пойнт». Тогда он сказал, что он психолог. Заодно он является разработчиком моего костюма. И перчаток, которые я испортила.
Мне кажется, он в каком-то смысле гений. Хотя я в этом не уверена.
В данный момент он грызет колпачок своей ручки и внимательно смотрит на меня. Указательным пальцем поправляет очки на переносице. Я вспоминаю, что он задал мне вопрос, и пытаюсь на него ответить.
– Я в общем-то сама не очень это понимаю, – говорю я. – Меня Кенджи сюда привел, но зачем – не сказал.
Уинстон, похоже, ничуть не удивлен. Он закатывает глаза к потолку:
– Вечно он со своими долбаными тайнами. Не понимаю, почему ему так нравится всех держать в неведении. Похоже на то, что он возомнил, будто у него не жизнь, а настоящий детектив или еще что-то в том же духе. Постоянно все драматизирует. Это так раздражает!
Я ума не приложу, что нужно отвечать в подобном случае.
– Да не слушай ты его, – вступает в разговор голос с британским акцентом. Я поворачиваюсь и вижу, что Брендан по-прежнему улыбается мне. – Уинстон рано по утрам всегда немного грубоват.
– Боже. Разве сейчас рано, – спрашивает Уинстон. – Я бы сейчас солдату в пах врезал за чашечку кофе.
– Ты сам виноват в том, что никогда не спишь, приятель, – парирует Брендан. – Ты полагаешь, что три часа сна тебе хватит, чтобы нормально функционировать? Да ты спятил.
Уинстон швыряет свою обгрызенную ручку на парту. Проводит уставшими пальцами по волосам. Стягивает с носа очки и потирает лицо.
– Это все долбаное патрулирование. Каждую ночь, чтобы ее… Что-то тут происходит, обстановка накаляется. Зачем столько солдат тут бродит по ночам? Какого черта им тут понадобилось? Вот мне и приходится постоянно быть начеку…
– О чем ты говоришь? – выпаливаю я, не успев остановиться вовремя. Я уже навострила уши, и мой интерес возрастает с каждой минутой. Новости из внешнего мира – это что-то новое, чего мне пока не представлялось возможным услышать. Касл так усердно принялся за меня, сосредоточившись на моей энергии и бесконечных тренировках, так что я мало что слышала от него, кроме постоянных «у нас заканчивается время», и еще он повторял, что я должна «научиться, прежде чем будет слишком поздно». Но теперь мне важно узнать: неужели дела обстоят еще хуже, чем я могла предполагать?
– Ты имеешь в виду патрулирование? – переспрашивает Брендан и понимающе машет рукой. – Тут все просто. Мы работаем сменно, так? По двое, то есть по очереди, дежурим ночью, – поясняет он. – Большую часть времени это обыденная работа, ничего серьезного, никаких проблем не возникает.
– Но в последнее время все почему-то изменилось, даже странно, – вмешивается Уинстон. – Становится похоже на то, что они действительно разыскивают нас. То есть это уже не просто безумная теория. Они понимают, что мы представляем собой реальную угрозу, и им обязательно нужно выяснить, где же мы все-таки находимся. – Он качает головой. – Но это невозможно.
– Ничего невозможного нет, приятель.
– Но как, черт возьми, они могут нас обнаружить? Мы представляем собой нечто вроде этого долбаного Бермудского треугольника.
– Очевидно, нет.
– Что бы то ни было, но я начинаю беситься, – говорит Уинстон. – Здесь повсюду бродят солдаты, они подошли совсем близко к нам. Мы даже видим их на мониторах камер слежения, – поясняет он, заметив мое смущение. – Но что самое странное, – добавляет он, понижая голос, – так это то, что всякий раз вместе с ними появляется и сам Уорнер. Каждую ночь. Он ходит вокруг них, отдает какие-то приказы, которые я не слышу. И рука у него еще не прошла. Она на перевязи.
– Уорнер? – Я широко раскрываю глаза. – Он там с ними? А это… странно, да?
– Даже очень странно, – подтверждает Брендан. – Он ведь главнокомандующий и правитель Сектора 45. При нормальных условиях он бы послал сюда полковника, если не лейтенанта. Сам он занимается делами на базе, надзирает за своими солдатами. – Брендан качает головой. – Но он немного легкомысленный, раз уж решил рискнуть сам. И проводить столько времени за пределами своего собственного лагеря. Странно, как ему удается выбираться оттуда каждую ночь.
– Это верно, – кивает в знак подтверждения Уинстон. – Именно так. Становится интересно, кого же он там оставляет за главного. Этот парень никому не доверяет. Начать с того, что никто раньше не слышал о том, чтобы он передавал хоть кому-нибудь свои полномочия. Поэтому то, что он покидает базу каждую ночь… – Пауза. – Что-то здесь не складывается. Происходит нечто странное.
– А вам не кажется, – спрашиваю я, ощущая и страх, и отвагу одновременно, – что он целенаправленно кого-то что-то ищет?
– Ну конечно, – выдыхает Уинстон. Чешет нос. – Именно так я и считаю. Только, черт возьми, хотелось бы узнать, что именно он пытается отыскать.
– Очевидно, нас, – говорит Брендан. – Он ищет нас.
Но Уинстона это не убеждает.
– Не знаю, – говорит он. – На этот раз все как-то по-другому происходит. Они искали нас годами, но ничего подобного мы не наблюдали. Никогда они не направляли такое количество солдат для такой миссии. И настолько близко к нам не подбирались.
– Вот это да, – шепчу я, однако не доверяю сама себе и не выдвигаю собственных теорий по этому поводу. Я не хочу думать о том, кого именно Уорнер пытается тут отыскать. И еще все это время я думаю о том, почему эти парни так свободно разговаривают со мной, как будто я уже стала одной из них.
Но я не осмеливаюсь заговорить об этом.
– Да, – говорит Уинстон, снова взяв в руку свою обгрызенную ручку. – Это какое-то безумие. Но как бы там ни было, если мы сегодня не добудем новую партию кофе, лично мне будет фигово.
Я оглядываю комнату. Кофе нигде не видно. Еды, кстати, тоже. Я не понимаю, что все это означает для Уинстона.
– Мы что же, перед занятиями еще будем завтракать?
– Не-а, – отвечает он. – Сегодня мы будем питаться по другому расписанию. Кроме того, у нас будет широкий выбор, когда мы вернемся. И мы первыми будем снимать пробу. По-моему, это единственное преимущество, как мне кажется.
– Вернемся откуда?
– Извне, – поясняет Брендан и откидывается на спинку стула. Он указывает куда-то в потолок. – Мы поднимемся наверх и выйдем наружу.
– Что?! – Я впервые чувствую, как меня охватывает возбуждение. – Правда?
– Ага. – Уинстон снова надевает очки. – Похоже на то, что это будет посвящение тебя в то, чем мы тут занимаемся. – Он кивком указывает куда-то в переднюю часть класса, и я вижу, как Кенджи затаскивает на парту огромный чемодан.
– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я. – Чем вы тут занимаетесь?
– Ну, видишь ли… – Уинстон неопределенно пожимает плечами. Потом складывает руки на затылке. – Большими кражами. Вооруженными грабежами. И тому подобным.
Я начинаю смеяться, но Брендан меня останавливает. Он кладет мне руку на плечо, и я застываю в страхе. Мне кажется, он сошел с ума.
– Нет, он не шутит, – обращается ко мне Брендан. – Я только надеюсь на то, что ты умеешь обращаться с оружием.
Мы выглядим как бездомные.
А значит, как самые обыкновенные гражданские лица.
Мы вышли из класса в коридор, и все при этом нарядились в похожие комплекты одежды, поношенные, серо-буроватые и изрядно потрепанные. Каждый из нас по дороге поправляет свой костюм. Уинстон снимает очки, перекладывает в карман пиджака и плотно застегивает пальто. Подбородок у него прикрыт воротником, в который он прячет чуть ли не пол-лица. Лили, одна из наших девушек, оборачивает толстый вязаный шарф вокруг шеи, также заматывая себе рот и нос, и для надежности еще нахлобучивает сверху капюшон длинного плаща. Я вижу, как Кенджи натягивает здоровенные перчатки и поправляет свободные штаны с карманами на бедрах, чтобы его пистолет был не так заметен.
Возле меня со своей одеждой возится Брендан.
Он вынимает из кармана маленькую шапочку и натягивает ее на голову, потом застегивает пальто до самой шеи. Поразительно, как его черная шапочка оттеняет эти голубые глаза, отчего они кажутся еще ярче и пронзительнее, когда он бросает на меня взгляд. Он замечает, что я тоже смотрю на него, и одаривает меня ослепительной улыбкой. Потом бросает мне пару старых перчаток размера на два больше, чем мне требуется, после чего нагибается, чтобы зашнуровать ботинки.
Я набираю в легкие воздух.
Я пытаюсь сосредоточить всю энергию на том, где я сейчас нахожусь, что делаю в данный момент и что буду делать в самое ближайшее время. Я приказываю себе не думать об Адаме, не думать, как он себя чувствует, как проходит его исцеление и что именно он испытывает в эту минуту. Я умоляю себя не вспоминать наши последние минуты вместе. То, как он прикасался ко мне, как обнимал меня, его губы, и его руки, и его учащенное дыхание…
Но у меня из этого ничего не получается.
Я не могу не думать о том, что он постоянно защищал и оберегал меня, как он почти не лишился из-за этого собственной жизни. Он всегда охранял меня, постоянно был начеку, да так и не осознал до конца, что это я, именно я сама представляла для него наибольшую угрозу. Я была самой опасной. Он слишком высоко ценит меня, ставит меня на пьедестал, которого я не заслуживаю. Он, возможно, и не подозревал, что я прекрасно сознаю свои способности и знаю, что может из этого получиться. Я отдаю себе отчет и в том, что при желании я могу причинить страшную боль абсолютно любому человеку.
Теперь мне это хорошо известно.
Я знаю, что могу разорвать Касла пополам. Я знаю, что могу оторвать башку Кенджи и вбить ее в стенку. Я знаю даже то, что способна расколоть саму земную ось.
Мне от этого становится плохо.
Но мне определенно не требуется никакой защиты. Мне не нужен никто, кто волновался бы за меня, мечтал обо мне или даже рисковал влюбиться в меня.
– Эй! – Возле меня останавливается Кенджи и берет меня за руку. – Ты готова?
Я киваю и едва заметно улыбаюсь ему.
Одежда, в которую я нарядилась, позаимствована у кого-то. Но карточка, висящая у меня на шее под костюмом, совершенно новая. Сегодня мне выдали фальшивую карточку регистрации Оздоровления. Она служит доказательством того, что я работаю и живу на территории, контролируемой Оздоровлением, больше похожей на лагерь для военнопленных, и являюсь законопослушной гражданкой. Такие карточки имеются у всех граждан. У меня, конечно, ее не было, потому что меня очень рано отправили в сумасшедший дом. Таким, как я, не было необходимости ее иметь. Я абсолютно уверена в том, что все ожидали, что я умру в психушке. И поэтому карточка идентификации личности была мне не нужна.
Но эта карта особенная.
Не все в «Омеге пойнт» получают фальшивые карты. Наверное, это из-за того, что их исключительно сложно подделать. Карта представляет собой тоненький прямоугольник из очень редкого сорта титана, с вытравленным лазером штрих-кодом и некоторыми биографическими данными ее владельца. Кроме того, в нее вмонтировано приспособление для отслеживания человека, так что его местоположение может быть в любой момент отражено на экранах специальных мониторов.
– Эти карты следят за чем угодно, – пояснил мне Касл. – Они необходимы для того, чтобы посещать регулируемую территорию и покидать ее, приходить на работу и уходить с нее. Гражданам начисляют зарплату в электронных долларах. Она рассчитывается по сложным алгоритмам, где учитываются сложность профессии, а также количество часов, потраченных на работу, – так можно понять, сколько усилий они прикладывают и чего стоят. Зарплату начисляют каждую неделю, она автоматически переводится на чип, встроенный в карту регистрации. Потом эти электронные доллары можно будет обменять в центрах снабжения на еду или предметы первой необходимости. Потерять карту, по словам Касла, означало «лишиться средств к существованию, заработка и легального статуса зарегистрированного гражданина».
– Если вас остановят солдаты и потребуют подтверждения вашего статуса, – продолжал Касл, – для установления личности, предъявите им свою карту. Если этого не произойдет, – сказал он, – вас могут ожидать… весьма плачевные последствия. Граждане, которые ходят по улице без карты, считаются угрозой для Оздоровления. Они рассматриваются как личности, умышленно не соблюдающие законы, и к ним относятся с большим подозрением. Если вы отказываетесь сотрудничать каким-либо образом – даже если вам просто не хочется, чтобы каждый ваш шаг был зафиксирован и просмотрен на мониторе, – вы будете считаться поддерживающим мятежников. А это значит, что вы представляете собой вполне реальную угрозу. Угрозу, – добавил он, – которую Оздоровление сметет со своего пути без малейшего сожаления. – Таким образом, – вдохнув побольше воздуха, говорил он, – вы не сможете, да и не станете, терять свою карту регистрации. Конечно, в наших фальшивках нет приспособления для слежения и чипа, который нужен для контроля над электронными долларами, поскольку у нас нет технологии подделать их, да и намерений тоже. Но! Это вовсе не означает, что их ценность для всех нас уменьшается. И если для всех граждан на регулируемой территории такие карты являются частью их пожизненного срока, в «Омеге пойнт» они считаются большой привилегией. И вы будете относиться к своей карте соответствующим образом.
Привилегия.
Среди всего другого нового, что я узнала за это утро, я выяснила, что эти карты выдавали только тем, кто выполнял различные поручения за пределами «Омеги пойнт». Все те, кто оказался сегодня в этом классе, были тщательно подобраны среди лучших, сильнейших и наиболее преданных. Получается, что Кенджи совершил весьма смелый шаг, пригласив меня сегодня сюда. Теперь я понимаю, что так он продемонстрировал мне, что я заслуживаю его доверие. Несмотря ни на что, он повторяет мне – и говорит всем остальным, – что я здесь желанный гость и полноправный участник всего того, что тут происходит. Теперь понятно, почему Уинстон и Брендан так открыто беседовали со мной. Потому что они полностью доверяют всей системе, по которой функционирует «Омега пойнт». И если Кенджи доверяет мне, значит, все они тоже мне будут доверять.
Значит, я становлюсь одной из них.
И сегодня буду выполнять свое первое задание.
Предполагается, что я стану воровкой.
Мы готовы.
Касл должен присоединиться к нам очень скоро, чтобы вывести нашу группу из этого подземного города в реальный мир. Это будет мой первый шанс посмотреть, что произошло с нашим обществом почти за три года.
Мне исполнилось четырнадцать лет, когда меня забрали из дома за убийство ребенка. Два года меня без конца таскали из больницы по адвокатским конторам, оттуда – в центр по временному содержанию несовершеннолетних и к психологам, пока не решили упрятать меня понадежнее и навсегда. Меня поместили в психиатрическую больницу, и это было хуже, чем оказаться в тюрьме.
Но я хочу видеть это.
Мне нужно это увидеть самой.
Я устала быть слепой, я устала полагаться только лишь на собственные воспоминания о прошлом и те крошечные обрывки информации, которые мне удалось наскрести из нашего настоящего.
Все, что я знаю, так это то, что Оздоровление правит планетой уже лет десять.
Я знаю это, потому что они начали свои первые кампании, когда мне исполнилось семь лет. Я никогда не забуду то время, когда весь мир начал разваливаться на составные части. Я еще помню тот период, когда все еще казалось нормальным, но уже и тогда люди начали массово умирать или что-то вроде того, а еды было вполне достаточно для тех, кто мог за нее платить. Это было еще до того, как рак стал вполне распространенным заболеванием, погода стала меняться в худшую сторону. Она превратилась в злобное существо с бесконечными катаклизмами. Я помню, как все восхищались Оздоровлением. Помню надежду в глазах моих учителей и объявления, которые мы должны были обязательно слушать прямо в середине учебного дня. Все это я хорошо помню.
За четыре месяца до того как я, четырнадцатилетняя девчонка, совершила преступление, Оздоровление было избрано людьми, чтобы привести их к светлому будущему.
Надежда. Они возлагали на него огромную надежду. Мои родители, соседи, учителя и одноклассники. Все наделялись на лучшее, когда радостно приветствовали Оздоровление и обещали свою неослабевающую поддержку во все времена.
Надежда может заставить человека совершать жуткие поступки.
Я помню, как начинались протесты против них как раз в то время, когда меня забирали из дома. Улицы переполняли разгневанные толпы. Они требовали компенсации за свое приобретение. Я помню, как Оздоровление красиво лгало и вводило всех в заблуждение своими обещаниями, а потом советовало, как говорится, читать в договоре все то, что написано мелким шрифтом, а уже потом что-то подписывать.
А теперь уже ничего исправить нельзя.
Касл и Кенджи позволили мне участвовать в этой экспедиции, потому что они хотят принять меня целиком и полностью в «Омегу пойнт» как равноправного члена. Они хотят, чтобы я присоединилась к ним, искренне приняла их и поняла, почему их миссия имеет такое большое значение. Касл хочет, чтобы я сражалась против Оздоровления и всего того, что оно запланировало для нашей планеты. Ведь оно планирует уничтожить книги, предметы материальной культуры, язык и историю. Грядущим поколениям оно приготовило простую и пустую жизнь, которую навязывает гражданам уже теперь. Касл хочет, чтобы я увидела, что наша Земля еще не настолько искалечена, что уже не может вернуться в прежнее состояние. Он хочет доказать, что будущее еще вполне можно спасти, и вообще все может стать лучше, если только власть перейдет в нужные руки.
Он хочет, чтобы я им доверяла.
Я хочу им верить.
Но иногда мне становится страшно. Из своего небогатого опыта я знаю, что людям, которые стремятся к власти, доверять нельзя. Люди с высокими благородными целями и витиеватыми речами и постоянными улыбками ничего не сделали для того, чтобы успокоить мою душу. Люди с оружием никогда не вызывали у меня симпатии, и не важно, сколько раз они говорили мне о том, что убивают ради справедливости.
От меня не ускользнуло то, что люди в «Омеге пойнт» отлично вооружены.
Но меня одолевает любопытство. Мне все это очень интересно.
Итак, я наряжена в старые лохмотья и толстую шерстяную шляпу, которая налезает мне на глаза. На мне тяжелый пиджак, вероятно, когда-то принадлежавший мужчине, а мои кожаные ботинки почти не видны из-за широченных штанов, собранных в ниспадающие складки у щиколоток. Я выгляжу как самая обыкновенная местная жительница. Несчастная и замученная девица, пытающаяся раздобыть пропитание для своей семьи.
В это время слышится звук закрываемой двери, и мы разом поворачиваемся. Касл сияет. Оглядывает нашу группу.
Я. Уинстон. Кенджи. Брендан. Девушка по имени Лили. И еще десять человек, которых я вообще не знаю. Всего нас шестнадцать вместе с Каслом. Идеальное четное число.
– Ну, хорошо, – говорит Касл и складывает ладони перед собой. Я обращаю внимание на то, что он тоже надел перчатки. Как и все остальные. Я становлюсь обычной девушкой в обычной одежде и таких же ничем не примечательных перчатках. Сегодня я одна из них. Никто тут не выделяется, и я тоже. Я обыкновенный человек. Пусть даже только на сегодняшний день.
Это так нелепо, что я невольно улыбаюсь.
И тут я вспоминаю, что чуть не убила вчера Адама, и вдруг я осознаю, что мне неудобно даже шевелить губами.
– Все готовы? – Касл оглядывается вокруг. – Не забывайте все то, что мы с вами обсудили, – говорит он. Пауза. Внимательный взгляд. Он долго смотрит на каждого по отдельности. – Ну ладно. Тогда идите за мной.
Никто не разговаривает, мы идем за Каслом по коридорам, и я на секунду задумываюсь о том, как легко было бы исчезнуть в таком неброском наряде. Я могла бы убежать, слиться с местностью, и никто никогда бы меня больше не нашел.
Я пытаюсь зацепиться хоть за что-нибудь, чтобы разбавить тишину.
– Как же мы попадем туда? – спрашиваю я, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Пешком, – отзывается Уинстон.
В ответ я слышу ровные шаги нашей группы.
– У большинства штатских нет автомобилей, – поясняет Кенджи. – И уж конечно, нельзя допустить, чтобы нас задержали в танке. Если мы хотим смешаться с простыми людьми, надо поступать так же, как они. И передвигаться пешком.
Я уже не ориентируюсь в бесконечных переходах и туннелях, а Касл продолжает вести нас по направлению к выходу. Я вполне осознаю, как мало я знаю про это место, как мало я тут всего видела. Хотя если уж быть до конца честной, то надо признаться, что я не предпринимала никаких попыток узнать его получше.
С этим надо будет что-то делать.
И только когда поверхность земли под ногами меняется, я начинаю понимать, что мы подошли к нужному месту. Теперь мы движемся вверх по каменным лестницам, врытым в землю. Наконец, перед нами возникает небольшая квадратная металлическая дверь с засовом.
Я чувствую, что начинаю сильно нервничать.
Я волнуюсь.
Мне не терпится поскорее начать действовать.
И одновременно страшновато.
Сегодня я увижу мир таким, каким его видят простые жители. Я впервые увижу настоящую жизнь вблизи. Я узнаю, что приходится терпеть членам нового общества.
Касл останавливается у двери, которая по своим небольшим размерам больше напоминает окошко. Поворачивается к нам.
– Кто вы такие? – спрашивает он.
Никто ему не отвечает.
Касл выпрямляется в полный рост. Скрещивает руки на груди.
– Лили, – начинает он. – Имя. Личный номер. Возраст. Сектор и род деятельности. Быстро.
Лили оттягивает шарф от рта. Голос ее похож на голос робота, когда она начинает чеканить слова:
– Меня зовут Эрика Фонтэн, 1117–52QZ. Двадцать шесть лет. Я живу в Секторе 45.
– Род занятий, – напоминает Касл, в его голосе на этот раз чувствуется легкое нетерпение.
– Текстиль. Фабрика 19А-ХС2.
– Уинстон! – требует Касл.
– Меня зовут Кит Хантер, 4556–65DS, – четко проговаривает тот. – Тридцать четыре года. Сектор 45. Я работаю на металлургическом заводе 15В-ХС2.
Кенджи не требуется подсказок, и он без запинки выпаливает:
– Хиро Ямасаки, 8891–11DX. Двадцать лет. Сектор 45. Артиллерия. 13А-ХС2.
Касл кивает, и все остальные один за другим тоже выдают всю ту информацию, которая записана на их картах регистрации. Он удовлетворенно улыбается. Затем сосредоточенно смотрит на меня, пока все взгляды не устремляются ко мне, будто они только и ждут, не облажаюсь ли я сейчас.
– Дилия Дюпон, – проговариваю я, удивляясь, что слова с моих губ льются куда более плавно и легко, нежели я могла предполагать.
Нам не нужно, чтобы нас останавливали, но все равно мы готовы и к такому повороту событий, и это очередная предосторожность на тот случай, если все же придется идентифицировать себя. Нам нужно наизусть знать всю ту информацию, которая имеется на наших картах, как будто она написана про нас самих. Кенджи еще сказал, что хотя патруль здесь из Сектора 45, но солдаты другие, не те, что были там, на базе. Он уверен в том, что мы не нарвемся на тех, кто мог бы узнать нас.
Но.
Мало ли что.
Я прокашливаюсь.
– Идентификационный номер 1223–99SX. Семнадцать лет. Работаю на металлургическом заводе 15А-ХС2.
Касл смотрит на меня, задерживает взгляд чуточку дольше, чем в случаях со всем остальными.
Наконец он кивает. Снова оглядывает нас всех вместе.
– Какие три вопроса, – гулко произносит он, – вы должны спросить у самого себя, прежде чем что-то сказать?
И снова никакого ответа. Но это вовсе не потому, что мы не знаем правильного ответа.
Касл начинает считать по пальцам:
– Первое! Надо ли это говорить? Второе! Надо ли это говорить именно мне? И третье! Надо ли это говорить именно мне и именно сейчас?
Все молчат.
– Мы говорим только в случае крайней необходимости, – поясняет Касл. – Мы не смеемся и не улыбаемся. Мы не смотрим друг другу в глаза, если это можно избежать. Мы действуем так, словно не знакомы друг с другом. Мы не делаем ничего такого, что привлекло бы к нам внимание посторонних. Мы никоим образом не провоцируем взгляды прохожих на себя.
Пауза.
– Вы все поняли? Это ясно, да?
Мы киваем.
– А если что-то пойдет не так?
– Мы рассредоточиваемся, – прокашлявшись, говорит Кенджи. – Мы убегаем. Прячемся. Думаем только о себе. И никоим образом не выдаем месторасположения «Омеги пойнт».
Кажется, что все в этот момент глубоко вдыхают и одновременно выдыхают.
Касл толкает маленькую дверцу. Осторожно выглядывает, потом жестом приглашает нас следовать за ним, и мы повинуемся. Один за другим мы протискиваемся наружу. Все это происходит молча, потому что мы не произносим при этом ни единого слова.
Я не была на поверхности земли целых три недели. Но мне кажется, что прошло уже три месяца.
В тот миг, когда я оказываюсь наверху, ветер жестоко бросается на меня, словно сердясь. Он как будто ругает меня за то, что я отсутствовала здесь так долго.
Мы оказываемся на замерзшей пустоши. Воздух ледяной, вокруг нас крутятся засохшие листья. Оставшиеся деревья машут на ветру обломанными ветвями, словно умоляя составить им компанию. Я смотрю налево. Потом направо. И наконец, вперед.
Здесь ничего нет.
Касл говорит, что раньше эта местность была покрыта густой растительностью. Он рассказывал, что, когда впервые искал надежное место для укрытия «Омеги пойнт», именно этот участок земли показался ему идеальным. Но это было очень давно – десятилетия назад, – а теперь все изменилось. Изменилась сама природа. Но менять наше местоположение слишком поздно.
Поэтому довольствуемся тем, что есть.
Сейчас начинается самая трудная часть нашей миссии. На этом клочке земли мы наиболее уязвимы. Нас тут легко приметить даже как местных жителей, потому что сюда никто не ходит. Гражданским лицам нельзя выходить за пределы контролируемой территории. Они не пересекают границы своего лагеря, где, как полагает Оздоровление, они находятся в безопасности. Если кого-то застигнут за пределами указанной территории, это рассматривается как нарушение законов, установленных новым псевдоправительством, и последствия могут быть весьма суровыми.
Поэтому нам надо как можно быстрее попасть на регулируемую территорию.
Этот план разработан для Кенджи, потому что его талант позволяет ему растворяться и оставаться невидимым в любой местности. Он идет впереди всей группы и проверяет, свободен ли путь для нас. Остальные задерживаются позади, при этом все молчат и соблюдают все меры предосторожности. Между нами сохраняется дистанция в несколько метров. Мы всегда готовы бежать и спасаться при необходимости. Это очень странно, если учитывать сплоченность всего коллектива в «Омеге пойнт», но Касл запрещает нам держаться вместе. Как он объяснил, делается это для блага большинства. Это пожертвование. Может быть, кому-то придется дать себя схватить, чтобы у остальных имелась возможность успешно скрыться.
Один пропадет, зато остальные выживут.
Путь свободен.
Мы идем уже полчаса, и похоже на то, что этот участок земли действительно никем не охраняется. Вскоре появляются дома. Это одинаковые металлические коробки, собранные вместе на древней промерзшей земле. Я плотнее укутываюсь в свое пальто, а ветер зверствует так, будто вознамерился раскромсать нашу плоть на куски.
Сегодня слишком холодно, мороз смертельный.
Под моим нарядом я одета в свой костюм, который регулирует температуру моего тела, но мне все равно зябко. Я даже не могу себе представить, что сейчас испытывают все остальные. Я случайно бросаю взгляд на Брендана и замечаю, что он тоже старается укутаться плотнее. Наши взгляды встречаются на мгновение, и могу поклясться, что он мне улыбнулся. Его щеки ревнивый ветер засыпал красными пятнами, чтобы парень не глазел по сторонам.
Голубые глаза. Такие голубые.
Они другие, светлее, почти прозрачные, но все равно голубые, очень голубые. Голубые глаза, пусть даже и не синие, они все равно всегда будут напоминать мне об Адаме. И от этого мне снова становится больно. Мне больно до глубины души, до самой сути моего существа.
Эта боль.
– Быстрее! – несется сквозь ветер голос Кенджи, хотя самого его нигде не видно. Мы уже входим на контролируемую территорию, но именно в этот момент я почему-то застываю на месте, по моей спине пробегает лед, и как будто кто-то втыкает в нее что-то острое.
– ШЕВЕЛИСЬ! – гремит голос Кенджи. – Скорее вперед, не высовывайте свои лица, там солдаты!
Мы бросаемся вперед, стараясь при этом оставаться незаметными, и вскоре оказываемся сбоку одной из металлических коробок. Мы пригибаемся, притворяясь многочисленными бедняками, собирающими куски стали и железа из куч мусора, которыми изобилует здесь земля.
Дома расположены на огромном пустыре. Бытовой мусор, пластиковые отходы и металлические детали разбросаны тут, как конфетти на полу после детского праздника. Легкий снег припорошил все вокруг, как будто сама Земля совершила неубедительную попытку прикрыть свой позор перед нашим появлением. Весь мир представляет собой сплошную неразбериху.
Я поднимаю взгляд.
Смотрю через плечо.
Оглядываюсь, хотя мне не положено это делать, просто я не могу удержаться. Вообще-то я должна уставиться глазами в землю, как будто я живу здесь, как будто мне нечего тут разглядывать, как будто я знаю, что, если подниму голову, мне станет еще холоднее и ветер начнет обжигать мне лицо. Я должна ссутулиться и даже сгорбиться, втянув голову в плечи, как и все остальные люди, те, кто хочет хоть немного согреться. Но тут есть на что посмотреть. Тут много всего необычного. Много такого, что я раньше вообще никогда не видела.
Поэтому я набираюсь храбрости и поднимаю голову.
И в тот же миг ветер хватает меня за горло.
Меньше чем в десяти метрах от меня стоит Уорнер.
Он одет в дорогой, сшитый на заказ костюм, который идеально подходит ему. Цвет его черный-черный, такой, что почти слепит глаза. На плечи накинут незастегнутый короткий китель цвета мшистых стволов в лиственном лесу, примерно на пять оттенков темнее его зеленых-зеленых глаз. Яркие золотые пуговицы прекрасно сочетаются с его золотистыми волосами. Еще я замечаю черный галстук. Черные перчатки. Сияющие черные ботинки.
Он выглядит безупречно.
Безукоризненно, особенно эффектно он смотрится именно здесь, посреди грязи и разрушений, окруженный блеклыми тонами, которыми только располагает данный пейзаж. Он как видение, как изумруды и оникс среди сосен, с которых стекает золото обманчивого солнечного сияния, высвечивающего его стройный силуэт. Он мог бы и сам светиться. А вокруг его головы обозначился бы самый настоящий нимб. Вот как мир может подавать вам примеры парадокса. Потому что Уорнер очень красив, даже больше, чем Адам.
Потому что Уорнер не человек.
И ничего нормального, обыкновенного в нем нет.
Он оглядывается по сторонам, щурится от утреннего света. Ветер раздувает его китель, и я вижу его руку, спрятанную внутри. Она забинтована. Висит на перевязи.
Он так близко.
И я близко.
Солдаты, замершие возле него, ожидают приказов. Они чего-то ждут, но я не могу оторвать от него глаз. Я испытываю какое-то странное возбуждение от того, что мы находимся почти рядом, хотя и очень далеко друг от друга, но ничего при этом не могу с собой поделать. Сейчас у меня есть в каком-то смысле определенное преимущество – я имею возможность изучать его, о чем он не знает.
Какой же он все-таки странный, извращенный парень.
Не знаю, сумею ли я забыть все то, что он сделал для меня. И что заставлял делать. Именно из-за него мне пришлось приблизиться вплотную к убийству. За это я буду ненавидеть его вечно, несмотря на то что рано или поздно нам придется встретиться лицом к лицу.
Когда-нибудь.
Вот уж никогда бы не подумала, что встречу Уорнера именно здесь. Я и понятия не имела, что он заходит на территорию штатских. Правда, я вообще мало знала о том, как он проводит свое свободное время, если его, конечно, не было рядом со мной. Но сейчас я и представить себе не могу, чем он может заниматься в таком месте.
Наконец он что-то говорит своим солдатам, и они дружно кивают ему. Затем исчезают.
Я делаю вид, что меня что-то заинтересовало где-то справа от него. Я опустила голову и чуть склонила ее набок, чтобы он не разглядел моего лица, даже если посмотрит случайно в мою сторону. Левой рукой я надвигаю шляпу пониже на глаза, а правой копаюсь в куче мусора, как будто ищу там что-то достаточно ценное, может быть, какие-нибудь объедки, чтобы можно было как-то просуществовать этот день.
Вот так, между прочим, промышляют некоторые люди, побираясь по помойкам. Жалкое занятие для поддержания жизни.
Уорнер проводит здоровой рукой по лицу, на миг закрывает глаза, и ладонь останавливается возле рта. Он прижимает ее к губам, будто боится что-то высказать вслух, что-то такое, что гнетет его уже давно.
Глаза у него почти… обеспокоенные. Хотя скорее всего я просто неправильно это трактую.
Я наблюдаю за ним. А он, в свою очередь, наблюдает за другими людьми. Я стою достаточно близко, а потому могу безошибочно определить, что его взгляд задерживается на детях. Он смотрит, как они носятся друг за другом с таким азартом, который говорит об одном: они не видели другого мира и не знают, что они потеряли. Это тусклое, темное место – единственное, что они видели в своей жизни.
Я пытаюсь понять выражение лица Уорнера, пока он следит за ними, но он достаточно осторожен и не проявляет ровным счетом никаких эмоций. Он держится абсолютно нейтрально. Стоит на одном месте, никаких движений, разве что изредка моргает, этакая статуя на ветру.
К нему направляется бездомная собачонка.
Я внезапно замираю на месте. Я волнуюсь за это бедное нелепое существо. Это слабое, замерзшее маленькое животное скорее всего ищет какие-нибудь объедки, что-нибудь такое, чтобы заглушить голод хотя бы на несколько часов. Мое сердце начинает бешено колотиться в груди, кровь накачивается слишком быстро и активно, и я, сама не знаю почему, чувствую, что вот-вот произойдет что-то ужасное.
Собака натыкается на ноги Уорнера сзади, видимо, она еще и подслеповата и не понимает, куда ей нужно идти. Она тяжело дышит, язык вывалился набок, как будто она забыла убрать его назад. А может, он уже и не убирается вовсе. Она тихонько поскуливает и невольно пачкает своей слюнявой мордочкой безупречные брюки Уорнера. Я затаила дыхание, а золотой мальчик в этот момент поворачивается. Я почти вижу, как он достает пистолет и пристреливает собаку прямо на месте.
Я уже видела один раз, как он точно так же поступил с человеком.
Но лицо Уорнера меняется при виде собаки, его идеальные черты ломаются, и я вижу самое настоящее удивление. Брови приподняты, глаза округлены, правда, всего лишь на миг. Хотя мне вполне достаточно.
Он оглядывается по сторонам, словно изучая местность, после чего сгребает животное в охапку и исчезает за невысоким забором – такие ограждения обычно обозначают границы определенных участков на каждой контролируемой территории. Мне безумно хочется посмотреть, что произойдет дальше. Мне так интересно, так не терпится узнать, что он сделает с собачонкой. Я не могу даже дышать.
Я уже видела то, что Уорнер способен сотворить с человеком. Я сама лицезрела и его черствое сердце, и бесчувственные глаза, и полное безразличие и равнодушное поведение после хладнокровного убийства человека. Можно только представить себе, что он придумал сделать с невинной собакой.
Я должна все это увидеть своими собственными глазами.
Нужно вычеркнуть его лицо из моей памяти, вот что мне важно и необходимо. Будет еще одно доказательство тому, что он больной, извращенный тип, что он не прав и всегда будет не прав.
Если бы мне можно было как следует выпрямиться, я бы его увидела. Я бы могла наблюдать за тем, что он делает с бедным животным. Может быть, у меня родится план, как остановить его, прежде чем будет слишком поздно. Но в этот момент я слышу голос Касла. Он созывает нас довольно громким шепотом. Он сообщает, что путь свободен и теперь, когда Уорнер отошел, мы снова можем двигаться вперед.
– Перемещаемся дальше каждый по отдельности, – говорит он. – Придерживайтесь нашего плана! Никто не идет по следу своего соседа. Встречаемся в заданной точке. Кто не сумеет туда дойти, будет оставлен здесь. На все у вас имеется тридцать минут.
Кенджи тянет меня за рукав, говорит, чтобы я сосредоточилась и смотрела в нужном направлении. Я наконец-то начинаю осматриваться и понимаю, что группа уже рассредоточилась. Кенджи, однако, отказывается идти дальше. Он еле слышно ругается, и мне приходится повиноваться. Я киваю и говорю, что хорошо помню наш план и что он должен идти вперед без меня. Напоминаю ему о том, что нас также не должны видеть вместе. Мы не должны ходить группами или даже по двое. Нельзя привлекать к себе внимание никоим образом.
Наконец, наконец-то он поворачивается и уходит.
Я смотрю, как удаляется Кенджи. Я делаю несколько шагов вперед, но только для того, чтобы потом резко развернуться и рвануться назад. Я направляюсь к границе контролируемой территории, одновременно прижимаясь к высокой стене здания, стараясь оставаться невидимой для всех остальных.
Я осматриваю местность и вижу забор, где последний раз стоял Уорнер. Я подхожу достаточно близко к нему, затем встаю на цыпочки и заглядываю за него.
В следующий момент мне приходится прикрыть ладошкой рот, чтобы не издать никакого лишнего звука.
Уорнер присел на корточки на мерзлой земле и здоровой рукой кормит чем-то собачонку. Животное продолжает дрожать, но теперь его худое туловище оказалось спрятанным под расстегнутым кителем Уорнера. Собака трясется, пытаясь согреться, ведь она так долго мерзла под открытым небом. Она виляет хвостом, немного отстраняется от Уорнера, чтобы заглянуть ему в глаза, после чего снова проваливается в тепло его одежды. Я слышу, как негромко смеется Уорнер.
Я вижу, как он улыбается.
Это такая улыбка, которая сразу превращает его в кого-то другого, от этой улыбки в его глазах зажигаются звезды, а на губах появляется блеск, и я понимаю, что никогда раньше не видела его таким. Я ни разу не видела его зубы – оказывается, они такие ровные, белые – одним словом, идеальные. Безупречная, безупречная внешность для мальчика с черным-черным сердцем. Невозможно поверить, что на руках у этого человека кровь. Он выглядит таким нежным и ранимым – таким человечным. Щеки у него порозовели от холода, а глаза прищурены оттого, что он улыбается все время.
И еще у него есть на щеках ямочки.
Пожалуй, он самое красивое живое существо, которое мне приходилось видеть.
Жаль, что все это я сейчас вижу.
Потому что в данный момент что-то разрывается прямо в моем сердце, похоже, что это страх, это напоминает ужас и даже отдает паникой, и возбуждением, и отчаянием одновременно, и я не знаю, как мне понимать и трактовать этот образ передо мной. Я не хочу видеть Уорнера таким. Я не хочу думать о нем иначе, как о чудовище.
Это неправильно.
Я быстро и неуклюже меняю позу, но теперь смотрю не туда, куда мне надо передвигаться, и осознаю, какую глупость я совершаю. Я ненавижу себя за это, ведь я зря потратила время, а должна была бы давно исчезнуть отсюда. Я понимаю, что Касл и Кенджи будут готовы убить меня за подобный риск, но им не понять того, что творится сейчас у меня в голове, им не дано осознать, что я…
– Эй! – внезапно кричит он. – Эй, там…
Я поднимаю голову помимо своей воли, не осознавая до конца, что реагирую на голос Уорнера, но уже слишком поздно. Он выпрямился во весь рост и замер на месте. Он смотрит прямо мне в глаза, его здоровая рука застыла в каком-то движении, потом она безвольно опускается, челюсть у него отвисает. Он ошарашен и временно, очевидно, перестает что-либо понимать.
Я вижу, как слова затихают у него на губах.
Я парализована, пойманная его взглядом. А он продолжает стоять на месте, и его грудь так тяжело вздымается, а с губ уже готовы слететь какие-то слова, которые наверняка приготовили для меня смертный приговор, и все из-за моего глупого, бессмысленного, идиотского…
– Только не кричи.
Кто-то осторожно закрывает мне рот рукой.
Я не шевелюсь.
– Я сейчас отпущу тебя, хорошо? Но ты сразу же возьмешь меня за руку.
Я протягиваю ладонь, не глядя, куда именно, и сразу чувствую, как соединяются наши руки в перчатках. Кенджи отпускает меня.
– Ты полная идиотка, – говорит он, но я продолжаю смотреть на Уорнера. А он оглядывается по сторонам с таким видом, как будто только что увидел привидение. Он часто моргает, протирает глаза. Он смущенно смотрит на собаку, как будто думает, что, возможно, это маленькое животное каким-то образом умудрилось его заколдовать. Он вцепляется здоровой рукой себе в волосы, лохматит их, портя идеальную прическу, и широким шагом удаляется, причем так стремительно, что я не успеваю уследить за ним взглядом.
– Что, черт возьми, с тобой стряслось? – спрашивает меня Кенджи. – Ты вообще меня когда-нибудь слушаешь? Ты спятила?!
– Что ты только что сделал? Почему он не… Боже мой! – выдыхаю я и осторожно смотрю на себя.
Я полностью невидима.
– Да всегда пожалуйста, – огрызается Кенджи и увлекает меня прочь с моего места. – И говори потише. Если ты невидима, это еще не означает, что никто тебя не слышит.
– Ты умеешь это делать? – Я пытаюсь отыскать его лицо, но мне кажется, что я разговариваю с воздухом.
– Да, это называется – умение управлять своими способностями, помнишь про такое? Разве Касл тебе ничего до сих пор не объяснил? – спрашивает меня, словно готов еще раз все подробно изложить мне самостоятельно, чтобы иметь возможность со спокойной душой орать на меня. – Не все так могут – у всех разные способности, но, может быть, ты пока перестанешь быть полной дубиной, чтобы выжить, и тогда, возможно, я когда-нибудь чему-то научу и тебя.
– Ты вернулся за мной, – говорю я, стараясь поспевать за ним и не чувствуя абсолютно никакой обиды за то, что он сердится на меня. – Но почему ты вернулся?
– Потому что ты полная дубина, – повторяет он.
– Я знаю. Прости. Я не удержалась.
– А надо было, – сердито бубнит он, дергая меня за руку. – Теперь придется бежать, чтобы наверстать упущенное время.
– Но почему ты вернулся, Кенджи? – снова спрашиваю я. Его злость на меня не действует. – Откуда ты знал, что я до сих пор здесь?
– Я за тобой наблюдал, – признается он.
– Что? Что ты…
– Я наблюдаю за тобой, – нетерпеливо поясняет он. – Это часть того, чем я занимаюсь. Я делал это с самого первого дня. Я записался добровольцем в армию, чтобы попасть к Уорнеру только из-за тебя. За тобой меня Касл и послал. Ты была моим заданием. – Он произносит все это быстро, резко, без эмоций. – И я тебе все это уже говорил.
– Подожди, что ты имеешь в виду – наблюдаешь за мной? – Я колеблюсь, тяну его за невидимую руку, чтобы немного замедлить темп его бега. – Ты повсюду следуешь за мной? Даже сейчас? Даже в «Омеге пойнт»?
Он отвечает не сразу, потом нехотя говорит:
– Ну, что-то вроде того.
– Но зачем? Я же уже здесь. Твое задание выполнено, разве не так?
– Мы уже об этом говорили, – продолжает он. – Помнишь? Касл хотел лично убедиться, что с тобой все в порядке. Он велел мне не сводить с тебя глаз. Ничего серьезного, конечно. Просто надо быть уверенным в том, что у тебя не произойдет какого-нибудь нервного срыва и так далее. – Я слышу, как он вздыхает. – Тебе пришлось многое пережить. И он немного волнуется за твое состояние. Особенно сейчас, после всего того, что произошло. Ты выглядишь неважно. У тебя такой вид, словно ты готова броситься под танк.
– Я бы никогда не стала делать ничего подобного, – отвечаю я,
– Ну да, – говорит он. – Как скажешь. Я просто констатирую факты. Ты занимаешься только двумя вещами: либо хандришь, либо вы лижетесь с Адамом. Должен сказать, я предпочитаю, чтобы ты хандрила…
– Кенджи! – Я почти выдергиваю свою ладонь из его сжатой мертвой хваткой руки. Он еще сильней стискивает пальцы.
– Не дергайся, – резко бросает он. – Нельзя этого делать, тогда разорвется связь. – Он тащит меня через открытое пространство. Мы уже отбежали достаточно от зданий, и здесь нас никто не может услышать, но все же мы пока находимся далеко от заданной точки, а потому не можем считать себя в безопасности. К счастью, снега на земле почти нет, так что следов за собой мы не оставляем.
– Не могу поверить, что ты шпионил за нами!
– Я за вами не шпионил, понятно? Проклятие! Успокойся. Да вы оба должны успокоиться. Адаму, конечно, все было известно, и он много чего мне высказывал.
– Что? – Теперь наконец кусочки мозаики начали складываться вместе. – Так вот почему он так злился на тебя за завтраком тогда в столовой?
Кенджи немного замедляет ход. Набирает в легкие воздух, медленно и шумно выдыхает.
– Он подумал, что я, так сказать, пользовался этой ситуацией. – При этом он произносит слово «пользовался» так, как будто это ругательство какое-то. – Он думает, что я становлюсь невидимым, чтобы посмотреть на тебя голую или что-то в этом роде. Послушай, я вообще тут не при делах, ясно? Он просто на этом пунктике чокнулся. Я же просто делаю свою работу – и все.
– Но ты же не такой, да? Ты не старался подглядеть за мной голой, и все такое?
Кенджи фыркает и чуть не задыхается от смеха.
– Послушай, Джульетта, – сквозь смех говорит он, – я же не слепой, верно? Но это просто физиология, ясно? Да, ты очень сексуальна, и костюм твой прекрасный, тот самый, который ты постоянно носишь, твоей фигуры не скрывает. Но даже если бы не было этого твоего постоянного «я тебя убью, если ты меня коснешься», могу честно сказать, что ты не в моем вкусе. И что самое важное, я же не извращенец какой-то, – добавляет он. – Я серьезно отношусь к своей работе. Мне приходилось делать в этой жизни черт знает что, и думаю, что люди уважают меня за многое. Но твой парень Адам немного ослеп и ничего не видит вокруг дальше собственных порток. Может быть, тебе стоит над этим потрудиться.
Я опускаю глаза и некоторое время ничего не говорю. Потом начинаю:
– Не думаю, что тебе придется снова беспокоиться на этот счет.
– Черт! – вздыхает Кенджи, словно поверить не может, что сейчас ему снова придется выслушивать проблемы моего романа. – Я попал в тему, да?
– Идем дальше, Кенджи. Нам не надо вообще об этом разговаривать.
Он немного раздражен, я это чувствую даже по его дыханию.
– Нет, мне, конечно, не все равно, что ты переживаешь, – говорит он. – Я же не хочу наблюдать за тем, что ты пребываешь в депрессии. Просто жизнь и так перевернулась с ног на голову, – напряженно продолжает он. – И мне надоело смотреть на то, что ты попросту увязла в своем маленьком мире. Ты ведешь себя так, будто все остальное – все, что мы делаем, – это просто какая-то шутка, все понарошку. Ты ничего не принимаешь серьезно…
– Что? – перебиваю я его. – Это неправда. Я серьезно отношусь…
– Чушь собачья. – Он сердито и отрывисто смеется. – Ты просто сидишь сиднем и размышляешь о своих чувствах. А ведь у тебя проблемки. Да-да, самые настоящие. Твои родители ненавидят тебя, и это тяжело принимать, и тебе придется носить перчатки всю оставшуюся жизнь, потому что ты убиваешь людей своим прикосновением. Но кому до этого какое дело? – Он тяжело дышит, но я разбираю его слова. – Насколько я понимаю, у тебя есть пища, есть одежда и даже есть куда сходить облегчиться, когда приспичит. Это не проблема. Это роскошная жизнь. И я был бы тебе весьма благодарен, если бы ты немного выросла и перестала ходить с таким видом, будто мир успел нагадить тебе и испортить твой последний рулон туалетной бумаги. Потому что это глупо, – заключает он, едва сдерживая свой гнев. – Глупо и неблагодарно. Ты даже не представляешь себе, что сейчас приходится переживать остальным людям. Понятия не имеешь, Джульетта. Но тебе, похоже, тоже наплевать на всех.
Я шумно сглатываю.
– А вот теперь я пытаюсь, – говорит он, – дать тебе шанс все исправить. Я стараюсь предоставить тебе возможность все делать по-другому. Увидеть больше, чем просто печальную девочку, которой ты привыкла быть, – а ведь ты прилепилась к этой печальной девочке – и научиться стоять за себя. Перестань плакать. Прекрати сидеть в темноте, пережевывая свои персональные чувства, и страдать на тему, как ты одинока и несчастна. Очнись, – продолжает он. – Ты не единственная в мире, кому не очень хочется вылезать из кровати по утрам. Ты не единственная, у кого проблемы с предками и поганой ДНК. Ты можешь сейчас стать всем, кем угодно. Ты больше не зависишь от своих поганеньких родителей. Ты уже не в какой-то дерьмовой психушке, и ты уже давно не предмет для экспериментов у Уорнера. Так что пора делать свой выбор. Сделай его и прекрати тратить впустую наше время. И свое собственное, кстати, тоже. Договорились?
Каждый сантиметр моего тела заполняет чувство стыда.
Внутри меня разгорается жар, он сжигает меня целиком и полностью. Мне так страшно, так невыносимо слышать правду в его словах.
– Вперед, – говорит он, но голос на этот раз у него звучит намного мягче. – Снова бежать придется.
Я киваю, хотя он меня не видит.
Я продолжаю и продолжаю кивать, и при этом я рада, что сейчас никто не видит моего лица.
– Перестань кидать в меня коробки, болван. Это же моя работа, – смеется Уинстон, хватает тюк, тщательно упакованный в целлофан, и бросает его в голову другого парня, стоящего рядом со мной.
Я вовремя пригибаюсь.
Тот, второй парень, недовольно ворчит, но ловит тюк, потом ухмыляется и демонстративно показывает Уинстону средний палец.
– Какая утонченность, Санчес, – реагирует Уинстон и бросает ему очередную коробку.
Санчес. Его зовут Санчес. Я узнала его имя всего пару минут назад, когда он, я и несколько других из нашей группы составили живой конвейер.
Сейчас мы находимся в одном из официальных складов, принадлежащих Оздоровлению…
Кенджи и я вовремя подоспели на место встречи. Мы все собрались в котловане, больше напоминавшем огроменную помойную яму. Там Кенджи отпустил меня, ухмыляясь, показал на меня пальцем и удалился. Мы остались ждать, а Кенджи и Касл в это время обсуждали дальнейшую часть нашего плана.
А именно как мы будем проникать непосредственно на склад.
Забавно, что, для того чтобы раздобыть всевозможные товары, мы долго путешествовали по земле – и все только для того, чтобы в результате снова нырнуть под землю. Склады по известным причинам на первый взгляд невидимы.
Это огромные подвалы, наполненные до отказа всевозможными необходимыми для жизни предметами: едой, лекарствами, оружием. Без этого сейчас невозможно нормально существовать. Касл еще утром подробно объяснил нам все наши действия. Он добавил тогда, что расположить склады под землей было, конечно, хорошим способом маскировки от гражданского населения, а лично для него оказалось существенным преимуществом. Касл пояснил, что он может чувствовать и перемещать предметы с большого расстояния, даже если этот предмет спрятать метрах в десяти под землей. Он рассказал нам, что, когда подходит к одному из таких складов, он сразу это чувствует, потому что он реагирует на энергию каждого предмета. Именно из-за этого, как он сам считает, он и может перемещать предметы. Он просто влияет на внутреннюю энергию, которая существует у каждой вещи. Касл и Кенджи обнаружили пять складов Оздоровления в радиусе двадцати километров от «Омеги пойнт», просто прогуливаясь по контролируемой территории. Касл чувствовал эти склады, а Кенджи обеспечивал им обоим невидимость. А в радиусе пятидесяти километров они нашли еще пять таких же крупных складов.
Этими складами «Омега пойнт» пользуется по очереди. Кроме того, они никогда не забирают одинаковые товары и в тех же количествах, что и раньше, при этом они стараются как можно больше разнообразить ассортимент краденого. Чем дальше расположен склад, тем более изощренным становится план по его временному захвату. Именно этот склад – самый ближний, и поэтому, так сказать, миссия несложная. Этим и объясняется тот факт, что мне было разрешено присоединиться к остальным.
Итак, этап по достижению объекта был закончен.
Брендан уже знает, как справиться с охранными системами, чтобы дезактивировать сенсоры и камеры слежения. Кенджи очень легко выяснил код доступа: он, как тень, последовал за дежурным солдатом, который, ничего не опасаясь, нажал на нужные кнопки. Все это позволяет нам быстро работать в течение тридцати минут. Все нужные товары мы переносим в заданную точку, где проводим остаток дня. Мы ожидаем прибытия машин, грузим награбленное, и его тут же отвозят к нам.
Система отработана, и она восхитительна.
Всего у нас имеются шесть фургонов, каждый чуть отличается от другого, все они приезжают на нужное место в разное время. Таким образом, значительно уменьшается риск быть схваченными все вместе, и, наоборот, появляется возможность хотя бы для одного фургона беспрепятственно вернуться в «Омегу пойнт». Касл разработал не меньше сотни резервных планов на случай вероятной опасности и непредвиденных ситуаций.
Похоже, что я тут единственная, кто нервничает и чувствует себя не вполне комфортно. Если не считать меня и еще троих участников вылазки, все остальные уже бывали на этом складе, и не один раз. Они разгуливают тут как по давно известному месту. Конечно, все соблюдают меры предосторожности и активно работают, но при этом у них хватает смелости, чтобы смеяться и шутить. В общем, все отлично понимают, что они делают. Как только мы забираемся внутрь склада, группа разбивается на две подгруппы. Одна команда выстраивается в живой конвейер, другие забирают у нас вещи и выносят их.
А для особых лиц есть и особые задания.
Лили, например, обладает фотографической памятью, даже лучше. Она заходит на склад первая и сразу же начинает сканировать комнату, где нам предстоит еще потрудиться. Именно она потом проследит за тем, чтобы после нашего ухода здесь все оставалось в первоначальном виде и, кроме украденных вещей, все остальное было в полном порядке и находилось точно на своих местах. И конечно, чтобы тут не оказалось ничего лишнего. Брендан – наш запасной генератор. Он удачно отключил сигнализацию, но при этом освещает нашу темную комнату. Уинстон служит посредником между двумя подгруппами – теми, кто забирает вещи и кто их уносит. Он проверяет, чтобы мы брали только то, что нужно, причем в разумных количествах. Его руки и ноги имеют сверхъестественную способность удлиняться по его желанию, а потому он может легко доставать разные вещи из любого конца склада.
На улицу награбленное перемещает Касл. Он стоит в самом конце нашего конвейера и находится на постоянной радиосвязи с Кенджи. И как только путь окажется свободным, Каслу будет достаточно поднять руку, чтобы работа перешла на новый этап.
Кенджи, конечно, наблюдает за всем происходящим.
Впрочем, если бы не Кенджи, этот план был бы попросту невозможен. Он – это наши невидимые уши и глаза. Без него мы не могли бы рассчитывать на безопасность во время выполнения такой опасной операции.
Уже не впервые за сегодняшний день я осознаю, насколько Кенджи важен для «Омеги пойнт».
– Эй, Уинстон, кто-нибудь может мне сказать, тут есть шоколад? – улыбается Уинстону Эмори, еще один парень из нашего конвейера. Он, видимо, рассчитывает на положительный ответ. Впрочем, Эмори постоянно улыбается. Я знакома с ним всего несколько часов, но я точно знаю, что он не перестает улыбаться с шести утра. Он очень высокий, чрезвычайно тучный, с пышной прической в стиле «афро», при этом волосы ниспадают ему на глаза, но это Эмори ничуть не мешает. Он передвигает ящики и таскает их, как будто они наполнены воздухом или пухом на крайний случай.
Уинстон качает головой, он старается не рассмеяться, переваривая заданный ему вопрос.
– Ты это серьезно? – Он бросает на Эмори удивленный взгляд, одновременно поправляя очки на переносице. – Из всего, что тут находится, тебя интересует именно шоколад?!
Улыбка исчезает с губ Эмори:
– Заткнись сейчас же, моя мамочка обожает шоколад.
– Ты говоришь это каждый раз.
– Потому что каждый раз это правда.
Уинстон велит кому-то перехватить у него очередную коробку мыла, а сам поворачивается к Эмори.
– Послушай, лично я не помню, чтобы хоть раз видел твою мамочку с плиткой шоколада в руке.
Эмори в ответ рекомендует Уинстону сделать что-то совсем уж неприличное с его невероятно гибкими конечностями, а я внимательно рассматриваю переданную мне коробку с каким-то товаром, прежде чем передать ее следующему в нашей конвейерной линии.
– Послушайте, а кто-нибудь знает, почему на всех коробках стоит штамп с буквами ОСМ?
Йан оборачивается. Он поражен. Смотрит на меня так, словно я попросила его раздеться догола.
– Черт бы меня побрал, – удивляется он. – Она говорит.
– Разумеется, – отзываюсь я, но больше ничего говорить мне почему-то не хочется.
Йан передает мне очередную коробку. Пожимает плечами:
– Ну вот теперь мне это известно.
– Вот именно.
– Тайна раскрылась.
– Ты действительно думал, что я не умею разговаривать? – спрашиваю я через секунду. – То есть ты решил, что я немая, что ли? – Мне даже интересно становится, какие еще слухи ходят обо мне.
Йан смотрит на меня через плечо и улыбается, причем так, как будто едва сдерживает смех. Он трясет головой, но ничего мне не отвечает.
– Это штамп, – поясняет он, – обычное правило. Они ставят на все ящики и коробки такой. Ничего интересного тут нет.
– Но что означают буквы ОСМ? И кто их штампует?
– О-С-М, – говорит он, отдельно произнося эти буквы так, словно ждет, что я сама все пойму без всяких объяснений. – То есть Оздоровленные Страны Мира. Все перешло на глобальный уровень, видишь ли. И все они торгуют полезными товарами. Деталей никто не знает, но все уверены, что это еще одна причина считать само Оздоровление кучей дерьма. Они монополизировали все ресурсы на всей планете и ни с кем делиться не собираются.
Что-то такое я еще помню. Мне вспомнилось, как мы разговаривали с Адамом об этом, когда мы вдвоем были еще заперты в психушке.
– Понятно, – киваю я Йану, одновременно осознавая, что меня сильно отвлекают те самые мысли, от которых мне надо бы избавиться. – Ну, теперь все ясно.
Йан медлит со следующей коробкой, потом передает ее мне и спрашивает, внимательно изучая мое лицо.
– Значит, это правда? Ты действительно не в курсе того, что вообще происходит?
– Я немножко все-таки в курсе. – Я готова ощетиниться. – Только не в подробностях.
– В таком случае, – говорит Йан, – если ты не забудешь, как нужно разговаривать, когда мы вернемся в «Пойнт», может быть, ты как-нибудь составишь нам компанию в столовой за обедом. Мы бы тебя просветили.
– На самом деле? – Я поворачиваюсь к нему.
– Конечно, крошка. – Он смеется и перебрасывает мне еще одну коробку. – На самом деле. И мы, кстати сказать, не кусаемся.
Иногда я задумываюсь о самых разных вещах. Сейчас я думаю о клее.
Никто никогда даже не задумался о том, стоит ли спрашивать клей, как он держится. Устал ли он склеивать вещи вместе и беспокоится ли о том, что без него все развалится, и думает ли о том, как будет оплачивать счета на следующей неделе.
Кенджи очень на него похож.
Он сам как клей. Он работает не покладая рук, чтобы все здесь клеилось, а я ни разу не задумалась о том, что ему пришлось когда-то пережить и почему он постоянно прячется за всевозможными шуточками и коварными замечаниями.
Но он был прав. Все, что он сказал мне про меня же, – это правда.
Вчера он подал мне замечательную мысль: мне надо справиться с собой, выбраться из болота и начать действовать самостоятельно. Мне необходимо воспользоваться советом Кенджи и побороть себя. Надо думать позитивно. Сосредоточиться хорошенько и расставить приоритеты. Надо понять, зачем я здесь, как и чем смогу помочь общему делу. И если Адам мне небезразличен, надо попробовать остаться в стороне от его жизни.
И все же я хочу увидеть его. Я должна убедиться в том, что он выздоравливает и с ним все будет хорошо, что он нормально ест и достаточно спит по ночам. Но одновременно я боюсь этой встречи. Потому что она будет определенно означать расставание. Придется признать, что я больше не смогу быть вместе с ним, а потому мне нужно начать новую жизнь. Одной.
Но «Омега пойнт» по крайней мере предлагает альтернативу. И возможно, если я справлюсь с собой и перестану всего пугаться, я найду себе новых друзей. Научусь быть сильной. И перестану барахтаться в своих собственных бесконечных проблемах.
Теперь все пойдет по-другому.
Я хватаю свою миску с едой и поднимаю голову, киваю в знак приветствия тем, кого помню со вчерашнего дня. Не все здесь знают, что вчера мне пришлось путешествовать – такие приглашения участвовать в миссиях в «Омеге пойнт» эксклюзивны. Но, как мне кажется, люди вокруг меня чуть меньше напряжены. Я так думаю.
Может быть, мне это только кажется.
Я пытаюсь найти свободное местечко, но тут замечаю, что мне машет рукой Кенджи. Брендан, Уинстон и Эмори уже сидят за его столиком. Я приближаюсь к ним, чувствуя, как на моих губах невольно расцветает улыбка.
Брендан стремительно подвигается на скамейке, чтобы освободить место и для меня. Уинстон и Эмори приветственно кивают, они целиком и полностью заняты едой и активно работают ложками. Кенджи одаривает меня полуулыбкой, его глаза смеются над моим удивлением. Но мне все же странно и непривычно, что за его столиком все мне рады.
Я отлично себя чувствую. Может быть, все действительно понемногу наладится.
– Джульетта!
И тут я понимаю, что готова рухнуть замертво.
Я очень, очень медленно поворачиваюсь, наполовину уверенная в том, что голос, который я только что услышала, принадлежит привидению, потому что невозможно, чтобы Адама так быстро выпустили из медицинского отсека. Я не готова увидеть его так скоро. Я не думала, что мне придется разговаривать с ним через такое короткое время. И не здесь! Не посреди столовой.
Я не готова. Я не готова.
Адам выглядит просто ужасно. Он бледный. Он пошатывается. Руки засунуты в карманы, губы сжаты, глаза усталые, измученные, как два бездонных колодца. Волосы взъерошены. Футболка натянута на груди, его татуированные предплечья заметно напряжены.
И мне хочется – ни много ни мало – рвануться в его объятия.
Но вместо этого я продолжаю сидеть на своем месте, напомнив себе, что не надо сдерживать дыхание, нужно нормально дышать.
– Можно с тобой поговорить? – спрашивает он и смотрит на меня так, будто боится услышать ответ. – Наедине.
Я киваю, но пока я не в состоянии что-либо сказать ему. Я оставляю свою миску с едой. Я не смотрю ни на Кенджи, ни на Брендана с Уинстоном и Эмори, и мне сейчас неясно, что они думают по поводу всего этого. Но мне это безразлично.
Адам.
Адам здесь, и он хочет говорить со мной, и я должна сказать ему, сказать все то, что, несомненно, станет для меня концом.
Но я тем не менее следую за ним к двери столовой. Мы выходим в коридор. Идем вперед.
Наконец мы останавливаемся.
Адам смотрит на меня так, как будто знает, что я сейчас ему скажу, поэтому я даже не напрягаюсь, чтобы что-то говорить. Я не хочу ничего говорить, только если это станет крайне необходимым. Я лучше буду просто стоять, уставившись на него, и упиваться его видом, сознавая, что это последний такой случай. И нечего тут произносить какие-то слова. Не надо ничего говорить.
Он шумно сглатывает. Смотрит на меня. Отворачивается. Выдыхает и трет шею у затылка, потом сцепляет пальцы рук за головой и поворачивается так, чтобы я не видела его лица. Но из-за этого движения его футболка немного задирается вверх, и мне приходится сжимать руки в кулаки, чтобы не броситься на него и потрогать обнажившуюся полоску кожи на животе и пояснице.
Он все еще смотрит куда-то в сторону, когда решает обратиться ко мне:
– Мне нужно… мне очень нужно, чтобы ты сказала что-нибудь.
И звук его голоса – несчастного и агонизирующего – так сильно действует на меня, что я готова упасть на колени.
И все же я продолжаю молчать.
Тогда он снова поворачивается.
Лицом ко мне.
– Должно же что-то быть, – говорит он, запуская пальцы обеих рук в волосы, обхватывая голову. – Какой-то компромисс, что-то такое, чем я мог бы убедить тебя попробовать все исправить. Скажи мне, что оно существует.
И мне становится страшно. Так страшно, что еще немного – и я начну всхлипывать прямо перед ним.
– Пожалуйста, – говорит он, и сейчас он выглядит так, будто готов сломаться. Как будто он дошел до предела, до крайней точки, словно он буквально распадается на составные части. – Скажи хоть что-нибудь, – умоляет он.
Я закусываю трясущуюся губу.
Он замирает на месте, смотрит на меня и ждет.
– Адам, – я глубоко вдыхаю, чтобы голос у меня не дрожал, – я буду всегда, в-всегда любить т-тебя…
– Нет, – отвечает он, – нет, не говори этого, не говори…
Я мотаю головой, мотаю так быстро и так отчаянно, что она начинает кружиться, но остановиться я уже не могу. Я не могу больше произнести ни слова, иначе я просто заору. Я не могу смотреть на его лицо. Я не могу видеть, что я делаю с ним…
– Нет, Джульетта… Джульетта…
Я начинаю пятиться назад, спотыкаюсь, запутавшись в собственных ногах, вытягиваю руку, чтобы опереться о стену, и чувствую, как он обнимает меня. Я пытаюсь высвободиться, но он очень сильный. Он крепко держит меня, он задыхается и говорит мне:
– Это была моя ошибка – это моя ошибка – я не должен был целовать тебя – ты же пыталась мне это сказать, а я не послушался, прости. – Слова будто душат его, но он продолжает: – Я должен был послушать тебя. Я был недостаточно сильным. Но теперь все по-другому. Я клянусь. – Он зарывается лицом мне в плечо. – Я никогда не прощу себя за это. Ты же хотела дать мне шанс, а я все испортил, и поэтому прости меня, прости…
Все внутри меня замирает. Абсолютно все, и в этом не остается ни малейшего сомнения.
Я ненавижу себя за то, что произошло, ненавижу за то, что мне придется сделать, ненавижу за то, что я не могу отнять у него эту боль, что я не могу сказать ему, будто мы можем сделать еще одну попытку, что нам будет трудно, но мы справимся. Потому что у нас не нормальные отношения. Потому что наша проблема не решается.
Потому что моя кожа никогда не изменится.
Никакие тренировки не лишат меня способности причинить ему боль. Или даже убить его, если мы опять забудемся. Я всегда буду представлять для него угрозу. Особенно в самые нежные моменты, самые главные и самые ранимые. В те моменты, которые для меня дороже всего. Это как раз то самое главное, чего у меня с ним больше никогда не будет, а он заслуживает гораздо большего, чем меня, чем это измученное существо, которое практически ничего не может предложить ему.
Но я лучше пока буду стоять здесь и чувствовать его руки, но при этом не произнесу ни слова. Потому что я слабая, я такая слабая, и я так хочу его, что меня это буквально убивает. Я не могу унять дрожь, я ничего не вижу перед собой, видеть мне мешает пелена моих слез.
А он меня не отпускает.
Он продолжает шептать мне «пожалуйста», а я хочу умереть.
Но мне кажется, что, если я задержусь здесь еще немного, я попросту сойду с ума.
Поэтому я поднимаю дрожащую руку и кладу ее ему на грудь. Я чувствую, как он напрягся, но я не осмеливаюсь смотреть ему в глаза. Я не могу видеть, как он наполняется надеждой, пусть даже на какую-то долю секунды.
Я пользуюсь его коротким замешательством и ослабшими объятиями и выскальзываю из его рук, из убежища его тепла, прочь от его бешено колотящегося сердца. И вдобавок я вытягиваю руку, показывая, что он не должен больше обнимать меня.
– Адам, – шепчу я, – пожалуйста, не надо. Я не могу… я н-не м-могу…
– Никогда не было никого другого, – говорит он во весь голос, уже не скрываясь ни от кого, ему уже все равно, что слова отдаются громким эхом по коридору. Его рука дрожит, он закрывает ею свой рот, проводит по лицу, потом по волосам. – И никогда не будет… я никогда не буду хотеть никого другого…
– Прекрати… ты должен прекратить это. – Я не могу дышать, не могу дышать, не могу дышать. – Ты этого не хочешь… ты не хочешь быть вместе с такой, как я… с тем, кто все равно в конце концов причинит тебе боль…
– Проклятие, Джульетта! – Он поворачивается и с силой прижимает ладони к стене, его грудь вздымается, голова опущена, голос ломается, он выговаривает слова по слогам. – Ты сей-час де-ла-ешь мне боль-но. Ты ме-ня у-би-ва-ешь…
– Адам…
– Не уходи, – напряженно произносит он, сузив глаза, как будто догадывается, что я собираюсь покинуть его. Словно он не сможет этого вынести. – Пожалуйста, – измученно выдавливает он. – Не уходи от всего этого.
– Мне… – начинаю я, а дрожь все усиливается. – Мне очень н-не хочется, но я должна. Жаль, что я так сильно люблю тебя.
Я слышу, как он зовет меня, но я уже мчусь вперед по коридору. Я слышу, как он выкрикивает мое имя, но я бегу, бегу прочь, бегу мимо огромного скопления людей, столпившихся возле столовой, они все видят и все слышат, а я все равно бегу. Мне надо спрятаться, хотя я и понимаю, что это невозможно.
Мне придется видеть его каждый день.
Я буду хотеть его и на расстоянии в миллионы километров.
И тогда я вспоминаю слова Кенджи, его требования, чтобы я очнулась, перестала плакать и совершила какие-то перемены. И я осознаю, что исполнить свое обещание, возможно, займет более длительный период времени, чем я ожидала.
Поэтому прямо сейчас я бы с радостью отыскала какой-нибудь темный уголок, забилась туда и от души выплакалась.
Первым меня обнаруживает Кенджи. Он осматривается так, будто впервые видит эту комнату для тренировок, хотя я уверена в том, что это не так. Я до сих пор точно не знаю, чем он занимается, но мне точно известно одно: в «Омеге пойнт» Кенджи очень важная персона. И он постоянно чем-то занят. Он вечно в движении. Никто здесь, кроме разве что меня, да и то только в последнее время, видит его больше, чем по несколько минут в день.
Создается такое впечатление, что большую часть дня он проводит… невидимым.
– Да уж, – не спеша, произносит он, медленно кивая и прохаживаясь по комнате, сложив руки за спиной, – вы там в коридоре целое шоу устроили. Таких представлений тут у нас, под землей, давно не показывали.
Унижение и подавленность.
Я окутана ими. Разрисована ими. Я зарыта в них.
– То есть я не могу не процитировать последнюю строчку. Как там? «Жаль, что я так сильно люблю тебя». Гениально. Правда-правда, очень мило. Мне даже показалось, что Уинстон пустил слезу…
– ЗАТКНИСЬ, КЕНДЖИ!
– Я же серьезно! – обижается он. – Это было… ну, я даже не знаю. Типа красиво, что ли. Я и не знал, что у вас, ребята, так все далеко зашло.
Я подтягиваю колени к груди, забиваясь подальше в угол, прячу лицо в ладони.
– Не обижайся, но я сейчас действительно не хочу ни с кем разговаривать. Ладно?
– Нет. Не ладно, – отвечает он. – Мы с тобой должны работать.
– Нет.
– Давай же, – не отстает он. – Вставай! – Он хватает меня за руку и тянет так, что я вынуждена подняться на ноги. Я наугад пытаюсь врезать ему, но неудачно.
Я сердито тру щеки, убираю следы от слез.
– Мне совсем не до твоих шуточек, Кенджи. Пожалуйста, просто уходи. Оставь меня в покое.
– А никто и не собирается шутить, – спокойно отзывается он и берет в руки один из кирпичей, сложенных у стены. – И война в мире не прекратится только оттого, что ты рассталась со своим парнем.
Я смотрю на него, сжав кулаки, и мне хочется пронзительно закричать.
Похоже, ему до моего настроения нет дела.
– И что ты здесь делаешь? – спрашивает он. – Ты сидишь вот тут и пытаешься… что? – Он взвешивает кирпич в руке. – Ломать вот это?
Я побеждена и сдаюсь. Еще больше сжимаюсь в своем углу.
– Я не знаю, – говорю я. Шмыгаю носом, чтобы избавиться от последней слезинки. Пытаюсь вытереть нос. – Касл без конца повторял мне, что нужно «сконцентрироваться» и «обуздать энергию». – Я жестом показываю в воздухе кавычки, чтобы он понял, что я имею в виду. – Но все, что я знаю, так это то, что я могу ломать вещи. Но я понятия не имею, как и почему это происходит. Поэтому я не представляю себе, как он может ожидать от меня, что мне удастся повторить все то, что я когда-то натворила. Я же тогда не знала, что делаю. Правда, то, что я делаю сейчас, мне тоже не совсем понятно. Ничего не изменилось.
– Держись, – говорит Кенджи. Он кладет кирпич назад, а сам падает на коврик напротив меня. Он растягивается на полу на спине, удобно располагает руки под головой и смотрит в потолок. – Так о чем мы с тобой говорили? Какие события ты должна повторить?
Я тоже устраиваюсь на ковриках, повторяя позу Кенджи. Между нашими головами остается всего несколько сантиметров.
– Помнишь бетон, который я проломила в пыточной камере у Уорнера? И металлическую дверь, на которую набросилась, когда искала Адама? – Голос у меня срывается, и мне приходится закрыть глаза, чтобы подавить боль.
Кенджи что-то ворчит себе под нос. Я чувствую, что он понимающе кивает.
– Ну, хорошо. Ну а что касается Касла, то он считает, что в тебе заключается нечто гораздо большее, чем просто проблема с прикасанием, так сказать. Может быть, у тебя имеется сверхчеловеческая сила или что-то вроде того. – Пауза. Потом: – Так тебе понятно?
– Вроде да.
– Так что же случилось? – спрашивает он и наклоняет голову так, чтобы иметь возможность видеть меня. – Когда ты окончательно взбесилась, был ли какой-то момент или что-то, что могло сыграть роль спускового крючка, если можно так выразиться?
Я мотаю головой.
– Я действительно ничего об этом не знаю. Когда это происходит, как будто… как будто я схожу с ума и перестаю что-либо соображать, – говорю я. – В моей голове что-то меняется, и я… становлюсь какой-то безумной. То есть совершенно ненормальной официально. – Я бросаю на него быстрый взгляд, но на его лице не возникает никаких эмоций. Он просто моргает и ждет, кода я закончу свою речь. Поэтому я набираю в легкие побольше воздуха и продолжаю: – Ну, как будто я не могу больше разумно мыслить. Меня словно парализует адреналин, и я уже не в состоянии остановиться и контролировать свои поступки. Как только это сумасшествие овладевает мною, ему сразу же требуется выход. Мне непременно нужно до чего-нибудь дотронуться. Надо выпустить его наружу.
Кенджи переворачивается и подпирает голову рукой, уперев локоть в коврик. Смотрит на меня.
– А от чего ты становишься безумной? – спрашивает он. – Что ты тогда чувствовала? И это с тобой случается только тогда, когда ты действительно начинаешь беситься?
Я раздумываю ровно одну секунду.
– Нет, не всегда. – Я колеблюсь немного, но продолжаю. – Впервые, – поясняю я, хотя голос у меня немного дрожит, – мне хотелось убить Уорнера за то, что он заставил меня сделать с маленьким ребенком. Я была опустошена изнутри. Я злилась – очень злилась – на него, но одновременно с этим… мне было очень грустно. – Я замолкаю ненадолго. – А второй раз, когда я искала Адама… – Я глубоко дышу. – Я находилась в полном отчаянии. Меня доконала безысходность. Мне нужно было во что бы то ни стало спасти его.
– А здесь, когда ты превратилась в супермена, когда мы с тобой были вдвоем? Ну, когда ты впечатала меня в стену, помнишь?
– Мне было страшно.
– А потом? В исследовательских лабораториях?
– Злилась, – шепчу я, направив пустой взгляд в потолок и вспоминая, как меня охватил гнев, как я раскалилась добела от ярости. – Я тогда злилась так, как никогда еще за всю свою жизнь. Я даже и не предполагала, что вообще способна на нечто подобное. Настолько взбеситься. И я чувствую себя виноватой, – негромко добавляю я. – Виноватой в том, что Адам вообще очутился здесь.
Кенджи глубоко вздыхает. Садится на коврике и прислоняется спиной к стене. Он молчит.
– О чем ты думаешь?.. – спрашиваю я, подсаживаясь поближе к нему.
– Не знаю, – наконец отвечает Кенджи. – Но совершенно очевидно, что во всех этих примерах происшедшее явилось результатом сильнейшего эмоционального напряжения. Я полагаю, в те моменты вся твоя жизненная система испытывала крайние перегрузки.
– Что ты имеешь в виду?
– Что такая обстановка должна была сыграть роль спускового крючка, – поясняет он. – То есть когда ты теряешь над собой контроль, твое тело само собой переключается в режим самозащиты. Понимаешь?
– Не очень.
Кенджи поворачивается ко мне лицом. Скрещивает ноги. Откидывается назад, уперев ладони в пол.
– Слушай тогда. Когда же я сам обнаружил свою способность становиться невидимым? Должен сказать, что это получилось случайно. Мне тогда исполнилось девять лет. Я жутко испугался. Теперь промотаем вперед все гнусные подробности того дня, главное вот что. Мне обязательно нужно было найти такое укромное местечко, где меня бы никто не нашел. Но при этом я был настолько перепуган, что мое тело автоматически выполнило за меня эту задачу. Я попросту исчез на фоне стены. Слился с ней или растворился – называй как хочешь. – Он смеется. – Это было так неожиданно и так странно, что минут десять я никак не мог сообразить, что же со мной случилось. А потом ситуация еще больше осложнилась: я не знал, как самому вернуться в исходное состояние. Это было самое настоящее безумие. Я даже подумал, что, наверное, уже пару дней как умер.
– Не может быть. – Я настолько удивлена, что мне не хватает воздуха.
– Так и было, это точно.
– Но это действительно чистое сумасшествие.
– А я что сказал?
– Ну… и что дальше? Ты полагаешь, что мое тело тоже переключается в защитный режим, когда мне становится исключительно страшно?
– Очень похоже на то.
– Хорошо. – Я задумываюсь. – Ну и как же переходить из одного режима в другой? Ты-то сам как научился этому?
Он неопределенно пожимает плечами:
– Как только я понял, что я не призрак и никаких галлюцинаций у меня тоже нет, я, естественно, успокоился. Но я был тогда еще совсем мальчишкой, не забывай. Мне поначалу это очень понравилось. Ну, я сразу вообразил себе, что можно напялить на себя такую красивую накидку вроде плаща, как у некоторых героев, и убивать плохих парней. Или что-то в этом роде. Особенно мне понравилось то, что я мог проникать куда угодно в таком состоянии. Правда, – добавил он, – только после долгих и иногда очень нудных тренировок я научился искусственно вызывать это состояние и подолгу в нем находиться. Поработать пришлось немало. И потребовалось еще научиться по-настоящему сосредоточиваться.
– Поработать пришлось немало, – эхом отзываюсь я.
– Да-да, это так. Но как только я принял это состояние как часть самого себя, мне стало намного легче управлять им.
– Ну, я тоже уже давно приняла это состояние, – разочарованно выдыхаю я, снова устраиваясь поудобней возле стены. – Но это мне определенно не помогает.
Кенджи громко смеется:
– Черт возьми, ты так считаешь? Да ничего ты не приняла ровным счетом!
– Я такая всю свою жизнь, Кенджи. Я уверена в том, что уже давным-давно все приняла как свою неотъемлемую часть…
– Ничего подобного, – обрывает он меня. – Да нет же! Ты ненавидишь себя, тебе очень не хочется по-прежнему находиться в этом теле. Это для тебя просто невыносимо. Это не значит «принять». Это называется… я даже слова не могу подобрать… в общем, это противоположное понятие. Так вот ты, – тут он указывает на меня пальцем, – противоположность тому, что называется «принять».
– Что ты пытаешься мне доказать? – огрызаюсь я. – Что мне нравится быть такой? Я не даю ему времени ответить и сама продолжаю: – Ты же даже понятия не имеешь, что это значит – побывать в моей шкуре. Быть загнанной в это тело, как в тупик, бояться даже громко дышать рядом с другими людьми. Если бы ты только это знал, никогда бы не стал говорить, что я могу быть счастлива такой жизнью.
– Перестань, Джульетта. Я только хотел…
– Нет. Позволь уж мне все тебе прояснить, Кенджи. Я убиваю людей. Я их действительно – ни много ни мало – убиваю. Вот в чем смысл моей «особенной» силы. Я не сливаюсь с общим фоном, не передвигаю предметы силой мысли и не могу похвастаться удивительными вытягивающимися конечностями. Дотронься до меня, и очень скоро ты умрешь. Попробуй пожить вот так целых семнадцать лет, а потом скажи, легко ли тебе будет принять самого себя таким, какой ты получился.
Я чувствую горечь во рту.
Для меня это что-то новое.
– Послушай, – говорит он, теперь намного мягче. – Я не собираюсь никого осуждать, это, надеюсь, понятно? И не хочу подчеркивать, что, если тебе этого не хочется, ты можешь подсознательно саботировать свои попытки разобраться до конца в себе самой. – Тут он в шутку поднимает вверх обе руки, словно считая себя побежденным. – Тут я сдаюсь. Видимо, в тебе действительно бушуют какие-то безумные силы. Тебе стоит только дотронуться до человека, и – бац! – все уже кончено. Но ведь кроме этого ты можешь крушить стены и прочие предметы, верно? А этому мне никогда не научиться, надеюсь, это тоже ясно тебе. Это было бы безумием, так что оказаться на твоем месте я никак не смогу.
– Вот именно, – киваю я, прижимаясь к сетке. – А было бы совсем неплохо.
– Ты так считаешь? – Кенджи поднимается с пола. – Это было бы здорово. И вот еще что. Если ты не будешь снимать перчатки, ты все равно сумеешь ломать разные преграды, но при этом никого не убивать. Все остаются целы и невредимы. Вот что нужно. Наверное, тогда ты бы стала чувствовать себя получше. Я угадал?
– Может быть.
– Здорово! А теперь тебе нужно расслабиться. – Он подходит к кирпичам и берет тот же самый, с которым недавно так беззаботно дурачился. – А вот что мы сделаем. Иди сюда.
Я послушно подхожу к нему и смотрю на кирпич в его руке. Он передает его мне, причем с такой осторожностью, будто вручает семейную реликвию.
– Итак, – начинает он, – ты должна сейчас чувствовать покой и умиротворение, ладно? Прочувствуй состояние всего своего организма до самого нутра. Перестань блокировать свою собственную энергию. У тебя в голове уже скопилось не меньше миллиона таких блоков. Не надо себя сдерживать.
– Никаких блоков у меня…
– Еще как есть! – фыркает он. – Определенно. У тебя даже не просто блоки, у тебя самый настоящий ментальный запор.
– Ментальный – что?!
– Сосредоточь весь свой гнев на этом кирпиче. На кирпиче, – повторяет он. – Помни о нем. Сосредоточься. Тебе нужно расколоть кирпич. Напомни себе, что именно этого тебе очень хочется. Это твой выбор. Ты это делаешь не для Касла, ты это делаешь не для меня, ты это делаешь не для того, чтобы сражаться с кем-либо. Тебе просто очень хочется этого, ну просто ради забавы. Потому что хочется – и все тут. Пусть твой разум и тело сделают это сами. Хорошо?
Я набираю в легкие воздух. Несколько раз киваю:
– Хорошо. Можно попробовать, наверное, только…
– Вот это да! – Он тихо присвистывает.
– Что? – Я оглядываюсь в недоумении. – Что случилось?..
– Ты даже ничего не почувствовала?
– Что я должна была почувствовать?
– Посмотри на свою руку!
Я чуть не задыхаюсь. Неуверенно отступаю на шаг. В моей руке какой-то красноватый песок и обожженная коричневая глина, разбитая на мельчайшие кусочки. Более крупные кусочки кирпича упали на пол, и еще немного его остатков просачиваются у меня между пальцами. Я осторожно подношу эту убийственную руку к лицу.
И смотрю на Кенджи.
Он покачивает головой и сам весь трясется от смеха.
– Я тебе сейчас так завидую, что ты и представить себе не в состоянии.
– Боже мой…
– Понимаю. Еще как ПОНИМАЮ. Вот так-то, глупенькая. А теперь подумай вот о чем: если ты можешь это сделать с кирпичом, что же ты сумеешь сотворить с телом человека…
Зря он это сказал.
Только не сейчас. Не после того, что случилось с Адамом. Не в тот момент, когда я пытаюсь собрать воедино кусочки своих мечтаний и надежд, чтобы склеить все вместе заново. Потому что у меня ничего не осталось. Потому что внутри меня еще теплится слабая надежда на то, что мы с Адамом все же найдем способ, как нам справиться со всем этим.
Где-то очень глубоко внутри себя я стараюсь еще ухватиться за малейшую возможность все исправить.
А теперь все пропало.
Потому что теперь Адам должен бояться не только моей кожи. Опасность представляют собой не только мое прикосновение, но и мои объятия, мои руки, поцелуи. Да любой мой поступок может причинить ему вред и серьезно покалечить. Я должна быть начеку, даже когда просто возьму его за руку. А теперь еще эти новости! Эта новая информация о том, насколько я могу быть смертельным оружием для любого!..
И не остается у меня никакой альтернативы…
Я навсегда, навечно останусь одна, потому что никто не может оставаться в безопасности рядом со мной.
Я опускаюсь на пол, мозг лихорадочно работает, но я прекрасно понимаю, что моя голова уже совсем не безобидное убежище, потому что я постоянно думаю, постоянно в чем-то сомневаюсь, чем-то интересуюсь. Похоже на то, что я попала в собственную ловушку и при этом пострадала.
Я поезд.
Который вышел из-под контроля и готов сойти с рельсов.
Потому что иногда можно увидеть саму себя как бы со стороны, можно увидеть себя такой, какой ты могла бы стать, могла бы быть, если бы что-то изменилось, стало другим. Но если приглядеться получше, то, что ты увидишь, может тебя сильно напугать. И тогда ты задумаешься, что может случиться, если тебе представится определенная возможность. Ты понимаешь, что это другая сторона тебя самой, та, которую ты не хочешь признавать. Та самая сторона, которую тебе лучше не видеть при свете дня. Ты всю свою жизнь пытаешься задавить ее, отбросить в сторону, выкинуть из головы. Ты даже пытаешься сделать вид, что этой стороны в тебе вовсе не существует.
И так можно жить довольно долго.
Очень долго ты остаешься в безопасности.
А потом все заканчивается.
Еще одно утро.
Еще один поход в столовую.
Я отправляюсь на завтрак, где снова встречу Кенджи перед очередным нашим занятием.
Вчера он все-таки сделал определенные выводы относительно моих способностей: он считает, что нечеловеческая сила в моем прикосновении является видоизмененной энергией. Но этот контакт кожи с кожей – только лишь самый незначительный пример моего таланта. Мой истинный дар представляет собой некую всеобъемлющую силу, которая может проявить себя в любой части моего тела.
Это могут быть и кости, и кровь и, разумеется, кожа.
Я согласилась с ним, что эта теория занятна, и добавила, что всегда считала себя какой-то извращенной версией венериной мухоловки. Он только и мог сказать: «О Боже мой! Ну конечно же. Ты именно на нее и похожа. Черт побери, как же я сам не догадался?!»
Достаточно прекрасная, чтобы заманить свою жертву в ловушку. Вот именно это он и добавил.
И еще, достаточно сильная, чтобы захлопнуться и уничтожить.
Достаточно ядовитая, чтобы суметь переварить жертву, если имеет место контакт с плотью.
«Так ты действительно съедаешь свою жертву», – сказал он мне, смеясь, как будто мы обсуждали что-то забавное, как будто это действительно было шуткой, как будто это вполне допустимо – сравнивать девушку с плотоядным растением. И даже весьма лестно. «Я прав? – добавил он. – Ты же сама говорила, что, когда ты касаешься людей, ты при этом как будто отбираешь у них энергию, да? И после этого ты сама наполняешься свежими силами, так?»
Я ему ничего не ответила.
«Значит, ты точная копия венериной мухоловки. Ты их заманиваешь. Потом захлопываешься. Потом пожираешь их», – подытожил он.
И я снова промолчала.
Тогда он промычал что-то невнятное и высказался: «Ты похожа на сексуальное и суперпугающее растение».
Я закрыла глаза. И в ужасе прикрыла рот ладонью.
«И что тут такого слишком уж неправильного? – спросил он меня. Нагнулся, чтобы встретиться со мной взглядом. Потянул меня за прядь волос, чтобы я тоже посмотрела на него. – Почему для тебя это так ужасно? Почему ты не хочешь признаться в том, что это восхитительно? – Он покачал головой. – Да ты чего-то просто недопонимаешь, тебе это известно? Это будет великолепно, если тебе только удастся овладеть своим даром в полной мере».
Овладеть.
Да.
Как легко было бы попросту захлопнуться на мире, окружающем меня. Высосать из него жизненную силу и оставить его умирать только потому, что кто-то велел мне это сделать. Потому что кто-то указал пальцем и провозгласил: «Это плохие парни. Вон те, которые вон там». Убей их. Убей, ты же доверяешь нам. Убей, ты ведь сражаешься в одной упряжке со справедливой командой. Убей, потому что они плохие, а мы хорошие. Убей, потому что это мы так говорим тебе. Потому что некоторые люди настолько глупы, что думают, будто существуют отчетливые светящиеся линии, разделяющие плохое и хорошее. И поэтому все так легко и просто различается, и потом можно идти спать с чистой совестью. Потому что все в порядке.
И нормально будет убить человека, потому что кто-то полагает, что тому не стоит жить.
Но вот что мне хочется сказать. Кто, черт возьми, ты такой, что имеешь право решать, кто будет жить, а кто нет?! Кто ты, чтобы решать, кого надо убивать? Кто ты такой, чтобы говорить мне, какого отца мне уничтожить, и какого ребенка осиротить, и какую мать оставить без сына, какого брата лишить сестры, какая бабушка будет рыдать по ночам, потому что ей придется хоронить внука?
Я хочу сказать тебе: кто, черт возьми, ты вообще такой, чтобы говорить мне, что это замечательно, что ты имеешь способности убивать людей, что это так интересно – заманивать в ловушку живую душу, и что это вообще честно – выбирать себе жертву? И все только потому, что я умею убивать без оружия. Мне хочется говорить злые вещи, обидные вещи, и бросать в воздух всякие оскорбления, и бежать далеко-далеко. Я хочу исчезнуть где-нибудь у самого горизонта или раствориться на обочине длинной дороги, если только это приблизит меня к свободе хоть на каплю. Но при этом я не знаю, куда бежать и что делать. Мне просто некуда бежать и негде скрыться.
И еще я чувствую ответственность.
Потому что бывают моменты, когда злость рассеивается и превращается в ноющую боль где-то у меня в животе, и я начинаю видеть этот мир и размышлять о людях и о том, что с ними стало. Тогда я думаю, осталась ли надежда, возможность или потенциал. Я рассуждаю о стаканах, и они у меня наполовину наполненные, потому что только так можно не только увидеть мир, но и ясно рассмотреть его. А еще я думаю о жертвах. И о компромиссах. Я думаю, а что бы произошло, если бы никто не стал сражаться, давать отпор и сопротивляться? Я думаю о том мире, где никто не восстает против несправедливости.
А что, если там правы все?
Или настало время сражаться?
Интересно, а вообще возможно ли оправдать убийство, если оно направлено на достижение окончания всех бед? И тогда я снова вспоминаю о Кенджи. Я размышляю о его словах. И кстати, стал бы он называть замечательным мой дар, если бы в качестве своей жертвы я бы выбрала его самого?
Думаю, вряд ли.
Кенджи уже поджидает меня.
Он вместе с Уинстоном и Бренданом сидит все за тем же самым столиком, и я подсаживаюсь к ним, отвлеченно кивая. Я стараюсь не смотреть ни на кого, и вообще все у меня сейчас перед глазами немного расплывается.
– Его здесь нет, – сообщает мне Кенджи, отправляя в рот ложку с едой.
– Что? – Я внимательно разглядываю вилку, ложку и сам столик. – Что ты с…
– Нет здесь, – выдает он уже с полным ртом.
Уинстон прокашливается и чешет затылок. Брендан начинает ерзать на своем месте.
– А-а-а… Я… То есть… – Мою шею обдает жаром, который начинает подниматься к голове. Я оглядываю этих трех парней, сидящих за столиком. Мне хочется спросить Кенджи, а где же Адам, почему его здесь нет, как у него дела, все ли с ним в порядке и регулярно ли он питается. Мне хочется задать ему миллион вопросов, которые, в общем-то, мне задавать не следует, к тому же мне абсолютно ясно, что никто из присутствующих не намерен обсуждать мою личную жизнь, тем более вдаваться в детали. И мне самой не хочется снова становиться печальной и жалкой девчонкой. Жалость мне вообще не нужна. Не хочу видеть вымученное сочувствие в их глазах.
Поэтому я устраиваюсь поудобнее. Прокашливаюсь.
– Как проходит патрулирование? – спрашиваю я Уинстона. – Хуже не становится?
Удивленный Уинстон останавливает ложку на полпути ко рту. Потом быстро проглатывает еду и закашливается. Отпивает глоток кофе – угольно-черного – и наклоняется чуть вперед, заговорщически сообщая:
– Становится еще более странным.
– Неужели?
– Да-да. Помните, ребята, я вам рассказывал, что Уорнер заявляется к нам каждую ночь?
Мы дружно киваем.
– Так вот, – говорит он, откидываясь назад и поднимая руки вверх, – что было прошлой ночью? Да ничего.
– Ничего? – Брендан удивленно приподнимает брови. – То есть как это – ничего?
– Я хочу сказать, что никого сегодня не было. – Он пожимает плечами. Берет со стола вилку. Накалывает кусочек еды. – Ни Уорнера, ни его солдат. Ни одного. А в позапрошлую смену? – Он оглядывает всех нас, прежде чем закончить свою мысль. – С полсотни солдат. А может, и того больше. А в эту ночь – ни единого.
– Ты об этом Каслу уже рассказал? – Кенджи уже не ест. Он уставился на Уинстона слишком уж серьезным взглядом и не сводит с него глаз. Это меня начинает беспокоить.
– Да. – Уинстон кивает и снова отпивает глоток кофе. – Я час назад отдал ему отчет о дежурстве.
– То есть ты хочешь сказать, что еще не ложился спать? – спрашиваю я, широко раскрыв глаза от удивления.
– Я за ночь до этого успел выспаться, – говорит он и небрежно отмахивается от меня. – Или за две. Не помню уже. Боже, кофе просто отвратительный, – объявляет он, допивая залпом свою порцию.
– Вот именно. Может быть, ты тогда отставишь его в сторону? – Брендан пытается отнять чашку у соседа.
Уинстон шлепает его по руке и бросает мрачный взгляд.
– Ну не у всех нас по жилам течет электрический ток, – замечает он. – Я не какая-нибудь долбаная электростанция, как ты.
– Ну подумаешь, я только один раз…
– Два раза!
– И то это был экстренный случай! – говорит Брендан, потупив взор.
– О чем это вы? – вмешиваюсь я.
– Вот этот парень, – тут Кенджи указывает большим пальцем на Брендана, – может перезарядить свое тело в буквальном смысле. И спать ему совсем не обязательно. Это безумие.
– Так нечестно, – бормочет Уинстон, разламывая пополам кусок хлеба.
Я поворачиваюсь к Брендану, у меня рот раскрыт от удивления.
– Не может быть.
Он кивает. Потом пожимает плечами:
– Ну только один раз и было-то.
– Два! – снова влезает Уинстон. – А еще он у нас эмбрион, – обращается он ко мне. – У него всегда полный запас энергии. Ну, это же у всех детишек так. Но он особенный – у него батарейки могут перезаряжаться.
– Я не эмбрион, – шипит Брендан, смотря на меня, при этом щеки его покрываются ярким румянцем. – Он… да он просто… – Он поворачивается к Уинстону. – Ты сам сумасшедший.
– Ага, – соглашаясь, кивает Уинстон с набитым едой ртом. – Я псих. Меня все бесит. – Он проглатывает еду. – А злюсь я потому, что смертельно устал. И голоден. И мне нужно еще выпить кофе. – Он поднимается со своего места. – Пойду выпрошу еще одну порцию.
– Мне показалось, что ты назвал его отвратительным.
– Да, но сейчас я просто грустный человек с очень скромными запросами. – Он смотрит на меня.
– Это верно, – подтверждает Брендан.
– Заткнись, эмбрион.
– Но за завтраком разрешено пить только одну чашку, – напоминает Кенджи, пытаясь встретиться с Уинстоном взглядом.
– Не волнуйся, я всегда говорю им, что беру твою порцию, – говорит он и уходит.
Кенджи смеется, плечи у него подергиваются.
– Никакой я не эмбрион, – бормочет себе под нос Брендан и яростно тычет вилкой в свою тарелку.
– А сколько тебе лет? – спрашиваю я, потому что мне становится любопытно узнать его возраст. У него ослепительно белые волосы и такие яркие голубые глаза, что он кажется каким-то ненастоящим. Он похож на человека, который не может состариться. Он останется таким же неземным и утонченным навечно.
– Двадцать четыре, – отвечает он, довольный тем, что ему представился случай официально объявить о том, что он уже взрослый мужчина. – Вернее, только что исполнилось двадцать четыре. У меня на прошлой неделе был день рождения.
– Ой, правда? – Я опять удивляюсь. На вид ему не больше восемнадцати. Теперь мне интересно, а как это – справлять день рождения в «Омеге пойнт»? – Что ж, тогда с днем рождения, – улыбаюсь я. – Я надеюсь… я надеюсь, что этот год будет для тебя удачным. И… – Я пытаюсь подобрать нужные слова. – И желаю тебе много-много счастливых дней.
Он тоже немного озадачен и смотрит теперь мне в глаза. Добродушно скалится.
– Спасибо. – Улыбка становится еще шире. – Большое спасибо. – Он и не собирается отворачиваться.
Меня бросает в жар.
Я пытаюсь догадаться, почему он продолжает улыбаться мне, почему улыбка не сходит с его уст даже тогда, когда он наконец отводит взгляд в сторону, и почему Кенджи смотрит на меня и едва сдерживает смех, а я так растеряна и смущена и никак не могу придумать, что мне сейчас надо сказать, чтобы выбраться из этой дурацкой ситуации.
– Ну, так чем же мы будем заниматься сегодня? – наконец выговариваю я, надеясь на то, что голос мой сейчас прозвучал совершенно нейтрально.
Кенджи допивает стакан воды. Вытирает рот.
– Сегодня, – говорит он, – я буду учить тебя стрелять.
– Из пистолета?
– Ага. – Он хватает поднос. Берет со стола и мой тоже. – Подожди здесь, я сейчас их отнесу. – Он собирается уйти, потом останавливается и, повернувшись к Брендану, добавляет: – Выкинь все это из головы.
Брендан смущен:
– Что именно?
– Ничего не выйдет.
– Да что такое я…
Кенджи, многозначительно приподняв брови, продолжает смотреть на него.
Брендан закрывает рот. Щеки его снова розовеют.
– Сам знаю.
– Вот именно. – Кенджи осуждающе качает головой и уходит.
Неожиданно Брендан вспоминает о каких-то своих срочных делах и покидает столовую.
– Джульетта? Джульетта!
– Пожалуйста, проснись…
Я резко вдыхаю и сажусь в кровати. Сердце взволнованно стучит, глаза не перестают моргать, я пытаюсь сообразить, что происходит. Я все моргаю и моргаю, не в силах остановиться.
– Что такое? Что случилось?
– Кенджи тебя ждет там, в коридоре, – говорит Соня.
– Он сказал, что ты ему срочно нужна, – добавляет Сара, – там что-то произошло…
Я так стремительно выпрыгиваю из постели, что стягиваю вместе с собой простыни прямо на пол. Потом шарю руками на ощупь все вокруг в поисках костюма, так как сплю я в пижаме, позаимствованной у Сары, и собираюсь с мыслями, стараясь не паниковать заранее.
– А ты в курсе, что там у них стряслось? – спрашиваю я. – Тебе уже известно… ну, он сказал тебе что-нибудь конкретное…
Соня пихает мне костюм прямо в руки, говоря при этом:
– Нет, он просто сказал, что дело срочное, у них что-то случилось, и попросил нас немедленно разбудить тебя.
– Хорошо. Я уверена, что все будет в порядке, – говорю я, хотя сама не понимаю, зачем я это сказала и как мои слова могут успокоить их. Жаль, что нельзя сейчас включить свет, потому что его отключают по ночам, а включается он только через центральный распределитель. Это еще и способ экономить энергию. Кроме того, таким образом здесь создается видимость ночи и дня. Вот почему свет включается только в определенные часы.
Наконец мне удается надеть костюм, я быстро застегиваю молнию и направляюсь к двери. В этот момент меня зовет Сара. Она держит в руках мои полусапожки.
– Спасибо тебе, спасибо вам обеим, – говорю я.
Они кивают мне несколько раз.
Я натягиваю обувь на ноги и выбегаю из комнаты.
И тут же врезаюсь во что-то твердое.
Это человек. Мужчина.
Я слышу, как он делает резкий вдох, чувствую его крепкие руки на своей талии и понимаю, что кровь в моем теле готова выплеснуться наружу.
– Адам. – Мне не хватает воздуха.
Он не отпускает меня. Я слышу, как тревожно бьется его сердце, так громко и отчетливо в полной тишине. Он стоит на месте, такой напряженный, и я осознаю, что он изо всех сил пытается совладать с собой.
– Привет, – шепчет он, и у меня создается впечатление, что он затаил дыхание и вообще перестал дышать.
Мое сердце грозит остановиться.
– Адам, я…
– Я не могу отпустить тебя, – говорит он, и я чувствую, как дрожат его руки, немножко, конечно, но все же мне это заметно. Словно ему трудно удержать их в одном положении. – Я не могу тебя отпустить. Я пытаюсь, но я…
– Тогда я буду тут как раз к месту, да? – Кенджи выхватывает меня из рук Адама и набирает в легкие воздуха. – Боже мой! Вы, ребята, уже все закончили? Нам пора идти.
– Что… что тут происходит? – запинаясь, выговариваю я, стараясь взять себя в руки как можно быстрее. Мне не нравится, что Кенджи постоянно вмешивается в мою жизнь в самые ответственные, в самые уязвимые моменты. Мне хочется, чтобы он видел меня сильной и уверенной в себе. Но уже в следующее мгновение я удивляюсь себе самой: и давно меня начало интересовать мнение Кенджи?
– Все в порядке? – интересуюсь я.
– Понятия не имею, – отвечает Кенджи и направляется вперед по коридору. Он, наверное, знает все эти переходы наизусть. Лично я ничего не вижу перед собой. Мне приходится почти бежать, чтобы не отставать от него. – Но, – добавляет он, – я совершенно уверен в том, что случилось что-то дерьмовое, и утверждаю это вполне официально. Примерно пятнадцать минут назад Касл передал мне сообщение. Там говорилось, чтобы я взял с собой тебя и Кента и привел вас к нему в кабинет. Как можно скорее. Вот именно этим, – подытоживает он, – я в данный момент и занимаюсь.
– Но… почему сейчас? Почему среди ночи?
– Я понимаю, что экстренный подъем среди ночи никак не вписывается в твое расписание, принцесса.
Я решаю, что пока мне лучше всего будет промолчать.
Мы следуем за Кенджи и подходим к единственной двери в конце очередного коридора.
Он стучит два раза, выжидает. Стучит три раза, выжидает. Потом стучит еще один раз.
Я думаю о том, надо ли мне все это запоминать или не стоит.
Дверь со скрипом сама собой открывается, и Касл жестом приглашает нас зайти.
– Закройте за собой, – говорит он из-за письменного стола. Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы привыкнуть к освещению в кабинете. На столе у Касла стоит самая обыкновенная настольная лампа. Но она горит достаточно ярко, так, что хорошо видна вся небольшая комната. Я пользуюсь моментом и оглядываюсь по сторонам.
Кабинет Касла – это самая обыкновенная комната с несколькими книжными шкафами и письменным столом, исполняющим роль автоматизированного рабочего места. Все тут сделано из металлолома. Стол, например, подозрительно напоминает часть кузова бывшего пикапа.
На полу лежат кипы бумаг и книг. Тут же я вижу всевозможные механизмы, части компьютеров, засунутые между книгами на полках, тысячи проводов и элементы каких-то электроприборов, выдернутые из своих корпусов. Они либо повреждены, либо сломаны, а может, составляют часть какого-то неведомого мне проекта, над которым сейчас трудится Касл.
Другими словами – не кабинет, а полный бардак.
Чего я никак не ожидала увидеть, учитывая тот факт, что Касл – человек исключительно собранный.
– Присаживайтесь, – предлагает он. Я снова оглядываюсь, но вместо стульев нахожу только две перевернутые урны и старенькую табуретку. – Я сейчас вами займусь. Дайте мне всего одну минуточку.
Мы киваем. Садимся. Ждем. Рассматриваем его кабинет.
Только теперь я понимаю, почему Каслу вовсе не нужен порядок в этом месте.
Похоже, он серьезно чем-то занят, но чем именно, мне не видно, да это и не важно. Я внимательно наблюдаю за тем, как он работает. Его руки движутся вверх и вниз, перемещаются влево и вправо, и все то, что ему требуется в данный момент, притягивается к нему само по себе. Нужный чертеж? Блокнот? Часы, заваленные книгами на дальней полке? Ему требуется карандаш, и он поднимает руку, чтобы схватить его на лету. Он ищет записи и для этого всего-навсего поднимает один палец.
Ему действительно не нужен никакой порядок. Он обладает своей собственной неповторимой системой.
Это невероятно.
Наконец он поднимает на нас взгляд. Откладывает ручку в сторону. Кивает. Снова кивает.
– Хорошо. Хорошо, вы все здесь.
– Совершенно верно, – подтверждает Кенджи. – Вы же говорили, что мы срочно нужны вам для важного разговора.
– Все верно. – Касл складывает руки на столе. – Все верно. – Глубоко вздыхает. – Верховный главнокомандующий прибыл в штаб-квартиру Сектора 45.
Кенджи тихо чертыхается.
Адам застывает на месте.
Я смущена:
– А кто он такой, этот Верховный главнокомандующий?
Касл внимательно смотрит на меня.
– Отец Уорнера. – Он прищурился и изучает меня. – Разве вы не знали, что отец Уорнера и есть Верховный главнокомандующий Оздоровления?
– Ах вот оно что, – выдыхаю я, стараясь себе представить, каким чудовищем должен быть отец Уорнера. – Я… да, я это знала, – говорю я.
– Хорошо, – подытоживает Касл. – Всего в мире шесть Верховных главнокомандующих, по одному в каждой из шести секций, на которые разделена вся планета. Это Северная Америка, Южная Америка, Европа, Азия, Африка и Океания. Каждая секция разделена, в свою очередь, на 555 секторов, что составляет в целом 3330 секторов. Отец Уорнера не только отвечает за наш континент, он еще и один из основателей Оздоровления, а в настоящее время, кроме всего прочего, наша самая реальная угроза.
– Но мне казалось, что секторов всего 3333, – говорю я Каслу, – а не 3330. Или я что-то путаю?
– Есть еще три командных пункта стратегического назначения, – поясняет мне Кенджи. – Мы почти уверены в том, что один из них находится в Северной Америке, но точное их местоположение никому не известно. Поэтому, – добавляет он, – ты помнишь все правильно. У Оздоровления какая-то нездоровая тяга к подобным числам. Подумай сама: 3333 сектора всего, по 555 на континенте. И все они уравнены, несмотря на размеры площади. Похоже, они возомнили, что таким образом они показывают справедливое разделение всего и везде, но на самом деле это просто несусветная чушь.
– Ничего себе! – Я обескуражена. Каждый божий день я снова и снова убеждаюсь в том, что мне предстоит узнать еще очень многое. Я смотрю на Касла. – И что же в этом такого срочного? Подумаешь, отец Уорнера прибыл в сектор, а не пребывает на одном из командных пунктов…
Касл понимающе кивает.
– Да, но он… – Он замолкает, словно сомневается в том, стоит ли ему раскрывать карты до конца. Прокашливается. – Ну… Позвольте, я начну с самого начала. Очень важно, чтобы вы были в курсе всех подробностей.
– Мы внимательно слушаем, – выпрямившись, заявляет Кенджи. Глаза его устремлены на Касла, мышцы напряжены. – Продолжайте.
– Скорее всего, – говорит Касл, – он уже некоторое время пробыл в городе. Он приехал тихо, соблюдая осторожность, где-то около двух недель назад. Очевидно, до него дошло все то, что случилось с его сыном, и ему это не понравилось. Он… – Касл шумно вздыхает. – Он… особенно недоволен тем, что произошло именно с вами, мисс Феррарс.
– Со мной? – Как тревожно стучит сердце. Как стучит сердце. Как оно стучит.
– Да, – подтверждает Касл. – Наши источники сообщают, что он негодует. Уорнер позволил вам сбежать. И кроме того, он при этом потерял двух своих солдат. – Он кивает в сторону Адама и Кенджи. – Но, что еще хуже, среди гражданского населения ходят слухи о некой ущербной девушке с ее странными способностями. Одно и другое складывается вместе, и становится понятно, что существует подпольное движение – наше движение, – которое готово дать отпор оздоровленцам. В связи с этим местное население проявляет беспокойство, могут начаться волнения, поскольку каждому уже хочется лично присоединиться к сопротивлению. Итак, – Касл складывает ладони вместе, – совершенно очевидно, что отец Уорнера прибыл к нам сюда с тем, чтобы возглавить неизбежную войну и устранить все сомнения относительно всевластия Оздоровления. – Он замолкает и смотрит на каждого из нас по очереди. – Другими словами, он прибыл сюда, чтобы одновременно наказать и нас, и своего собственного сына.
– Но наши планы от этого не меняются, верно? – спрашивает Кенджи.
– Не совсем так. Мы всегда знали, что воевать нам придется, но сейчас… меняется многое. Теперь, когда отец Уорнера появился в городе, война разразится раньше, чем мы это предполагали, – говорит Касл. – И будет она более масштабной, чем мы рассчитывали. – Он мрачно смотрит на меня. – Мисс Феррарс, боюсь, что нам очень понадобится ваша помощь в этом деле.
Я удивленно смотрю на него:
– Моя?
– Да.
– А вы… вы на меня больше не сердитесь?
– Вы уже не ребенок, мисс Феррарс. Я не могу винить вас за то, что вы слишком остро отреагировали на некоторые события. Кенджи тоже уверен в том, что ваше недавнее поведение может быть лишь результатом вашего невежества, а вовсе не злого умысла, и я разделяю его мнение. Я верю ему. Но я хочу, чтобы вы понимали одно: мы сейчас единая команда. И нам требуется ваша помощь. То, чем вы обладаете – ваша сила, – она не имеет аналогов. Особенно сейчас, после занятий с Кенджи, вы уже имеете некоторое представление о том, на что вы способны, и вы нам очень нужны. Мы, со своей стороны, также сделаем все возможное, чтобы поддержать вас. Мы снабдим ваш костюм всем необходимым, обеспечим вас оружием. Уинстон… – Тут он замолкает и переводит дыхание. – Уинстон, – теперь его голос становится тише, – только что разработал новый дизайн ваших перчаток, они уже готовы. – Касл смотрит мне в глаза. – Мы хотим, чтобы вы присоединились к нашей команде. Если вы согласны сотрудничать со мной, я вам обещаю потрясающие результаты.
– Конечно, – шепчу я, стараясь, чтобы мой взгляд тоже казался исключительно серьезным в такой ответственный момент. – Конечно, я вам помогу.
– Хорошо, – кивает Касл. – Это очень хорошо. – Он кажется каким-то отвлеченным, словно думает о чем-то своем, откинувшись на спинку стула. Проводит усталой рукой по лицу. – Спасибо вам.
– Простите, сэр, – вставляет слово Кенджи. – Я не хочу показаться бестактным, но, может быть, вы все же поясните нам, что происходит?
Касл кивает.
– Да разумеется, – говорит он. – Да-да, конечно же. Я… простите меня. Ночь была исключительно трудной.
– Так что же случилось? – спрашивает Кенджи. В его голосе звучит тревога.
– Он… он переслал нам сообщение.
– Отец Уорнера? – спрашиваю я. – Отец Уорнера связался с нами? – Я оглядываюсь на Адама и Кенджи. Адам недоуменно моргает, губы его чуть приоткрыты от удивления. Кенджи выглядит так, словно ему внезапно стало нехорошо.
Я начинаю паниковать.
– Именно так, – снова кивает Касл. – Отец Уорнера. Он хочет встретиться. Он хочет… поговорить.
Кенджи вскакивает со своего места. Он побледнел.
– Нет… сэр… это подстава… он не будет ни с кем разговаривать, вы же понимаете, что это чистая ложь…
– Он взял в заложники четырех наших людей, Кенджи. Боюсь, что у нас просто не остается выбора.
– Что?! – Кенджи как будто обмяк. Теперь в его голосе звучит самый настоящий ужас. – Кто? Как…
– Уинстон и Брендан патрулировали территорию сегодня ночью. – Касл качает головой. – Я не знаю, что у них там наверху произошло. Наверное, противник устроил засаду. Они ушли достаточно далеко, камеры запечатлели только то, что Эмори и Йан заметили что-то неладное вдали и решили проверить обстановку. Больше на пленке ничего не видно. Эмори и Йан, – добавляет он, – тоже не вернулись.
Кенджи снова садится на свое место, спрятав лицо в ладони. Внезапно он смотрит на нас так, будто в его сердце родилась надежда.
– Но Уинстон и Брендан, может быть, найдут выход из этого положения? Верно? Они могут что-нибудь сообразить, у них достаточно смекалки на двоих, они наверняка что-то придумают, да?
Касл сочувственно улыбается:
– Я не знаю, куда он их забрал и как с ними там обходятся. Может быть, их бьют, или они уже… – он колеблется, – или они уже подверглись пыткам, или даже застрелены… Может быть, они в данный момент истекают кровью и находятся при смерти… ну, в таком случае вряд ли они смогут дать отпор своим врагам. И даже если кому-то удастся выжить, – добавляет он, – или представится возможность бежать, они не станут оставлять товарищей в опасности.
Кенджи вжимает кулаки в свои бедра.
– Итак, он хочет разговаривать. – Впервые за все время голос подает Адам.
Касл кивает.
– Лили нашла вот эту посылочку на том месте, где исчезли наши друзья. – Он перебрасывает нам небольшой рюкзачок, и мы по очереди исследуем его. В нем лежат сломанные очки Уинстона и рация Брендана. И то и другое вымазано кровью.
Мне приходится сжать ладони вместе, чтобы они не так заметно тряслись.
А я ведь только начинала получше узнавать этих ребят. Я только-только познакомилась с Эмори и Йаном. Я начала выстраивать дружеские отношения с людьми из «Омеги пойнт». Я только что завтракала с Бренданом и Уинстоном. Я смотрю на часы в кабинете Касла. Половина четвертого. Значит, я видела их примерно двадцать часов назад.
А у Брендана на прошлой неделе был день рождения.
– Уинстон что-то знал, – слышу я свой собственный голос. – Он понимал, что-то тут не в порядке. Он говорил, что там, наверху, происходит нечто странное. Это он насчет солдат…
– Я знаю, – подтверждает Касл и снова качает головой. – Я много раз перечитывал все его отчеты. – Он щиплет себя за переносицу большим и указательным пальцами. Закрывает глаза. – Я только начал приходить к каким-то выводам. Но было уже поздно. Я опоздал.
– Так что же они задумали? – спрашивает Кенджи. – У вас есть какая-нибудь теория?
Касл вздыхает. Отводит руки от лица.
– Ну, теперь нам понятно, почему Уорнер выходил каждую ночь вместе со своими солдатами. Он мог себе это позволить – покидать базу чуть ли не каждую ночь в течение достаточно долгого времени.
– Это из-за его отца, – вставляет Кенджи.
Касл кивает:
– Да. Мое мнение таково, что Верховный сам послал Уорнера в город. Он хотел, чтобы его сын начал более активную охоту на нас. Он с самого начала знал о нашем существовании. – Касл поворачивается ко мне и продолжает: – Этот Верховный никогда не был дурачком. Он всегда верил слухам насчет нас и понимал, что мы не теряем времени даром. Но раньше мы не представляли для него опасности. Теперь все изменилось. Теперь о нас ведутся разговоры среди гражданского населения и равновесие сил меняется. Люди заряжаются новой энергией. Они ищут надежду в нашем сопротивлении. А Оздоровление этого допустить не может. Только не сейчас.
– Как бы там ни было, – говорит он, – очевидно, вход в «Омегу пойнт» обнаружить им так и не удалось. Поэтому они решили ограничиться захватом заложников, провоцируя нас выйти на поверхность и выдать себя. – Касл достает из пачки бумаг какой-то листок. Внимательно смотрит на него. Это записка. – Здесь описаны условия, – поясняет он. – Верховный дает весьма специфические указания, которые мы должны выполнить.
– И что же дальше? – Кенджи напрягся.
– Пойдут трое. Вы трое.
Ничего себе!
– Что? – Адам изумленно смотрит на Касла. – А почему именно мы?
– Он не ищет встречи со мной, – говорит Касл. – Я не представляю для него интереса.
– И вы на это согласились? – спрашивает Адам. – Вы готовы бросить нас ему в лапы?
Касл подается вперед:
– Разумеется, нет.
– Значит, у вас есть какой-то план? – настораживаюсь я.
– Верховный хочет встретиться именно с вами завтра ровно в полдень. То есть фактически это уже сегодня в определенном месте на неконтролируемой территории. Все детали обговорены в записке. – Он набирает в легкие воздух. – И хотя я точно знаю, чего он хочет, я полагаю, направимся туда мы все вместе. В конце концов, мы уже долго к этому готовились. Я не сомневаюсь в том, что он задумал нечто омерзительное, и я сильно сомневаюсь в том, что ему не терпится поболтать с вами за чашечкой чая. Поэтому я полагаю, мы должны быть готовы отразить наступление. Само собой, его люди будут хорошо вооружены и готовы к атаке. Ну и я тоже готов повести своих людей в бой.
– Выходит, мы выступаем в роли наживки? – хмурится Кенджи. – Нам ведь даже сражаться не придется – мы будем отвлекающим маневром. Так, что ли?
– Кенджи…
– Чушь какая-то! – вступает в разговор Адам, и я удивлена его эмоциями. – Должен быть другой способ вести переговоры. Нам нельзя соглашаться на его правила. А этот шанс надо использовать с выгодой для себя. Можно самим устроить засаду… Можно придумать какую-нибудь диверсию или самим начать наступление. Ну, я не знаю, взорвать там что-нибудь или поджечь. Другими словами, совершить что-то из ряда вон выходящее, чтобы окончательно сбить их с толку и превратить все это в свое преимущество. Разве у нас нет таких людей?
Касл снова поворачивается ко мне.
Адам смотрит на него так, словно готов в любой момент броситься на него.
– Вы просто с ума сошли…
– Нет, у нас нет других таких людей, которые могли бы совершить нечто такое… потрясающее.
– Вы полагаете, это забавно? – огрызается Адам.
– Боюсь, что как раз наоборот, мистер Кент. И ваша злость в нашей ситуации ничем не поможет. Впрочем, вы можете не участвовать в этом походе. Только я попрошу – лично я – мисс Феррарс помочь нам в этом деле. Собственно, именно ее-то и хочет видеть Верховный. А послать вместе с ней вас двоих было исключительно моей инициативой.
– Что?!
Мы все трое поражены услышанным.
– Меня? Почему меня?
– Хотел бы я сам это знать, – честно признается Касл. – Но мне почти ничего не известно. Из имеющейся у меня информации я могу только сделать вывод о том, что Уорнер совершил непростительную ошибку. Ее нужно исправлять. И вы стали главной ее причиной. – Пауза. – Отец Уорнера настоятельно требует именно вас в обмен на заложников. Он утверждает, что, если вы не появитесь в условленном месте в означенное время, он расстреляет наших людей. И у меня нет причин сомневаться в его словах. Убивать невиновных ему не впервые.
– И вы позволите ей вот так запросто идти в лапы врага?! – Адам вскакивает со своего места, и его урна при этом переворачивается. – Вам даже нечего к этому добавить? И вы хотите сказать, что она не является целью для них? Да вы спятили!
Касл трет рукой лоб. Несколько раз шумно вдыхает и выдыхает, чтобы успокоиться.
– Я не собираюсь отпускать ее в лапы врага. Я говорю вам, что мы выступим все вместе. Но вы двое отправитесь с мисс Феррарс. Вы трое и раньше работали вместе, а у вас и мистера Кента имеется и специальная военная подготовка. Вы владеете необходимой техникой, вам знакома и их стратегия тоже. Вы сможете обеспечить девушке безопасность и сами станете элементом неожиданности. Именно ваше присутствие станет тем самым преимуществом для нас, о котором вы говорили. Если она действительно так ему понадобилась, ему придется иметь дело со всеми троими…
– Правда? Ну не знаю… – Кенджи старается казаться беззаботным. – Может быть, он сразу же пристрелит нас и утащит Джульетту с собой. А мы в это время, будучи уже трупами, вряд ли сумеем ему в этом помешать.
– Все в порядке, – говорю я. – Я это сделаю. Я пойду.
– Что?! – Адам в панике. Он смотрит на меня выпученными от ужаса глазами. – Джульетта, нет…
– Может быть, тебе нужно немного времени, чтобы все обдумать хорошенько? – нервно интересуется Кенджи.
– Вы можете никуда не ходить, если не хотите, – говорю я. – Лично я пойду.
Касл улыбается, на его лице читается явное облегчение.
– Мы же из-за этого здесь и находимся, правда? – Я оглядываю присутствующих. – Для того чтобы дать им отпор. А это для нас отличный шанс.
Касл сияет, в глазах его светится нечто напоминающее гордость.
– Мы будем с вами каждую секунду, мисс Феррарс. Вы можете смело на нас рассчитывать.
Я киваю.
И осознаю, что, наверное, именно так я и должна поступить. Может быть, ради этого я и оказалась здесь.
Может быть, мне суждено умереть именно так.
Утро проходит как в тумане.
Надо очень многое успеть, ко многому подготовиться, причем подготавливается одновременно большое количество самых разных людей. Правда, лично я твердо уверена в том, что это будет именно моя битва. У меня остались кое-какие дела, которые мне необходимо завершить. Я понимаю, что эта встреча вряд ли будет иметь какое-то отношение к Верховному главнокомандующему. У него нет никаких причин интересоваться моей персоной. Я даже ни разу в жизни не видела этого человека. Я для него просто какой-то бездушный объект, не представляющий особой ценности.
Этот шаг совершил Уорнер.
Скорее всего вообще всю эту историю с самого начала замышлял не кто иной, как Уорнер. Каким-то образом это должно было быть связано только с ним одним. Это сигнал – мне совершенно очевидно, что он по-прежнему хочет заполучить меня в свое распоряжение, он не отчаялся. И мне придется встретиться с ним лицом к лицу.
Мне только интересно, как он заставил отца устроить все это. Какие струны ему пришлось натянуть для этого.
Надеюсь только, что очень скоро все выяснится.
Кто-то зовет меня по имени.
Я застываю на месте.
Резко поворачиваюсь на голос.
Это Джеймс.
Он подбегает ко мне в коридоре возле столовой. Волосы у него все такие же светлые, глаза ярко-синие, совсем как у его старшего брата. Но я скучала по Джеймсу по-своему, мне очень не хватало его, но при этом свою тоску по отношению к мальчику я никак не связывала с Адамом.
Джеймс – необычный парнишка. Он очень сообразительный для десяти лет, просто его очень часто недооценивали. Сейчас он спрашивает меня, могли бы мы поговорить. И указывает мне на пустой коридор, где мы можем уединиться.
Я киваю. Следую за ним в туннель.
Очень скоро он останавливается, и мне кажется, чувствует он себя дискомфортно. Мне странно слышать, что он вообще решился поговорить со мной, ведь за три недели, пока мы находимся здесь, мы с ним ни разу не перебросились даже парой слов. Он начал проводить все свое свободное время с другими мальчишками, обитающими в «Омеге пойнт», и мы сразу же потеряли контакт. Джеймс перестал улыбаться мне при встрече, не махал больше рукой в знак приветствия, когда мы виделись с ним в столовой. Мне всегда казалось, что это все происходит из-за слухов обо мне, которые распространяют другие мальчишки, и я решила, что мне лучше пока оставаться в сторонке и не лезть к нему со своей дружбой. Но теперь, после всего того, что произошло с Адамом, – и тем «спектаклем», который мы с моим возлюбленным устроили в коридоре возле столовой, – я буквально поражена желанием Джеймса вообще иметь со мной что-то общее.
Он не поднимает головы и шепчет:
– Я на самом деле очень злился на тебя.
И швы, стягивающие мне сердце, начинают лопаться один за другим.
Наконец он осмеливается посмотреть на меня. Он глядит так, словно пытается определить, расстроили меня его первые слова или нет. Буду ли я на него сердиться за то, что он решил вызвать меня на откровенный разговор, или все обойдется. Я не знаю точно, что он видит на моем лице, но, похоже, он уже сам обезоружен. Он сует руки в карманы. Чертит носком кроссовки какие-то невидимые круги на полу. И продолжает:
– Ты раньше мне не говорила, что убила человека.
Я нервно вдыхаю и задумываюсь над тем, как лучше всего отреагировать на данное заявление. Интересно, а кто-нибудь еще, кроме Джеймса, вообще осмелился бы когда-нибудь обратиться ко мне с таким обвинением? Думаю, нет. Итак, я осторожно киваю. И говорю:
– Прости меня. Конечно, я должна была рассказать те…
– А почему не рассказала? – пронзительно кричит он, повергая меня в ступор в очередной раз. – Почему ничего не сказала? Почему об этом знали буквально все? Все, кроме меня?!
На мгновение я цепенею. Меня обескураживает боль в его голосе, боль и обида. И еще гнев, сверкающий в его глазах. Я никогда и не подозревала, что он считает нас с ним друзьями. А надо было бы! Джеймс вообще видел мало людей за всю свою жизнь. Адам по большому счету сам стал целым миром для своего младшего брата. А Кенджи и я были теми единственными взрослыми людьми, с которыми он близко познакомился до переезда в «Омегу пойнт». Для осиротевшего ребенка было очень важно завести новых друзей. Но я была так увлечена своими собственными проблемами, что мне и в голову не пришло разобраться с тем, что происходило в это же время с Джеймсом. Я и подумать не могла, что мое упущение он посчитает самым настоящим предательством. И что слухи, которые донесли до него другие мальчишки, ранят его так же сильно, как в свое время ранили и саму меня.
Поэтому я решаю сесть рядом с ним на пол прямо здесь, в туннеле. Я жестом приглашаю его устроиться рядом с собой. И говорю ему чистую правду:
– Я не хотела, чтобы ты возненавидел меня.
Он смотрит куда-то в пол и выдает:
– А я не питаю к тебе никакой ненависти.
– Правда?
Он хватается пальцами за шнурки. Вздыхает. Качает головой.
– И мне совсем не нравилось все то, что они говорят про тебя, – сообщает он мне, но уже гораздо тише. – Другие мальчики. Они говорят, ты вредная и гадкая, а я им сказал, что нет. Я говорил, что ты спокойная и милая. И что у тебя очень красивые волосы. А они мне не верят и думают, что я вру.
Меня как будто ужалили в сердце. Я шумно сглатываю.
– Ты и вправду считаешь, что у меня красивые волосы?
– Почему ты убила его? – спрашивает меня Джеймс. Он широко раскрыл глаза, он готов выслушать меня и понять. – Он что же, хотел сделать тебе что-то плохое? Ты испугалась?
Перед тем как ответить, я несколько раз вдыхаю и выдыхаю.
– Ты помнишь, – начинаю я, чувствуя себя при этом не слишком уверенно, – что Адам тебе рассказывал про меня? Ну, то, что, когда я прикасаюсь к кому-нибудь, это вызывает сильную боль?
Джеймс кивает.
– Ну так вот, что-то в этом роде и произошло, – говорю я. – Я коснулась его, и он умер.
– Но почему? Почему ты трогала его? Потому что ты хотела, чтобы он умер?
Мое лицо становится фарфоровым. И я чувствую, как оно раскалывается на кусочки.
– Нет, – отвечаю я, мотая головой. – Но я тогда сама была еще девочкой, года на два постарше тебя. Я не понимала, что я делаю. И я не знала, что могу убивать людей одним только прикосновением. Это было в магазине. Он упал, а я хотела помочь ему подняться на ноги. – Долгая пауза. – Это было не нарочно, несчастный случай.
Некоторое время Джеймс молчит.
Он смотрит на меня, потом на свои кроссовки, на колени, подтянутые к груди. Наконец, на землю, после чего начинает говорить:
– Прости, что я так злился на тебя.
– Прости, что не рассказала тебе сразу всю правду, – шепчу я в ответ.
Он кивает. Чешет кончик носа. Смотрит на меня:
– Значит, мы снова будем друзьями?
– А ты хочешь быть моим другом? – Я часто моргаю, чтобы прогнать жалящие глаза слезы. – Ты меня не боишься?
– А ты будешь делать мне больно?
– Никогда.
– Тогда почему я должен тебя бояться?
Я смеюсь в основном потому, что мне не хочется расплакаться. Я киваю ему снова и снова, не в силах остановиться.
– Да, – говорю я, – давай снова будем друзьями.
– Хорошо, – отвечает он и поднимается со своего места. – Потому что я больше не хочу в столовке сидеть за одним столиком с теми мальчишками.
Я тоже встаю и отряхиваю пыль со своего костюма.
– Тогда питайся вместе с нами, – предлагаю я. – Ты можешь подсаживаться за наш столик.
– Отлично. – Он кивает. Потом снова смотрит куда-то в сторону. Тянет себя за мочку уха. – А ты знала, что Адам постоянно ходит такой грустный? – И он обращает ко мне взгляд своих синих глаз.
Я не могу говорить. Не в состоянии выговорить ни единого слова.
– Адам говорит, что ему грустно из-за тебя. – Джеймс смотрит на меня так, будто ждет, что вот сейчас я скажу что-то такое, что опровергнет его слова. – Ты ведь тоже случайно причинила ему боль, да? Его переводили в медицинский отсек, ты об этом знала? Он болел.
Мне начинает казаться, что сейчас я распадусь на составные части, прямо здесь и сейчас, но этого почему-то не происходит. Я не могу ему лгать.
– Да, – говорю я Джеймсу. – Я случайно сделала ему больно, но теперь… теперь я к нему не подхожу. А поэтому я больше не могу причинить ему боль.
– Тогда почему он все равно грустный? Если ты больше не делаешь ему больно?
Я мотаю головой, сжимаю губы, потому что не хочу плакать и не знаю, что ему ответить. Похоже, Джеймс все понимает.
Он внезапно обнимает меня.
Обнимает меня. Прижимается ко мне и просит меня не плакать, потому что он верит мне. Он верит в то, что я причинила боль Адаму случайно. И тому маленькому мальчику тоже. Потом внезапно добавляет:
– Только сегодня будь осторожна. И надери им задницы как следует, ладно?
Я поражена. И не только тем, что он употребил грубое слово, но он впервые сам коснулся меня. Я стараюсь не нарушать этого контакта по возможности дольше, но мне кажется, что мое сердце растаяло окончательно и теперь плещется где-то на полу крохотной лужицей.
И только потом до меня доходит: о нашей операции здесь знают буквально все.
Джеймс и я вместе заходим в столовую, и я уже вижу, что на меня смотрят по-другому. Лица, обращенные на меня, полны гордости, надежды и понимания. И никакого страха. Никакого подозрения. Значит, я совершенно официально стала одной из них. Я буду сражаться вместе с ними, за них, против нашего общего врага.
Я понимаю их взгляды, потому что начинаю вспоминать, что это за чувство.
Надежда. Это как капля меда, весеннее поле цветущих тюльпанов. Это свежесть дождя, обещание, произнесенное шепотом, безоблачное небо. Это идеальный знак препинания в конце предложения.
И единственное в этом мире, что продолжает держать меня на плаву.
– Мы, конечно, не хотели, чтобы все происходило именно так, – говорит мне Касл, – но, к сожалению, далеко не все всегда идет по плану.
Меня, Адама и Кенджи готовят к операции. Мы собрались в одной из комнат для тренировок. Кроме нас тут присутствуют еще пять человек, которых я раньше вообще не знала. Они отвечают за оружие и наше обмундирование. Это просто невероятно – каждый человек в «Омеге пойнт» имеет свою определенную работу и занят конкретным делом. Каждый вносит свой вклад в достижение общей цели.
И все они работают вместе.
– Кроме того, мы до конца так еще и не поняли, мисс Феррарс, как и почему вы способны делать то, что вы способны делать. Я только надеюсь на то, что, когда наступит нужный момент, ваша энергия проявит себя должным образом. Такие стрессовые ситуации идеальны для того, чтобы спровоцировать наши способности. Дело в том, что семьдесят восемь процентов членов «Омеги пойнт» узнали о том, что обладают своими талантами именно в критических ситуациях, когда их жизни угрожала опасность.
Да уж… Я ничего ему не отвечаю, но, похоже, он абсолютно прав.
Касл берет у одной из присутствующих в комнате женщин какой-то предмет. Кажется, ее зовут Алия.
– И вам не следует ни о чем беспокоиться, – добавляет он. – Мы будем рядом и, в случае чего, отреагируем как следует.
Правда, я ни разу и ничем не дала ему понять, что обеспокоена. Во всяком случае, вслух я ничего такого не произносила.
– А вот ваши новые перчатки, – объявляет Касл и передает мне их. – Примерьте.
Эти перчатки короче предыдущих и мягче. Они доходят мне ровно до запястий и застегиваются на кнопку. Они немного тяжелее и толще старых, но сидят на руке идеально. Я сжимаю кисть в кулак. Улыбаюсь.
– Просто невероятно, – говорю я ему. – Помнится, вы говорили, что ими занимался Уинстон?
– Да, – тихо отвечает Касл. Лицо его погрустнело. – Он только вчера принес их мне.
Уинстон.
Именно его лицо я увидела первым, когда очнулась здесь, в «Омеге пойнт». Я хорошо помню его крючковатый нос, пластиковые очки, волосы песочного цвета. И еще то, что он занимался психологией. И любил отвратительного вкуса кофе.
Я вспоминаю разбитые очки в найденном рюкзаке.
Никто не знает, что с ним произошло.
В комнату возвращается Алия с какой-то хитроумной кожаной штуковиной в руках, напоминающей сбрую. Она просит меня поднять руки и помогает мне надеть это приспособление, в котором я узнаю наплечную кобуру. Кожаные ремни перекрещиваются у меня на спине, а спереди имеется целое переплетение тонких ремешков чуть выше талии – прямо под грудью, что отдаленно напоминает какое-то подобие бюстгальтера, только без чашечек. Алия скрепляет кое-где эти ремешки, но я пока что не понимаю предназначение этого снаряжения. Придется ждать дополнительных объяснений.
Затем мне приносят пистолеты.
– В записке, между прочим, про оружие не было сказано ни слова, – напоминает Касл, а в это время Алия передает ему два автоматических пистолета, которые я легко узнаю. Только вчера я училась стрелять именно из таких.
И у меня неплохо получалось.
– Поэтому я не вижу причин отпускать вас безоружной, – продолжает Касл. Он показывает мне, где именно находится кобура для каждого пистолета, учит меня, как удобнее выхватывать оружие, как вкладывать его назад, где находятся запасные патроны.
Правда, я почему-то не говорю ему о том, что не знаю, как перезаряжать оружие. Кенджи не дошел до этого этапа в моем обучении. Он только настоятельно просил меня не размахивать пистолетом, когда задаешь вопросы, и вообще стараться не жестикулировать, когда в руке находится оружие.
– Я надеюсь, что пистолеты пойдут в ход только в самую последнюю очередь, – говорит мне Касл. – В вашем личном арсенале имеется достаточно другого оружия. Да вам и не нужно ни в кого стрелять. И вот еще что. Если вы решите использовать свой дар, чтобы разрушить что-либо, я попрошу вас надеть вот это. – С этими словами он предлагает мне примерить то, что на первый взгляд весьма напоминает изысканные по своему дизайну кастеты. – Они были разработаны и выполнены специально для вас, – добавляет он.
Я перевожу взгляд от Алии на эти удивительные предметы. Касл сияет. Я благодарю девушку за то, что она потратила немало времени, чтобы разработать такие штуковины специально для меня. Она, запинаясь, бормочет что-то невнятное и густо краснеет, словно не может поверить, что я сейчас разговариваю с ней.
Я смущена.
Я забираю кастеты у Касла и внимательно рассматриваю их. Внутренняя сторона представляет собой четыре концентрических круга, спаянных вместе, диаметром они напоминают набор колец, которые плотно прилегают к моим перчаткам. Я продеваю в них пальцы и переворачиваю руку, чтобы посмотреть на верхнюю, внешнюю, часть кастета. Она напоминает небольшой щит, собранный из множества крохотных металлических частиц, покрывающих костяшки моих пальцев и кисть руки. Я могу легко сжать кулак, и при этом металл в точности повторяет мои движения. К тому же сам кастет, как выясняется, не такой уж и тяжелый, как это может показаться на первый взгляд.
Я надеваю второй. Сгибаю пальцы. Тянусь к пистолетам.
Все это я проделываю с удивительной легкостью.
У меня все получается.
– Вам нравится? – спрашивает Касл. Никогда еще не видела, чтобы он улыбался так широко и так искренне.
– Очень, – киваю я. – Все идеально. Спасибо.
– Вот и отлично. Я рад. Ну а теперь, – говорит он, – надеюсь, вы меня простите, но мне нужно еще кое-что проверить перед началом операции. Я скоро вернусь. – Он слегка кивает мне и выходит из комнаты. За ним следуют несколько человек. В тренировочной остаемся только я, Кенджи и Адам.
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, как вооружены ребята, и у меня буквально отвисает челюсть. Я не могу произнести ни слова.
Кенджи одет в костюм.
Он плотно прилегает к его телу, но совсем не похож на мой. Он черный от головы до пят, причем черные волосы Кенджи и угольные глаза прекрасно гармонируют с этим нарядом, а сам костюм будто стал продолжением его самого, до того плотно он прилегает к телу. На первый взгляд он кажется сделанным из какой-то синтетики, чуть ли не из пластика, так он поблескивает в свете флуоресцентных ламп. К тому же он несколько неуклюжий. Но это впечатление обманчиво. Кенджи начинает медленно вытягивать руки, плавно перекатываться с носков на пятки, и костюм в точности повторяет его движения, будто это не твердое вещество, а какая-то жидкость. Кенджи обут в ботинки, но на руках у него я не вижу перчаток. На груди такая же сбруя-кобура, как у меня, правда, немного другая: сами пистолеты расположены под мышками.
Адам.
Адам
Это меня так удивляет, что я отваживаюсь задать вопрос в связи с этим.
– Адам.
Он поднимает голову, смотрит на меня и застывает. Он беспомощно моргает, приподняв брови и чуть приоткрыв рот. Его взгляд переходит с моих рук на туловище, на ноги и обратно. Затем он задерживает взгляд на сбруе, оплетающей мою грудь, и пистолетах, расположенных у талии.
Он ничего не говорит, а просто смотрит на меня, наконец, он отворачивается. Мне кажется, ему сейчас не хватает воздуха, как будто его ударили в живот, и теперь он задыхается. Адам проводит ладонью по волосам, прижимает руку ко лбу и говорит что-то вроде того, что сейчас вернется. С этими словами он уходит из комнаты.
Мне становится не по себе.
Кенджи довольно громко прокашливается. Качает головой и говорит:
– Ух ты! Слушай, ты решила угробить парня, что ли?
– Что?
Кенджи смотрит на меня так, будто я полная идиотка и ничего не понимаю.
– Это все равно как если бы ты вслух произнесла что-то вроде: «Ой, Адам, смотри скорее на меня, посмотри, какая я сексуальная в своем новом прикиде». А потом еще похлопала ресницами, как ты это умеешь делать…
– Похлопала ресницами? – рычу я на него. – Ты это о чем? Я никогда не хлопала ни перед кем ресницами. А в этом костюме, между прочим, я хожу каждый день!
Кенджи ворчит. Потом пожимает плечами и признается:
– Не может быть. Ну, в любом случае именно сейчас он выглядит как-то не так.
– Ты с ума сошел!
– Я просто хотел сказать, что если бы я был на его месте, а ты была бы моей девушкой… – Кенджи поднимает вверх руки, делая вид, что сдается. – И ты вот так бы ходила передо мной, а я бы при этом сознавал, что не могу даже коснуться тебя… – Он отворачивается и снова пожимает плечами. – Ох, и не завидую же я бедолаге!
– Но я не знаю, что я могу сделать, – шепчу я. – Я не хочу причинять ему боль…
– Черт! Ладно, забудь про все, что я тут наговорил. – Он отмахивается от меня. – Серьезно. Это не мое дело. – Он бросает на меня беглый взгляд. – Только не сочти это за приглашение обсудить с тобой твои тайные чувства и переживания.
Я прищуриваюсь:
– А я и не собираюсь делиться с тобой чувствами.
– Отлично. Потому что мне это неинтересно.
– Послушай, Кенджи, у тебя вообще когда-нибудь была девушка?
– Что?! – Он выглядит так, будто я его смертельно обидела. – Разве я похож на парня, у которого никогда не было девушки? Ты же меня знаешь…
Я закатываю глаза к потолку:
– Ну, теперь ты забудь о том, что я тебя спросила.
– Не могу поверить, что ты вообще могла такое сказануть.
– Ты сам все время только и говоришь о том, что не хочешь обсуждать самые сокровенные тайны и чувства, – огрызаюсь я.
– Ерунда, – отвечает он. – Я сказал, что не хочу обсуждать твои чувства. Что касается разговоров о моих, тут нет никаких проблем.
– Значит, будем обсуждать твои?
– Да нет же!
– Но…
– Нет.
– Хорошо. – Я отворачиваюсь. Подтягиваю ремни, которые немного жмут на спине. – Так что насчет твоего костюма? – спрашиваю я.
– Что ты имеешь в виду? – Он хмурится. Проводит ладонями по своему телу. – Костюм шикарный.
Я едва сдерживаю улыбку:
– Я хотела спросить, почему ты в костюме? Почему у тебя такой есть, а у Адама нет?
Он пожимает плечами:
– Адаму такой и не нужен. Такой наряд вообще мало кому пригодился бы. Все зависит от персональных способностей. Мне, например, он облегчает мою задачу. Я не всегда хожу в таком, но, когда предстоит серьезная миссия, он мне просто необходим. Ну например, когда надо срочно слиться с общим фоном, – поясняет он, – мне легче изменить один цвет, чем несколько. Когда я весь в черном, задача решается достаточно просто, мне не приходится заботиться о каждом оттенке моего наряда, не приходится думать о том, все ли детали моей одежды стали похожими на окружающий пейзаж. В общем, так мне легче превращаться в хамелеона. Кроме того, – тут он демонстративно сгибает руку в локте, – я в этом костюме выгляжу исключительно сексуально…
Тут мне приходится собрать в кулак всю свою силу воли, чтобы от души не расхохотаться.
– Ну хорошо, а как же насчет Адама? – спрашиваю я. – С костюмом все ясно, а вот разве оружие ему тоже не требуется? По-моему, это неправильно.
– А у меня есть оружие, – заявляет Адам, возвращаясь в комнату. Он смотрит на свои руки, которые сжимает в кулаки перед собой и тут же снова разжимает. – Просто его не видно.
Я не могу отвести от него взгляд. Для меня это невыполнимая задача.
– Что, невидимые пистолеты, да? – ухмыляется Кенджи. – Остроумно. И как же это столь уникальное изобретение прошло мимо меня?
– Сейчас на моем теле спрятано целых девять видов оружия, – заявляет Адам, пристально глядя на Кенджи. – Можешь выбрать любое, чтобы я именно из него выстрелил тебе прямо в твою наглую физиономию. Рискнешь?
– Я пошутил, Кент. Вот черт! Это была шутка…
– Всем внимание!
При звуке голоса Касла мы все резко оборачиваемся.
– Вы готовы? – спрашивает он, оглядывая нас троих по очереди.
Я говорю:
– Да.
Адам кивает.
Кенджи говорит:
– Давайте же сделаем это.
– Тогда идите за мной, – приказывает Касл.
Сейчас половина одиннадцатого утра.
Значит, остается полтора часа до встречи с Верховным главнокомандующим.
Наш план такой.
Касл и наиболее способные ребята из «Омеги пойнт» уже заняли свои позиции. Они ушли полчаса назад. Сейчас они прячутся в брошенных домах, окружающих территорию, обозначенную в записке как место встречи. Наши будут готовы пойти в наступление по условному сигналу Касла, а этот сигнал он подаст, разумеется, только в случае реальной опасности.
Адам, Кенджи и я отправимся на задание пешком.
Кенджи и Адам хорошо знакомы с местностью, потому что еще раньше, когда они оба были солдатами у Уорнера, им полагалось хорошо изучить неконтролируемые земли. Никому не разрешается разгуливать по этой земле, когда-то застроенной домами и принадлежавшей простым гражданам. Теперь это всего лишь разрушенный мир, напоминающий о прошлом: пустынные улочки, тупики, старые рестораны и офисные здания. Это все теперь запретная зона.
Кенджи говорит, что место встречи назначено в одном из бывших жилых домов в ближайшем пригороде. Это место он хорошо изучил в свое время. Очевидно, еще солдатом он получал различные задания, связанные с этой местностью. Ему нужно было оставлять какие-то секретные свертки в старых почтовых ящиках. Ему, правда, никогда не говорили, что таилось в этих свертках, и у него хватало ума ни о чем не расспрашивать.
Кенджи говорит, что весьма странным остается тот факт, что некоторые из зданий на вид кажутся обитаемыми. Тем более если учесть, что Оздоровление строго-настрого запрещает гражданским возвращаться в свои бывшие дома. Более того, почти все жилые кварталы были снесены сразу после того, как Оздоровление пришло к власти и выкупило за гроши все дома у населения. Вот почему странно видеть кое-где оставшиеся целыми и невредимыми постройки. Тем не менее в записке черным по белому так и было указано: улица Платанов, дом 15–42.
Мы должна встретиться с Верховным главнокомандующим в чьем-то брошенном доме.
– И как ты себе это представляешь? Ты подойдешь к двери и просто нажмешь на кнопку звонка? – Кенджи ведет нас к выходу из «Омеги пойнт». Я смотрю прямо вперед, передвигаясь по полутемному туннелю, стараясь не обращать внимания на стайку дятлов, решивших поселиться у меня в животе. – Ты сама как считаешь? – снова интересуется Кенджи. – Может быть, это уже будет чересчур? Может, лучше просто постучаться? Будет как-то скромнее.
Я делаю вид, что мне смешно, но смех получается какой-то вымученный.
Адам упрямо молчит.
– Ну хорошо, хорошо. – Кенджи переходит на более серьезный тон. – Как только мы подойдем к дому, действуем так, как договорились. Сцепляем руки. Я делаю невидимыми всех троих. Я в середине, вы по бокам. Это понятно?
Я киваю, стараясь при этом не смотреть на Адама.
Это будет первая серьезная проверка для него и его способностей, ему придется отключить свой дар, пока он будет находиться рядом с Кенджи невидимым, под его «опекой». Если ему это не удастся, тогда защита Кенджи не сработает и Адам окажется в опасности.
– Кент, – говорит Кенджи, – ты же хорошо понимаешь риск, на который идешь? Ты уверен, что справишься со своей задачей?
Адам кивает. Лицо его остается бесстрастным. Он говорит, что каждый день тренировался с Каслом и учился управлять своими способностями. Он уверяет нас, что все будет в порядке.
При этих словах он смотрит на меня.
Мои эмоции словно выпрыгивают из самолета без парашютов.
Я даже не замечаю, что мы приблизились к поверхности, и теперь Кенджи жестом приглашает нас следовать за ним вверх по лестнице. Я взбираюсь по ступенькам, в голове снова и снова повторяя все детали плана, который мы тщательно проработали сегодня рано утром.
Добраться до места – самая простая его часть.
А вот зайти в дом – совсем другое дело. Вот тут и начинались сложности.
Мы должны были притвориться, что готовы на обмен. Судя по всему, заложники находятся где-то рядом с Верховным главнокомандующим. И мне следовало убедиться в том, что их действительно освободят. И все должно выглядеть как самый настоящий обмен.
Меня на них.
Но все дело в том, что в действительности мы сами не знаем, что произойдет дальше. Например, нам неизвестно, кто откроет дверь. И вообще откроют ли ее нам. Мы даже не совсем уверены в том, состоится ли сама встреча внутри дома или возле него. Не знаем мы и того, какую реакцию ожидать от противника, когда он увидит Адама и Кенджи в самодельном обмундировании и во всеоружии.
А вдруг они сразу же начнут стрелять?
Вот это и пугает меня больше всего. Я боюсь даже не столько за себя, сколько за Адама и Кенджи. Они представляют собой элемент неожиданности в нашей операции. Они либо сыграют роль нашего единственного преимущества, которым мы сумеем воспользоваться, либо дело кончится тем, что их попросту пристрелят в момент обнаружения. И теперь мне начинает казаться, что весь наш план никуда не годится.
Я начинаю сомневаться в том, что у меня все получится. Наверное, я все-таки ошибалась.
Но поворачивать назад уже слишком поздно.
– Ждите здесь.
Кенджи приказывает нам молчать, а сам высовывается из выхода на поверхность. Он почти сразу же исчезает, растворяется на общем фоне. Сейчас он должен дать нам знак, что вокруг все тихо.
Адам и я представляем собой воплощение тишины и покоя. Мы ждем.
Я слишком сильно нервничаю, поэтому предпочитаю молчать.
Я с трудом соображаю.
«У меня все получится, у нас все получится, у нас нет другого выбора, мы обязательно все сделаем». Вот эти слова я повторяю про себя снова и снова.
– Пошли, – раздается голос Кенджи где-то наверху. Адам и я преодолеваем последние ступеньки лестницы. Сегодня мы пользуемся одним из запасных выходов «Омеги пойнт», о котором знают всего семь человек, если верить Каслу. Мы приняли все возможные меры предосторожности.
Адам и я протискиваемся в узкий проход и оказываемся на поверхности земли. Я чувствую холод, и в тот же миг рука Кенджи касается моей талии. Холодно, очень холодно здесь, наверху. Легкий мороз прорезает воздух, как миллион крошечных ножиков, вознамерившихся исполосовать мне кожу. Я смотрю вниз, но не вижу собственных ног, только легкое мерцание там, где должны были бы находиться мои полусапожки. Я подношу руку к лицу и отчаянно шевелю пальцами.
Но ничего не вижу.
Я оглядываюсь по сторонам.
Ни Адама, ни Кенджи, и только невидимая рука переместилась на мою поясницу.
Сработало! Значит, у Адама все получилось. Я испытываю такое облегчение, что мне хочется петь.
– Ребята, вы меня слышите? – шепчу я, счастливая еще и потому, что никто сейчас не видит мою улыбающуюся довольную физиономию.
– Угу.
– Да, я здесь, – отзывается Адам.
– Отличная работа, Кент, – обращается к нему Кенджи. – Я знаю, что тебе это далось нелегко.
– Все в порядке, – успокаивает его Адам. – Я в отличной форме.
– Тогда вперед.
Мы выстроились в цепочку.
Кенджи идет посередине между мной и Адамом, при этом мы все надежно держимся за руки, и Кенджи задает направление в этой пустынной местности. Я понятия не имею, где мы сейчас находимся. Впрочем, я уже давно поняла, что знаю об округе очень мало. И вообще весь мир для меня как чужой, как совершенно новый и неизведанный. Когда он рушился, я была изолирована, и это, конечно же, не пошло мне на пользу.
Чем дальше мы уходим, тем больше приближаемся к главному шоссе и жилым кварталам, расположенным в миле отсюда. Я уже вижу серые стальные коробки вдалеке.
Кенджи резко останавливается.
Молчит.
– Почему мы не идем дальше? – спрашиваю я.
Кенджи шикает на меня и добавляет:
– Ты разве не слышишь ничего?
– А что такое?
Адам затаил дыхание:
– Черт! Там, впереди, действительно что-то подозрительно шумит.
– Это танк, – поясняет Кенджи.
– И не один, – добавляет Адам.
– Так почему мы замерли на месте…
– Погоди, Джульетта, еще немного погоди…
И тут я вижу их. Целая процессия танков перемещается по главному шоссе. Я насчитала их шесть штук.
Кенджи тихо чертыхается.
– И что с того? – недоумеваю я. – В чем проблема-то?
– Есть только одна причина, почему Уорнер приказывал выступить более чем двум танкам на одном и том же маршруте, – говорит мне Адам.
– Что…
– Они готовятся к бою.
Я замираю.
– Он все знает, – соглашается Кенджи. – Проклятие! Конечно, ему известно все. Касл был прав. Он знает, что с нами идет подкрепление. Вот черт!
– Который час, Кенджи?
– У нас осталось сорок пять минут.
– Тогда пошли, – предлагаю я. – Нам некогда рассуждать о том, что случится потом. Касл готовился, он предполагал нечто подобное. Все будет хорошо. А вот если мы не успеем вовремя попасть в тот самый дом, тогда Уинстон, и Брендан, и все остальные могут умереть уже сегодня.
– Мы сами можем умереть сегодня, – замечает Кенджи.
– Да, – соглашаюсь я. – И это, конечно, тоже справедливо.
Теперь мы передвигаемся по улицам быстрее. Мы стремимся к цели. Перемещаемся по пустынному пространству, отдаленно напоминающему то место, где когда-то процветала цивилизация. Сейчас же я вижу только остатки былого мира. Маленькие домики-коробочки с квадратными уютными двориками. Теперь все это заросло сорняками и продолжает разрушаться на ветру. Сухая трава тихо похрустывает под ногами, ледяная и неприветливая. Мы начинаем считать дома.
Нам нужен дом 15–42 по улице Платанов.
Наверное, вот этот. Такой просто невозможно пропустить.
Это единственное строение на всей улице, которое, как кажется, еще функционирует. Оно недавно покрашено, такое чистое и ухоженное, темно-голубое, под цвет яиц малиновки. К двери ведет аккуратное крылечко с крутыми ступеньками, чуть дальше на веранде стоят два плетеных кресла-качалки возле огромного горшка с каким-то неизвестным мне цветущим синими бутонами растением. У самой двери лежит резиновый коврик, приглашающий зайти внутрь, с деревянной перекладины свисает колокольчик, позвякивающий на ветру. В углу я замечаю целый ряд глиняных горшков и лопату. Тут есть все-все-все, чего у нас больше не будет никогда.
Здесь определенно кто-то живет.
Но это невероятно, такого просто не может быть!
Я тяну Кенджи и Адама к этому дому. Меня переполняют эмоции. Я почти забыла, что нам теперь запрещено жить в таком старом и красивом мире.
Кто-то дергает меня назад.
– Это не то, что нам нужно, – тихо говорит мне Кенджи. – Не та улица. Черт! Не та улица, наша – через квартал отсюда.
– Но почему, ведь этот дом… То есть, Кенджи, тут ведь тоже кто-то есть… Тут кто-то живет…
– Тут никто не живет, – бросает Кенджи. – Кто-то все нарочно подстроил, чтобы сбить нас с толку. Скорее всего этот дом даже каким-то образом связан с нашими врагами. Может быть, это такая западня, чтобы приманивать людей, которые разгуливают на неконтролируемой территории. Пошли отсюда. – Он снова дергает меня за руку. – Нам надо поторапливаться. Осталось всего семь минут!
И хотя теперь мы перешли с шага на бег, я не перестаю оглядываться. Мне очень хочется увидеть признаки жизни. Вдруг прямо сейчас кто-то выйдет из этого дома, чтобы проверить почтовый ящик или понаблюдать за летящими птицами…
Может быть, мне показалось.
Может, я сошла с ума.
Но я могу поклясться, что я увидела, как качнулась занавеска в этом доме на втором этаже.
У нас остается 90 секунд.
Настоящий дом 15–42 по улице Платанов такой же заброшенный, каким я и предполагала его увидеть. Он в полном беспорядке, крыша стонет под грузом долгих лет забытья. Адам, Кенджи и я стоим за углом, нас не видно тому, кто сейчас находится внутри, да и вообще мы пока остаемся невидимыми для всех. Вокруг никого не видно, да и сам дом смотрится так, будто туда уже давно не ступала нога человека. Теперь мне начинает казаться, а не было ли вообще все это чьей-то злой шуткой?
Остается 75 секунд.
– Ребята, вы себя не выдавайте пока что, – говорю я Кенджи и Адаму. На меня вдруг нашло вдохновение, и мне хочется произнести целую речь. – Надо дать ему понять, что я явилась сюда одна. Но если что-то пойдет не так, тогда, конечно, вам нужно будет выступить. Хорошо? Но все равно остается риск, что ваше появление может резко ускорить ход событий.
Они оба молчат.
– Черт! Как я сам раньше об этом не подумал, – говорит Кенджи.
Я не могу сдержать ухмылку.
– Сейчас я отпущу твою руку, – сообщаю я.
– Что ж, удачи тебе, – удивительно мягко произносит Кенджи. – Мы будем рядом.
– Джульетта…
Я замираю, слыша голос Адама.
Он как будто хочет сказать мне что-то, но потом решает не говорить ничего. Прокашливается, потом все-таки шепчет:
– Обещай быть осторожной.
– Я обещаю, – говорю я ветру, сражаясь с собственными эмоциями. Не теперь. Сейчас мне не до них. Нужно сосредоточиться.
Я набираю в грудь воздух.
Делаю шаг вперед.
И отпускаю руку Кенджи.
Остается 10 секунд, и я пытаюсь восстановить нормальное дыхание
9
и стараюсь казаться храброй
8
правда заключается в том, что я насмерть перепугана
7
и понятия не имею, что меня ждет там, за дверью
6
я уверена, что сейчас у меня случится сердечный приступ
5
но повернуть назад я уже не могу
4
потому что вот уже и она
3
эта дверь, прямо передо мной
2
нужно только постучать в нее
1
но она внезапно распахивается сама.
– Как хорошо, – говорит он мне, – что ты явилась как раз вовремя.
– Как приятно видеть, – говорит он, – что молодежь все еще ценит пунктуальность. Меня всегда очень расстраивает, если кто-то понапрасну тратит мое драгоценное время.
В мою голову как будто натолкали оторванных пуговиц, осколков стекла и карандашных огрызков. Я медленно киваю, без конца моргаю как полная идиотка, но не могу найти нужных слов в ответ. Может быть, я их позабыла, а возможно, таких просто не существует. Так или иначе, я не знаю, что ему сказать.
Я даже не знаю, кого я ожидала здесь увидеть.
Может быть, я рассчитывала встретить дряхлого старика, сгорбленного и подслеповатого. Или вообще у него должна была бы оказаться повязка на одном глазу, а передвигался бы он с клюкой. У него непременно должны быть гнилые зубы, морщинистая кожа, лысина. Или он мог оказаться кентавром, единорогом, старым колдуном в заостренном колпаке. Да кем угодно, в конце концов, но только не тем, кто сейчас предстал передо мной. Потому что это невозможно. Это неестественно. Мне так сложно все это понять. Другими словами, все то, что я ожидала, было неправильно и ошибочно.
Я смотрю на абсолютно здорового человека неописуемой красоты.
Это мужчина в самом расцвете сил.
Ему лет сорок пять, может, немного больше. Он высокий, мускулистый. Костюм сидит на нем идеально, причем настолько, что, кажется, это даже несколько несправедливо по отношению к другим людям. Волосы у него густые, гладкие, как шоколадное масло. Волевой подбородок, черты лица тоже на удивление правильные, скулы четко очерчены – результат нелегких прожитых лет. Но самое поразительное – это его глаза. Они сразу меняют общее впечатление. Подобных глаз мне в жизни не приходилось видеть.
Они похожи на аквамарины.
– Прошу вас. – Он чарующе улыбается. – Заходите.
И тут до меня доходит. Ну конечно, иначе же и быть не могло. Его потрясающая внешность, осанка, безупречное поведение… Что же тут странного, что я сразу позабыла о том, какой злодей стоит передо мной.
Это же и есть отец Уорнера.
Я вхожу в небольшую комнату, которая раньше скорее всего была гостиной. Вокруг крошечного журнального столика расставлены такие же миниатюрные, но при этом довольно неуклюжие кресла. Обои пожелтели и кое-где на стенах начали отслаиваться. В воздухе сильно пахнет плесенью. Видимо, старые окна с треснувшими стеклами здесь давно никто не открывал и комнаты не проветривал. Под моими ногами зеленый ковер, одна стена зачем-то декорирована панелями под дерево. Бессмыслица какая-то. Одним словом, дом отвратительный. Нелепо видеть в такой развалюхе столь изысканного джентльмена.
– Подожди-ка, – говорит он, – еще одна маленькая деталь.
– Что та…
Он прижимает меня к стене, держа за горло рукой, предусмотрительно закрытой кожаной перчаткой. Он, видимо, решил лишить меня кислорода, задушить меня, и мне кажется, что еще немного – и я действительно распрощаюсь с жизнью. Да, видимо, я умираю, наверное, именно так и погибают люди. Я не могу пошевелиться, я чувствую, как немеет все мое тело. Я пытаюсь добраться до него пальцами, но силы резко покидают меня. Я расплачиваюсь за свою собственную глупость. Мои последние мысли – это хорошенько отругать себя за то, что я была такой идиоткой. Я решила, что смогу прийти сюда и с легкостью выполнить задание. Только теперь я начинаю понимать, что он полностью обезоружил меня. Он расстегивает кобуру, отнимает мои пистолеты и перекладывает их себе в карманы.
И вот он уже отпускает меня.
Я оседаю на пол без сил.
Он приглашает меня присесть в кресло.
Я отказываюсь, мотаю головой. Меня мучает кашель, мои легкие не справляются, я хриплю и задыхаюсь в этой затхлой и пропахшей плесенью комнатушке. Мое тело содрогается, но я никак не могу успокоиться и захожусь в новом приступе страшного, изматывающего кашля. Я нахожусь здесь минуты две, не больше, а он уже полностью обезоружил меня и полностью лишил сил. Я стараюсь судорожно сообразить, что же делать дальше, как вытерпеть эту пытку и при этом остаться в живых. Теперь не время отступать.
Я крепко зажмуриваюсь. Стараюсь прочистить легкие и одновременно сосредоточиться. Когда я окончательно прихожу в себя, то вижу, что он уже уселся в кресло и с интересом смотрит на меня.
– Где заложники? – с трудом выдавливаю я.
– С ними все в порядке. – Этот человек, имя которого мне неизвестно, небрежно отмахивается. – И ничего плохого не произойдет. Так ты точно не хочешь присесть?
– Что вы… – Я опять начинаю кашлять, о чем тут же сожалею, потому что теперь мне приходится часто моргать, чтобы спрятать предательские слезы, так внезапно навернувшиеся на глаза. – Что вы от меня хотите?
Он наклоняется вперед. Всплескивает руками.
– Знаешь, а я теперь и сам не уверен, что мне нужно.
– Что?
– Ну, ты, наверное, уже и сама догадалась, что все это, – он обводит жестом обстановку комнаты, – служит для того, чтобы отвлечь внимание, да? – И он снова улыбается обворожительной улыбкой. – И конечно, ты хорошо понимаешь, что моя конечная цель – это заманить ваших людей на мою территорию. Теперь мои солдаты ждут команды. Всего одно слово от меня – они обнаружат и уничтожат всех твоих дружков, которые подстраховывают тебя в радиусе полумили отсюда.
Я чувствую, как ужас протягивает ко мне свои отвратительные конечности.
Он давит смешок.
– Если ты считаешь, что я не представляю себе, что творится на моей собственной территории, юная леди, то ты жестоко ошибаешься. – Он укоризненно качает головой. – Я и без того слишком долго позволял этим уродцам свободно жить среди нас. Но это было моей ошибкой. Они доставляют мне слишком много хлопот, так что пора с ними разделаться.
– Так я тоже одна из этих уродцев, – говорю я, стараясь справиться с дрожью в голосе. – Зачем вы позвали меня сюда, если хотите просто убить нас всех? Зачем нужно было выделять именно меня?
– Тут ты права. – Он кивает и поднимается со своего места. Сует руки в карманы. – Я пришел сюда с определенной целью. Я намерен исправить то, что натворил мой сынок, и заодно расправиться с группой тех, кто наивно полагает, что может победить меня. Они просто умом тронулись, иначе не скажешь. Вот поэтому теперь мне необходимо стереть таких, как ты, с лица нашей многострадальной земли. Но вот незадача! – Он снова посмеивается. – Как только я начал разрабатывать свой план, ко мне подошел мой сын и стал умолять меня пощадить тебя. Только тебя одну. – Он замолкает и смотрит на меня. – Он действительно умолял меня не убивать тебя. – Опять смешок. – Это было удивительно и омерзительно одновременно. – Тогда, конечно, я понял, что мне придется встретиться с тобой, – продолжает он, улыбаясь и окидывая меня таким взглядом, словно я сумела заворожить его каким-то образом. – «Теперь я непременно должен увидеть девчонку, которой удалось околдовать моего сыночка!» – сказал я тогда себе. Ту самую девчонку. Из-за которой он забыл о гордости, забыл о чувстве собственного достоинства, причем до такой степени, что пришел умолять меня об услуге». – Пауза. – А тебе известно, когда мой сын в последний раз просил меня о чем-то? – Он наклоняет голову вбок, словно ждет от меня ответа.
Я отрицательно мотаю головой.
– Такого никогда не случалось. – Он тяжело вздыхает. – Ни разу за все девятнадцать лет он ни о чем меня не просил. Трудно в такое поверить, да? Ну, надо отдать должное и мне, конечно. Я воспитал его достойным человеком. Учил его быть всегда уверенным в своих силах, выдержанным и свободным от предрассудков, не обремененным всевозможными желаниями, которые портят большинство мужчин. Вот почему мне было особенно мучительно слышать от него это жалкое блеяние, когда он просил сохранить тебе жизнь. – Он качает головой. – Но одновременно с этим он сумел заинтриговать меня. Я должен был увидеть тебя своими собственными глазами. Я должен был понять, что же такого особенного он сумел разглядеть, что же позволило ему совершить такую непростительную ошибку. Правда, если уж быть откровенным до конца, – заявляет он, – я не думал, что ты вообще покажешься здесь. – Он вынимает из кармана руку и начинает жестикулировать. – То есть я, конечно, надеялся на нашу встречу. Но при этом я полагал, что даже если ты осмелишься показаться, то обязательно при поддержке своих соратников. Но вот ты пришла в этом жутком костюме из спандекса, – он не может сдержаться и громко хохочет, – причем совершенно одна. – Он внимательно смотрит на меня. – Как это глупо. Правда, смело. Мне это нравится. Я всегда восхищался отвагой. Ну, как бы там ни было, я вызвал тебя сюда, чтобы хорошенько проучить своего сына. Мне очень хотелось убить тебя, – говорит он, начиная медленно прохаживаться по комнате. – И я предпочел сделать это в таком месте, чтобы он все видел сам. Война – штука грязная, – добавляет он, небрежно махнув рукой, – так что всегда легко запутаться, кого убили, и как убили, и кто именно убил, и так далее и тому подобное. Мне же хотелось, чтобы эта смерть стала по возможности простой и понятной. Чтобы до него наконец дошло, что такие привязанности, в конце концов, недопустимы. И я, как отец, обязан прекратить все это сам.
У меня во рту образовался тяжеленный камень, который я не в силах выплюнуть. Мне плохо, мне так плохо, мне очень плохо. Оказывается, этот человек гораздо страшнее, чем я могла себе представить.
Я начинаю говорить, но мой голос сейчас больше похож на хриплый шепот:
– Так почему бы вам вот так просто не убить меня?
Он колеблется, но потом начинает:
– Я и сам не знаю. Я понятия не имел, что ты окажешься такой прекрасной. Кажется, раньше сын не говорил мне, что ты настолько красива. А красоту всегда жалко убивать. – Он вздыхает. – Кроме того, ты удивила меня. Ты прибыла сюда точно по времени. Совершенно одна. Ты действительно решила пожертвовать собой, чтобы спасти этих бездарей, которые были настолько глупы, что позволили схватить себя.
Он набирает в легкие воздух.
– Может быть, мы могли бы оставить тебя себе. Если даже от тебя не было бы пользы, это было бы крайне занятно. – Он задумчиво наклоняет голову вбок. – Правда, при этом тебя пришлось бы забрать с собой в командный пункт стратегического назначения, потому что своему сыну я больше не доверяю. Я давал ему шанс проявить себя, но он не оправдал мои надежды.
– Спасибо за предложение, – заверяю я его, отчаянно сражаясь со змеями, извивающимися у меня в жилах, и стараясь не замечать вишневый сироп, капающий у меня с шеи. – Но я лучше из окна выброшусь.
Его смех напоминает мне звон сотни крохотных колокольчиков – такой он беззаботный и заразительный.
– Боже мой! – Он улыбается, такой счастливый и искренний. Качает головой. Потом поворачивается и зовет кого-то из соседней комнаты или их кухни, я точно не уверена. При этом он говорит: – Сынок, не зайдешь ли ты к нам?
Я плохо соображаю, но мне кажется, что бывают такие моменты, когда ты почти умираешь, или вот-вот взорвешься, или ты словно находишься на два метра под землей и тебе никак не отыскать выход, и вдруг кто-то в этот отчаянный момент льет тебе на волосы бензин и зажигает спичку.
Я чувствую, как все внутри меня загорается.
Уорнер тоже здесь.
Он появляется в двери как раз напротив того места, где стою я, и выглядит точно так же, как и в последний раз, когда я видела его. Золотистые волосы, идеальная кожа и очень яркие глаза цвета бледного изумруда. Удивительно красивое лицо, унаследованное, как я теперь поняла, от отца. У него настолько привлекательная внешность, что трудно поверить, будто такие люди существуют в реальной жизни. Все черты лица исключительно правильные, симметрия настолько очевидна, что оно практически оскорбительно в своем совершенстве. Никто не должен желать иметь такое лицо. Оно непременно приведет к проблемам, потому что везде должна быть компенсация, и если лицо настолько прекрасно, значит, не все остальное идеально.
Все это утрировано.
Слишком много информации для меня.
Его цвета – черный, зеленый и золотой. Черный костюм идеально сидит на нем. Он стройный, но при этом мускулистый. Черный цвет прекрасно сочетается с накрахмаленной белой рубашкой, оттененной простым черным галстуком, затянутым на горле. Он стоит прямо, навытяжку. Для постороннего он может показаться чересчур импозантным. И это несмотря на то, что правая рука у него висит на перевязи. Это мальчишка, которого всегда учили быть мужчиной, который был лишен детства и самого понятия о детстве и беспечности. Он не осмеливается улыбнуться, его лоб не морщится от расстройства. Он научился скрывать свои эмоции, прятать их от мира и не доверять никому и никогда. И брать от жизни все, что ему хочется и что необходимо забрать. Все это я вижу ясно и отчетливо.
Но сейчас он кажется мне каким-то другим.
Он внимательно смотрит на меня, и это обезоруживает. Мне становится почему-то тревожно. Взгляд у него тяжелый, глаза неимоверной глубины. Его выражение полно чего-то такого, что я пока не желаю узнавать. Он смотрит на меня так, как будто я уже победила, как будто я выстрелила ему в сердце и сразила его, как будто я оставила его умирать после того, как он признался мне в любви, но я отказалась ему поверить, потому что это просто невозможно. Мне не хватает воздуха. Я начинаю задыхаться. В его выражении настоящая агония – это
Я вижу разницу в нем. Я вижу, что именно изменилось.
Он даже не пытается скрыть свои эмоции от меня.
Мои легкие – самые настоящие лжецы. Они будто не могут расшириться и позволить мне похохотать от души, а пальцы почему-то сами собой шевелятся, как будто только и ждали все эти семнадцать лет возможности покинуть меня.
«Беги отсюда» – вот что кричат мне сейчас мои пальцы.
«Дыши», – напоминаю я сама себе.
Уорнер – ребенок. И сын. Уорнер-ребенок не зависит только от себя самого. У него есть отец, который сейчас преподаст ему незабываемый урок. Он убьет то, что Уорнер осмелился попросить у отца один-единственный раз за всю жизнь.
Уорнер-человек пугает меня больше всего.
Верховный главнокомандующий проявляет нетерпение.
– Присаживайся, – предлагает он сыну, указывая ему на кресла рядом с собой.
Уорнер молчит.
Он не сводит с меня глаз. С моего лица, с моего тела, со сбруи на моей груди. Его взгляд задерживается на моей шее, на тех отметинах, которые наверняка там остались после пальцев его отца. И я вижу, как движется ком на его горле, как ему трудно глотать. Но вот ему удается оторвать от меня взгляд, и он наконец проходит в комнату. Он так похож на своего отца. Я только что начинаю понимать это. Он напоминает его манерой держаться, походкой и даже своим пристрастием к идеальной гигиене. И все же я не сомневаюсь в том, что он ненавидит этого человека, не походить на которого ему не удается.
– Мне хотелось бы узнать, – говорит Верховный, – каким именно образом тебе удалось убежать. – Он смотрит на меня. – Мне почему-то стало это интересно, а мой сын по непонятным для меня причинам отказывается сообщить мне все подробности этого события.
Я часто моргаю и смотрю на него.
– Расскажи мне, – просит он, – как тебе удалось улизнуть?
Я в смущении.
– В первый раз или во второй?
– Дважды? Так тебе это удалось дважды?! – Он от всей души хохочет, в запале даже хлопает себя по колену. – Невероятно. Тогда меня интересуют оба случая. Как тебе удалось два раза благополучно сбежать?
Странно, зачем он тянет время? Я не понимаю, зачем ему понадобилось сейчас вдаваться в какие-то подробности моего побега. Ведь сейчас столько людей ждут начала войны. И мне остается только надеяться на то, что Адам, Кенджи, Касл и все остальные там, снаружи, еще не замерзли насмерть. Никакого плана у меня нет, зато имеется подозрение, что-то вроде интуиции, которая подсказывает мне, что наши заложники скорее всего содержатся на кухне. Поэтому я решаю, что сейчас лучше всего будет пойти у него на поводу и даже немного развеселить его.
Я рассказываю ему о том, как в первый раз я выпрыгнула из окна. И как подстрелила Уорнера во второй.
Но Верховный больше не улыбается.
– Так это ты в него стреляла?
Я мельком смотрю на Уорнера и вижу, что он по-прежнему внимательно глядит на меня, но при этом не собирается ничего говорить. Я понятия не имею, о чем он сейчас думает, и мне вдруг становится так интересно это узнать, что я решаюсь спровоцировать его.
– Да, – киваю я, продолжая смотреть в глаза Уорнеру. – Я стреляла. Причем из его же собственного пистолета.
В этот момент он крепче стискивает зубы, его взгляд падает на руки, которые, хотя и лежат у него на коленях, но при этом напряжены до предела. Он выглядит сейчас так, как будто только что своими руками извлек у себя из тела эту проклятую пулю.
Верховный проводит пятерней по волосам, чешет подбородок. Я вижу, что он впервые за все время испытывает дискомфорт. Мне становится интересно узнать – как же так получилось, что он не знает подробностей моего побега?
Что же рассказал ему сам Уорнер насчет своей раненой руки?
– Как вас зовут? – вдруг спрашиваю я, не успевая остановиться. Слова будто сами собой вылетают у меня изо рта. Конечно, мне не следовало бы задавать такой дурацкий вопрос, но мне как-то надоело считать его только лишь «Верховным», как будто он не человек, а какое-то неосязаемое понятие.
Отец Уорнера удивленно смотрит на меня, приподняв брови на пару сантиметров:
– Как меня зовут?
Я киваю.
– Ну, можешь называть меня Верховный главнокомандующий Андерсон, – говорит он, все еще недоумевая, зачем мне это понадобилось. – А разве это так важно?
– Андерсон? Но я была уверена, что ваша фамилия Уорнер. – Я думала, он назовет мне свое имя, чтобы я могла отличать его от Уорнера, которого я знала уже достаточно хорошо.
Андерсон вздыхает и бросает на сына недовольный взгляд.
– Разумеется, нет, – говорит он мне. – Мой сын почему-то посчитал, что будет лучше, если он возьмет фамилию своей матери. Это было, конечно, величайшей глупостью. Ошибкой, – добавляет он, словно официально заявляя о своем открытии. – Очередной ошибкой, которые он продолжает совершать одну за другой, позволяя своим эмоциям мешать исполнению своего долга. Жалкое зрелище! – При этих словах он презрительно сплевывает в сторону Уорнера. – А это означает, что как бы мне ни хотелось сохранить тебе жизнь, дорогая, боюсь, ты будешь сильно отвлекать его. К тому же я не могу позволить ему защищать человека, который пытался убить его. – Он качает головой. – Не могу поверить, что мне пришлось вести такой разговор. Какое же недоразумение представляет собой мой собственный сын!
Андерсон сует руку в карман, извлекает оттуда пистолет и целится мне в лоб.
Потом неожиданно отменяет свое решение.
– Я уже устал постоянно за тобой все убирать, – рявкает он на Уорнера, стягивая его с кресла. Он ставит своего сына напротив меня и вкладывает пистолет ему в руку.
– Пристрели ее, – приказывает он. – Прямо сейчас.
Уорнер смотрит мне в глаза.
Его взгляд полон эмоций, и теперь я не уверена в том, что хорошо знаю этого человека. Я не знаю, понимаю ли я его. Я не уверена в том, что именно он сделает, когда поднимет пистолет и нацелит его мне в лицо.
– Быстрее, – руководит его действиями Андерсон. – Чем скорее ты с этим справишься, тем увереннее сможешь двигаться вперед. Давай уже, заканчивай…
Но Уорнер наклоняет голову вбок и поворачивается.
И наставляет пистолет на своего отца.
Я чувствую, как мне снова начинает не хватать воздуха.
Андерсон устало и несколько раздраженно смотрит на сына. Потом нетерпеливо проводит ладонью по лицу и достает из кармана еще один пистолет. Мой, между прочим. Тут происходит что-то невероятное.
Отец и сын – они оба угрожают друг другу оружием.
– Аарон, ты целишься не туда. Это просто смешно.
Аарон.
Мне хочется расхохотаться, настолько безумным кажется мне все происходящее.
Значит, Уорнера зовут Аарон.
– У меня нет ни малейшего желания убивать ее, – говорит
– Отлично. – Андерсон снова наводит пистолет на меня. – Тогда я сам это сделаю.
– Если ты ее застрелишь, – говорит Уорнер, – я пущу тебе пулю в лоб.
Какой-то смертельный треугольник. Уорнер целится в отца, а тот в меня. Я осталась единственная без оружия. И я не знаю, как мне поступить.
Если я пошевелюсь, то умру. Если не пошевелюсь, тоже умру.
Андерсон улыбается.
– Как это мило, – говорит он. Лениво ухмыляется, нарочито непринужденно держа в руке пистолет. – Но что же это? Это ты из-за нее вдруг так осмелел? – Пауза. – И стал считать себя сильной личностью?
Уорнер не отвечает ему.
– Это из-за нее тебе хочется стать хорошим парнем? – Он едва слышно смеется. – Может быть, она успела внушить тебе какие-то свои мечтания о будущем? – Теперь он смеется во весь голос. – Да ты просто спятил, – добавляет он. – Ты сошел с ума из-за глупенького ребенка, который не в состоянии даже постоять за себя, когда ей в лицо смотрит ствол пистолета. Так в эту глупышку тебя угораздило влюбиться, да? – Он смеется и указывает на меня оружием. Потом резко выдыхает и подводит итог: – Хотя что же тут странного?..
Уорнер напряженно дышит. Еще крепче сжимает рукоятку пистолета. Пожалуй, это единственные признаки того, что слова отца возымели на него какое-то действие.
– Сколько раз, – продолжает Андерсон, – ты грозился убить меня? Сколько раз я просыпался среди ночи и видел, что ты – тогда еще маленький мальчик – решил убить меня во сне? – Он наклоняет голову вбок. – И сколько раз, – тут его голос становится громче, – тебе удалось довести дело до конца? Сколько раз ты плакал, извинялся и прилипал ко мне, как какой-то помешанный…
– Заткнись, – говорит Уорнер, так тихо и так спокойно, что становится страшно.
– Ты слаб, – снова презрительно сплевывает Андерсон. – Ты жалок и сентиментален. Ты не хочешь убить своего собственного отца? Боишься разбить свое несчастное сердце?
Я вижу, как напряглись мышцы на лице и шее Уорнера.
– Стреляй в меня, – говорит Андерсон, глаза его пляшут, они светятся от смеха. Ему, оказывается, все это весело. – Я сказал – стреляй в меня! – кричит он. Потом тянется к больной руке Уорнера и хватает его за раненое место, выкручивая ему руку так, что Уорнер начинает хватать ртом воздух от невыносимой боли. Он часто моргает и изо всех сил сдерживается, чтобы не закричать. Я вижу, как чуть заметно задрожала его рука, сжимающая пистолет.
Андерсон отпускает сына. Отталкивает его от себя с такой силой, что тот чуть не теряет равновесия. Лицо Уорнера бледное как полотно. На бинте перевязи проступает кровь.
– Одна только болтовня, – качает головой Андерсон. – Только слова, и ничего больше. Ты меня расстраиваешь, – говорит Андерсон, лицо его искажает отвратительная гримаса. – Меня уже тошнит от тебя.
Я слышу отчетливый и резкий хлопок.
Андерсон отвешивает сыну пощечину, причем с такой силой, что Уорнер невольно покачивается. Впрочем, он и без того ослаб от потери крови. Но при этом он не произносит ни единого слова.
И не издает ни звука.
Он просто стоит, терпит боль, часто моргает. У него крепко стиснуты зубы, но он совершенно бесстрастно смотрит на своего отца. Сразу и не скажешь, что он только что получил оплеуху. Только на щеке краснеет пятно, заходящее на лоб и висок. И крови на бинте стало больше. Странно вообще, как он еще держится на ногах.
Он продолжает молчать.
– Ты снова будешь мне грозить? – тяжело дыша, спрашивает Андерсон. – Неужели ты решил, что сможешь защитить свою маленькую подружку? Ты полагаешь, что я прощу тебе твою страстную влюбленность и позволю разрушить все то, что я выстраивал столько лет?! Все, над чем я так старательно трудился? – Андерсон уже не целится в меня. Он на время забыл обо мне и теперь прижимает ствол пистолета ко лбу Уорнера, вертит им по его коже и добавляет: – Неужели я так ничему тебя и не научил? – орет он. – Неужели ты у меня ничему не научился…
Но то, что происходит потом, я объяснять не берусь.
Я только сознаю, что моя рука находится у него на горле. Я прижимаю его к стене. Меня охватывает жгучий, слепой и всеобъемлющий гнев. Мне кажется, что у меня горит мозг, превращаясь в пепел.
Я сжимаю пальцы.
Он задыхается. Хватает ртом воздух. Пытается вывернуться, отчаянно машет руками. Его лицо становится пунцовым, потом покрывается синими и лиловыми пятнами, и мне это нравится. Я просто наслаждаюсь этим чудесным зрелищем.
Мне даже кажется, что я улыбаюсь.
Я приближаю лицо к его уху и шепчу:
– Бросай пистолет.
Он повинуется.
Я отшвыриваю его и одновременно перехватываю оружие.
Андерсон хрипит и заходится в кашле на полу. Он пытается дышать, хочет что-то сказать, тянет руки вперед, словно пытаясь что-то схватить, чем можно было бы защититься, и меня развлекает его беспомощное состояние. Я словно плаваю в чистой неразбавленной ненависти к этому человеку и всему тому, что он сделал. Мне хочется присесть и расхохотаться и не переставать смеяться до тех пор, пока слезы не начнут душить меня и я замолчу. Это будет упоительная тишина. Теперь мне многое понятно. Очень многое.
– Джульетта…
– Уорнер, – тихо произношу я, все еще поглядывая на корчащееся на полу тело Андерсона, – сейчас я должна попросить тебя оставить меня в покое.
Я взвешиваю пистолет в руке. Кладу палец на спусковой крючок. Вспоминаю все то, что говорил мне Кенджи на занятии по стрельбе. О том, что рука должна оставаться твердой. О том, что надо быть готовой к отдаче после выстрела. Я наклоняю голову вбок. Смотрю на Андерсона, проверяя все части его тела.
– Ты… – ему наконец-то удается произнести какие-то слова, – ты…
Я стреляю ему в ногу.
Он пронзительно кричит. По-моему, он кричит. Но я уже ничего не слышу. Мои уши как будто забиты ватой. Может быть, сейчас кто-то что-то говорит и обращается ко мне или даже кричит на меня, но для меня все звуки исчезли. Мне сейчас нужно быть сосредоточенной и внимательно следить за всем тем, что происходит вокруг. Я только чувствую, как вибрирует пистолет у меня в руке. А в голове еще остался звук выстрела. И я решаю, что мне нужно повторить свое действие.
Я стреляю ему во вторую ногу.
Он опять кричит.
Мне нравится ужас в его глазах. И то, как кровь пропитывает дорогую ткань его брюк. Я хочу сказать ему, что он выглядит не очень привлекательно с раскрытым вот так ртом, но ему скорее всего не важно мое мнение. Для него я остаюсь всего лишь глупой девчонкой. Глупой маленькой девчонкой, тупым ребенком с симпатичным личиком, по сути – трусихой. Это он так сказал. Будто я настолько труслива, что не смогла постоять за себя. И еще, да, он хотел бы оставить меня у себя. Оставить в качестве домашнего питомца. И тогда мне становится ясно одно. Я не буду делиться с ним своими мыслями. Да и какой смысл тратить слова ради того, кто все равно сейчас умрет.
Я целюсь ему в грудь. Пытаюсь вспомнить, где находится сердце.
Не совсем слева. Не совсем в центре.
Вот там.
Отлично.
Я воришка.
Я украла этот блокнот и эту ручку у одного из врачей из кармана халата, когда он не видел этого, и спрятала у себя в штанах. Это было как раз перед тем, как он велел каким-то людям забрать меня. Это были странные люди в непонятных костюмах с толстыми перчатками и в газовых масках с окошечками для глаз. Мне тогда показалось, что это самые настоящие инопланетяне. Я подумала так, потому что они не могли быть нормальными людьми. Они надели на меня наручники, заломав перед этим руки за спину, и привязали меня к сиденью. Они пытали меня электричеством, чтобы я кричала снова и снова, но я не стала кричать. Я скулила, но не сказала ни слова. Я чувствовала, как слезы текут у меня по щекам, но я при этом не плакала.
Наверное, это еще сильнее разозлило их.
Меня били по щекам, чтобы разбудить, хотя, когда мы приехали, у меня были открыты глаза. Кто-то отвязал меня, хотя наручников они снимать не стали. Потом меня больно ударили по коленям и только потом приказали встать. Я пыталась. Я пыталась, но у меня ничего не получилось, и тогда три пары рук вышвырнули меня за дверь, и у меня потекла кровь по лицу, когда я лежала еще некоторое время на асфальте. Дальше я не помню, наверное, меня тащили внутрь.
Мне все время холодно.
Я чувствую пустоту, как будто внутри меня нет ничего, кроме разбитого сердца, единственного органа, оставшегося в этой оболочке. Я слышу скулящее эхо внутри себя. И еще что-то стучит. У меня есть сердце, как утверждает наука. Но общество считает меня чудовищем. И я это знаю, конечно, знаю. Я знаю, что я сделала. Я не прошу сочувствия.
Но иногда я думаю – иногда мне становится интересно – если я действительно чудовище, то, наверное, уже почувствовала бы это?
Я была бы злой, порочной и мстительной. Я бы познала слепую ярость, и жажду крови, и необходимость мстить.
Вместо этого я чувствую пустоту внутри себя, некую пропасть, и она так глубока, так темна, что там ничего не видно. Я не вижу, что именно в ней содержится. Я не знаю, кто я и что со мной может произойти.
И я не знаю, что я могу сделать еще.
Где-то невдалеке прозвучал взрыв.
Слышно, как вдребезги разбивается стекло.
Кто-то рывком отдергивает меня назад как раз в тот момент, когда я нажимаю на спусковой крючок, и пуля попадает в окно как раз за головой Андерсона.
Меня поворачивают на сто восемьдесят градусов.
Это Кенджи. Он трясет меня с такой силой, что голова у меня дергается взад-вперед. Он кричит на меня, говорит, что нам надо уходить, что я должна бросить пистолет. Он тяжело дышит и продолжает:
– Джульетта, тебе нужно скорее уйти отсюда, хорошо? Ты меня понимаешь? Тебе надо отступать. С тобой все будет хорошо, все будет в порядке, все отлично, только нужно…
– Нет, Кенджи… – Я пытаюсь остановить его, не дать оттащить себя от этого места. Он просто ничего не понимает. А мне очень нужно, чтобы он понял. – Я должна убить его. Я должна убедиться в том, что он умер, – говорю я. – Мне на это потребуется всего несколько секунд…
– Нет, – снова твердит он, – еще не время, не сейчас. – Он смотрит на меня так, будто еще мгновение – и он сдастся, потому что сейчас видит на моем лице нечто такое, чего ему лучше было бы совсем не видеть. – Мы не можем. Не можем его пока убить. Слишком рано. Хорошо?
Но мне кажется, что ничего хорошего в этом нет, и я вообще не понимаю, что тут происходит. А Кенджи уже протянул ко мне руку и вынимает у меня из пальцев пистолет. Я даже и не думала, что так крепко сжимаю его рукоятку. Я часто моргаю. Я смущена и разочарована. Я смотрю на свои руки. На костюм. И не могу понять, откуда на мне столько крови.
Потом бросаю взгляд на Андерсона.
Он закатил глаза. Кенджи проверяет его пульс. Смотрит на меня и заявляет:
– Кажется, он потерял сознание.
И тут меня начинает трясти, да с такой силой, что я еле удерживаюсь на ногах.
Что я натворила.
Я начинаю пятиться, мне нужно прижаться к стене, к чему-нибудь твердому, чтобы оно удержало меня. Кенджи успевает подхватить меня одной рукой, а другой гладит по голове и так ласково, что мне хочется расплакаться, но сделать это я почему-то не в состоянии. Я ничего не могу предпринять, а все мое тело продолжает сотрясаться.
– Нам надо уходить, – говорит мне Кенджи с такой нежностью, которая ему вовсе не присуща. Я закрываю глаза, положив голову ему на плечо. Мне хочется вытянуть силу из его тепла. – С тобой все в порядке? – спрашивает он. – Сейчас ты должна пойти со мной. Даже не пойти, а побежать, если говорить точно.
– Уорнер, – в волнении произношу я, вырвавшись из его объятий и округлив глаза от ужаса. – Где он…
Он лежит на полу без сознания.
Я вижу бесформенную кучу на полу. Руки связаны на спине, рядом на ковре валяется пустой шприц.
– Это я о нем позаботился, – поясняет Кенджи.
Внезапно ко мне возвращается память, и я вспоминаю сразу все. Все то, из-за чего мы должны были оказаться здесь, какую задачу перед нами поставили, чего мы должны были добиться. Я поняла, что наделала и что предполагалось, я должна была сделать.
– Кенджи, – задыхаюсь я. – Кенджи, а где Адам? Что случилось? Где заложники? С ними все в порядке?
– Адам прекрасно себя чувствует, – убедительно произносит Кенджи. – Мы проскользнули сюда через черный ход, и я сразу обнаружил Йана и Эмори. – Он смотрит вперед, туда, где должна была бы находиться кухня. – Они в плохой форме, конечно, но Адам сейчас работает с ними, и он обязательно их разбудит.
– Ну а с другими что? Как Брендан? Как Уинстон?
Кенджи печально качает головой:
– Понятия не имею. Но мне кажется, что мы непременно заберем назад и их тоже.
– Но как?
Кенджи кивает в сторону Уорнера:
– А мы вот этого парнишку возьмем с собой в заложники.
– Что?!
– Это будет наша козырная карта, – поясняет Кенджи. – Чтобы совершить еще один обмен. Но на этот раз настоящий. Кроме того, теперь все будет по-честному. Надо только отобрать у него оружие. И наш золотой мальчик станет совсем безопасным. – Он направляется к неподвижной фигуре Уорнера, распластанного на полу. Сначала слегка пинает его носком ботинка, потом поднимает и перебрасывает себе через плечо. Я сразу обращаю внимание на то, что бинты на раненой руке Уорнера успели полностью пропитаться кровью.
– Пошли, – тихо произносит Кенджи, внимательно оглядывая меня. Можно подумать, он еще сомневается в том, сумею ли я самостоятельно передвигаться и не требуется ли мне сейчас его помощь. – Надо убираться отсюда. – Там, снаружи, все уже давно с ума посходили. Еще немного – и они будут на этой улице.
– Что? – Я не перестаю моргать. – Что ты хочешь этим сказать…
Кенджи смотрит на меня так, словно глазам своим не верит.
– Там началась война, принцесса. Там все дерутся не на жизнь, а на смерть…
– Но Андерсон не отдавал приказа. Он сказал, что они ждут от него команды, всего одного слова…
– Не отдавал, – соглашается Кенджи. – Андерсон действительно ничего не приказывал. Это сделал Касл.
О
Боже.
– Джульетта!
В дом врывается Адам. Он сразу кидается мне навстречу, мельком заглядывает мне в лицо, чтобы убедиться, что я в порядке, и заключает меня в свои объятия. Он уже не помнит о том, что мы уже не вместе, что мы этим больше не занимаемся, что он вообще не должен меня трогать.
– Ты в порядке, ты в порядке…
– ПОШЛИ ОТСЮДА! – рявкает в нетерпении Кенджи. – Я понимаю, какой это для вас обоих трогательный момент, но нам надо как можно скорее убираться отсюда. Клянусь тебе, Кент…
Но тут Кенджи замирает на месте.
Он смотрит вниз.
Адам упал на колени. В его глазах отражается страх, боль и ужас. Они будто въелись в каждую черточку его лица. Я пытаюсь трясти его, я прошу его рассказать мне, что происходит, но он не в состоянии пошевелиться, он так и застыл в своей позе. Он не сводит глаз с тела Андерсона, он тянет к нему руки, чтобы дотронуться до его волос, которые были так безупречно уложены еще минуту назад. Еще до того, как он начал разговаривать со мной. Я умоляю Адама сказать мне, в чем дело, и весь мир как будто меняется у меня на глазах, как будто все цвета становятся другими, зеленое превращается в коричневое, как будто все, что казалось правильным, – ошибочно. И никогда больше в этом мире не будет ничего хорошего. Так считает Адам. Наконец он открывает рот и произносит:
– Мой отец… Этот человек – мой отец.
– Вот черт!
Кенджи крепко зажмуривается, как будто не верит во все происходящее.
– Черт! Черт! Черт! – Он поправляет тело Уорнера на плече. Сейчас ему надо выбирать между чувствами и долгом солдата. – Адам, дружище, прости меня, но нам надо быстрее убираться отсюда…
Адам поднимается на ноги, часто моргает, чтобы скорее выкинуть из головы, как мне кажется, сотни разных мыслей, воспоминаний, переживаний, предположений. Я зову его по имени, но, похоже, он сейчас ничего не слышит. Он смущен, дезориентирован, и я сама удивляюсь – как же вот этот человек может быть его отцом. Ведь Адам сам говорил мне, что его отец умер.
Но сейчас не время обсуждать все это.
Что-то взрывается вдалеке, взрывная волна сотрясает землю, окна и двери дома. И Адам очень быстро приходит в себя. Он бросается вперед, хватает меня за руку, и мы выскакиваем из двери наружу.
Кенджи впереди, он как-то умудряется бежать с Уорнером на плечах и при этом покрикивает на нас, чтобы мы не отставали. Я верчу головой в разные стороны, стараясь проанализировать, что происходит вокруг. Выстрелы звучат близко, очень близко, совсем близко.
– А где Йан и Эмори? – спрашиваю я Адама. – Ты их спас?
– Двое наших ребят оказались рядом с домом. Им удалось завладеть танком противника, и я приказал им доставить двоих заложников в «Омегу пойнт», – кричит мне Адам, чтобы я смогла все хорошенько расслышать. – Это сейчас, наверное, самый надежный способ передвижения.
Я киваю, хватаю ртом воздух, и мы мчимся по улицам, а я пытаюсь сосредоточиться на звуках, доносящихся до наших ушей. Я хочу понять, кто же побеждает, сколько человек мы уже потеряли… Мы огибаем угол дома.
Это напоминает безумную резню.
Полсотни наших ребят отчаянно сражаются против пятисот солдат Андерсона, которые не перестают перезаряжать свое оружие и палят по всему, что может оказаться, по их мнению, целью. Касл со своим крохотным войском не сдают позиции, хотя многие из них ранены. Они сражаются из последних сил. Наши мужчины и женщины тоже неплохо вооружены и прекрасно обучены, а потому неплохо отстреливаются. Некоторые сражаются так, как умеют, используя свои уникальные таланты. Один парень прижал ладони к земле. Он замораживает почву под ногами солдат, и те поскальзываются, не в состоянии удержать равновесие. Другой со скоростью молнии бегает между бойцами. Он похож на размытое пятно и очень ловко выхватывает оружие у солдат противника, прежде чем те успевают что-то сообразить. Я смотрю наверх и вижу женщину, сидящую на дереве. Она метает вниз то ли ножи, то ли стрелы, и делает это так ловко, что успешно поражает одного солдата за другим, которые тоже никак не могут понять, откуда исходит смертельная опасность.
Посреди всего этого стоит сам Касл. Он вытянул руки над головой и создает смерч из разного мусора – кусков искореженного металла, веток, булыжников, – и все это лишь с помощью его пальцев вихрем носится вокруг него. Несколько человек окружили его живой стеной, чтобы он смог получше разогнать свой необычный циклон. А тот набирает скорость, и я вижу, что даже Каслу становится все труднее управлять им.
И вот
он отпускает на свободу весь этот ураган.
Солдаты кричат, визжат, убегают, закрывая головы и лица руками, но большинство не успевает скрыться. Они падают, сраженные кусками стекла, камнями и металлом, хотя я понимаю, что такая оборона не сможет продержаться долго.
И кто-то должен сообщить Каслу об этом.
Кто-то должен приказать ему отступать, доложить о том, что Андерсон временно обезврежен, что мы спасли двоих заложников и взяли в плен Уорнера. Он должен увести наших бойцов назад в «Омегу пойнт», прежде чем кто-нибудь из противников сообразит бросить сюда бомбу и уничтожить сразу всех. Наше войско немногочисленно, и сейчас было бы самое время отойти.
Я сообщаю Адаму и Кенджи о своих рассуждениях.
– Но как это сделать? – кричит Кенджи, перекрывая голосом всеобщий хаос. – Как до него добраться? Если бежать туда, можно самому погибнуть! Надо как-то отвлечь его…
– Что?! – ору я в ответ.
– Отвлечь! – кричит Кенджи. – Надо как-то отбросить солдат назад хотя бы на пару минут, чтобы потом один из нас пробрался к Каслу и быстро сообщил ему новости. Но времени у нас очень мало…
Адам пытается сгрести меня в охапку, он хочет остановить меня, он уже открыл рот, чтобы умолять меня ничего не предпринимать, но я говорю, что все будет в порядке. Я говорю ему, чтобы он ни о чем не беспокоился. Я прошу его увести всех остальных в безопасное место и обещаю снова, что со мной все будет хорошо. Но он снова тянет ко мне руки, в его глазах такая мольба, что мне на какую-то долю секунды самой хочется изменить свое решение и остаться рядом с ним. Но я вырываюсь из его объятий. Я теперь точно знаю, что должна сделать. Наконец-то я смогу реально помочь. Мне кажется, что именно сейчас я смогу управлять своей силой, и у меня все получится так, как надо.
Я отступаю назад.
Я закрываю глаза.
И отпускаю на свободу свою силу.
Я падаю на колени и прижимаю ладонь к земле. Я чувствую, как сила бушует внутри меня, она течет в моих жилах и смешивается с гневом, со страстью, с огнем. Я вспоминаю, как родители постоянно называли меня чудовищем, страшной ошибкой, я думаю обо всех тех ночах, когда я рыдала в подушку, не в состоянии уснуть. Я вижу все те лица, которые мечтали, чтобы я умерла, а потом перед моими глазами будто начинает мелькать вереница фотографий, образов мужчин, женщин и детей, которые выходят на улицы протестовать. Я вижу ружья и бомбы, огонь и разрушение, так много страданий – безумных страданий, нечеловеческих страданий, – и мне хочется кричать. Я хочу закричать прямо в небеса. В этот момент я замираю. Я сжимаю руку в кулак. Отвожу ее назад и
я
сотрясаю
все то, что осталось от этой несчастной земли.
Я все еще живу.
Я открываю глаза и удивляюсь, почему я не умерла и даже не сошла с ума. Или на крайний случай не искалечена до неузнаваемости. Но реальность не исчезает, она остается перед моими глазами.
Мир у меня под ногами содрогается, дрожит и колеблется, словно там, под землей, начинается какое-то движение. Мой кулак лежит на почве, и я боюсь оторвать его от земли. Я стою на коленях и смотрю на сражение, а солдаты начинают замедлять свои движения. Я вижу, как испуганно они смотрят по сторонам. Они падают один за другим, не в состоянии сохранять равновесие. Я слышу крики, стоны, треск лопающегося асфальта, и мне кажется, как будто челюсти самой планеты разверзлись, она обнажила свои зубы в жутком зевке, пробужденная для того, чтобы взглянуть на этот страшный позор и бесчестье рода человеческого.
Земля оглядывается по сторонам и раскрывает рот на несправедливость, на насилие, на жажду власти, ради которой люди способны на все. Они готовы проливать кровь слабых и равнодушно слушать вопли обездоленных. Как будто Земля решила украдкой взглянуть на то, что же мы тут творим, и она очень разочарована увиденным.
Адам бежит вперед.
Он протискивается сквозь толпу перепуганных солдат, жадно хватающих воздух ртами, которые никак не могут понять, отчего произошло это землетрясение. Он подбегает к Каслу, хватает его, валит его на землю, что-то очень быстро ему объясняет, потом что-то кричит нашим бойцам, одновременно успевая уклониться от шальной пули, поднимает Касла на ноги, и наши начинают отступление.
Солдаты противника спотыкаются и падают один за другим, сбиваясь в жуткие комки из туловищ и конечностей. Каждый пытается убежать побыстрее, и от этого суматоха только усиливается. А я теперь думаю только о том, сколько времени мне еще нужно держать их в этом ужасе, сколько еще мне придется выстоять, как слышу крик Кенджи:
– Джульетта!
Я резко поворачиваюсь и вижу, что он хочет, чтобы я отпустила руку.
И я повинуюсь.
Ветер, деревья, опавшие листья – все это встает на свои места с одним гигантским вздохом, и на секунду все вокруг замирает, и я уже не помню, что это такое – жить в мире, который не разваливается на части.
Кенджи дергает меня за руку, я вскакиваю на ноги, и вот мы уже бежим, мы замыкающие в нашей группе. Он спрашивает меня на бегу, все ли со мной в порядке. А я удивляюсь, откуда у него берутся силы все время тащить на себе Уорнера. Наверное, Кенджи все-таки гораздо сильнее, чем кажется со стороны, и еще я думаю о том, что иногда бываю к нему несправедлива, и вообще надо ему больше доверять. Теперь я понимаю, что он как раз и есть один из моих самых любимых людей на всей планете, и я так счастлива оттого, что с ним тоже все в порядке.
Я так рада, что мы с ним друзья.
Я сжимаю его ладонь и послушно следую за ним к танку, который стоит пустой на нашей стороне поля боя. И тут я понимаю, что нигде не вижу Адама, я не понимаю, куда он делся, и меня охватывает самая настоящая паника. Я кричу, зову его по имени, пока не осознаю, что он держит меня за талию и уже что-то шепчет мне на ухо, и мы все еще пригибаемся от выстрелов, которые звучат уже где-то вдали.
Мы забираемся в этот танк.
Закрываемся в нем.
И исчезаем.
Голова Уорнера лежит у меня на коленях.
Его лицо такое гладкое, спокойное и безмятежное, каким я не видела его ни разу. Я готова протянуть руку и погладить Уорнера по волосам, но тут же вспоминаю, насколько нелепо все это будет выглядеть.
Я смотрю направо.
Ноги Уорнера лежат на коленях у Адама, и он выглядит таким же растерянным, как и я. Нам обоим сейчас весьма дискомфортно.
– Держитесь, ребята, – просит нас Кенджи. Он ведет танк в «Омегу пойнт». – Я понимаю, что это миллион раз дико, но у меня не было времени, чтобы разрабатывать какой-то другой план.
Он смотрит на нас двоих троих, но никто не произносит при этом ни слова, как вдруг…
– Я так рада, что вы в порядке, – выдаю я, и со стороны создается такое впечатление, будто эти девять слогов слишком долго роились у меня в голове, будто они пересидели свое время в мозгу и сейчас были насильно изгнаны оттуда. Но только теперь до меня доходит, как же сильно я в действительности волновалась за то, чтобы мы все трое вернулись назад живыми. – Я очень, очень рада, что все обошлось.
Тишина, слышно только наше ровное дыхание. Мы все переживаем серьезный момент.
– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает меня Адам. – Твоя рука – с ней все нормально?
– Ага. – Я сжимаю и разжимаю пальцы, стараясь не поморщиться. – Наверное, все же придется ее временно перевязать, но это ненадолго. А вообще, да, все в полном порядке. Думаю, что мне здорово помогли перчатки и эта металлическая штуковина. – Я снова шевелю пальцами. Рассматриваю перчатки. – Все цело, на этот раз я ничего не повредила.
– Это было круто, – сообщает мне Кенджи. – Ты реально там всех нас спасла.
Я качаю головой:
– Кенджи… я насчет того, что случилось там, в доме… мне, правда, очень жаль…
– Слушай, давай потом. Давай не будем сейчас все это обсуждать, ладно?
– А что происходит? – настораживается Адам. – Что там случилось?
– Да, ничего особенного, – быстро отзывается Кенджи.
Адам будто и не слышит его. Он смотрит на меня:
– Что случилось? С тобой все в порядке?
– Я просто… п-просто… – Я пытаюсь говорить. – Что случилось… с отцом Уорнера по…?
Кенджи громко чертыхается.
Я замолкаю на полуслове.
Мои щеки полыхают. Я только что сообразила, что сказала. Я же хорошо помню, что произнес Адам перед тем, как мы выбежали из дома. Он бледнеет, сжимает губы и смотрит куда-то в сторону, на стенку танка.
– Слушайте, – прокашливается Кенджи, – давайте договоримся ничего этого сейчас не обсуждать, ладно? В общем, лучше помолчим немного. Потому что лично для меня все это так неожиданно и настолько дико…
– Я даже представить себе не могу, что это вообще возможно и имеет какое-то объяснение, – шепчет Адам. Он часто моргает, глядя теперь вперед, моргает, моргает и вдруг произносит: – Я до сих пор думаю, что мне это привиделось. Что это всего лишь галлюцинация. Хотя… – Он опускает голову, закрывает лицо ладонями и неестественно смеется. – Кажется, я начинаю понимать – нет, все это реально, потому что этого лица мне не забыть никогда в жизни.
– А разве… разве ты никогда не видел Верховного главнокомандующего? – осмеливаюсь я задать ему вопрос. – Или хотя бы его фотографию?.. Разве в армии они не висят на каждом шагу?
Адам отрицательно мотает головой.
Слово берет Кенджи:
– В этом весь его прикол и состоит. Он старается быть, ну, что ли, невидимым. У него это просто какой-то пунктик. Ему хочется быть незримой силой и властью.
– Страх перед неизвестностью.
– Ну да, он именно на него и рассчитывает. Я помню, он сам запретил вывешивать его фотоснимки. Он никогда не произносит публичных речей. Он почему-то считает, что как только народ увидит его лицо, то будет ассоциировать его с живым человеком, то есть с самым обыкновенным. А значит, его будут считать таким же уязвимым и смертным. Он привык всех запугивать и держать в вечном страхе, являться образцом непобедимой силы и постоянной угрозы. Что-то наподобие того, дескать, если ты это не видел, как ты можешь с ним бороться? Ты его даже опознать не сможешь.
– Так вот почему ему было совсем нелегко приехать сюда к нам, – громко высказываю я свое мнение.
– Совершенно верно.
– Но ты всегда считал, что твой отец умер, – говорю я Адаму. – Если не ошибаюсь, ты сам говорил мне об этом.
– Если, ребята, вы что-то забыли, – вмешивается в нашу беседу Кенджи, – то я явно проголосовал за то, чтобы мы сейчас не обсуждали данную тему. Ну, это я так. Если вас интересует мое мнение. Я просто напоминаю, вот и все.
– Я так думал, – отвечает Адам, не глядя на меня. – Об этом мне в свое время сообщили вполне официально.
– Кто же это был такой? – интересуется Кенджи. Потом спохватывается и морщится. – Вот черт! Ладно, не важно. Или важно. В общем, мне это теперь даже самому интересно стало.
Адам пожимает плечами:
– Только теперь картинка для меня начинает складываться. Становится ясным все то, чего я раньше не мог понять. Какая запутанная жизнь была у меня и Джеймса! После того как наша мама умерла, отец заявлялся к нам только лишь для того, чтобы напиться и побить нас, да так, что… Мне кажется, у него где-то в другом месте была совсем другая семья, и он просто вел двойную жизнь. Вот почему он так легко бросил нас.
– Но это бессмыслица какая-то, – вставляет Кенджи. – То есть не то что я не верю в то, что твой папаша был полным козлом, а вся ваша история в целом. Получается, что вы с Уорнером братья, тебе восемнадцать лет, а ему девятнадцать, но Андерсон все время был женат на матери Уорнера и…
– Мои родители никогда не были женаты, – говорит Адам, широко раскрывая глаза при последнем слове, как будто это должно было окончательно все прояснить.
– Значит, ты его внебрачный сын? – с отвращением произносит Кенджи. – То есть я имел в виду… только без обид… но мне очень трудно представить себе, чтобы Андерсон горячо любил кого-то, причем до такой степени, что даже захотел иметь детей от любимой женщины. Это невозможно.
Адам замер на месте. Он тихо ругается, но больше ничего не говорит.
– Я вообще никогда не понимал супружеской измены, – поясняет свою точку зрения Кенджи. – Ну зачем все это вообще нужно? Если ты несчастлив в браке, можно спокойно уйти, и все. Но никого при этом не обманывать, не предавать. Разве не так? – Он негромко смеется. – Конечно, так. Тут не надо хорошо соображать, чтобы понять, что я абсолютно прав. То есть… – Он колеблется, но все же продолжает: – Я не могу даже предположить, что Андерсон сильно любил кого-то. – Кенджи продолжает вести танк и не смотрит на Адама. – Может быть, никакой любви там и не было, а он просто замутил с другой женщиной, причем без особых чувств. Ну, просто ради физиологии… – Тут он понимает, что, может быть, ляпнул лишнее, и недовольно морщится: – Черт! Вот видите, я же говорил, что не люблю обсуждать чужие личные проблемы…
– Были там чувства, – ледяным голосом произносит Адам. – Я понятия не имею, почему он так и не женился на ней, но уверен, что он горячо любил ее. Правда, на нас с Джеймсом ему было ровным счетом наплевать, – говорит он. – Он любил ее одну. И все время заботился о ней. Он бывал у нас дома несколько раз в месяц, и тогда я должен был сидеть в своей комнате и не высовываться. И вести себя очень тихо. Я должен был стучаться из своей собственной комнаты, чтобы выйти, даже если мне нужно было пройти в туалет. И он жутко бесился, когда мама выпускала меня. Он не хотел даже видеть меня, только в самых крайних случаях, когда это было неизбежно. Матери приходилось тайком приносить мне обед в комнату, чтобы он не злился на нее. Он каждый раз напоминал мне о том, что я слишком много ем и что она почти ничего не оставляет себе. – Он качает головой. – А когда родился Джеймс, дела у нас пошли еще хуже, он стал просто невыносим.
Адам часто моргает, как будто внезапно стал хуже видеть.
Он набирает в легкие воздух и продолжает:
– Когда она умерла, он только и делал, что обвинял меня в ее смерти. Он постоянно напоминал мне о том, что именно из-за меня она заболела, а потом ее не стало. Будто бы мне всегда было нужно много еды, а она в это время сама недоедала, будто она ослабла именно из-за того, что без конца занималась нами, кормила нас и вообще… посвятила нам всю себя целиком. Нам, мне и Джеймсу. – Он сдвигает брови. – И я тогда верил ему. Я считал, что именно по этой причине он все время уходил от нас. Мне казалось, что он таким образом хочет наказать нас. Я думал, что заслуживаю такого к себе отношения.
Мне страшно говорить.
– А потом он просто… то есть его, собственно, никогда и рядом-то не было, когда я рос, – поясняет Адам. – И всегда он был негодяем. А когда она умерла… у него крыша поехала конкретно. Он стал приходить исключительно для того, чтобы нажраться. Он заставлял меня стоять перед ним, а сам кидался в меня пустыми бутылками. И не дай бог – я пригнусь или увернусь от летящей мне в голову бутылки… – Он шумно сглатывает. – Вот и все, чем он занимался у нас дома, – продолжает Адам, уже гораздо тише. – Он придет, напьется и избивает меня до полусмерти. Когда мне исполнилось четырнадцать, он вообще перестал к нам приходить. – Адам смотрит на собственные ладони. – Он присылал нам какие-то деньги каждый месяц, чтобы мы не сдохли от голода, а потом… – Пауза. – Через пару лет я получил письмо-извещение от нашего нового правительства, в котором говорилось, что наш отец погиб. Я посчитал, что он скорее, всего как всегда, напился и влип в какую-то историю. Может, попал под машину. Или утонул в океане. Впрочем, это было уже не так важно. Я радовался тому, что его больше нет, но мне пришлось бросить школу. Я записался в армию, потому что денег больше мне достать было негде, а Джеймса нужно кормить. И никакой работы для меня не предвиделось.
Адам трясет головой.
– Он ничего нам не оставил, ни единой монетки, ни кусочка хлеба. Мало того, вот сейчас я сижу здесь, в этом танке, и пытаюсь скрыться от всемирной войны, которую срежиссировал мой собственный папаша. – Он смеется каким-то пустым, неестественным смехом. – А вторая никчемная личность на этой планете лежит в данный момент без сознания у меня на коленях. – Адам снова заходится демоническим хохотом. Он будто не верит в происходящее. Он запустил пятерню себе в волосы и тянет их за корни. – И он мой брат. Моя плоть и кровь.
Мой отец вел совершенно отдельную от моей семьи жизнь, о которой я не знал ровным счетом ничего, и вместо того чтобы достойно умереть, он оставляет мне в наследство, так сказать, братца, который не так давно пытал меня на бойне, намереваясь убить. – Он проводит рукой по своему лицу. Внезапно внутри его как будто что-то ломается, трескается, и он теряет над собой контроль. Ему приходится сжать руки в кулаки и приложить их ко лбу.
– Он должен умереть, – выдавливает Адам.
Я затаила дыхание, я больше не дышу, и он заканчивает свою мысль:
– Я говорю про отца. Я должен убить его.
Даже не знаю, с чего начать.
Боль Адама – это горсть камушков, брошенных мне в лицо, пучок соломы, засунутый мне в горло. У него нет родителей, только отец, который бил его и унижал, а потом бросил лишь для того, чтобы разрушить весь мир. В довершение всего он «завещает» ему новоявленного братца, который представляет собой полную противоположность Адаму, если такое вообще можно себе представить.
Имя Уорнера уже не является тайной, зато выясняется, что фамилия Адама вовсе не Кент.
Кент – это его второе имя. Так он мне сам сказал. И еще добавил, что не желает иметь ничего общего со своим отцом, а потому никому никогда не называет свою настоящую фамилию. Ну, в этом по крайней мере он чем-то схож со своим братом.
И еще в том, что они оба обладают некоторым иммунитетом к моему прикосновению.
Адам и Аарон Андерсон.
Братья.
Я сижу в своей комнате в темноте и пытаюсь хоть как-то сравнить Адама с его новоявленным братом. Ведь он, по сути, всего лишь мальчишка, ребенок, ненавидящий собственного отца. И эта ненависть привела к тому, что ему пришлось принять в своей жизни много серьезных, но неправильных решений. Два брата. И два разных пути.
Две не похожие одна на другую жизни.
Сегодня утром ко мне заходил Касл. Всех раненых уже перевели в медицинский отсек, шумиха улеглась, и жизнь потекла своим чередом. Явившись ко мне, Касл сказал:
– Мисс Феррарс, вчера вы вели себя весьма храбро. Я бы хотел лично выразить вам свою признательность и поблагодарить за то, что вы совершили, – в частности, за вашу поддержку. Я даже и не знаю, что бы с нами случилось, если бы не вы.
Я улыбнулась, проглотила этот комплимент, полагая, что на этом его визит завершен, но он добавил:
– Дело в том, что я настолько потрясен вами, что хотел бы теперь предложить вам первое персональное задание в «Омеге пойнт».
Мое первое официальное задание!
– Вам это интересно?
Я ответила, что, да, конечно, это очень интересно, определенно интересно, и я с удовольствием наконец-то займусь чем-то полезным, помогу общему делу.
Тогда он улыбнулся и произнес:
– Я так счастлив слышать это, потому что даже не знаю, кто бы справился с данным заданием лучше вас.
Я просияла.
Будто само солнце вместе с луной и звездами обратились ко мне со словами: «Пожалуйста, перестань сиять так ярко, а то нас совсем не видно». Но я их не слушала, а продолжала сиять. Потом я попросила Касла подробно рассказать мне о моем новом задании. О том самом, которое, если верить ему, идеально подходило именно мне.
И он сказал:
– Я хочу, чтобы именно вы занялись допросом нашего нового гостя.
И тут сияние прекратилось.
Я молча уставилась на Касла.
– Разумеется, я лично буду контролировать данный процесс, – поспешил добавить он, – поэтому вы в любое время сможете прийти ко мне со своими вопросами и проблемами. Но мы должны непременно воспользоваться его пребыванием здесь, у нас, то есть заставить его говорить. – Он немного помолчал и продолжал: – Он… как-то странно привязан к вам, что ли, мисс Феррарс. И простите, конечно, но я полагаю, что этим мы тоже обязаны воспользоваться в своих интересах. Думаю, было бы глупо проигнорировать данную деталь, как, впрочем, и все остальные. Нам будет исключительно полезно узнать о планах его отца, о том, где в настоящее время могут находиться заложники. А времени у нас не слишком много, – добавил он. – Боюсь, что вынужден попросить вас заняться этим прямо сейчас.
И теперь мне пришлось упрашивать мир, чтобы он сжалился надо мной, потому что мне сразу захотелось нырнуть в огненную реку и утонуть в ней, но мир меня не слышал, поскольку Касл еще продолжал говорить. Он сказал:
– Может, вам удастся даже переубедить его, и он начнет с нами сотрудничать? Объясните ему, что мы совсем не заинтересованы в его гибели. Попробуйте уговорить его помочь нам вызволить заложников.
– А он сейчас, наверное, находится в камере для пленных? За решеткой? – тут же осведомилась я.
Тут Касл рассмеялся над моим наивным вопросом и пояснил:
– Что вы такое говорите, мисс Феррарс. У нас тут нет никаких камер. Никогда не мог даже подумать о том, что нам вот так придется кого-то держать в «Омеге пойнт». Впрочем, возможно, что вы недалеки от истины. Он находится в отдельной комнате, и она надежно заперта.
– И вы хотите, чтобы я тоже зашла в эту комнату? – спрашиваю я. – Одна? Там, где сейчас находится он?
Спокойно! Нужно сохранять полное спокойствие. Но меня сейчас можно было назвать как угодно, но только не спокойной и не хладнокровной.
Касл нахмурился.
– Разве у вас при этом могут возникнуть проблемы? – удивился он. – Я считал, что так как он не может дотронуться до вас, то вы не можете подвергаться угрозе с его стороны. В отличие от всех остальных он же знает о ваших способностях, верно? Думаю, он поступит правильно и постарается находиться на значительном расстоянии от вас, чтобы не пострадать самому.
Забавно! Я почувствовала, что в этот момент мне на голову опрокинули бочонок с ледяной водой и окатили ею с головы до ног. Впрочем, если подумать, ничего в этом забавного, конечно, не было, поскольку мне пришлось сказать:
– Ну да. Конечно. Разумеется. Я почти забыла об этом. Конечно, он до меня не дотронется.
«Конечно, мистер Касл, вы тысячу раз правы» – вот о чем я подумала в тот момент.
Мне показалось, что он сразу же успокоился, как будто нырнул в пруд с холодной водой, а она неожиданно оказалась очень даже теплой.
И вот я сижу здесь в той же позе, что и два часа назад, и только думаю о том,
сколько же еще времени
я смогу скрывать эту тайну.
Вот она, эта дверь.
Именно эта, она прямо передо мной. А за ней находится Уорнер. Окон тут нет, посмотреть внутрь заранее невозможно. Я стою и размышляю о том, что за ситуация для меня складывается… В общем, ее можно характеризовать словом, являющимся антонимом к слову «отличная».
И только так.
Я должна войти в эту комнату без оружия, поскольку мои пистолеты уже спрятаны на специальном складе. И поскольку мое прикосновение к человеку является смертельным, зачем мне вообще нужен пистолет? Никто в здравом уме не рискнет дотронуться до меня. Никто, кроме Уорнера, который когда-то, ополоумев, решил схватить меня, когда я пыталась сбежать от него через окно. Вот тут-то совершенно случайно и выяснилось, что он, как ни странно, может совершенно спокойно касаться меня без риска причинить себе вред.
Но я об этом не стала рассказывать ни единой живой душе.
Я даже иногда думала, что, возможно, все это мне вообще просто показалось. Ровно до тех пор, пока Уорнер не поцеловал меня и не рассказал о своей любви. После этого я уже не могла притворяться, будто ничего не происходит. Но с тех пор прошло четыре недели, и теперь я не знала, как мне снова поднять этот вопрос. Я подумала, может быть, все сложится так, что мне и не нужно будет его поднимать. Мне очень, очень не хотелось вообще когда-либо возвращаться к этой теме.
И как теперь я должна рассказать – и кому? – Адаму – о том, что единственный человек, которого он ненавидит в этом мире, не считая отца, разумеется, так вот именно он как раз и может без вреда для себя дотрагиваться до меня?! Более того, я должна была поведать ему и о том, что Уорнер уже касался меня, его рукам знакомы изгибы моего тела, а его губы касались моих и знают их вкус. И при этом даже не важно, что сама я не очень-то этого и хотела. Нет, я не в силах рассказать ему все это.
Не теперь. Не после всего того, что уже произошло.
Вот почему все это остается на моей совести. И я сама должна решить данную проблему.
Я собираюсь с духом и делаю шаг вперед.
Рядом с дверью Уорнера стоят двое мужчин, которых я раньше никогда не видела. Это, конечно, не так важно, но придает мне сил, и я немного успокаиваюсь. Я киваю им в знак приветствия, а они так горячо здороваются со мной, что мне начинает казаться, будто они явно перепутали меня с кем-то другим.
– Огромное вам спасибо за то, что вы пришли, – говорит мне один из охранников, лохматый мужчина с длинными белесыми волосами, которые постоянно лезут ему в глаза. – Он, как только проснулся, начал бесноваться. Швыряет все по комнате, пытается даже стены разрушить. И еще грозится нас всех убить. Говорит, что только с вами будет разговаривать. Ему сказали, что вы уже идете сюда, только поэтому он и успокоился.
– Пришлось убрать из комнаты всю мебель, – добавляет второй охранник, широко раскрыв карие глаза. – Он буквально все мог переломать. И ничего есть не желает.
Антоним к слову «отлично».
Антоним к слову «отлично».
Антоним к слову «отлично».
Я изображаю на лице слабое подобие улыбки и обещаю им, что сделаю все возможное и постараюсь как могу успокоить его. Они кивают, готовые поверить в меня и в то, что я якобы готова совершить, и отпирают дверь.
– Как только вы закончите, просто постучите, – предупреждают они, – или позовите нас, если что, и мы сразу откроем вам.
Я киваю, что означает «да, конечно», стараясь отогнать от себя волнение, которое, надо признаться, сейчас я испытываю куда сильнее, чем тогда, когда шла на встречу с его отцом. Находиться один на один в комнате с Уорнером, остаться там с ним и не знать, что он может сделать… Я смущена, потому что я уже не знаю, кто он такой и что собой представляет.
Он теперь для меня как будто сто разных людей.
Это именно он заставил меня мучить маленького ребенка помимо моей воли. Он сам ребенок, причем такой измученный психологически, что даже пытался убить во сне своего собственного отца. Он тот самый человек, который застрелил солдата, изменившего присяге, прямо в лоб. Он мальчишка, которого учили быть хладнокровным, бессердечным убийцей, и учил его тот, кому он когда-то доверял. Я вижу Уорнера парнишкой, который отчаянно пытается верить отцу и ищет его одобрение во всем. Я вижу его начальником целого сектора, пылким юношей, пытающимся завоевать меня и использовать меня против моего желания. Я вижу, как он кормит голодную бездомную собачонку. Я вижу, как он пытает Адама, намереваясь убить его. И после всего этого он признается мне в любви, он целует меня с такой неожиданной страстью и отчаянием, что-я-не-понимаю-не-понимаю-не-понимаю-во-что-я-вступаю.
И теперь я не знаю, кем он окажется на этот раз. Какую свою сторону он покажет мне сегодня.
Но потом до меня доходит, что сейчас все будет по-другому. Потому что он находится на моей территории, и я в любой момент могу позвать на помощь, если что-то пойдет не так.
Он не причинит мне вреда.
Я на это надеюсь.
Я вхожу в комнату.
Дверь за мной громко захлопывается, но тот Уорнер, который сейчас находится здесь, совсем не похож на того, которого я привыкла видеть. Он сидит на полу, прислонившись спиной к стене и скрестив ноги. На нем простая майка, черные штаны и носки. Обувь и дорогая рубашка лежат рядом на полу. Его мускулистое тело едва прикрыто тканью майки, волосы у него растрепаны, может быть, впервые в жизни.
Но он не смотрит на меня. Я подхожу ближе, но он даже не поворачивает головы в мою сторону. И никак не реагирует на мое появление тут.
Я затаила дыхание.
И вдруг
– Ты можешь себе представить, – тихо говорит он, – сколько раз я перечитывал вот это? – Он поднимает руку. Между пальцами зажат такой знакомый мне выцветший прямоугольник.
У меня такое ощущение, будто мне в живот одновременно ударили несколько мощных кулаков.
Это моя записная книжка.
Он держит ее в руках.
Именно так.
Не могу поверить – как же я могла про нее забыть! Ведь он же последний прикасался к этому блокноту, последний видел его. Он забрал его у меня, когда понял, что я прячу его в кармане платья еще там, на базе. Это было как раз перед моим побегом, когда мы с Адамом выпрыгнули из окна и скрылись. Как раз перед тем, как Уорнер выяснил, что может беспрепятственно дотрагиваться до меня.
И теперь я понимаю, что он читал мои самые сокровенные мысли, мои тайные признания. Он знает, о чем я писала еще тогда, когда находилась в полной изоляции. Я была абсолютно уверена в том, что встречу свою смерть в этой камере, я понимала, что никто и никогда не прочитает эти записи. Но теперь мне ясно, что он читал этот отчаянный шепот моей души.
Я стою перед ним как будто полностью обнаженная.
Окаменевшая.
И беззащитная.
Он наугад раскрывает блокнот. Читает про себя несколько фраз, потом смотрит на меня. Глаза его кажутся сейчас более яркими, более красивого зеленоватого оттенка, и мое сердце начинает так быстро стучать, что я перестаю его чувствовать.
И тогда он начинает читать.
– Нет, – пытаюсь я остановить его, понимая, что у меня из этого все равно ничего не выйдет.
– «Я сижу здесь каждый день, – зачитывает он вслух. – Прошло уже 175 дней. Иногда я встаю, потягиваюсь и разминаю затекшие конечности, хрустящие суставы, пытаюсь справиться с подавленным духом внутри себя. Я вращаю руками, я моргаю. Я считаю секунды, ползущие по стенам, минуты, вибрирующие у меня под кожей, вдохи и выдохи, о которых я иногда полностью забываю. Иногда у меня безвольно отвисает челюсть, но ненадолго. Тогда я языком ощупываю зубы и губы. Бывает, что я хожу по этому крохотному пространству. Я шагаю по трещинам в бетоне и размышляю о том, что же это такое – громко говорить и быть услышанным. Я задерживаю дыхание, я прислушиваюсь к любому звуку, который может издавать живое существо. Я думаю, как это прекрасно слышать, когда рядом со мной дышит еще один живой человек».
Он прижимает кулак ко рту на секунду, потом продолжает читать:
– «Я останавливаюсь. Я стою не шевелясь. Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить мир, существующий за пределами этих стен. Я думаю о том, как было бы здорово осознать, что я не мечтаю, что это ограниченное пространство не заключено в моем мозгу».
– «И еще я думаю вот о чем, – говорит он и на этот раз начинает наизусть декламировать строки из моих записей. Он прижался затылком к стене, закрыл глаза и продолжает нашептывать: – Я думаю об этом постоянно. На что это было бы похоже, если бы я решила убить себя. Потому что я этого не могу себе представить, я не вижу разницы, я не могу до конца понять, живу я сейчас или уже нет. Вот поэтому я сижу здесь, и это происходит каждый день».
Я не могу сойти с места, я замерла. Я не в силах двинуться ни вперед, ни назад. Я боюсь проснуться и понять, что все это происходит наяву. Я чувствую себя так, словно еще немного – и я умру от смущения, от этого вторжения в мою личную жизнь. Мне хочется бежать, бежать, бежать и снова бежать.
– «Беги, говорю я себе». – Уорнер снова принимается читать мои записи.
– Прошу тебя, – начинаю я молящим голосом. – Прошу, остановись…
Он смотрит на меня, причем так, будто в состоянии увидеть меня насквозь, как будто ему хочется, чтобы я тоже увидела его всего. Потом он опускает взгляд, прокашливается и снова читает мой дневник.
– «Беги, говорю я себе. Беги, пока не откажут легкие, пока ветер не изорвет в клочья твою одежду, пока ты не превратишься в размытое пятно и не сольешься с дорогой.
Беги, Джульетта, беги быстрее, беги, пока не сломаются все твои кости, пока не треснут ноги, пока не кончатся мышцы и не замолчит сердце, потому что оно у тебя такое большое, ему тесно в груди, а ты бежишь уже очень долго и очень быстро.
Беги-беги-беги, пока не перестанешь слышать топот их ног за собой. Беги, пока они не бросят свои биты, а их крики не растворятся в воздухе. Беги, раскрыв глаза и закрыв рот, пока перед глазами не польется потоком река. Беги, Джульетта.
Беги, пока не упадешь замертво.
Но сделай так, чтобы сердце твое остановилось прежде, чем они настигнут тебя. Прежде, чем они коснутся тебя.
Беги, – сказала я».
Мне приходится сжимать кулаки до боли в суставах, я сжимаю зубы так, что они начинают ныть, я пытаюсь оттолкнуть от себя эти воспоминания, я не хочу ничего этого больше помнить. Я не хочу даже думать об этом. Я не хочу думать ни о чем, что я писала на этих страницах, о том, что теперь Уорнеру стало известно обо мне, о чем теперь думает он сам. Я с трудом представляю себе, насколько одинокой, жалкой и отчаявшейся я кажусь ему теперь.
– А ты знаешь, – говорит он, захлопывая мой дневник и кладя его на ладонь. Он будто защищает эту книжечку и теперь не сводит с нее глаз. – Я не мог заснуть несколько ночей подряд после того, как прочитал эту запись. Мне очень хотелось узнать, кто эти люди, преследующие тебя на улице, от кого ты так мечтала убежать. Я хотел отыскать их, – тихо продолжает он, – мне хотелось оторвать у них конечности одну за другой. Я был готов убить их так, что было бы страшно даже слушать.
Я дрожу и слышу свой негромкий голос:
– Пожалуйста, пожалуйста, верни мне этот дневник.
Он подносит кончики пальцев к губам. Чуть откидывает голову назад. На его лице появляется какая-то странная грустная улыбка.
– Ты должна узнать и то, как я виноват перед тобой за то, что я… – тут он шумно сглатывает, – что я так поцеловал тебя. Я могу признаться тебе, что и подумать не мог, что в ответ на это ты станешь в меня стрелять.
Тут до меня доходит еще кое-что.
– А как же твоя рука? – удивленно спрашиваю я. Только теперь я обращаю внимание на то, что перевязь исчезла. Он свободно двигает ею. Я не вижу никаких синяков или кровоподтеков или шрамов.
Теперь его улыбка кажется мне даже какой-то колючей.
– Да-да, – кивает он. – Меня исцелили, и когда я проснулся здесь, то был уже полностью здоров.
Соня и Сара. Они помогли ему. Странно, что хоть кто-то здесь отнесся к нему с таким участием. Я невольно отступаю на шаг назад.
– Пожалуйста, – настаиваю я, – мой дневник, я…
– Могу честно сказать тебе, – говорит он, – что я ни за что не стал бы целовать тебя, если бы не был полностью уверен в том, что ты сама этого хочешь.
Я настолько поражена, я просто шокирована, поэтому на какое-то время даже забываю про свой дневник. Встречаюсь с его тяжелым взглядом. Мне удается справиться со своим голосом, теперь он звучит гораздо более уверенно, чем прежде:
– По-моему, я уже говорила тебе, что ненавижу тебя.
– Да, – соглашается он, кивая. – Что ж, ты удивишься, когда узнаешь, сколько людей говорили мне именно эти слова.
– Ничего удивительного.
– Ты пыталась убить меня. – Его губы немного кривятся в горькой ухмылке.
– Это тебя смешит?
– Конечно. – Его ухмылка становится шире. – Это просто восхитительно. – Пауза. – Хочешь узнать, почему?
Я молча смотрю на него.
– Потому что мне ты говорила только то, – поясняет он, – что ты никому не хочешь причинять вред. И уж тем более не намерена убивать людей.
– Именно так.
– Значит, я для тебя представляю исключение?
У меня нет слов. Я онемела. Кто-то умышленно украл у меня весь мой словарный запас.
Мои кости ломают какие-то камни и палки, а эти слова меня просто убивают.
– Тебе легко было прийти к такому решению, – говорит он. – Очень легко. У тебя был пистолет. Тебе хотелось убежать. Ты нажала на спусковой крючок. Вот и все.
Я лицемерка. Он прав.
Я продолжаю говорить себе, что мне совершенно не интересно убивать людей, но при этом я каким-то образом нахожу способ оправдать себя, когда мне это нужно.
Уорнер. Касл. Андерсон.
Я хотела убить каждого из них, и это могло произойти в действительности.
Что со мной происходит?
Я совершила огромную ошибку, явившись сюда. Не нужно было соглашаться на это персональное задание. Потому что я не могу находиться рядом с Уорнером один на один. Не могу. Когда я с ним одна, у меня все внутри переворачивается, и я не хочу анализировать это и понимать, отчего все происходит именно так.
Мне надо уходить отсюда.
– Не уходи, – шепчет Уорнер, снова глядя на мою записную книжку. – Пожалуйста, – просит он. – Посиди со мной. Останься. Я хочу просто смотреть на тебя. Тебе не нужно даже ничего говорить.
Какая-то безумная, смущенная часть моего мозга хочет, чтобы я присела на пол рядом с ним и выслушала все то, что он хочет мне сказать. Но вскоре я вспоминаю Адама. А что бы он подумал, если бы узнал обо всем этом? Как бы он отреагировал на то, что я, оказывается, с интересом провожу время рядом с тем самым человеком, который стрелял ему в ногу, переломал все ребра и подвесил его на конвейерном ремне в бойне с тем, чтобы тот истек кровью и умер?
Наверное, я сошла с ума.
И все же я не двигаюсь с места.
Уорнер немного расслабляется у своей стены:
– Ты хочешь, чтобы я еще тебе почитал?
Я отчаянно мотаю головой и шепчу:
– Зачем ты так со мной?
Он смотрит на меня так, будто собирается ответить, но внезапно меняет свое решение. Он отворачивается. Потом поднимает взгляд вверх, на потолок, чуть заметно улыбается и произносит:
– Знаешь что, а я могу сказать тебе кое-что. Уже в первый день нашей встречи я понял, что в тебе есть что-то отличное от других. Что-то нежное в твоих глазах. Непонятное. Как будто ты еще не научилась прятать свое сердце от мира. – Он кивает, кивает самому себе, и я не могу представить, что именно он сейчас вспоминает. – Эта находка, – продолжает он, нежно похлопывая по обложке моего блокнота, – оказалась настолько… – он сдвигает брови, как будто что-то сильно смущает его, – настолько болезненной… – Он смотрит на меня, но теперь передо мной как будто совсем другой человек. Мне кажется, будто он пытается проглотить что-то очень горькое, будто он хочет решить некое слишком уж сложное уравнение. – Это было так, как будто ты впервые встречаешься с другом.
Он набирает в легкие воздух. Опускает взгляд. И шепчет:
– Я так устал, любовь моя. Я очень, очень устал, – после короткой паузы он добавляет: – Сколько у меня остается времени до того, как меня убьют?
– Убьют?
Он внимательно смотрит на меня.
Я вздрагиваю и теперь вынуждена пояснить ему:
– Мы не собираемся убивать тебя. У нас нет никаких намерений причинять тебе боль. Мы просто хотим использовать тебя с тем, чтобы вернуть своих людей. Ты содержишься у нас в заложниках.
Уорнер таращит глаза, плечи его напрягаются:
– Что?!
– У нас нет причин убивать тебя, – продолжаю я объяснения. – Мы только собираемся обменять твою жизнь на…
Уорнер хохочет. Его смех полнокровный и вполне искренний. Он мотает головой, потом улыбается и смотрит на меня так, как я видела только однажды, как будто я самое сладкое на свете кушанье и он собирается меня съесть.
– Милая, сладкая, красивая девочка, – говорит он, – ваша команда весьма преувеличила любовь и привязанность моего отца ко мне. Мне очень жаль рассказывать тебе все это, но то, что вы держите меня здесь, не дает вам ровным счетом никакого преимущества, на которое вы рассчитывали. Я сомневаюсь, что мой отец вообще заметил мое отсутствие. Поэтому я могу предложить одно: ваши люди должны либо отпустить меня восвояси, либо убить. Но прошу тебя, не надо тратить мое время и оставлять меня здесь.
Мне хочется начать шарить по карманам в поисках нужных слов и предложений, но я их не нахожу. Ни единого словечка, ни даже предлога или междометия, потому что не может быть слов, которые послужили бы ответом на столь нелепую просьбу.
Уорнер все еще улыбается, его плечи чуть заметно трясутся.
– Но это не аргумент, – начинаю я. – Никому не может понравиться, когда его содержат заложником…
Он резко вздыхает. Проводит рукой по волосам. Пожимает плечами:
– Ваши люди теряют время напрасно. Мое похищение никогда не станет вашим преимуществом. Вот это, – заключает он, – я могу вам гарантировать.
Время ужинать.
Кенджи и я сидим с одной стороны столика, Адам и Джеймс устроились напротив.
Мы сидим здесь уже полчаса и готовы обсудить мой разговор с Уорнером. Я посчитала необходимым не упоминать в беседе свой дневник, хотя теперь начинаю задумываться о том, что, может быть, мне как раз стоило им об этом рассказать. И еще я размышляю о том, а не пора ли прояснить тот факт, что Уорнер может спокойно прикасаться ко мне. Но каждый раз, когда я смотрю на Адама, я не могу заставить себя заговорить. Я даже не знаю причины, почему именно Уорнер может до меня дотрагиваться. Может быть, Уорнер просто счастливчик, которым раньше я считала Адама? Может быть, это просто шутка космических сил, их, так сказать, розыгрыш за мой счет?
Но пока я еще не знаю, как мне следует поступить.
Просто некоторые подробности моего разговора с Уорнером кажутся мне слишком личными, чтобы выносить их на общее обсуждение. Например, мне не хочется, чтобы кто-то узнал о том, что Уорнер любит меня. Я не хочу, чтобы всем стало известно, что он завладел моим дневником и даже читал его и перечитывал. Адам – единственный человек, который знает о существовании этого блокнотика. Но он по крайней мере проявил такт в отношении моих личных переживаний. Это он вынес мой дневник из сумасшедшего дома и вернул мне. При этом он сказал, что ничего не стал читать в нем. И пояснил, что знает, какие личные мысли тот может содержать, а ему не хотелось копаться в моей голове.
Уорнер в противоположность Адаму самым тщательным образом исследовал и изучил мои мысли и чувства.
Теперь мне становится страшновато находиться рядом с ним. Сама мысль о том, что мне придется оставаться с ним наедине, вызывает у меня тревогу. Я начинаю чувствовать себя такой беззащитной и уязвимой. Мне очень неприятно сознавать, что он в курсе всех моих секретов. И моих тайных желаний.
И вообще он не должен был узнавать так много обо мне.
Если этого кто-то достоин, так это тот человек, который сидит сейчас напротив меня за столом. Обладатель темно-синих глаз, темно-каштановых волос и рук, которые тронули не только мое тело, но и мою душу.
И похоже, сейчас с ним что-то не так.
Адам опустил голову, сдвинул брови и крепко сцепил пальцы рук на столе. Он не притронулся к еде и не произнес ни слова с тех пор, как я вкратце пересказала свою встречу с Уорнером. Кенджи тоже хранил молчание. Вообще после нашей последней битвы все здесь стали более серьезными. Мы потеряли несколько человек из «Омеги пойнт».
Я набираю в легкие воздух и делаю очередную попытку.
– Ну и что вы думаете по этому поводу? – спрашиваю я их. – Что насчет того, что он рассказал мне про Андерсона? – Я стараюсь следить за своими словами, чтобы не произнести «отец» или «папа», особенно в присутствии Джеймса. Я не знаю, что именно сказал ему Адам насчет всей этой истории, и сказал ли вообще, но это их дело, и я не имею никакого права проявлять любопытство. Что еще хуже, сам Адам ни разу не заговорил на эту тему, а ведь с того времени прошло уже двое суток. – Как вы полагаете, он прав и Андерсону в самом деле наплевать, что Уорнера взяли в заложники?
Джеймс ерзает на скамейке. Он прищурился и молча пережевывает пищу. У него такой вид, будто он старается запомнить каждое слово нашего разговора.
Адам задумчиво потирает лоб.
– В этом, – наконец произносит он, – может действительно обнаружиться какое-то преимущество.
Кенджи хмурится, складывает руки и наклоняется вперед.
– Да, это как-то дико. Мы действительно от них ничего не слышали, а ведь прошло уже сорок восемь часов.
– А что думает Касл? – спрашиваю я.
Кенджи пожимает плечами:
– Он сильно переживает. Йан и Эмори находились в ужасном состоянии, когда мы их обнаружили. Не думаю, что они уже пришли в сознание, хотя Соня и Сара круглосуточно хлопочут возле них, чтобы помочь бедолагам. Касл волнуется, что мы вообще можем больше не увидеть ни Уинстона, ни Брендана.
– Может быть, – предполагает Адам, – что они молчат из-за того, что ты прострелил Андерсону обе ноги. Может быть, он только-только начинает выздоравливать.
Я чуть не поперхнулась водой, которую только что хотела выпить. Я краем глаза смотрю на Кенджи и жду, когда он поправит Адама, но тот и глазом не повел. Поэтому я тоже молчу.
Кенджи кивает и говорит:
– Верно. Да-да, я чуть сам об этом не забыл – Пауза. – В этом есть какой-то смысл.
– Ты стрелял ему в ноги? – округленными от удивления глазами Джеймс таращится на Кенджи.
Тот прокашливается, но при этом старается не смотреть в мою сторону. Странно, почему он решил выгородить меня таким образом. И почему он считает, что лучше не говорить правду в этом случае.
– Ага, – кивает он и зачерпывает ложкой еду.
Адам глубоко вздыхает. Закатывает рукава, изучает концентрические круги на предплечьях, военные воспоминания о прошлой жизни.
– Но почему? – спрашивает Джеймс Кенджи.
– Что «почему», малыш?
– Почему ты не убил его? Почему только прострелил ноги? Разве не ты говорил, что он самый плохой? Это ведь он причина всего того, что происходит сейчас.
Кенджи молчит некоторое время. Тычет ложкой в еду. Наконец кладет ее в миску. Жестом приглашает Джеймса подсесть к себе поближе. Я немного отодвигаюсь, чтобы освободить для него место.
– Иди сюда, – говорит он Джеймсу, притягивая его к своему правому боку. Джеймс обхватывает Кенджи за пояс, а тот положил ладонь ему на голову и слегка ерошит мальчишке волосы.
Я и не знала, что они настолько близки друг другу.
Я постоянно забываю, что они все трое живут в одной комнате.
– Ну хорошо. Ты готов получить небольшой урок? – спрашивает Кенджи Джеймса.
Тот кивает.
– В общем, дело обстоит вот как. Касл всегда учит нас, что нельзя просто так взять и оторвать голову у кого-то, понимаешь? – Он задумывается, словно пытается подобрать подходящие для мальчика слова. – Ну, например, вот если мы убьем вождя врагов, что тогда произойдет? Что случится?
– Мир во всем мире! – тут же отвечает Джеймс.
– Неправильно. Начнется массовый хаос. – Кенджи недовольно качает головой. Трет кончик своего носа. – А с хаосом куда сложнее сражаться.
– Тогда как же победить?
– Вот! – продолжает Кенджи. – В этом-то и состоит вопрос. Мы можем разделаться с лидером оппозиции только тогда, когда у нас будет готов новый лидер, способный занять место старого. Людям нужен кто-то такой, кто сможет их объединить, верно? А мы к такому повороту дел еще не готовы. – Он пожимает плечами. – Эта битва шла против Уорнера, а разделаться с ним можно было бы и сразу. Но уничтожение Андерсона могло привести к полной анархии по всей стране. А анархия означает то, что кто-то еще, может быть гораздо хуже Андерсона, мог быстро занять его место еще раньше нас.
Джеймс говорит ему что-то в ответ, но я не слышу его слов.
На меня внимательно смотрит Адам.
Он смотрит на меня и не пытается скрывать этого. Он не отворачивается. Он не произносит ни единого слова. Его взгляд скользит от моих глаз чуть вниз, задерживается на губах немного дольше, чем следовало бы. Наконец он отводит глаза, но лишь на секунду. В следующее мгновение он опять смотрит на меня. Теперь его глаза стали глубже. И в них читается голод.
У меня начинает болеть сердце.
Я вижу, как передвигается его кадык. Как вздымается и опускается его грудь. Я вижу напряженную линию его нижней челюсти и подбородка. Я замечаю и то, как неподвижно он сидит. И при всем этом он не говорит, он ничего не говорит.
– Умница! – Кенджи покачивает головой и смеется над какими-то словами Джеймса. – Ты знаешь, я ведь не совсем то имел в виду. Впрочем, – вздыхает он, – мы с таким безумием еще не научились справляться. Мы разделаемся с Андерсоном только тогда, когда будем готовы захватить власть сами. Это единственный способ поступить правильно.
Адам резко поднимается со своего места. Он отодвигает миску с едой, к которой так и не прикоснулся, и прокашливается. Смотрит на Кенджи.
– Значит, вот почему ты не убил его, когда он находился прямо перед тобой.
Кенджи в смущении чешет затылок:
– Послушай, приятель, если бы я знал, что…
– Забудь об этом, – обрывает его Адам. – Ты сделал мне одолжение.
– В каком смысле? – удивляется Кенджи. – Эй, дорогой мой, ты куда это собрался…
Но Адам уже выходит из столовой.
Я следую за ним.
Я иду за Адамом по пустому коридору, ведущему от столовой, хотя при этом понимаю, что мне не следует этого делать. Я понимаю, что не должна была с ним так говорить, что не нужно поощрять свои чувства к нему, но теперь я обеспокоена. И не могу с собой совладать. Он уходит в себя, удаляется в мир, куда я не могу проникнуть, и я его в этом не виню. Я только могу представить себе, что именно он испытывает сейчас. То, что он недавно узнал, могло бы свести с ума более слабого мужчину. Но хотя в последнее время мы научились неплохо работать вместе, именно из-за бесконечных стрессовых ситуаций у нас с ним и не оказалось времени для выяснения личных отношений.
И мне очень важно знать, что с ним сейчас все в порядке.
Я просто не могу перестать заботиться о нем.
– Адам!
При звуке моего голоса он останавливается. И напряженно застывает на месте от изумления. Он поворачивается, и я вижу, как меняется выражение его лица от надежды до смущения, переходящего в волнение. Все это происходит за считаные секунды.
– Что случилось? – спрашивает он. – Все в порядке?
Неожиданно он встает передо мной во весь свой рост, и я утопаю в воспоминаниях и чувствах, которые я и не старалась забыть. Я пытаюсь вспомнить, о чем же я хотела с ним поговорить. И почему вообще я сказала ему, что мы не можем быть вместе. Почему я должна отказываться хотя бы от нескольких секунд полного счастья в его объятиях? Но тут он повторяет:
– Джульетта, что с тобой? Что-то произошло?
Мне очень хочется ответить, что, да, произошло нечто ужасное, и мне плохо, очень плохо, я так устала, и мне хочется упасть в твои объятия и замереть, забыть обо всем остальном мире. Но вместо этого мне удается посмотреть ему в глаза и встретиться с ним взглядом. Его глаза такие темные, такого особого синего оттенка, который может преследовать тебя всю жизнь.
– Я волнуюсь за тебя, – говорю я.
И тут же его глаза меняются, они становятся другими, отстраненными. Он издает вымученный смешок и говорит:
– Ты волнуешься за меня. – Потом тяжело вздыхает. Проводит ладонью по своим волосам.
– Я просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке…
Он мотает головой, будто не верит мне.
– Ты что же, насмехаешься надо мной? – спрашивает он.
– Что?
Он тихонько стучит кулаком по своим губам. Смотрит куда-то наверх. Он выглядит так, будто не знает, что сказать, но потом начинает говорить. Голос у него напряженный, обиженный и немного смущенный.
– Ты порвала со мной отношения. Ты сдалась. Ты предала наше общее будущее. Ты практически забралась ко мне в душу и вырвала у меня сердце, и вот теперь ты спрашиваешь меня, все ли у меня в порядке? И как, черт возьми, я должен ответить тебе, Джульетта? Что это вообще за вопрос?
Меня начинает покачивать.
– Я не хотела… – Я шумно сглатываю. – Я г-говорила о т-твоем папе… я подумала, что, может быть… о Боже! Прости… т-ты прав, я такая дура… мне не стоило приходить, мне не н-надо было…
– Джульетта, – в отчаянии произносит он, обхватывая меня за талию, как только я начинаю отступать. Глаза его закрыты. – Пожалуйста, скажи мне, что я должен, по-твоему, делать, как вести себя? Как я должен себя чувствовать? С нами происходит одно несчастье за другим, и я стараюсь держаться. Бог свидетель, я сильно стараюсь, но мне, черт побери, очень сложно это удается, и я очень скучаю… – Тут у него срывается голос. – Я скучаю по тебе, – говорит он так, словно эти слова, как ножи, пронзают его тело. – Я так скучаю по тебе, что меня это просто убивает.
Я держусь кончиками пальцев за его рубашку.
Мое сердце громко стучит в тишине, выдавая все мои секреты.
Я вижу, как трудно ему смотреть мне в глаза, как сложно говорить, и вдруг он шепчет:
– Ты все еще любишь меня?
И каждый мускул моего тела напрягается, чтобы только не броситься на него, не начать целовать и обнимать его.
– Адам… конечно, я все еще люблю тебя…
– Понимаешь, – говорит он, и теперь его голос переполняют эмоции, – у меня раньше ничего подобного не было. Я с трудом вспоминаю маму, а кроме нее были только я сам, Джеймс и этот кусок дерьма, который зовется отцом. Джеймс всегда любил меня, но по-своему. А ты… а с тобой… – Он замолкает. Смотрит теперь куда-то вниз. – Как теперь мне вернуться назад? – очень тихо спрашивает он. – Как я смогу забыть, что это такое – быть с тобой? Быть любимым тобой?
Я даже не сознаю того, что плачу, пока мои собственные слезы не попадают мне в рот, и я начинаю ощущать их вкус.
– Ты говоришь, что ты любишь меня, – продолжает он, – а я знаю, что люблю тебя. – Он поднимает на меня взгляд. – Тогда какого черта мы не можем быть вместе?
И я не знаю, как сказать ему что-то, кроме «прости, мне жаль, мне очень жаль, ты даже не знаешь, как жаль…».
– Почему мы не можем просто попробовать это? – Он хватает меня за плечи, его слова становятся резкими, не терпящими отлагательств, наши лица теперь находятся в опасной близости. – Я хочу взять все то, что смогу получить. Клянусь, я только хочу знать, что ты будешь моей…
– Нет, мы не можем, – говорю я и тру лицо, чтобы остановить эти унизительные слезы. – Этого не будет достаточно, Адам, и ты сам это прекрасно понимаешь. Однажды мы забудемся или решим рискнуть. Однажды мы решим, что все пройдет, а это не пройдет. И все плохо закончится.
– Но ты посмотри на нас вот сейчас, – парирует он. – Мы все сделаем так, что у нас получится… Я же могу находиться рядом с тобой и не целовать тебя… Мне просто требуется еще несколько месяцев тренировок…
– Твои тренировки не помогут, – прерываю его я, понимая, что теперь я должна высказать ему все, что хотела. Он имеет право знать все, что известно мне самой. – Потому что, чем больше тренируюсь я, тем лучше я понимаю, насколько я опасна. И ты н-не м-можешь находиться рядом со мной. Теперь опасна не только моя кожа. Я могу причинить тебе вред, даже если просто возьму тебя за руку.
– Что? – Он несколько раз моргает. – О чем ты говоришь?
Я набираю в легкие воздух. Я кладу ладонь на стену туннеля, потом сгибаю пальцы и проникаю внутрь камня. Там я сгибаю их в кулак и вынимаю наружу обломок камня размером с пригоршню, который тут же сжатием пальцев превращаю в песок, бесшумно струящийся на пол.
Адам сражен. Он молча смотрит на меня.
– Это я стреляла в твоего отца, – говорю я. – Я не знаю, зачем Кенджи решил прикрыть меня. Я не знаю, почему он решил не говорить тебе правду. Но я была просто ослеплена этой… этой всепоглощающей яростью… Я просто хотела убить его. И я мучила его. – Тут я перехожу на шепот. – Я стреляла ему в ноги, потому что таким образом тянула время. Потому что мне хотелось насладиться его последней минутой жизни. Последнюю пулю я намеревалась пустить ему прямо в сердце. К этому все и шло. Но Кенджи… Кенджи оттащил меня от него. Потому что увидел, что я обезумела. Я не контролирую себя. – Мой голос резок, но одновременно похож на мольбу. – Я не знаю, что со мной не так, что происходит и на что я вообще способна. И я не знаю, как мое состояние может измениться и насколько ухудшиться. Каждый день я узнаю о себе что-то новое, и это новое страшит меня. Я делала жуткие вещи с людьми, – шепчу я и сглатываю, чтобы не начать плакать снова. – И со мной не все в порядке. Не все в порядке, Адам. Со мной совсем не все в порядке, и со мной тебе небезопасно находиться рядом.
Он смотрит на меня, он так поражен, что забыл все слова на свете.
– Теперь ты знаешь, что все слухи обо мне – это правда, – продолжаю я шептать ему. – Я безумная. И еще я чудовище.
– Нет, – выдыхает он. – Нет…
– Да.
– Нет. – В его голосе теперь звучит отчаяние. – Это неправда… ты сильнее этого… я знаю… я знаю тебя, – говорит он. – Я знаю твое сердце целых десять лет. Я видел, что тебе пришлось пережить, вынести, но я не сдался, не отступился от тебя из-за всего этого…
– Но как ты можешь так говорить? Как ты можешь верить, что после всего… того, что произошло…
– Ты, – говорит он, сильнее сжимая меня руками, – одна из самых сильных и храбрых женщин, которых только мне доводилось видеть. У тебя лучшее сердце, лучшие намерения. – Он замолкает, нервно дышит, потом продолжает: – Ты самый хороший человек из всех. Тебе пришлось пережить все самое страшное и плохое, но ты выжила и сохранила свою человечность. И как я должен, черт побери, – здесь его голос начинает срываться, – отпустить тебя? Как я могу вот так просто уйти от тебя?
– Адам…
– Нет, – говорит он и трясет головой. – Я отказываюсь верить в то, что это конец наших отношений. Нет, если ты еще любишь меня. Потому что ты пройдешь и через это, а я буду ждать то время, когда ты станешь готова. И я никуда не уйду. Для меня другого такого человека существовать не будет. Ты единственная, кого я хочу, и это никогда, слышишь, никогда не изменится.
– Как трогательно.
Мы с Адамом застываем на месте. И медленно поворачиваемся на этот непрошеный голос.
Он здесь.
Прямо перед нами стоит Уорнер с завязанными за спиной руками. Глаза его горят злобой, обидой и презрением. За ним идет Касл, который, видимо, куда-то и зачем-то его ведет. Он видит, почему остановился Уорнер, и не двигается с места. Адам превратился в мраморную статую. Он не шевелится, ничего не говорит и, кажется, не дышит. И не сводит с него взгляда. Я уверена, что мои щеки полыхают так ярко, что могут пережариться и обуглиться.
– А ты такой милой становишься, когда краснеешь, – заявляет мне Уорнер. – Но мне действительно очень жаль, что вы тратите свои чувства на того, кого приходится умолять вас о любви. – Он склоняет голову в сторону Адама. – Как грустно все это для тебя, – говорит он. – Тебе, должно быть, очень стыдно.
– Ты просто больной ублюдок, – стальным голосом произносит Адам.
– Но по крайней мере я не теряю чувства собственного достоинства.
Касл качает головой в изнеможении. Подталкивает Уорнера вперед.
– Прошу вас обоих вернуться к своей работе, – громко говорит он, проходя мимо нас вместе с Уорнером. – Вы теряете драгоценное время, стоя здесь вот так.
– Проваливай ко всем чертям! – кричит Адам на Уорнера.
– Если даже я там окажусь, – отвечает Уорнер, – это вовсе не будет означать, что ты ее когда-нибудь будешь достоин.
И на это Адам ничего ему не говорит.
Он просто внимательно смотрит им вслед, а Касл и Уорнер уже заворачивают за угол.
Джеймс присоединяется к нам на тренировке перед ужином.
С тех пор как мы вернулись после боя, он стал много времени проводить с нами, и в его компании всем стало лучше. Есть в нем что-то обезоруживающее и милое. В общем, хорошо, что мы опять вместе.
Я показываю ему, с какой легкостью я теперь могу разрушать разные предметы.
Кирпичи для меня пустяк. Это как сжать в руке кусок торта. А металлические трубы гнутся в моих руках, как пластиковые трубочки для коктейлей. С деревом чуть сложнее, потому что если я сделаю что-то неправильно, то могу занозить себе руку, но вообще никаких больше трудностей для себя я не нахожу. Кенджи думает над новыми способами проверки моих способностей. В последнее время он пытается выяснить, смогу ли я проецировать их, то есть сфокусировать свою энергию на расстоянии.
Очевидно, не все таланты можно проецировать. Например, Лили обладает невероятной фотографической памятью. Но она никогда не сможет спроецировать свой дар на расстоянии или на другого человека.
Как я понимаю, проецирование – это самая сложная часть, самое трудное из всего, чем мне приходилось здесь заниматься. Здесь требуется использовать как физическую силу, так и ментальную. Я должна полностью контролировать все свои мысли. При этом мне надо убедиться в том, что мой мозг связан именно с той невидимой частью моего организма, которая как раз и отвечает за мой дар. А это значит, что я должна уметь определять источник своих способностей, а также уметь концентрировать его в любой точке, обладающей энергией, которую я могу позаимствовать где угодно.
У меня от этого голова начинает болеть.
– А можно мне тоже что-нибудь разрушить? – спрашивает Джеймс. Он хватает один кирпич из сложенной стенки и взвешивает его на руке. – Может быть, я тоже сверхсильный, как и ты.
– А ты когда-нибудь уже чувствовал себя сверхсильным? – интересуется Кенджи. – Ну или вообще ощущал, что в тебе имеется какая-то неестественная сила?
– Нет, – признается Джеймс, – но ведь я никогда и не пытался ничего разрушать. – Он подмигивает Кенджи. – Как ты считаешь, а вдруг я смогу стать таким же, как вы? Может, у меня тоже есть какая-нибудь особенная сила?
Кенджи внимательно изучает мальчика. Похоже, он о чем-то раздумывает. Потом говорит:
– Определенно, это возможно. Скорее всего у твоего брата что-то есть такое в ДНК, а это означает, что и в тебе может быть кое-что интересное.
– Правда? – Джеймс буквально прыгает от радости.
– Но я точно не знаю, – смеется Кенджи. – Я только сказал, что это возмож… Нет! – кричит он. – Джеймс!..
– Ой! – Джеймс морщится и бросает кирпич на пол, сжимая в кулак сильно раненную руку. На его ладони я успеваю заметить глубокий кровоточащий порез. – Мне кажется, я слишком сильно нажал и кирпич соскользнул. – Он изо всех сил старается не разреветься.
– Тебе кажется?! – Кенджи нервно дышит и осуждающе качает головой. – Черт! Парень, если ты вот так просто решил ходить тут и резать себе руки… У меня от твоих выходок может сердечный приступ произойти. Иди сюда, – говорит он уже более мягко. – Дай я посмотрю.
– Все в порядке, – отмахивается Джеймс. Он краснеет и прячет больную руку за спину. – Это ерунда. Все сейчас пройдет.
– Нет, такой сильный порез так просто никогда не проходит, – отвечает Кенджи. – Дай-ка я лучше посмотрю…
– Подожди, – перебиваю я, замечая сосредоточенное выражение лица Джеймса. Мне кажется, что он полностью сфокусировался на своем кулаке. – Джеймс, что ты имел в виду, когда говорил «само пройдет»? То есть рука заживет сама по себе?
– Ну да, – недоуменно смотрит на меня парнишка и часто моргает. – Это же быстро заживает. У меня так всегда бывает.
– Что у тебя бывает? Что быстро заживает? – Кенджи бросает на меня беглый взгляд, и я понимаю, что до него сразу дошла моя теория. Он молча произносит: «Вот это да! Вот это да!» – только шевеля губами.
– Когда я порежусь или ударюсь, – поясняет Джеймс, глядя на нас двоих, как на полных идиотов, – ну, когда ты порежешься, – обращается он к Кенджи, – у тебя разве не сразу все проходит?
– Ну, все зависит от размера и глубины пореза, – реагирует Кенджи. – Но твоя рана достаточно опасна. – Он качает головой. – Ее надо промыть, чтобы в нее не попала зараза. Потом ее надо перебинтовать, но перед этим еще наложить на рану какую-нибудь целебную мазь, чтобы потом не осталось шрамов. Ну и после этого уже ждать пару дней, пока появится корочка. И только потом рана начнет понемногу заживать.
Джеймс моргает, словно он впервые в своей жизни выслушивает подобную чушь.
– Дай мне посмотреть твою руку, – требует Кенджи.
Джеймс колеблется.
– Все в порядке, – киваю я. – Правда. Нам очень интересно.
Медленно, очень медленно Джеймс показывает нам свой кулак. Потом еще медленнее он начинает разжимать пальцы, пристально следя за нашей реакцией. И в том месте, где недавно зияла страшная рваная рана, теперь мы видим розовую кожу да сгусток запекшейся крови на ладошке.
– Он не врет! Ах ты, черт! – выдает ошеломленный Кенджи. – Прости, – бросает он в мою сторону и прыгает вперед, хватая Джеймса за руку. Он не в силах сдержать довольной улыбки. – Мне надо срочно отвести этого парнишку в медицинский отсек. Ладно? Мы можем продолжить наши тренировки хоть завтра…
– Но у меня ведь ничего не болит больше, – отбрыкивается Джеймс. – Со мной все в порядке…
– Я знаю, малыш, но сейчас ты сам захочешь пойти туда со мной.
– Это еще почему?
– Как ты смотришь на то, – начинает Кенджи, уводя Джеймса в сторону двери, – чтобы начать проводить большую часть своего свободного времени в обществе двух очаровательных девушек…
И они уходят.
А я смеюсь.
Я сижу одна посреди комнаты для тренировок и слышу знакомый стук: два раза.
Я знаю, кто сейчас войдет.
– Мисс Феррарс!
Я резко оборачиваюсь, но не потому, что не ожидала услышать голос Касла, а потому, что меня удивила его интонация. Касл злобно прищурился, поджал губы, его глаза буквально мечут молнии.
Он очень, очень рассержен.
Черт!
– Простите меня за коридор, – говорю я, – я вовсе не…
– Мы можем обсудить ваше публичное и весьма неадекватное выяснение отношений позже, мисс Феррарс, но именно сейчас у меня имеется к вам весьма важный вопрос, и я советую вам быть откровенной со мной, насколько это возможно.
– Что? – Я начинаю задыхаться. – Что такое?!
Касл смотрит на меня, по-прежнему сузив глаза.
– Я только что имел беседу с неким мистером Аароном Уорнером, который уверяет, будто может касаться вас без каких-либо для себя последствий. Более того, он добавил, будто вы также владеете данной информацией, причем уже довольно долгое время.
Я думаю: «Ух ты! Вот у меня и получилось умереть в семнадцать лет от сердечного приступа!»
– Мне необходимо выяснить, – поспешно добавляет Касл, – насколько правдива эта информация, и сделать это я намерен прямо сейчас.
Мой язык как будто намазали клеем, он прилипает к зубам и губам, и я не могу произнести ни единого слова. Я не в состоянии пошевельнуться, и мне кажется, что у меня только что случился какой-то припадок или приступ или даже наступил паралич сердца, только я не могу этого объяснить Каслу, потому что у меня не получается даже немного приоткрыть рот.
– Мисс Феррарс! – Он так напрягает челюсти, что мне кажется, они могут у него треснуть. – Мне кажется, вы не понимаете, насколько все это для меня серьезно. Мне нужно услышать от вас ответ, и я жду его уже тридцать секунд.
– Я… я…
– Сегодня, мне нужно услышать ваш ответ сегодня, сейчас, сию секунду…
– Да, – наконец выдыхаю я и тут же краснею до корней волос. Мне очень стыдно, я смущена и напугана, и теперь я только думаю об одном. Адам-Адам-Адам. Как он воспримет такие новости? И почему все это происходит именно сейчас, и зачем Уорнер обо всем рассказал Каслу, ведь это был мой личный секрет, моя персональная тайна, и только я могла ее скрывать или рассказывать.
Касл выглядит сейчас так, как будто он воздушный шар, влюбленный в канцелярскую кнопку, и вот теперь она приблизилась к нему и навеки погубила всю его жизнь.
– Значит, это правда?
Я опускаю взгляд.
– Да, правда.
Он в удивлении опускается на пол напротив меня.
– Но как это стало возможным, каково ваше мнение?
«Потому что Адам и Уорнер – братья», – проносится у меня в голове, однако я не высказываю эту мысль вслух.
И не говорю ничего только потому, что это тайна Адама, и я первая не должна ничего говорить, пусть сначала расскажет он сам. Хотя мне очень хочется поведать Каслу о том, что связь, возможно, таится в их крови, что они оба обладают особым даром и энергией и еще ох-ох-ох!..
Боже Всемогущий.
О нет!
Уорнер – один из нас.
– Это же многое меняет.
Касл даже не смотрит на меня.
– Это… то есть… это так много значит! – говорит он. – Мы должны рассказать ему все и срочно протестировать его, чтобы убедиться в его уникальных способностях, хотя я и без того уверен в нем. Это единственное объяснение, другого и быть не могло. И мы с удовольствием примем его здесь и предоставим ему убежище, если он того захочет. Мне придется выделить для него комнату и позволить жить вместе с нами как равному нам. Я не могу держать его здесь как пленника. Это первое…
– Что?! Но, Касл, почему? Он ведь чуть не убил Адама! И Кенджи!
– Ты должна понять… эти новости могут целиком изменить его взгляд на жизнь. – Касл качает головой, он широко раскрыл глаза, одной рукой чуть прикрывает рот. – Возможно, он не сразу все осознает… возможно, эти новости сильно озадачат его… он может показаться чокнутым… утром проснуться совершенно новым человеком. Вы даже представить себе не можете, как подобные сведения могут изменить личность. «Омега пойнт» всегда будет предоставлять убежище для таких, как мы, – продолжает он, – такую клятву я дал сам себе много лет назад. Я не могу теперь отказать ему в крове и еде, если, например, его отец полностью откажется принять его назад.
Этого просто не может быть.
– Но я не понимаю, – внезапно говорит Касл и смотрит на меня. – Почему вы мне раньше ничего об этом не говорили? Почему не рассказали об этом феномене? Это же очень важно для вас, и я бы не стал осуждать вас или менять свое мнение о вас…
– Я не хотела, чтобы об этом узнал Адам, – признаюсь я, впервые в жизни произнеся вслух эти короткие восемь слов, собранные в ниточку отчаянного стыда. – Я только… я просто… Я не хотела, чтобы он об этом узнал.
Касл печально смотрит на меня:
– Жаль, конечно, что ваш секрет раскрылся, мисс Феррарс, но даже если бы я захотел скрыть эту информацию, уверен, что Уорнер был бы против.
Я рассматриваю коврики на полу. Я тихо спрашиваю:
– Зачем он вообще рассказал вам об этом? Почему вы вообще про это заговорили?
Касл задумчиво потирает подбородок.
– Он сам все выдал мне. Я выразил желание сопровождать его повсюду в течение дня, буквально до туалета и обратно, потому что мне захотелось быть поближе к нему и иметь возможность задавать разные вопросы о его отце, а также выяснить, что ему известно о местонахождении наших заложников. Он не протестовал, да и выглядел замечательно, гораздо лучше, чем в самый первый день, когда очутился тут, у нас. Он был довольно разговорчив, даже вежлив со мной. Но его настроение сразу изменилось после того, как мы случайно наткнулись на вас и Адама тогда в коридоре…
Касл замолкает. Он устремляет взгляд куда-то в потолок. Он что-то обдумывает, вспоминает о чем-то, и вдруг какие-то кусочки информации внезапно начинают складываться для него во вполне понятную картину. Теперь он смотрит на меня так, как не должен смотреть именно он, Касл. Он выглядит смущенным и озадаченным одновременно.
А я не знаю, стоит ли мне сейчас на него обижаться.
– Он любит вас, – шепчет Касл, делая для себя потрясающее открытие. Он начинает хохотать, громко и безостановочно, отчаянно мотая при этом головой. – Он держал вас в качестве пленницы и умудрился влюбиться в вас.
Я смотрю на коврики так, как будто это самое замечательное произведение искусства, которое только мне доводилось видеть на этой земле.
– Мисс Феррарс, – продолжает Касл, – я не завидую тому положению, в котором вы сейчас оказались. И прекрасно понимаю, как вы должны себя сейчас чувствовать.
Мне хочется сказать ему: «Нет, Касл, вы ровным счетом ничего не понимаете. Вы ничего не понимаете. Потому что вы многого еще не знаете. Вы понятия не имеете о том, что они братья, братья, ненавидящие друг друга, братья, которых объединяет только одно – они оба мечтают убить своего отца».
Но я ничего подобного не говорю. Я вообще ничего не говорю.
Я сижу на коврике, закрыв голову руками, и думаю, что же еще может пойти для меня не так. И сколько ошибок мне еще предстоит сделать, прежде чем все встанет на свои места.
Если, конечно, вообще когда-нибудь встанет.
Я чувствую себя униженной.
Я вспоминала этот эпизод всю ночь, и только утром до меня дошел весь его смысл. Наверное, Уорнер умышленно рассказал все Каслу. Он продолжает играть со мной в свои игры, потому что сам он ничуть не изменился, потому что он все еще пытается переманить меня на свою сторону. Он хочет использовать меня в своем проекте и заодно сделать мне больно.
Но я этого не допущу.
Я не позволю Уорнеру обмануть себя, манипулировать моими эмоциями для достижения своих грязных целей. Не могу поверить, что я его даже пожалела один раз. Я проявила слабость, я даже испытала нечто похожее на нежность, когда увидела его рядом с отцом. И я даже поверила ему, когда он рассказал мне про мой дневник. Какая же я доверчивая и наивная девчонка!
Я была дурочкой, когда решила, что он способен проявлять простые человеческие эмоции.
Я сказала Каслу, что, возможно, он теперь поручит это задание кому-нибудь другому, раз уж теперь он знает, что Уорнер может беспрепятственно касаться меня. И еще добавила, что это может быть опасно для меня. Он долго хохотал и никак не мог остановиться, а потом заявил: «Знаете что, мисс Феррарс, я абсолютно уверен в том, что вы в любом случае сможете защитить себя. И вы вообще вооружены против него гораздо лучше и надежнее, чем любой из нас. Кроме того, – добавил он, – ситуация для вас складывается идеальная. Если он действительно влюблен в вас, вы сможете использовать это с пользой для всех нас. Нам сейчас требуется именно ваша помощь. – Тут он опять стал серьезным. – Мы должны использовать каждый шанс, и сейчас вы, как никто другой, способны отыскать все ответы на интересующие нас вопросы. Прошу вас, попробуйте выяснить у него все то, что для нас так важно. Или хотя бы что-нибудь. Помните, что от этого будет зависеть жизнь Уинстона и Брендана».
В этом он прав.
Вот почему я откладываю в сторонку все свои личные переживания, потому что Уинстон и Брендан остаются где-то там, наверху. Они в беде, и мы должны обязательно разыскать их. И для этого я сделаю все, что от меня зависит.
А это означает, что мне снова придется встретиться с Уорнером.
Я буду относиться к нему как к самому обыкновенному пленному. Никаких посторонних разговоров. Я не поддамся на его уловки, и сломить меня теперь ему не удастся. Больше у него это не получится, нет. На этот раз я буду умнее. И осторожнее.
И еще мне нужно вернуть себе тот самый дневник.
Охранники отпирают для меня дверь в его комнату, я смело вхожу внутрь, закрываю дверь за собой и готовлюсь начать речь, которую тщательно продумала заранее. И резко останавливаюсь.
Даже не знаю, что я ожидала здесь увидеть.
Может быть, я надеялась застать его, пробивающим дыру в стене. Или он должен был строить планы, как убить всех нас в «Омеге пойнт». Я-не-знаю-не-знаю-не-знаю-потому-что-я-умею-сражаться-только-со-злодеями. Со страшными созданиями, с уродами и чудовищами, и что мне делать теперь, я даже не знаю.
Он спит.
Кто-то принес ему сюда матрас, обычную прямоугольную подстилку, старенькую и довольно тонкую, но все же это лучше, чем лежать на голой земле. Он устроился на этом ложе в одних черных трусах.
Вся его остальная одежда лежит рядом на полу.
Его штаны, рубашка, и майка, и носки. Все это влажное и как будто выжатое после стирки. Китель сложен рядом с обувью, на нем аккуратно расположились перчатки.
Сам он даже не шевельнулся с тех пор, как я зашла в комнату.
Он лежит на боку лицом к стене, подложив левую руку под голову и вытянув правую вдоль туловища. Его
Потому что я смотрю на него и думаю о том, что, может быть, дело только во мне? Может быть, я просто чересчур наивна?
Но я вижу перед собой оттенки золотого и зеленого, а за ними личность, которой никогда не представлялся случай проявить свои человеческие качества, и теперь мне кажется, что, возможно, я сама такая же жестокая, как и все те, кто унижал меня, если уж я решила, что общество поступает правильно, и некоторых людей уже не исправить, и что вообще существуют такие отдельные экземпляры, которым не стоит давать второй шанс, и я-не-могу-не-могу-не-могу…
Не могу согласиться со всем этим.
Теперь я думаю только о том, что в девятнадцать лет слишком рано переставать верить, что в девятнадцать лет жизнь только начинается, что в этом возрасте еще нельзя никому говорить о том, что человек уже ничего не добьется в жизни и что он представляет собой лишь неисправимое зло.
Я думаю о том, какой могла бы стать моя собственная жизнь, если бы кого-нибудь это заботило и мне предоставили возможность все изменить.
Поэтому я начинаю тихонько пятиться. Я поворачиваюсь, чтобы уйти.
Я решаю оставить его в покое и дать ему шанс выспаться.
Но тут же останавливаюсь на месте.
Я замечаю свой блокнот. Он лежит рядом с его вытянутой рукой на подстилке. У меня такое впечатление, что он только что выпустил его из пальцев. У меня появляется отличная возможность украсть его, если только я буду достаточно осторожна.
Я иду вперед на цыпочках, мысленно благодаря создателей моей бесшумной обуви. Но чем ближе я подхожу к нему, тем больше начинаю обращать внимание на его спину.
Я замечаю там небольшой черный прямоугольник.
Я неслышно приближаюсь.
Моргаю.
Прищуриваюсь.
И подаюсь вперед.
Это татуировка.
Не рисунок. Только одно слово. Одно-единственное, вытатуированное чернилами у него на спине.
ЗАЖГИ
И вся кожа у него покрыта шрамами.
Кровь мгновенно приливает к моей голове, так, что я чувствую резкую слабость. Меня начинает подташнивать. Мне даже кажется, что еще немного – и меня вывернет наизнанку прямо здесь. Меня охватывает паника, хочется встряхнуть кого-нибудь, кто смог бы объяснить мне, что же означают все эти мои эмоции. Я задыхаюсь, потому что не могу себе даже представить, не могу представить, никак не могу представить, что же пришлось ему пережить такого, что оставило такие следы на его спине.
Она вся представляет собой некую географическую карту боли.
Толстые, тонкие, неровные и одинаково ужасные. Эти шрамы похожи на дороги, ведущие в никуда. Здесь следы от ударов острыми предметами и зажившие рваные раны, чего я никак не могу понять. Это следы пыток, которые я никак не ожидала тут увидеть. Пожалуй, это единственное несовершенство на всем его теле, скрытое от чужих глаз и таящее его личные секреты.
И я уже не в первый раз осознаю, что совсем не знаю, кто такой на самом деле этот Уорнер.
– Джульетта!
Я застываю на месте.
– Что ты тут делаешь? – Он смотрит на меня встревоженным взглядом широко раскрытых глаз.
– Я… я пришла поговорить с тобой…
– Боже мой! – выдыхает он, отскакивая от меня. – Я весьма польщен, любовь моя, но позволь мне хотя бы надеть штаны? – Он прижимается спиной к стене, но не делает попытки дотянуться до одежды. Его взгляд скользит от меня к штанам на полу и назад, словно он находится в растерянности – что же делать дальше. Он определенно не собирается поворачиваться ко мне спиной.
– Ты не будешь возражать? – Он кивает в сторону одежды, лежащей у моих ног, стараясь при этом сохранять безразличный вид. Однако ему не удается скрыть тревогу в глазах. – Здесь довольно прохладно.
А я продолжаю смотреть на него, я пожираю глазами его безупречное тело, восхищенная его торсом. Сильное. Мускулистое туловище, но при этом совсем не грузное. Кожа светлая, но не бледная. Он достаточно загорелый и смотрится как абсолютно здоровый юноша. Это тело принадлежит идеальному парню.
Насколько обманчива может быть внешность!
Какой страшный, жуткий обман!
Он смотрит на меня, и его глаза похожи на два неугасимых зеленых огонька, а грудь его вздымается и опускается быстро-быстро…
– Что у тебя со спиной? – слышу я свой собственный шепот.
Я вижу, как он бледнеет буквально на глазах. Он отворачивается, прижимает руку ко рту, перемещает ее на подбородок, потом на шею.
– Кто это сделал? – негромко спрашиваю я. Меня вновь посещает то странное чувство, которое я всегда испытываю перед тем, как совершить что-то ужасное. Вот оно. Мне кажется, я готова убить того, кто сделал с ним все это.
– Джульетта, прошу тебя, я должен одеться…
– Это твой отец? – интересуюсь я, и голос мой звучит уже несколько резче. – Это он сделал?..
– Не важно, – обрывает меня Уорнер. Он явно недоволен моим допросом.
– Нет, очень даже важно!
Он молчит.
– А твоя татуировка, – продолжаю я, – там всего одно слово…
– Ну да, – говорит он, причем достаточно спокойно. Потом прокашливается.
– Я не… – Я часто моргаю. – Что оно означает?
Уорнер мотает головой, запустив пятерню в волосы.
– Это из какой-нибудь книги?
– Какая тебе разница? – спрашивает он и снова отворачивается. – Почему тебя вдруг начала так интересовать моя жизнь?
Мне хочется сказать ему, что я сама не знаю. Мне очень хочется сказать ему это, но дело в том, что это неправда.
Потому что я чувствую это. Я чувствую, как поворачиваются ключики, как скрипят и щелкают замки и задвижки, открывающие миллионы дверок в моем мозгу. Мне кажется, что наконец я разрешила себе посмотреть на то, что же я думаю на самом деле, как я в действительности ощущаю разные события. Я как будто бы впервые раскрываю свои же собственные секреты себе самой. Потом я заглядываю ему в глаза, мне нужно найти там что-то такое, чему я даже не могу подобрать название. И я начинаю осознавать, что больше не хочу быть его врагом.
– Все кончено, – говорю я. – На этот раз я не у тебя на базе. Я не собираюсь становиться твоим оружием, и тебе никогда не удастся переубедить меня и заставить изменить это решение. Думаю, ты и сам это понимаешь. – Я изучаю пол в комнате. – Так почему мы продолжаем бороться друг с другом? Почему ты все еще пытаешься манипулировать мною? Почему тебе хочется, чтобы я уступила тебе и стала твоей марионеткой?
– Я не понимаю, – говорит он таким тоном, будто и сам не верит в то, что я стою перед ним. – Я не понимаю, о чем ты говоришь.
– Зачем ты сказал Каслу, что можешь дотрагиваться до меня? Это же не твоя тайна, которой ты волен делиться с кем захочешь.
– Все верно. – Он шумно выдыхает. – Конечно. – Похоже, он снова становится прежним. – Послушай, любовь моя, может быть, ты по крайней мере бросишь мне мой китель, раз уж ты решила остаться здесь и задать мне свои вопросы?
Я бросаю ему китель. Он перехватывает его в воздухе. Присаживается на пол. Но вместо того чтобы набросить китель на плечи, укрывает им колени. И наконец произносит:
– Да, я сказал Каслу, что могу прикасаться к тебе. Он имеет право знать об этом.
– Это не его дело.
– Еще как его! – говорит Уорнер. – Весь мир, который он создал здесь, процветает именно из-за такой вот информации. А ты находишься здесь и живешь вместе с ними. Он должен был об этом узнать.
– Ему не нужно это знать.
– А что в этом такого уж страшного? – спрашивает он, внимательно глядя мне в глаза. – Почему тебя так сильно волнует, что кто-то узнал о том, что я могу к тебе прикасаться? И почему вообще из этого надо было делать тайну?
Я пытаюсь подыскать нужные слова, но не нахожу ни одного.
– Ты переживаешь за Кента? Ты полагаешь, у него появятся проблемы, как только он узнает, что я могу до тебя дотрагиваться?
– Я не хотела, чтобы он узнал об этом именно так…
– Но какая разница как? – настаивает Уорнер. – Мне кажется, ты слишком много уделяешь внимания тому, что никак не может повлиять на твою личную жизнь. И никак не повлияет. Если, конечно, ты будешь продолжать утверждать, что не испытываешь ко мне ничего, кроме ненависти. Ведь ты именно это говорила, да? Что ты меня ненавидишь.
Я тоже устраиваюсь на полу напротив Уорнера. Подтягиваю колени к груди. Сосредоточиваюсь на камнях под ногами.
– Я не испытываю к тебе ненависти.
Похоже, при этих словах Уорнер перестает дышать.
– Мне кажется, что иногда я начинаю понимать тебя, – продолжаю я. – Правда-правда. Но именно тогда, когда мне начинает казаться, что я наконец все поняла, ты снова меня удивляешь. Итак, я не могу понять, кто ты такой и кем можешь стать в ближайшем будущем. – Я поднимаю на него взгляд. – Но теперь я знаю, что больше не испытываю к тебе ненависти. Для этого мне пришлось постараться. И сильно постараться. Потому что ты делал жуткие вещи. По отношению к невинным людям. Ко мне самой. Но теперь я многое знаю о тебе. Я многое увидела. В тебе так много человеческого.
Волосы у него такие золотистые. А глаза такие зеленые. Он начинает говорить каким-то вымученным голосом:
– Не хочешь ли ты сказать, что теперь желаешь стать моим другом?
– Я… я не знаю. – Меня пугает, меня очень пугает такая возможность. – Я об этом как-то не думала. Я только говорю, что не знаю. – Я колеблюсь, набираю в грудь побольше воздуха и продолжаю: – Я теперь уже не знаю, как можно тебя ненавидеть. Даже если бы мне этого и захотелось. Да, мне этого хочется, и я понимаю, что, в общем, должна была бы действительно ненавидеть тебя, но теперь уже не могу.
Он отворачивается.
И улыбается.
И это такая улыбка, что я забываю обо всем. Я только моргаю-моргаю-моргаю и не понимаю, что со мной происходит. Я не соображаю, почему это вдруг мои глаза отказываются смотреть еще куда-то и сосредоточиваются только на нем одном.
И я не понимаю, почему мое сердце начинает буквально сходить с ума.
Он дотрагивается до моего дневника, как будто даже не вполне осознавая это. Его пальцы пробегают по обложке один раз, второй, потом он встречается со мной взглядом, и пальцы его замирают.
– Это ты написала? – Он снова касается блокнота. – Каждое слово?
Я киваю.
– Джульетта, – произносит он.
И у меня останавливается дыхание.
– Мне бы этого очень хотелось, – говорит он. – Быть твоим другом. Мне бы хотелось.
И теперь я не могу понять, что творится у меня в голове.
Может, это потому, что его когда-то сломали, а я оказалась достаточно глупой, чтобы решить, будто я способна все починить? Может, все это из-за того, что я вижу себя? Я вижу Джульетту в возрасте трех, четырех, пяти, шести и семнадцати лет, брошенную, отвергнутую, никому не нужную, забытую и обиженную из-за того, что она сама не в состоянии контролировать. И я думаю, что Уорнер такой же, как я, ему тоже не предоставили шанса в жизни. Я думаю о том, как все вокруг уже ненавидят его, и ненависть к нему стала общепризнанным фактом.
Уорнер – ужасный человек.
Это не обсуждается. Здесь не может быть сомнений. Никакие вопросы тут не имеют места быть. Он неописуемый злодей, который боготворит убийства, безоговорочную власть и пытки.
Но мне надо узнать все. Мне это нужно. Я должна все узнать.
Если, конечно, все так просто.
Потому что я думаю о том, что же произойдет, если в один прекрасный день я не удержусь? Вдруг я попаду в расселину, и не найдется рядом никого, кто поможет мне и вытянет меня обратно? Что тогда случится со мной?
Поэтому я снова встречаюсь с ним взглядом. Я набираю в грудь воздух.
И бегу.
Я бегу прочь из комнаты.
Одну минутку.
Одну секунду, одну минутку, дайте мне один час или один день, чтобы все обдумать, это не так много, это не так сложно, это все, что мы просим, это такая маленькая просьба.
Но-только-моменты-секунды-минуты-часы-дни-и-годы-становятся-одной-большой-ошибкой, одной удивительной возможностью, которая просачивается сквозь наши пальцы, потому что мы не могли решить, не могли понять, нам было нужно больше времени, мы не знали, что делать.
Мы даже не знаем, что мы сделали.
Мы-даже-не-понимаем-как-мы-вообще-попали-сюда-а-нам-всего-то-хотелось-просыпаться-утром-и-ложиться-спать-ночью-и-может-быть-покупать-мороженое-по-пути-домой, и это решение, этот выбор, эта единственная случайная возможность изменила все, что мы когда-то знали и во что верили, и что же нам теперь делать?
Что нам делать
теперь?
Наши дела заметно ухудшаются.
Напряжение среди обитателей «Омеги пойнт» нарастает с каждым часом. Мы пытались связаться с людьми Андерсона, но безуспешно. Мы больше ничего не слышали ни от его команды, ни от солдат, и у нас не появилось никаких сведений о наших заложниках. Но гражданское население Сектора 45 – того самого, которым руководил Уорнер, – проявляет все больше волнения. Слишком быстро распространяются слухи о нас и движении сопротивления.
Оздоровление пыталось скрыть новости о нашей последней битве, назвав ее очередным выступлением против мятежников, но простой народ становится все умнее. Волна протестов поднимается среди населения, многие отказываются работать, выступают против властей, сбегают с контролируемой территории и селятся на неконтролируемой.
Такое положение дел никогда не заканчивается добром.
Наши потери оказались значительными, и Каслу не терпится предпринять какие-то действия. У всех тут сложилось такое впечатление, что очень скоро нам снова придется выступить. Мы так и не получили подтверждения о том, что Андерсон умер, а это означает, что он просто тянет время. Или же прав Адам – и он сейчас поправляет собственное здоровье. Как бы там ни было, молчание Андерсона не предвещает ничего хорошего.
– Что вы здесь делаете? – спрашивает меня Касл.
Я только что взяла у раздаточного стола свою миску с ужином и устроилась за нашим столиком вместе с Адамом, Кенджи и Джеймсом. Я смущенно моргаю и смотрю на Касла непонимающим взглядом.
– А что происходит? – удивляется Кенджи.
– Все в порядке? – волнуется Адам.
– Простите, мисс Феррарс, – извиняется Касл, – я не хотел вмешиваться, но, должен признаться, я несколько озадачен вашим присутствием здесь. Я думал, что вы находитесь на задании.
– Да? – Я невольно вздрагиваю. Смотрю на свой ужин, потом снова на Касла. – Я… ну да, я… но я уже два раза разговаривала с Уорнером… я вообще-то только вчера его видела…
– Это отличные новости, мисс Феррарс. Великолепные. – Касл всплескивает руками, на лице его читается явное облегчение. – И что же вам удалось выяснить? – На его лице выражение надежды, да такое, что мне становится очень стыдно за себя.
Все теперь смотрят на меня, а я не знаю, как мне нужно сейчас поступить. И я не знаю, что ему ответить.
Поэтому я только качаю головой.
– Ах, вот оно что. – Касл опускает руки, смотрит куда-то в пол и кивает каким-то своим мыслям. – Значит, вы решили, что двух ваших встреч будет более чем достаточно? – Он не смотрит на меня. – Таково ваше профессиональное мнение, мисс Феррарс? Вы, наверное, полагаете, что в данной ситуации вам лучше не торопиться? Вы считаете, что Уинстон и Брендан тем временем могут прохлаждаться и ждать, когда вы соблаговолите выбрать минутку в своем плотном графике и допросить единственного человека, который скорее всего может помочь нам отыскать их? Вы находите, что…
– Я сейчас же пойду к нему. – Я хватаю свой поднос и выскакиваю из-за стола, чуть ли не спотыкаясь и не опрокидывая миску на пол. – Простите… я только… я уже иду. Ребята, увидимся за завтраком, – поспешно добавляю я уже шепотом и выбегаю из столовой.
Брендан и Уинстон.
Брендан и Уинстон.
«Брендан и Уинстон», – повторяю я про себя снова и снова.
Уже у двери я слышу, как смеется Кенджи.
Очевидно, у меня не очень хорошо получается допрашивать людей.
У меня накопилось много вопросов к Уорнеру, но ни один из них не связан с нашими заложниками. Каждый раз, когда я намереваюсь задать нужный вопрос, Уорнеру каким-то таинственным образом удается отвлечь меня. Как будто он знает, о чем я собираюсь спросить его, и умышленно уводит разговор в сторону.
Это меня сильно смущает.
– А у тебя есть татуировки? – спрашивает он меня, улыбаясь и прижимаясь к стене. Сейчас он одет в майку и штаны и обут. – Сейчас у всех они есть.
Никогда бы не подумала, что буду разговаривать об этом с Уорнером.
– Нет, – признаюсь я. – У меня не было возможности сделать себе татуировку. Кроме того, я не думаю, чтобы кто-то осмелился подобраться настолько близко к моей коже.
Он изучает свои руки. Улыбается.
– Может быть, как-нибудь потом, – говорит он.
– Может быть, – соглашаюсь я.
Пауза.
– А как объяснить твою татуировку? – спрашиваю я. – Почему именно «ЗАЖГИ»?
Улыбка на его лице становится шире. И снова эти ямочки. Он качает головой:
– Почему бы и нет?
– Не понимаю. – Я в смущении наклоняю голову вбок. – Ты напоминаешь себе о том, что надо загореться?
Он улыбается, подавляет смех.
– Набор букв не всегда составляет слово, любовь моя.
– Я… я не понимаю, о чем ты говоришь.
Он глубоко вздыхает. Выпрямляется возле стены.
– Значит, ты много читала?
Этот вопрос сбивает меня с толку. На секунду я задумываюсь о том, уж не очередная ли это его уловка. И не пожалею ли я о том, что соглашусь с ним. Потом я вспоминаю, что это Уорнер сейчас мой заложник, а не наоборот.
– Да, – говорю я. – Много.
Его улыбка становится какой-то серьезной, словно он что-то обдумывает. На лице не отражается никаких эмоций.
– Когда же у тебя появлялась возможность читать?
– Что ты имеешь в виду?
Он медленно пожимает плечами, глядя куда-то вдаль.
– Странно, что девочка, которая была изолирована от общества почти всю свою сознательную жизнь, имела доступ к литературе. Особенно в наше время.
Я ничего не говорю ему.
Он тоже молчит.
Я делаю несколько вдохов и выдохов, прежде чем решаю ответить.
– Я… я не могла сама выбирать себе книги, – говорю я и сама не понимаю, почему я так нервничаю, произнося все это вслух, почему я должна напоминать себе о том, что не надо говорить шепотом. – Я читала то, что было мне доступно. В школе была небольшая библиотека, в доме у родителей тоже имелись какие-то книги. А потом… – Я колеблюсь перед тем, как продолжить. – Потом я провела пару лет
Но тут все как-то странно.
Я не хочу быть откровенной с Уорнером, но чувствую себя вполне комфортно в беседе с ним. Как будто мы старые знакомые. Как будто мне при этом ровным счетом ничто не угрожает.
Потому что он уже и без того все обо мне знает.
Ему известны все подробности семнадцати лет моей жизни. Он видел все мои медицинские карты, изучил отчеты полицейских обо всех моих правонарушениях. Он в курсе, какие отношения
Нет ничего в моей истории теперь, что я могла бы открыть ему и для него это стало бы сюрпризом. Ни один мой поступок не способен шокировать или напугать его. И я сама не боюсь, что он начнет осуждать меня или попросту захочет убежать куда-нибудь подальше.
И осознание этого больше, чем что-либо еще, буквально сотрясает меня изнутри.
– Рядом со мной всегда оказывались книги, – продолжаю я, уже не в силах остановиться и не отрывая взгляда от пола. – В центре содержания несовершеннолетних. Многие были старые и рваные, без обложек, и поэтому я не всегда могла сказать, как называется та или иная книга и кто ее написал. Я читала все, что попадалось мне на глаза. Сказки, детективы, исторические романы, поэтические сборники. Мне это было не так уж и важно. И я снова и снова перечитывала одну и ту же книгу. Книги… они помогли мне не сойти с ума окончательно. – Я замолкаю, испугавшись, что могу наговорить лишнего. Я осознаю, что доверяю Уорнеру, и от этого мне тоже становится жутковато.
Этот-ужасный-ужасный-Уорнер-который-хотел-убить-Адама-и-Кенджи. И сделал меня своей игрушкой.
И мне совсем не нравится, что я должна чувствовать себя в безопасности рядом с ним и свободно разговаривать с ним. Мне жутко сознавать и то, что из всех людей нашелся именно Уорнер, с кем мне можно быть до конца откровенной. Меня не покидает чувство, что я должна оберегать Адама от себя, от того кошмара, который представляет собой вся моя жизнь. Я не хочу пугать его или много рассказывать о себе – я боюсь, что он передумает и поймет, какую ошибку он совершил, полюбив меня и доверившись мне.
А вот от Уорнера мне скрывать нечего.
Я хочу видеть выражение его лица. Я хочу знать, о чем он сейчас думает, сейчас, после того как я полностью раскрылась перед ним, позволила ему заглянуть в свое прошлое. Но я никак не могу заставить себя посмотреть на него. Поэтому я продолжаю сидеть на своем месте, сгорбившись, словно на моих плечах примостилось унижение, а он сам при этом не произносит ни слова, не шевелится и вообще не издает ни единого звука. Мимо пролетают секунды, сбиваясь в рой, и мне нестерпимо хочется перехлопать их все, чтобы они умчались прочь. Мне хочется рассовать их по карманам, чтобы хоть ненадолго остановить время.
Наконец он первый нарушает тишину.
– Я тоже люблю читать, – признается Уорнер.
Я вздрагиваю и поднимаю на него взгляд.
Он по-прежнему сидит, прижавшись спиной к стене, одна рука застыла в волосах. Пальцы перебирают золотистые пряди. Но вот рука падает вниз. Он встречается со мной взглядом. А глаза у него такие зеленые-зеленые.
– Тебе нравится читать? – спрашиваю я.
– Тебя это удивляет?
– Мне казалось, что Оздоровление собиралось уничтожить всю литературу. И еще мне помнится, что чтение противозаконно.
– Так оно и есть, – говорит он, немного заерзав на месте. – Или скоро все будет так. Они уже многое уничтожили, раз на то пошло. – Впервые мне показалось, что он чувствует себя не очень комфортно. – По иронии судьбы, – добавляет он, – я только втянулся в чтение, когда было принято решение уничтожить все. Мне поручили утвердить списки и высказать свое мнение по поводу того, что из книг можно оставить, а от чего необходимо избавиться. Ну и какие вещи можно было бы переработать и использовать в учебной программе в дальнейшем и так далее.
– И ты полагаешь, что это нормально? – спрашиваю я. – Уничтожить то, что осталось как культурное наследие? Уничтожить все то, что было когда-то написано?
Он снова принялся играть моим блокнотом.
– Я бы… я бы сам многое сделал по-другому, – говорит он, – если бы от меня это зависело. – Глубокий вдох. – Но солдат не всегда должен соглашаться с приказом, даже если ему приходится выполнять его.
– И что бы ты сделал по-другому, – спрашиваю я, – если бы от тебя что-то зависело?
Он смеется. Потом вздыхает. Смотрит на меня и улыбается одними глазами.
– Ты задаешь слишком много вопросов.
– Я не могу по-другому, – говорю я. – Ты сейчас кажешься мне каким-то другим. Все, что ты говоришь, удивляет меня.
– Правда? Почему?
– Сама не знаю. Ты просто какой-то… очень спокойный. Ну, не такой безумный, как раньше.
Он смеется своим беззвучным смехом, при этом у него трясется вся верхняя половина туловища, но он не издает ни звука. Потом он заявляет:
– Моя жизнь – это сражения и разрушение. А сейчас я здесь. – Он оглядывается по сторонам. – Вдали от обязанностей и ответственности. Смерть, – продолжает он, упираясь взглядом в стену, – похожа на отпуск. Мне нет необходимости постоянно думать о чем-то. Не нужно вечно что-то делать, с кем-то разговаривать, куда-то спешить. У меня никогда не было так много времени, которое я мог бы просто посвятить сну. – Он улыбается. – Это же самая настоящая роскошь. Думаю, мне понравится быть заложником. – Его последняя фраза обращена скорее к самому себе.
И я снова начинаю изучать его и ничего не могу с собой поделать.
Я смотрю на его лицо так, как ни за что не осмелилась бы раньше, и понимаю, что не имею ни малейшего понятия о том, что это значит – прожить жизнь такую же, какая была у него. Как-то он уже говорил мне, что я ничего о нем не знаю, что я наверняка не пойму странных законов, правящих в его мире, и вот только теперь я начинаю по-настоящему понимать, насколько он был прав. Потому что мне действительно неизвестно ровным счетом ничего о таком страшном существовании под постоянным контролем. Но внезапно мне стало важно и необходимо все узнать.
Я наблюдаю за его осторожными движениями, за его попытками казаться хладнокровным и даже немного расслабленным. Но я вижу, что это все продумано и просчитано. За каждым поворотом тела, взмахом руки стоит своя особая причина. Он все время прислушивается, трогает рукой пол, стены, бросает взгляды в сторону двери, изучает ее контуры, петли, ручку. Я вижу, как он напрягается – хотя и немного – при появлении малейшего постороннего звука, скрежета металла, приглушенных голосов где-то за пределами комнаты. Совершенно очевидно и то, что он все время насторожен, он постоянно начеку, готовый реагировать и в случае чего дать отпор. Мне становится интересно, а знает ли он вообще, что такое спокойствие? Безопасность? Знаком ли ему крепкий сон по ночам? И ходил ли он когда-нибудь по улицам так, чтобы время от времени не оглядываться и не бросать подозрительные взгляды через плечо?
Он сложил руки и переплел пальцы.
А вот теперь он играет колечком на левой руке, поворачивая его в обе стороны на мизинце. Не могу поверить, что мне потребовалось столько времени, чтобы заметить это кольцо. Оно сделано из нефрита – тоненький ободок нежно-зеленого цвета, идеально подходящего к его глазам. Внезапно я вспоминаю, что уже видела это кольцо раньше.
Всего один раз.
Утром после того несчастного случая с Дженкинсом. Когда Уорнер пришел за мной в мою комнату. Он обратил внимание на то, что я уставилась на его кольцо, и быстро надел перчатки.
Сейчас я словно нахожусь в состоянии дежавю.
Вот и на этот раз он замечает мой взгляд на кольце, быстро сжимает левую руку в кулак и прикрывает ее ладонью правой.
– Что…
– Это всего лишь кольцо, – заявляет он. – И более ничего.
– Но почему ты прячешь его, если оно ничего собой не представляет? – Мне становится еще интереснее узнать что-нибудь про это кольцо, мне хочется «расколоть» Уорнера, выяснить наконец, что же творится у него в голове.
Он вздыхает.
Сжимает и разжимает пальцы. Смотрит на свои руки, растопырив пальцы, повернув ладони вниз. Снимает с мизинца колечко, подносит его к свету и разглядывает. Оно похоже на маленькую зеленую букву «о». Наконец он встречает мой взгляд. Кладет кольцо на ладонь и сжимает руку в кулак.
– Ты ничего не хочешь мне рассказать? – спрашиваю я.
Он отрицательно мотает головой.
– Почему нет?
Он потирает шею, массирует участок возле плеча, ближе к спине. Я не могу отвести от него глаза. Я думаю о том, что бы почувствовала я сама, если кто-нибудь попробовал сделать мне такой массаж, чтобы избавить меня от боли. Его руки на вид достаточно сильные.
Я почти забыла, о чем мы с ним говорили, как вдруг он произносит:
– Это кольцо у меня уже почти десять лет. Раньше я носил его на указательном пальце. – Он смотрит на меня перед тем, как отвернуться. – Но я о нем не рассказываю.
– Никогда?
– Никогда.
– Ах вот как. – Я разочарованно закусываю нижнюю губу.
– Тебе нравится Шекспир? – спрашивает он.
Странный переход.
Я неуверенно качаю головой.
– Мне о нем известно только то, что он украл мое имя и написал его неправильно.
Уорнер удивленно смотрит на меня целую секунду, после чего начинает истерично хохотать. Он пытается остановиться, но это у него никак не получается.
Мне вдруг становится как-то некомфортно, я нервничаю в присутствии этого странного парня, который смеется, и носит непонятное кольцо, и задает мне вопросы о книгах и поэзии.
– Я не пыталась шутить, – удается мне вставить фразу.
Но глаза его продолжают улыбаться, когда он говорит мне:
– Не беспокойся. Я сам о нем почти ничего не знал еще год назад. Да я до сих пор не понимаю и половины из того, что он пишет. Мы, наверное, избавимся от большей части его творчества, но одна его строчка мне очень понравилась.
– Какая же?
– Хочешь посмотреть?
– Как это – посмотреть?
Но Уорнер уже поднялся на ноги, расстегнул штаны, и я только раздумываю над тем, что же сейчас должно произойти и не заманил ли он меня в свою очередную игру, но он внезапно замирает на месте. Он видит мой перепуганный взгляд и поясняет:
– Не беспокойся, любовь моя. Я не буду раздеваться догола, обещаю. Это только еще одна татуировка.
– Где? – в ужасе произношу я. Мне хочется отвернуться и одновременно очень не хочется этого делать.
Он молчит.
Молния на его штанах расстегнута, но они еще висят у него на бедрах. Под ними уже видны его трусы. Он потихоньку начинает стягивать их, и вот уже они оказываются чуть ниже тазовых косточек.
Я краснею до корней волос.
Мне еще не приходилось видеть столь интимную часть тела у парня, но я не могу заставить себя отвести взгляд. С Адамом мы всегда встречались в темноте, и нас всегда кто-то прерывал во время таких свиданий. Я почти и не видела его тела, но не потому, что мне этого не хотелось, просто у нас не было такой возможности. А теперь свет включен, Уорнер стоит передо мной, и я застыла, заинтригованная и пораженная красотой его фигуры. Я обращаю внимание на то, как сужается его талия возле бедер и исчезает, скрываемая тканью. Мне нужно выяснить, как это было бы здорово – узнать человека без всяких лишних преград и барьеров.
Узнать его во всех мелочах, не исключая ни единой детали.
Я хочу разгадать секреты, таящиеся у него в локтевых сгибах, услышать шепот, шуршащий под согнутым коленом. Мне хочется проследить линию его силуэта, и не только глазами, но и кончиками пальцев. Я хочу ощупать все ложбинки и выпуклости на его мускулистом теле с буграми и вмятинами, похожими на реки и долины.
Эти мысли пугают меня.
Где-то внутри меня разгорается жар, который мне никак не удается проигнорировать, хотя я и стараюсь. В груди бьются бабочки, которых никакие объяснения не заставят упорхнуть прочь. И где-то еще в глубине моего тела рождается ноющая боль, название которой мне неизвестно, да я и не желаю его узнавать.
Красивый.
Он такой красивый.
Наверное, я сошла с ума.
– Очень занятная, – говорит он. – Она… такая уместная сейчас, что ли, хотя и была написана очень давно.
– Что? – Я отрываю глаза от нижней половины его тела, пытаясь поскорее перестать дорисовывать в воображении невидимые детали. Теперь я смотрю на слова, вытатуированные на его коже, пытаясь сосредоточиться. – Ах, ну да. Да.
Здесь, по сути, две строчки. Шрифт похожий на тот, какой обычно бывает у самой банальной пишущей машинки. В самом низу его торса я читаю:
ад пустое место.
все черти здесь.
Да. Интересно. Да. Конечно.
Мне очень хочется немедленно куда-нибудь прилечь.
– Книги, – говорит он, натягивая трусы на талию и застегивая молнию штанов, – легко уничтожить. Но слова будут жить, пока люди их помнят. Татуировки, например, вообще очень сложно забыть. – Теперь он застегивает пуговицу на штанах. – Мне кажется, скоротечность жизни, особенно в наше время, заставляет людей чернилами писать на коже. Это как бы напоминает о том, что мы отмечены миром, что мы еще живем. И что мы никогда не забудем.
– Кто ты такой?
Такой Уорнер мне не знаком. Я не узнаю этого Уорнера.
Он улыбается своим мыслям. Снова садится возле стены и говорит:
– Никому и никогда не нужно этого узнавать.
– Что ты имеешь в виду?
– Узнавать меня, – поясняет он. – Достаточно того, что это знаю я сам.
Пару секунд я молчу и хмуро смотрю на пол.
– Наверное, это здорово, когда ты сам в себе так уверен.
– Ты тоже уверена в себе, – говорит он. – Ты упорная и неунывающая. Храбрая. Сильная. Нечеловечески красивая. Ты могла бы завоевать весь мир.
Я смеюсь и заглядываю ему в глаза.
– Я часто плачу. А завоевывать мир мне неинтересно.
– Вот этого мне не понять никогда. – Он качает головой. – Тебе просто страшно. Ты боишься того, что тебе еще не знакомо. Ты боишься разочаровывать людей. Ты душишь свой собственный потенциал, потому что постоянно думаешь о том, что другие люди ожидают от тебя, и ты до сих пор следуешь правилам, которые тебе когда-то навязали. – Он пристально смотрит на меня. – А жаль.
– Когда же ты перестанешь надеяться на то, что я стану использовать свою силу для того, чтобы убивать людей?
Он пожимает плечами.
– А я никогда и не говорил про это. Но это неизбежно произойдет само по себе. Это всегда случается на войне. Убийства невозможно избежать – так утверждает статистика.
– Ты, наверное, шутишь?
– Определенно нет.
– Убийства всегда можно избежать, Уорнер. И для этого хотя бы просто не пойти на войну.
Но он ухмыляется так расслабленно и спокойно, даже не обращая внимания на мои слова.
– Мне так нравится слышать, как ты произносишь мое имя. Сам не знаю почему.
– Уорнер не имя, – напоминаю я. – Тебя зовут Аарон.
Его улыбка получается еще шире.
– Боже, как же это приятно.
– Тебе нравится твое имя?
– Только когда его произносишь ты.
– Аарон? Или Уорнер?
Он закрывает глаза. Прислоняет затылок к стене. И снова эти ямочки.
И только теперь до меня доходит, чем же я тут занимаюсь все это время?! Я сижу и болтаю с Уорнером так, словно у нас впереди немерено свободных часов, которые можно тратить как угодно. Как будто этот ужасный мир там, наверху, перестал существовать. Я не могу понять, как же так получилось, что разговор опять съехал на посторонние темы. Я строго обещаю себе, что больше этого не повторится и я буду постоянно контролировать себя. Но как только я открываю рот, чтобы начать говорить, он произносит:
– Я не собираюсь возвращать тебе твой дневник.
И мой рот закрывается сам собой.
– Я знаю, что тебе хочется его забрать у меня, – продолжает он, – но, боюсь, он останется у меня уже навсегда. – Он поднимает блокнот и показывает его мне. Ухмыляется. И кладет его себе в карман. Туда, откуда я ни за что не рискну его доставать.
– Зачем? – не удержавшись, спрашиваю я. – Зачем он тебе так нужен?
Он очень долго смотрит на меня, не отвечая на мой вопрос. Потом говорит:
– «В самые мрачные темные дни тебе приходится искать пятнышко света, в самые холодные – капельку тепла. В самые блеклые дни надо смотреть вперед и вверх, а в самые грустные нужно держать их открытыми, чтобы дать им выплакаться. А затем просохнуть. Чтобы у них появилась возможность вымыть изнутри всю боль и уже потом снова смотреть на все вокруг свежим и чистым взглядом».
– Не могу поверить, что ты запомнил все это наизусть, – шепотом произношу я.
Он откидывается назад, прислоняясь к стене. Снова закрывает глаза и говорит:
– «Ничто в этой жизни не будет иметь для меня смысла, но я ничего не могу с собой поделать, я пытаюсь собрать воедино все перемены и надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы заплатить за наши ошибки».
– Это тоже я написала? – спрашиваю я, все еще не веря в то, что он декламирует мои собственные слова, которые перетекали с моих губ на кончики пальцев, а затем кровью лились на бумагу. Я никак не могу поверить, что ему известны все мои тайные мысли и желания, которые рождались в моем измученном мозгу, сколачивались в предложения и втискивались в абзацы, мои раздумья, которые я разграничивала, как булавками, точками и запятыми, а уже они определяли, где заканчивается одна мысль и начинается другая.
Теперь этот светловолосый мальчик владеет всеми моими тайнами, и они живут на его языке.
– Ты много чего написала, – говорит он, глядя не на меня, а куда-то в сторону. – О своих родителях, о детстве, о своем опыте общения с другими людьми. Ты говорила о надежде и искуплении вины и что это такое – увидеть птицу, пролетающую мимо. Ты писала о боли. И что это такое – думать, что ты чудовище. Что это такое – когда тебя осуждают все подряд без исключения, а ты не успела перекинуться с ними и парой слов. – Он набирает в грудь воздух. – Многое из этого напоминает мне самого себя, – шепчет он. – Как будто я читаю то, что сам не знал, как высказать вслух.
И теперь мне хочется, чтобы мое сердце заткнулось-заткнулось-заткнулось.
– Каждый день я сожалею, – говорит он так тихо, как будто эти слова звучат почти без голоса, просто вместе с его дыханием, – что верил всему тому, что говорили про тебя. О том, что обидел тебя и причинил боль, хотя сам думал, что помогаю. Я не могу извиниться за то, кто я есть и какой я есть, – говорит он. – С этой частью меня самого уже покончено – она разрушена. Я давно уже махнул на себя рукой. Но я жалею о том, что не сумел узнать тебя лучше. Все то, что я делал, я делал исключительно для того, чтобы ты стала сильнее. Я хотел, чтобы ты использовала свой гнев как орудие, как оружие, помогающее тебе обуздать силу внутри тебя самой. Я хотел, чтобы ты сумела сразиться с целым миром. Я нарочно провоцировал тебя, – продолжает он. – Я толкал тебя вперед, но, наверное, чересчур резко и энергично, я делал так, чтобы ты испытывала то страх, то отвращение, и все это было сделано умышленно. Потому что именно так обучали и меня самого, так меня закаляли против ужасов нашего мира. Так меня натренировали, и я научился отражать наступление и натиск. А я хотел обучить тебя. Я понимал, что в тебе есть огромный потенциал, ты можешь больше, гораздо больше. Я видел в тебе великую силу.
Он смотрит на меня. Правда, смотрит.
– Ты будешь совершать невероятные вещи, – говорит он. – Я это всегда знал. Просто мне хотелось стать частью всего этого.
И я пытаюсь. Я усердно пытаюсь вспомнить все причины, почему я должна его ненавидеть. Я хочу припомнить все те ужасные вещи, которые он делал при мне. Но я мучаюсь, потому что понимаю, что это означает, когда мучают тебя. Поступать именно так, потому что ты не умеешь поступать по-другому. Делать что-то потому, что ты считаешь это правильным, и тебя вообще никогда не учили тому, что такое правильно, а что – нет.
Потому что очень трудно быть добрым к миру, когда ты всю жизнь испытывал только ненависть.
Потому что очень трудно видеть хорошее в мире, если ты видел только страх и ужас.
И я хочу сказать ему что-нибудь. Что-нибудь существенное, завершенное и запоминающееся, но мне кажется, что он уже и без этого все понимает. Он улыбается мне странной полуулыбкой, которая, хотя и не достигает его глаз, говорит мне о многом.
И вдруг
– Скажи своим ребятам, – говорит он, – чтобы они готовились к войне. Если он не изменил свои планы, отец начнет наступление на гражданских послезавтра, и это будет самая настоящая резня. И тогда появится ваша единственная возможность освободить заложников. Их держат где-то на нижних уровнях штаб-квартиры Сектора 45. Боюсь, это все, что я могу сообщить тебе.
– Но как ты смог…
– Я знаю, почему ты здесь, любовь моя. Я же не полный идиот. Я знаю, зачем тебя заставляют проводить столько времени со мной.
– Но почему ты так легко передаешь мне эту информацию? – спрашиваю я. – Какая у тебя появилась причина помогать нам?
В его глазах происходит какая-то перемена, но она такая мимолетная, что я не успеваю ничего понять. И хотя выражение его лица нейтральное, внезапно между нами тоже возникает какая-то перемена. Воздух будто заряжен.
– Иди, – приказывает он, сосредоточившись на чем-то своем. – Ты должна рассказать им об этом прямо сейчас.
Адам, Кенджи, Касл и я собрались в кабинете Касла, чтобы разработать нашу стратегию.
Прошлым вечером я сразу побежала к Кенджи, а он отвел меня к Каслу, и я пересказала им все то, что поведал мне Уорнер. Касл испытал большое облегчение, но вместе с тем и ужаснулся, и, как мне кажется, он до сих пор еще не до конца переварил данную информацию.
Он сказал мне, что собирается встретиться с Уорнером утром, чтобы, как он выразился, довести дело до конца. Он должен был убедиться в том, станет ли Уорнер сотрудничать с ним и дальше (но он не стал), и добавил, чтобы к обеду Кенджи, Адам и я пришли к нему в кабинет.
Вот поэтому мы устроились здесь, в этом крохотном помещении, и плюс еще семь человек. Лица все те же, с этими людьми я путешествовала на склады Оздоровления, а это означает, что все собравшиеся – важные и ответственные лица, активные участники нашего движения. Это дает мне основание полагать, что, наверное, и я сама тоже стала членом основной группы Касла здесь, в «Омеге пойнт».
Я не могу не испытывать гордость за себя. Меня даже чуточку страшит осознание того, что я стала тем человеком, на которого он может положиться и на которого серьезно рассчитывает. Значит, я тоже вношу свой вклад в общее дело.
Я думаю о том, насколько же я сумела измениться за такой короткий промежуток времени. Насколько изменилась вся моя жизнь, насколько сильнее и одновременно слабее я стала чувствовать себя. Я размышляю и о том, какой была бы моя жизнь, если бы мы с Адамом сумели остаться вместе там, наверху. Смогла бы я тогда отказаться от безопасной тихой жизни, которую он собирался предложить мне?
Вообще многое меня удивляет и дает повод задуматься.
Но когда я поднимаю голову и вижу, что он смотрит на меня, все мои мысли рассеиваются, остается только одна боль, ведь я так скучаю по нему. И я хочу, чтобы он только не отворачивался, встретившись со мной взглядом.
Вот каков мой жалкий удел. Впрочем, я сама сделала свой выбор.
Касл сидит на своем обычном месте, уперев локти в стол и положив подбородок на сложенные вместе руки. Он нахмурен, губы вытянуты в трубочку, взгляд сосредоточен на лежащих перед ним бумагах.
Прошло пять минут, но он пока не произнес ни единого слова.
Наконец он поднимает на нас взгляд. Смотрит на Кенджи, который сидит прямо перед ним, между мной и Адамом.
– Что ты думаешь? – спрашивает он. – Наступление или оборона?
– Партизанская война, – не колеблясь, отвечает Кенджи. – Другого нам не остается.
Глубокий вдох. Потом:
– Я тоже думал об этом.
– Нам нужно будет разделиться, – продолжает Кенджи. – Ты сам будешь разбивать нас на группы или это сделать мне?
– Я составлю списки предварительных групп. Потом ты их просмотришь, и, если посчитаешь нужным что-то поменять, мы это обсудим дополнительно.
Кенджи согласно кивает.
– Отлично. Что с оружием?
– Я займусь этим вопросом, – говорит Адам. – Я проверю, чтобы все было почищено, заряжено и готово к бою. Я хорошо знаком с вооружением.
Я даже не знала этого.
– Хорошо. Отлично. Одна группа отправится на базу и попытается отыскать там Уинстона и Брендана, все остальные рассредоточатся на контролируемой территории. У нас будет очень простая миссия: спасти как можно больше гражданских. Уничтожить ровно столько солдат, сколько будет необходимо. Мы сражаемся не с рядовыми, а с их вожаками – этого нельзя забывать ни на секунду. Кенджи, я хочу, чтобы ты следил за продвижением групп на контролируемой территории. Тебе это будет под силу?
Кенджи кивает.
– Я сам поведу свою группу на базу, – говорит Касл. – А ты и мистер Кент сумеете проникнуть в Сектор 45. Я хочу, чтобы вы оставались вместе с мисс Феррарс, вы трое прекрасно работаете в одной группе, и мы могли бы использовать вашу общую силу по максимуму. А теперь, – добавляет он, раскладывая перед собой бумаги, – я буду изучать эти планы и черте…
В этот момент кто-то начинает громко стучаться в стеклянное окошко двери кабинета.
Это моложавый мужчина, которого я раньше никогда не видела. У него ясные светло-карие глаза, а волосы подстрижены так коротко, что я даже не могу определить их цвет. Лоб его напряжен, взгляд насторожен.
Он что-то кричит, причем очень громко, это видно по выражению его лица, но голос его приглушен, и только сейчас до меня доходит, что эта дверь, судя по всему, звуконепроницаемая, хотя и не слишком.
Кенджи вскакивает со своего места и рывком открывает дверь.
– Сэр! – Мужчина совершенно выдохся. Наверное, он всю дорогу бежал сюда. – Прошу вас…
– Сэмюель! – Касл уже снова находится возле своего стола. Он хватает парня за плечи, стараясь заглянуть ему в глаза. – Что там? Что… случилось?
– Сэр… – снова пытается произнести что-то вразумительное посланник и одновременно отдышаться. – У нас возникло… затруднительное положение.
– Говори внятно – сейчас не время что-то скрывать, раз уж у вас там что-то произошло…
– Это не связано с тем, что происходит там, наверху, сэр, просто… – Он на секунду бросает на меня взгляд. – Наш… гость… он… он больше не сотрудничает с нами… он… доставляет охранникам массу неприятностей…
– Каких еще неприятностей? – Касл прищурился, и его глаза стали похожи на две щелочки.
– Ему удалось повредить дверь, – негромко произносит Сэмюель. – Стальную дверь, сэр, и он угрожает охранникам. Они очень волнуются…
– Джульетта!
Только не это.
– Нам требуется ваша помощь, – говорит Касл, не глядя на меня. – Я понимаю, что вам этого не хочется, но вы единственная, кого он выслушает, а нам сейчас нельзя ни на что отвлекаться. Только не теперь. – Голос его, такой напряженный, такой взволнованный, что кажется, еще чуть-чуть – и он его сорвет. – Пожалуйста, сделайте все возможное, чтобы сдержать его, а когда поймете, что положение стало безопасным, мы впустим к нему одну из наших девушек. Попробуем успокоить его, но так, чтобы она при этом сама не оказалась в опасности.
Мои глаза устремляются на Адама почти случайно. Похоже, его тоже не слишком радует подобная перспектива.
– Джульетта, – Касл крепко стискивает зубы, – прошу вас, идите.
Я киваю и поворачиваюсь к двери.
– Всем подготовиться. – Слышу я голос Касла уже на выходе из кабинета, но голос его звучит слишком мягко для тех слов, которые он произносит потом: – Если только нас не обманули, завтра Верховный главнокомандующий будет убивать без разбора всех гражданских, а мы не можем знать наверняка, что Уорнер нас дезинформировал. Выступаем на рассвете.
Охранники впускают меня в комнату Уорнера без слов.
Я быстро оглядываю помещение, которое теперь стало частично меблированным. Сердце у меня бьется громко и очень уж быстро, кулаки сжаты, кровь шумит-шумит-шумит в ушах. Что-то не так. Что-то тут случилось. Но вчера вечером, когда я уходила отсюда, с Уорнером было все в полном порядке. Я не могу даже представить себе, что могло так сильно повлиять на него и свести его с ума, но мне все равно страшно.
Кто-то принес ему сюда стул. Теперь понятно, как он мог повредить стальную дверь, да так, что там появилась вмятина. Нельзя было приносить ему стул, ни в коем случае.
Уорнер сидит на нем, спиной ко мне. С того места, где я сейчас стою, видна только его голова.
– Ты вернулась, – произносит он.
– Конечно, я вернулась, – отвечаю я, приближаясь к нему буквально на несколько сантиметров. – Что случилось? Что-то случилось?
Он смеется. Проводит пятерней по волосам. Смотрит в потолок.
– Что же произошло? – Я серьезно озабочена его состоянием. – Ты… что-то случилось с тобой? Ты в порядке?
– Мне надо убираться отсюда, – говорит он. – Я должен уйти. Я не могу здесь больше оставаться.
– Уорнер…
– Ты знаешь, что он мне сказал? Он не передавал тебе наш разговор?
Тишина.
– Он только сегодня утром был здесь. Пришел сюда и заявил, что хочет поговорить со мной. – Уорнер снова смеется, на этот раз очень, очень громко. Качает головой. – Он сказал мне, что я могу измениться. И еще, что я могу стать другим, любовь моя. Он сказал, будто верит, что я смогу стать другим, если только сам захочу этого.
Вот что сказал ему Касл.
Уорнер встает, но не поворачивается, и я вижу, что он без рубашки. Ему сейчас даже все равно, что я вижу его шрамы на спине и татуировку «ЗАЖГИ». Волосы у него растрепаны, падают на лицо, штаны застегнуты на молнию, но пуговица все равно осталась расстегнута. Таким неряшливым и неухоженным я его еще не видела. Он прижимает ладони к каменной стене, вытягивает руки. Его туловище изгибается, как лук. Он нагнул голову вниз, как будто приготовился к молитве. Все его тело напряжено, я отчетливо вижу выпуклые бугры мускулов. Одежда сложена в стопку на полу, матрас лежит посреди комнаты, а стул, на котором он только что сидел, стоит возле стены. Он смотрит в никуда, и мне ясно только одно: он начинает сходить с ума.
– Ты можешь в это поверить? – спрашивает он все еще не глядя на меня. – Ты можешь поверить в то, что вот я проснусь в один прекрасный день и пойму, что стал другим? Я пою радостные песни, раздаю деньги беднякам и умоляю мир простить меня за то, что я успел натворить? Ты считаешь, такое возможно? Ты думаешь, что я могу измениться?
Наконец он поворачивается ко мне. Его глаза смеются, его глаза похожи на изумруды, сияющие в свете заходящего солнца, а губы кривятся в усмешке, которую он тщетно пытается подавить.
– Как ты думаешь, я могу стать другим?
Он делает несколько шагов в мою сторону, и я не знаю почему, но это сильно влияет на мое дыхание. И еще я никак не могу найти нужные слова, чтобы ответить ему.
– Это всего лишь вопрос, – говорит он и оказывается прямо передо мной, а я не могу понять, как это случилось. Он все еще смотрит на меня. Его взгляд сосредоточен, но глаза при этом такие волнующие и ясные, и в них сверкает нечто такое, что я никак не могу определить.
Мое-сердце-оно-никак-не-остановится-оно-бьется-все-быстрее-и-быстрее-и-быстрее
– Говори, Джульетта. Мне очень хочется узнать, что же ты в действительности думаешь обо мне.
– Почему? – Из моего горла слышен только слабый шепот, да и то это лишь попытка потянуть время.
Уголки губ Уорнера поднимаются вверх, а потом эти губы чуть-чуть приоткрываются и словно вторят его удивительному и странному взгляду. Он ничего не отвечает мне. Он не произносит ни слова. Он только подходит еще ближе, изучая меня, а я застыла на месте, и во рту у меня застревает секунда за секундой его молчания, а я борюсь с каждой клеточкой своего тела, с каждой дурацкой молекулой за то, чтобы меня так не влекло к нему.
О
Боже.
Внутри меня растет чувство вины. Оно складывается в стопочки, устраивается на моих костях и рвет меня пополам. Оно шнуром закручивается вокруг моей шеи, оно гусеницей проникает мне в желудок. Это целая ночь, полночь и сумерки, наполненные нерешительностью и смятением. Это все те тайны, которые я больше не храню.
Я просто ужасный человек.
А он как будто видит все то, о чем я думаю, как будто он чувствует все перемены в моем мозгу, потому что он сам тут же становится каким-то другим. Поток его энергии словно замедляется, глаза становятся глубже. В них читается и забота, и нежность одновременно. У него мягкие губы, они чуть приоткрыты, а воздух в комнате стал гуще, как будто ватный, и я слышу, как кровь бушует в моей голове, прорываясь во все клеточки мозга.
Кто-то должен постоянно напоминать мне о том, что нужно дышать и не прекращать это делать ни на минуту.
– Почему ты не можешь ответить на мой вопрос? – Он смотрит куда-то в глубь моих глаз, и я удивляюсь, как это я еще не расплавилась под таким взглядом. И в этот самый момент я понимаю, я начинаю понимать, что все в нем такое же пронзительное, как и эти глаза. Нет в нем ничего легко понимаемого и податливого, другими словами, такого, что можно было бы сразу, как говорится, «разложить по полочкам». В нем всего очень много. Все, что касается его, обладает эпитетом «очень много». Очень много эмоций, действий, агрессии и гнева.
Он опасен, он наэлектризован, его почти невозможно сдержать. Его тело переполнено энергией, и все это очень странно, потому что даже когда он находится в состоянии покоя, эта энергия почти что ощущаема на физическом уровне. В нем, вне сомнений, присутствуют какие-то таинственные силы.
Но у меня уже свое, устоявшееся понятие об Уорнере, в которое я свято верю. Я понимаю, на что он может быть способен. Я хочу снова отыскать в нем девятнадцатилетнего мальчишку, который подкармливал бездомную собачонку. Я хочу верить в мальчика с несчастным детством и деспотом-отцом. Я хочу понять его. Я хочу расколдовать его.
Я хочу верить, что он не просто то, что было залито в форму или вырезано по трафарету, в который его втиснули насильно.
– Я думаю, что ты способен измениться, – слышу я свой собственный голос. – Я считаю, что измениться в состоянии вообще любой человек.
В этот миг он улыбается.
Улыбка медленно озаряет его лицо. Это такая восхитительная улыбка, которая вот-вот взорвется смехом. Но хотя Уорнер весь светится, он почему-то вздыхает. Закрывает глаза. По его лицу видно, что он тронут и наш разговор ему небезразличен.
– Как это мило, – говорит он. – Необыкновенно мило. Потому что ты действительно во все это безгранично веришь.
– Конечно, верю.
Он смотрит на меня и шепчет:
– Но ты ошибаешься.
– Что?
– Я бессердечный, – говорит он мне, и эти холодные пустые слова направлены куда-то внутрь его самого. – Я бессердечный негодяй и жестокая порочная тварь. Мне наплевать на чувства людей. Мне наплевать на их страхи и на их будущее. Мне наплевать на то, чего они хотят, есть у них семья или нет, и я не испытываю при этом ни капельки сожаления, – говорит он. – Я вообще не жалею о том, что когда-либо совершал.
Мне требуется несколько секунд, чтобы сообразить, что тут вообще происходит.
– Но ты ведь извинился передо мной, – напоминаю я. – Вчера вечером ты сам извинился…
– Ты другая, – перебивает он меня. – Ты не в счет.
– Никакая я не другая. Я просто человек, как и все остальные. А ты доказал, что способен на раскаяние. И сострадание. Я знаю, что ты можешь быть добрым…
– Нет, я не такой. – Его голос внезапно становится жестким и властным. – И я не собираюсь меняться. Я не в состоянии стереть все девятнадцать лет своего жалкого существования. И не могу забыть все то, что я успел сделать. Я не могу проснуться в одно прекрасное утро и решить жить отныне чужими надеждами и мечтами. И чьими-то обещаниями о светлом будущем. Я не собираюсь лгать тебе, – продолжает он. – Я никогда не думал о других, никогда не приносил себя в жертву и не шел на компромиссы. Я не хороший и не порядочный и не благопристойный и никогда таковым не стану. Не смогу стать. Потому что даже пытаться стать таким было бы для меня крайне дискомфортно. И совестно.
– Как ты можешь рассуждать подобным образом? – Мне хочется сильно встряхнуть его. – Как же можно стыдиться того, что ты стараешься стать лучше?
Но он меня не слушает. Он смеется.
– Ты можешь себе только представить меня таким? Вообрази, что я улыбаюсь детишкам и выдаю им подарки на день рождения. Или бегу помогать незнакомым людям. Или играю с соседской собакой.
– Да, – киваю я. – Могу.
«Я даже видела нечто подобное», – думаю я, но вслух этого не произношу.
– Нет.
– Почему нет? – не отступаю я. – Почему в это так трудно поверить?
– Такой стиль жизни для меня невозможен.
– Но почему?!
Уорнер сжимает и разжимает кулак, потом проводит пятерней по волосам.
– Потому что я это чувствую, – говорит он, но уже гораздо тише. – Я это всегда чувствовал.
– Что чувствовал? – шепотом произношу я.
– То, что люди думают обо мне.
– Что…
– Их чувства, их энергию… это… я и сам не знаю, что это такое, – признается он. Он расстроен, он отступает назад и трясет головой. – Я всегда мог это сказать. Я знаю, что все ненавидят меня. Я знаю, что мой отец совершенно не любит меня. Я знаю о сердечных страданиях своей матери. Я знаю и то, что ты не такая, как все остальные. – Он замолкает на некоторое время, но потом продолжает: – Я знаю, что ты говоришь правду, уверяя меня, что не испытываешь ко мне ненависти. Что ты хочешь ее испытывать, но не можешь. Потому что в твоем сердце нет враждебности ко мне, а если бы была, я бы сразу об этом узнал. Так же как я знаю, – говорит он хриплым от напряжения голосом, – что, когда мы целовались, ты что-то испытывала. Ты чувствовала то же самое, что и я, и тебе от этого становится стыдно.
Паника капает из меня из всех мест сразу, заливая все вокруг.
– Как ты можешь говорить, что знаешь обо всем этом? – спрашиваю я. – К-как это вообще можно знать?
– Никто не смотрел на меня так, как ты, – шепчет он. – Никто не разговаривал со мной так, как ты, Джульетта. Ты другая. Ты сильно отличаешься от остальных. Ты могла бы меня понять. Но остальному миру не нужно мое сочувствие. Им не нужны мои улыбки. Касл, пожалуй, единственный человек, являющийся исключением из этого правила, но его стремление доверять мне и принять меня к себе только показывает, как слабо это сопротивление. Никто здесь не знает, что он делает, и всех их в конце концов попросту убьют…
– Это неправда… это не может быть правдой…
– Послушай меня, – говорит Уорнер немного раздраженно. – Ты должна понять, что люди, которые что-то значат в этом уродливом мире, – это те, кто обладает реальной властью и силой. А у тебя есть сила. Причем такая, что может потрясти планету, ты можешь завоевать ее целиком. Может быть, пока что еще слишком рано, может быть, тебе еще требуется время, чтобы осознать свой собственный потенциал, но я готов ждать. Я всегда буду желать, чтобы ты оказалась на моей стороне. Потому что мы двое… мы двое… – Он замолкает. Похоже, ему не хватает дыхания. – Ты можешь себе это представить? – Он пристально смотрит мне в глаза, его брови сдвинуты. Он изучает меня. – Конечно, можешь, – шепотом добавляет он. – Ты постоянно думаешь об этом.
Я начинаю хватать ртом воздух.
– Тебе здесь не место, – говорит он. – Тебе не место среди этих людей. Они затянут тебя вместе с собой, и тогда тебя убьют…
– Но у меня нет другого выбора! – Я в негодовании, я возмущена. – Но я лучше останусь здесь с теми, кто хочет помогать, кто пытается сделать жизнь другой! Они по крайней мере не убивают невинных людей…
– Ты полагаешь, твоим друзьям не приходилось раньше убивать? – кричит Уорнер, указывая на дверь. – Ты думаешь, Кент не убил ни одного человека? И Кенджи не стрелял в грудь незнакомцу? Они были оба моими солдатами! И я своими собственными глазами все это видел!
– Они пытались выжить, – говорю я, стараясь отогнать ужасы, которые представляет мне мое воображение. – Они никогда не были верны Оздоровлению…
– Моя верность, – заявляет он, – тоже не принадлежит Оздоровлению. Я предпочитаю верить тем, кто знает, как нужно жить. В этой игре у меня имеются только два варианта, любовь моя. – Он тяжело дышит. – Убить. Или быть убитым.
– Нет, – говорю я и отступаю на шаг. Мне становится плохо. – Так не должно быть. Ты не должен так жить. Ты можешь уйти от отца, от той своей жизни. Ты не должен быть тем, каким он тебя хочет видеть…
– Слишком поздно. Необратимые повреждения уже были сделаны. Я уже смирился со своей судьбой.
– Нет… Уорнер…
– Я не прошу тебя волноваться за меня, – говорит он. – Я прекрасно знаю, как выглядит мое будущее, и меня это вполне устраивает. Я счастлив жить в одиночестве. Я не боюсь провести остаток жизни в компании с самим собой. Одиночества я не страшусь.
– Но ты не должен так жить, – говорю я. – Тебе не нужно оставаться одному.
– Я не останусь здесь, – говорит он. – И хочу, чтобы ты это знала. Я найду способ выбраться отсюда. Я покину это место сразу же, как только мне представится такая возможность. Мой отпуск, – убедительно произносит он, – официально подошел к концу.
Тик-так.
Касл вызвал нас на срочное совещание, чтобы проинструктировать по поводу завтрашнего сражения. До нашего выступления остается меньше двенадцати часов. Мы собрались в столовой, потому что именно здесь могут усесться сразу все.
Мы поели напоследок, потом натянуто побеседовали, вернее, обменялись друг с другом несколькими фразами. В общем, два часа прошли в напряженной обстановке с неуместными смешками и сдавленным кашлем. Со стороны это больше походило на собрание задыхающихся астматиков. Последними в столовую прошмыгнули Сара и Соня. Они обе сразу же заметили меня и приветственно помахали мне руками, прежде чем уселись на свои места в противоположной от меня стороне зала. Затем слово взял Касл.
Сражаться будут все.
Все физически здоровые мужчины и женщины. Пожилые, те, кто не в состоянии вступить в бой, останутся с детьми, куда входят Джеймс и его старые товарищи.
Сейчас Джеймс нервно сжимает руку Адама.
Андерсон пойдет против простых людей, как объясняет нам Касл. Люди неоднократно восставали и выражали протест относительно Оздоровления, и теперь это стало происходить гораздо чаще. Наше выступление дало народу надежду. Так говорит Касл. Раньше они довольствовались слухами о сопротивлении, а наше сражение подтвердило эти слухи. Они ждут, что мы их поддержим, выступим на их стороне. И мы впервые покажем свои способности в открытом бою.
На контролируемой территории.
И тогда гражданские увидят нас такими, какие мы есть на самом деле.
Касл предупреждает нас об агрессии с обеих сторон. Он говорит, что иногда, особенно в состоянии испуга, люди начинают неадекватно реагировать на таких, как мы. Они предпочитают, так сказать, классический террор чему-либо неизвестному или необъяснимому. Вот почему наше присутствие, наше выступление может породить новых врагов.
К этому мы должны быть готовы.
– Тогда почему мы должны их защищать? – кричит кто-то из дальнего угла зала. Это женщина. Она поднимается со своего места, и я вижу ее блестящие черные волосы, похожие на чернильное полотно, опускающееся с ее головы до талии. Ее глаза блестят при свете флуоресцентных ламп. – Если они станут проявлять свою ненависть к нам, с какой стати мы должны их поддерживать? Это просто смешно!
Касл набирает в грудь побольше воздуха.
– Мы не можем обвинять их всех за глупость одного.
– А если это будет не один, а? – вступает новый голос. – Сколько их повернутся против нас?
– Это мы знать не можем, – говорит Касл. – Может быть, это будет один человек. Или вовсе ни одного. Я просто предупреждаю вас: будьте осторожны. Вы всегда должны помнить, что эти гражданские – люди невинные и невооруженные. Их убивают за непослушание – только за то, что они высказывают свое мнение и хотят нормального к себе обращения. Они изголодались, они потеряли свои дома и семьи. Конечно же, вы сумеете установить с ними связь. У многих из вас тоже потерялись родственники. Они теперь разбросаны по всей стране, разве не так?
В толпе начинается ропот.
– Вы должны представить себе, что перед вами ваша мать. Или отец. Среди них ваши братья и сестры. Им больно, их угнетают. Мы должны помочь им, хотя бы немного. Это единственно верный путь. И мы сейчас их единственная надежда.
– А что там с нашими людьми? – Еще один человек поднимается со своего места. Ему где-то под пятьдесят, это крепкий, хорошо сложенный мужчина очень высокого роста. – Где гарантии, что мы вернем себе Уинстона и Брендана?
Касл опускает взгляд, правда, всего на секунду. Интересно, одна ли я сумела заметить, как в его глазах мелькнула и тут же упорхнула прочь острая боль?
– Никаких гарантий нет, друг мой. И никогда не было. Но мы постараемся сделать все возможное. Мы не сдаемся.
– Тогда что толку было брать в заложники того юнца? – возражает мужчина. – Почему бы просто не взять да убить его? Почему мы до сих пор держим его у себя? Он ничего хорошего для нас не делает, только ест нашу пищу и пользуется нашими благами!
Толпа раздражена, начинается какое-то безумие. Все какие-то злые и переполнены отрицательными эмоциями. Кричат тоже все одновременно и примерно одно и то же: «Убить его!», «Покажем Верховному!», «Надо сделать заявление!» и «Он заслуживает смерти!».
Неожиданно сердце у меня сжимается. Я начинаю часто дышать и понимаю, что мысль о том, что Уорнер мертв, меня совсем не радует.
И это меня страшит.
Я смотрю на Адама в надежде увидеть другую реакцию, но я сама не знаю, чего мне можно ожидать. Наверное, я глупая девчонка, потому что удивлена напряжением в его взгляде, нахмуренному лбу и резкой суровой линии рта. Глупо было ожидать чего-то другого от Адама, кроме неприкрытой ненависти. Конечно же, Адам ненавидит Уорнера. Конечно, это так.
Уорнер пытался убить его.
И он сам, разумеется, хочет, чтобы Уорнер умер.
Мне, наверное, сейчас будет плохо.
– Прошу вас! – кричит Касл. – Я понимаю, что все вы очень расстроены и сильно переживаете ситуацию! Завтра нам предстоит очень серьезный день, но мы не можем переносить всю свою агрессию на одного-единственного человека. Мы должны использовать ее, как топливо, в своей борьбе и при этом оставаться объединенными. Мы никому и ничему не должны позволить разъединить нас. Только не сейчас!
Шесть секунд полной тишины.
– Я не буду драться, пока он не умрет!
– Мы убьем его сегодня ночью!
– Пошли прямо сейчас!
Толпа бушует. Это гул рассерженных людей, настроенных крайне решительно. Их лица пугают, они кажутся разъяренными дикарями в своем безумстве. Я и подумать не могла, что в людях из «Омеги пойнт» таится столько негодования.
– ПРЕКРАТИТЬ! – Касл поднял над головой обе руки, взгляд его исторгает молнии. Все столы и стулья в зале тревожно задрожали, стуча ножками о пол. Люди начали испуганно переглядываться.
Они не в состоянии подорвать авторитет Касла. По крайней мере пока что.
– Наш заложник, – начинает Касл, – уже и не заложник вовсе.
Невероятно.
Этого не может быть.
Этого просто не может быть.
– Он приходил ко мне недавно, буквально сегодня вечером, – говорит Касл, – и попросил убежища в «Омеге пойнт».
Мой мозг отчаянно вопит, он протестует, он не хочет воспринимать те слова, которые только что произнес Касл.
Это не может быть правдой. Уорнер сказал, что хочет сбежать. Он сказал, что попробует найти путь к побегу.
Но люди из «Омеги пойнт», похоже, удивлены еще больше моего. Даже Адам, сидящий рядом со мной, весь трясется от гнева. Я даже боюсь посмотреть ему в лицо.
– ТИШИНА! ПРОШУ ТИШИНЫ! – Касл снова поднимает руку, на этот раз для того, чтобы этим жестом успокоить толпу.
Он говорит:
– Недавно мы выяснили, что у него тоже имеется дар. И он говорит, что хочет присоединиться к нам. Он будет драться с нами завтра, так он сказал мне сам. И добавил, что будет сражаться против своего отца и поможет нам разыскать Брендана и Уинстона.
Хаос
хаос
хаос
начинается во всем зале.
– Он врет!
– Докажите!
– Мы ему не верим!
– Он предал своих! Предаст и нас тоже!
– Я с ним вместе драться не буду!
– Я первый его убью!
Касл прищуривается, его глаза сверкают в свете флуоресцентных ламп, а руки двигаются высоко над головой, как венчики для взбивания яиц. Со столов поднимаются все ложки, чашки и миски и зависают в воздухе, предостерегая каждого, кто осмелится говорить, кричать или как-то по-другому выражать свое несогласие.
– Вы к нему не притронетесь, – спокойно говорит он. – Я дал себе клятву помогать всем тем, кто похож на нас. Не изменю я ей и сейчас. Вспомните самих себя! – выкрикивает он. – Вспомните тот день, когда каждый из вас обнаружил свой дар! Подумайте об одиночестве, об ужасе, охватившем вас тогда! Вспомните, как от вас отвернулись друзья и отказались семьи! Вы не думаете, что он может измениться полностью? А как же вам тогда удалось измениться, друзья мои? И вы еще осуждаете его! Вы судите такого же, как вы, просящего о помиловании! – Касл смотрит на них с отвращением. – Если он сделает что-то такое, что повредит кому-то из нас, если он хоть чем-нибудь нарушит верность нам – только тогда вы будете иметь право судить его. Но сначала мы должны предоставить ему шанс, разве я не прав? – Он уже не прячет свой гнев. – Он говорит, что поможет нам найти наших людей! Он говорит, что будет сражаться против своего отца! Он владеет ценной информацией, которая будет для нас очень полезна! Почему мы отказываемся предоставить ему возможность доказать правоту своих слов?! Он же просто девятнадцатилетний ребенок! И он один, а нас вон сколько!
Толпа притихла. Кое-где слышен шепот, до меня доносятся обрывки фраз и отдельные слова: «наивность», «смешно» и «он сделает так, что нас всех убьют!», но никто при этом открыто не высказывается, и мне становится немного легче. Я не верю в то, что чувствую прямо сейчас. Лучше было бы, если бы мне вообще было наплевать на то, что может случиться с Уорнером.
Лучше было бы, если б я тоже желала ему смерти. И не испытывала бы к нему никаких чувств.
Но я не могу. Не могу. Не могу.
– Откуда вам известно? – спрашивает кто-то. Это новый голос, спокойный, уравновешенный и достаточно разумный.
Этот голос принадлежит тому, кто сидит рядом со мной.
Адам поднимается со своего места. Нервно сглатывает. И продолжает:
– Откуда вам известно про его дар? Вы его уже тестировали?
И переводит взгляд на меня. Касл тоже смотрит на меня, причем так внимательно, будто одним взглядом пытается заставить меня заговорить саму. В этот момент я чувствую, будто уже вдохнула весь воздух, находящийся в этом зале, будто меня швырнули в бак с кипящей водой, будто у меня остановилось сердце и оно больше никогда не будет биться, и-я-молюсь-надеюсь-только-на-то-что-он-не-произнесет-тех-слов-которые-я-сейчас-услышу-но-он-их-произносит.
Конечно же, он их произносит.
– Да, – говорит Касл. – Нам известно, что он, как и вы, может дотрагиваться до Джульетты.
Я как будто уже полгода тщетно пытаюсь научиться дышать.
Мое состояние такое, будто я забыла, как нужно управлять мышцами тела и теперь заново переживаю все тошнотворные моменты в своей жизни. Я борюсь с занозами, пытаясь извлечь их все из своей собственной кожи. Ну как будто ты просыпаешься в один прекрасный день и понимаешь, что попал в ловушку – тебя заманили в кроличью нору, и ты свалился в бездонную пропасть, и какая-то блондинка в синеньком платьице постоянно спрашивает у тебя дорогу, а ты не можешь ей ответить, потому что и сам не знаешь. Ты все время пытаешься заговорить, но у тебя во рту завелись кучевые облака, и еще у меня создается впечатление, будто кто-то взял целый океан, наполнил его до предела тишиной и расплескал ее здесь, по всему залу.
Вот нечто подобное я ощущаю сейчас.
Никто ничего не говорит. И не шевелится. Все внимательно смотрят.
На меня.
На Адама.
На то, что Адам смотрит на меня.
Он широко раскрыл глаза, он часто моргает, на его лице попеременно отображаются смятение, гнев и боль, потом опять смущение, смущения тут больше всего, и еще осознание предательства. Наверное, и подозрения, и снова смущение, чуточку боли, а-я-задыхаюсь-и-открываю-рот-как-рыба-перед-самой-смертью.
Мне хочется, чтобы он заговорил. Чтобы по крайней мере он начал обвинять меня или требовать от меня хоть что-то, но он продолжает молчать, он только внимательно изучает меня, смотрит на меня, и я вижу, как огонь потухает в его глазах, а гнев сменяется болью, и я думаю, что он до сих пор не может поверить в услышанное. Наконец, он садится на свое место.
Он больше не смотрит на меня.
– Адам…
Он вскакивает. Вскакивает со скамьи и пулей вылетает из зала. Я поднимаюсь вслед за ним, бросаюсь вперед и слышу, как хаос возобновляется за моей спиной, толпу снова накрывает волна гнева, и я чуть не сбиваю его с ног. Я задыхаюсь, а он резко поворачивается и говорит:
– Я не могу понять. – В глазах его отражается такая боль, и при этом они такие синие и такие глубокие…
– Адам… я…
– Он дотрагивался до тебя. – Это не вопрос. Он старается не смотреть мне в глаза. Его очень смущает следующая его фраза. – Он касался твоей кожи.
Если бы только это! Если бы все было так просто. Если бы я могла избавиться от этих потоков в своей крови и выкинуть Уорнера из головы… Но почему я так смутилась?
– Джульетта…
– Да, – говорю я, с трудом шевеля губами. Ответ на его «не-вопрос» очень простой: да.
Адам касается своих губ рукой, смотрит вверх и издает какой-то странный звук, словно не верит мне.
– Когда?
Я рассказываю ему все.
Я говорю о том, когда это случилось, как все началось, я говорю, что на мне было одно из тех самых платьев, которое Уорнер постоянно заставлял меня надевать, как потом он пытался удержать меня, когда я хотела выпрыгнуть в окно, как он в порыве ухватился за мою ногу, и при этом с ним ничего не случилось.
Я рассказываю ему о том, что сама я решила, будто все это было просто плодом моего воображения, пока Уорнер снова не поймал нас двоих.
Я не стала уточнять, что Уорнер принялся объяснять мне, как он тосковал без меня, как он любит меня, и о том, что он поцеловал меня, причем поцеловал с дикой страстью и неуемной энергией. Я не стала говорить и о том, что потом притворилась, будто хочу ответить на чувства Уорнера, и потому мне удалось просунуть руку ему под китель, чтобы выхватить пистолет из его внутреннего кармана. Не стала я говорить и о том, что я сама была удивлена и даже шокирована, когда очутилась в его объятиях, и что я сразу же отбросила прочь эти странные ощущения, потому что я ненавидела Уорнера, потому что я была так перепугана, что он застрелит Адама, и мне захотелось сразу же убить его.
Все, что известно Адаму, так это то, что у меня почти что получилось застрелить Уорнера.
И вот теперь Адам часто моргает, переваривая те слова, которые слышит от меня, и ничего не знает о том, что я ему недоговариваю.
– Я не хотела, чтобы ты об этом знал, – с трудом выдавливаю я. – Я подумала, что это только усложнит наши отношения – и это после всего того, что нам пришлось пережить, – я просто посчитала, что будет лучше все это проигнорировать, ну, я даже не знаю… – Я запуталась, и у меня кончились слова. – Глупо, конечно. Я повела себя не очень умно. Конечно, надо было все тебе сразу рассказать. Прости меня. Я виновата перед тобой. Но мне, конечно, не хотелось, чтобы все выяснилось вот таким способом.
Адам тяжело дышит, нервно потирает затылок, потом проводит рукой по голове и говорит:
– Я… я не понимаю… то есть уже стало известно, почему он может дотрагиваться до тебя? Это тот же случай, что и со мной? Значит, он может делать то же самое, что и я? Я не
– Ничего же не случилось, – отвечаю я. – Я просто разговаривала с ним, и он не пытался до меня дотронуться. И я понятия не имею, почему он вообще может ко мне прикасаться. Да и никто, наверное, этого не знает. Они с Каслом еще не начали проверку.
Адам вздыхает, проводит ладонью по лицу и говорит, причем так тихо, что только я могу услышать его.
– Не знаю, почему это вообще меня так сильно удивляет. У нас с ним одна и та же чертова ДНК. – Он еле слышно чертыхается. Потом еще раз. – У меня передышка вообще когда-нибудь предвидится? – спрашивает он куда-то в пространство уже более громко. – Наступит ли такое время, когда мне в лицо не полетит очередной сюрпризик? Боже мой, похоже, это безумие никогда не закончится.
Мне хочется сказать ему, что он скорее всего прав. Это не закончится никогда.
– Джульетта.
Я застываю на месте от звука этого голоса.
Я зажмуриваюсь, да так сильно, словно отказываясь верить собственным ушам. Уорнер не может оказаться здесь. Конечно, его тут нет. Это невозможно, у него нет ни шанса очутиться тут рядом с нами. И тут я вспоминаю все. Касл только что говорил, что он больше у нас не заложник.
Значит, это Касл выпустил его из комнаты.
Нет.
Только не это.
Этого не может быть. Уорнер не стоит здесь рядом со мной и Адамом. Нет, только не это, только не еще раз! И все это после тех кошмаров, которые нам пришлось пережить…
…но Адам смотрит куда-то мне за спину, смотрит на того, кто там стоит, кого я тщетно хочу проигнорировать, и я все еще не осмеливаюсь поднять взгляд. Я не хочу видеть всего того, что должно произойти прямо сейчас.
– Какого черта ты тут делаешь? – доносится до меня злобный и едкий, как кислота, голос Адама.
– Как приятно снова видеть тебя, Кент. – Я почти «слышу», как улыбается Уорнер. – Надо наверстывать упущенное. Особенно если учесть недавние открытия. Я ведь и понятия не имел, что у нас с тобой столько общего.
«Ты действительно ничего не понимаешь», – так и хочется произнести мне вслух, но я молчу.
– Ты дерьмо вонючее, – негромко и размеренно произносит Адам.
– Фу, какой омерзительный язык! – осуждающе качает головой Уорнер. – Только те, у кого не хватает словарного запаса и кто не может выразиться интеллигентно, прибегают к подобным словечкам. – Пауза. – Это все из-за того, что ты боишься меня, да, Кент? Я заставляю тебя так сильно нервничать? – Он смеется. – Похоже, ты очень стараешься держать себя в руках.
– Я убью тебя… – Адам бросается вперед, чтобы ухватить Уорнера за горло, и в этот же миг между ними встревает неизвестно откуда взявшийся Кенджи. Он отталкивает их в разные стороны, и на его лице отображаются крайнее недовольство и даже отвращение.
– Какого черта вы тут устраиваете?! – Глаза его гневно сверкают. – Я не знаю, заметили ли вы, но на всякий случай напомню, что вы стоите прямо в дверях и уже успели напугать своим поведением маленьких детей. Кент, я должен попросить тебя немедленно успокоиться. – Адам пытается что-то сказать, но Кенджи не дает ему вставить и слово. – Послушай, я не знаю, что Уорнер забыл здесь, но и не собираюсь даже строить какие-либо догадки. Это не моего ума дело, здесь хозяйничает Касл, и надо уважать его. А тебе не стоит каждый раз убивать людей только потому, что тебе это приспичило.
– Но ведь этот парень уже один раз пытался замучить меня до смерти! – кричит Адам. – И тебя избил до потери сознания, между прочим! И теперь мне придется жить бок о бок с этим типом? И вместе сражаться? Притворяться, что все у нас отлично? Касл, похоже, совсем спятил…
– Касл знает, что делает! – огрызается Кенджи. – Тебе совсем не обязательно иметь свое мнение на этот счет. И придется уступить его точке зрения.
Адам в ярости вскидывает руки.
– Не могу поверить. Это какая-то шутка! Кто так делает? Кто относится к заложникам так, как будто им здесь должен быть предоставлен приют? – Он кричит во весь голос и не собирается успокаиваться. – Он ведь теперь может вернуться и рассказать об этом месте все вплоть до мельчайших подробностей… Он же выдаст буквально все, в том числе и наше месторасположение!
– Это невозможно, – вступает Уорнер. – Я понятия не имею, где мы находимся.
Адам стремительно поворачивается к Уорнеру, и мне приходится совершить такое же молниеносное движение, чтобы успевать следить за развитием событий. Адам кричит, он что-то пытается доказать, и мне кажется, что он готов в любую секунду напасть на Уорнера, и Кенджи старается его утихомирить, но я не могу разобрать слов и уже плохо понимаю, что происходит вокруг. Кровь стучит у меня в висках, но взгляд мой застыл, и я даже не моргаю, потому что на меня смотрит Уорнер. Он смотрит только на меня, его взгляд сосредоточен и так напряжен, так глубок, что у меня сжимается сердце и я не могу даже пошевельнуться.
Грудь Уорнера вздымается и опускается, причем достаточно мощно, потому что я это вижу даже со своего места. Он не обращает никакого внимания на суматоху и движение возле себя. Ни на взбудораженную толпу у дверей столовой, ни на разъяренного Адама, готового утрамбовать его в пол. Он не переместился за время разговора ни на сантиметр. Сам он не отведет взгляда первым, и я понимаю, что должна сделать это сама.
Я отворачиваюсь.
Кенджи орет на Адама, чтобы тот затих, и добавляет еще что-то, что до меня не доходит. Я хватаю Адама за руку, пытаюсь улыбнуться ему, и он на секунду останавливается.
– Пошли отсюда, – говорю я. – Пошли назад. Касл еще не закончил, а нам надо знать все, что он хотел сказать.
Адам делает попытку контролировать себя. Он набирает в легкие побольше воздуха. Быстро кивает мне и позволяет увести себя в столовую. Я заставляю себя сосредоточиться на Адаме и стараюсь не замечать более присутствия здесь Уорнера.
Но Уорнеру, похоже, мой план не нравится.
Он стоит перед нами, преграждая путь, и мне приходится смотреть на него, хотя я и дала себе слово больше не делать этого. И сейчас я вижу в его взгляде нечто такое, чего там не было раньше.
Боль.
– Посторонись! – рявкает на него Адам, но Уорнер его как будто и не слышит.
Он продолжает смотреть на меня. Он смотрит на мою руку, которой я ухватилась за руку Адама возле локтя, и агония в его глазах убивает меня. У меня слабеют колени, я не могу произнести ни слова, да мне и нечего сказать ему. Я бы ничего не сказала, даже если бы ко мне и вернулся дар речи. И в этот миг он произносит мое имя. Потом еще раз. Он говорит:
– Джульетта…
– Прочь! – рычит Адам. На этот раз он теряет терпение и толкает Уорнера с такой силой, что тот должен был бы рухнуть на пол. Только дело в том, что Уорнер не падает. Он отступает назад, всего на полшага, но это движение словно зажигает что-то внутри его, какой-то дремлющий гнев, который тут же пробуждается. И вот уже Уорнер готов сам рвануться вперед, чтобы сразить противника, а я не знаю, что нужно сделать, чтобы остановить его. Я судорожно пытаюсь что-то предпринять, но поступаю почему-то крайне глупо.
Я встаю между ними.
Адам сгребает меня в охапку и оттаскивает назад, но я уже упираюсь ладонью в грудь Уорнера, и-я-не-знаю-о-чем-я-думаю-вернее-я-не-думаю-ни-о-чем-и-в-этом-заключается-вся-проблема. Я на долю секунды очутилась между двумя братьями, которые готовы расправиться друг с другом, но остановить их суждено не мне.
Все решает Кенджи.
Он хватает обоих парней за руки и пытается растащить их, но в это мгновение из его горла раздается пронзительный крик боли и ужаса, который я не могу слышать и который я готова вырвать из собственного черепа.
Он падает.
Вот он уже на полу.
Он задыхается, хватает ртом воздух, извивается и корчится, потом в изнеможении затихает. Он еле дышит, и вот он замирает, и мне кажется, что я издаю отчаянный вопль. Я трогаю и трогаю свои губы, чтобы понять, откуда исходит такой страшный звук, а сама я уже стою на коленях. Я пытаюсь встряхнуть его, чтобы пробудить, но он не шевелится, он не реагирует, и я никак не могу понять, что же с ним все-таки произошло.
И я не знаю, жив ли Кенджи вообще.
Вполне определенно крик издаю я.
Чьи-то руки поднимают меня с пола, и я слышу какие-то голоса и звуки, которые я даже не стараюсь распознать, и все, что я знаю, – это то, что такое не может случиться по крайней мере с моим прикольным и таким неординарным другом, который прячет свои тайны за улыбками. Я вырываюсь из чьих-то рук, пытающихся удержать меня, и не вижу ничего вокруг. Я врываюсь в столовую, и сотня размытых лиц сливается в одно пятно где-то на заднем фоне, потому что тот, кого я хочу увидеть сейчас, носит темно-синий блейзер, а на голове у него куча дредов, связанных в хвост.
– Касл! – визжу я, не в силах остановиться. Наверное, во время этой неразберихи я упала на пол, хотя я не уверена в этом. Просто у меня начинают болеть колени, но сейчас мне все равно, совершенно все равно, абсолютно все равно. – Касл! Там Кенджи… он… пожалуйста…
Никогда еще не видела Касла бегущим.
Он стремглав проносится через зал столовой на какой-то нечеловеческой скорости мимо меня прямо в коридор. Все в зале вскакивают со своих мест. Их тоже охватывает безумие, они кричат и шумят, а я выбегаю вслед за Каслом в коридор и нахожу Кенджи на прежнем месте. Он все еще безжизненно лежит на полу. И по-прежнему не шевелится, и даже не сдвинулся с места.
Ни на сантиметр.
– Где девушки? – кричит Касл. – Кто-нибудь, скорее приведите сюда девушек! – Он бережно берет в руки голову Кенджи, пытается сгрести в объятия сразу все его громоздкое тело. Я никогда еще не видела его в таком состоянии, даже когда он говорил о наших заложниках или о том, что Андерсон делает с гражданским населением. Я оглядываюсь по сторонам и вижу, что нас окружили жители «Омеги пойнт». На их лицах выражение сильнейшей боли, многие уже плачут, цепляются друг за друга, и я начинаю осознавать, что никогда до конца не понимала Кенджи. Я и не знала, что у него такой громадный авторитет. Я и подумать не могла, как много он значит для всех этих людей.
Как сильно они его любят.
Я часто моргаю, а Адам и еще полсотни человек пытаются помочь Каслу перенести Кенджи, и теперь все они куда-то бегут, они полны надежды, хотя ее, может быть, уже и нет вовсе, и кто-то говорит:
– Они направляются в медицинский сектор! Ему там уже готовят место!
И снова начинается какое-то паническое бегство, все мчатся вперед, сминая друг друга, стараются выяснить, что же тут случилось и как это произошло. При этом никто не смотрит на меня, никто не осмеливается встретиться со мной взглядом, и я потихоньку ретируюсь, я незаметно ухожу из коридора, скрываюсь за углом и растворяюсь в темноте. Я чувствую на губах соленый привкус слез, я считаю каждую слезинку, потому что сама никак не могу сообразить, а что же все-таки произошло и как это могло случиться. Как вообще такое возможно, ведь я же не дотрагивалась до него, я не могла дотрагиваться до него – нет-нет-нет – и вдруг я застываю на месте. Мои руки превращаются в ледяные сосульки. И до меня доходит:
на них нет перчаток.
Я забыла надеть перчатки. Я очень торопилась, спешила на собрание и просто выпрыгнула из душевой, забыв про перчатки. Но мне сейчас все кажется нереальным, мне кажется, что такое невозможно. Неужели я это натворила?! Неужели я забылась, неужели это я должна теперь отвечать за загубленную жизнь, но-я-не-могу-не-могу-не-могу-понять-как…
…я падаю на пол.
– Джульетта!
Я смотрю вверх. И тут же одним прыжком принимаю вертикальное положение.
– Держись от меня подальше, – говорю я. Меня трясет. Я пытаюсь избавиться от слез, но я вся сжимаюсь, словно пытаюсь уйти в себя, потому что сейчас я думаю о том, что, да, наверное, все вот так и бывает. Видимо, я должна понести самое последнее в своей жизни наказание. Я заслуживаю эту боль, я заслуживаю суровую кару, я убила одного из своих немногочисленных друзей в этом мире, и мне хочется съежиться, уменьшиться до предела и вообще исчезнуть навсегда. – Уходи прочь…
– Джульетта, прошу тебя… – повторяет Уорнер, приближаясь ко мне. Его лицо остается пока что в тени. В этом месте коридор плохо освещается, и я сама не знаю, куда он ведет. Мне сейчас известно только одно – я не хочу оставаться наедине с Уорнером.
Только не теперь. И никогда в дальнейшем.
– Я сказала: уходи. – Голос у меня дрожит. – Я не хочу с тобой разговаривать. Пожалуйста, оставь меня в покое!
– Но я не могу бросить тебя здесь вот так! – говорит он. – Тем более когда ты плачешь!
– Может быть, тебе просто не понять моих переживаний! – огрызаюсь я. – Тебе, наверное, это не дано, потому что для тебя убивать людей – нормальное дело!
Он тяжело дышит. И слишком быстро.
– О чем ты? – удивляется Уорнер.
– Я говорю о Кенджи! – взрываюсь я. – Это все из-за меня! Это я во всем виновата! Ведь вы с Адамом из-за меня начали эту драку, а Кенджи бросился разнимать вас, значит, я всему виной. – Голос у меня срывается. – Я виновата в том, что он умер!
Уорнер широко раскрывает глаза от удивления.
– Не смеши меня. Он не умер.
Но я уже в истерике.
Я рыдаю и, всхлипывая, сетую на то, что я натворила, и теперь он уже умер, неужели это непонятно? Я бормочу все это Уорнеру, что, дескать, он точно не шевелился, когда я к нему подходила, и это именно я убила его, а Уорнер при всем этом хранит полное молчание. Он не произносит ни звука, а я начинаю швырять в его сторону жуткие оскорбления и обвиняю его в том, что он совершенно бессердечное существо и ему не понять, что такое горе. Я даже не соображаю, что он уже сгреб меня в свои объятия, пока не осознаю, что моя голова покоится на его груди. Но я не в силах сопротивляться. Я уже ничего не имею против этого. Наоборот, я льну к нему, мне так не хватает сейчас простого человеческого тепла. Мне не хватает крепких рук, которые могли бы обнять меня и прижать покрепче к надежному телу. И только теперь я начинаю верить в удивительную целительную силу сердечных объятий.
Как же мне прежде не хватало всего этого!
Он просто прижимает меня к себе. Он гладит меня по голове, его ладонь опускается по моей спине, и я слышу, как бьется его сердце – быстро-быстро, – и мне кажется, что такой бешеный ритм никак не может принадлежать человеческому сердцу.
Он крепко обнимает меня и говорит:
– Ты не убивала его, любовь моя.
– Может быть, ты просто не видел того, что видела я.
– Ты все неправильно поняла. Ты вообще ничего не делала для того, чтобы причинить ему боль.
Я отрицательно мотаю головой, не отрывая ее от его груди.
– О чем ты говоришь?
– Это была не ты. Я знаю, что это сделала не ты.
Я резко отстраняюсь от него и заглядываю ему в глаза.
– Откуда тебе это известно?
– Известно, – кивает он. – Не ты все это сделала с Кенджи. Это был я.
– Что?!
– Он не умер, – повторяет Уорнер, – хотя и серьезно пострадал. Но как мне кажется, они сумеют его вылечить.
– Что?… – Меня охватывает паника, всю сразу, целиком и полностью. – О чем это ты?..
– Прошу тебя, – обращается ко мне Уорнер, – присядь. Я все сейчас объясню. – Он устраивается на полу и похлопывает по месту рядом с собой. Я не знаю, что еще я могу сделать, потому что ноги мои подкашиваются и стоять я уже больше не могу.
Поэтому я мягко оседаю на пол. Мы прислоняемся к стене спинами, его правый бок и мой левый находятся на расстоянии в паре сантиметров один от другого.
Проходит одна секунда
вторая
третья.
– Я не хотел верить Каслу, когда он заявил мне, что у меня, возможно, имеется… дар, – начинает Уорнер. Он говорит так тихо, что мне приходится напрягать слух, хотя мы сидим рядом, почти вплотную. – Я даже подумал о том, что он умышленно пытается свести меня с ума. – Он еле слышно вздыхает. – Но доля разумного в этом высказывании присутствовала, если я задумался над его словами. Касл рассказал мне и про Кента тоже. О том, что он может дотрагиваться до тебя, и о том, как потом они выяснили, почему это происходит. Я даже почти уверовал в то, что у меня, наверное, тоже имеется подобная способность. Такая же жалкая и никчемная. – Он смеется. – Мне очень не хотелось верить в это, представляешь?
– Такая способность может пригодиться, – слышу я свой собственный голос.
– Неужели? – Он поворачивается, чтобы посмотреть мне в глаза. Наши плечи почти соприкасаются. – Скажи мне, любовь моя, что он может сделать?
– Он может нейтрализовать способности других людей.
– Это верно, – подтверждает он, – но как это может ему помочь? Как может пригодиться умение нейтрализовать дар своих же товарищей? Абсурд какой-то. Это напрасная трата времени и сил. И в этой войне такой талант не пригодится.
Мне неприятно все это слушать, но я решаю попросту проигнорировать его слова и перейти к делу:
– Какое отношение имеет все это к Кенджи?
Он снова отворачивается от меня, но когда начинает говорить, голос его становится мягче:
– Ты поверила бы мне, если б я сказал, что прямо сейчас чувствую твою энергию? Что я ощущаю буквально ее вес и тембр?
Я молча смотрю на него, изучаю черты его лица и, полагаясь на искренние нотки в его голосе, говорю:
– Да. Наверное, поверила бы.
Уорнер улыбается, но так, будто мои слова заставили его взгрустнуть.
– Я чувствую, – говорит он, вздохнув, – все эмоции, которые ты переживаешь. А поскольку я тебя хорошо знаю, я могу связать их с обстоятельствами, в которых ты пребываешь. Я понимаю страх, который ты сейчас испытываешь, но он не относится ко мне, а скорее направлен на саму тебя. Ты очень остро реагируешь на то, что, по твоему мнению, ты сотворила с Кенджи. Я чувствую твое сомнение – ты не слишком веришь в то, что ты вовсе не виновата в случившемся. Я хорошо чувствую и твою грусть, и горечь утраты.
– Ты правда все это можешь чувствовать? – спрашиваю я.
Он кивает, не смотря на меня.
– Никогда бы не подумала, что такое вообще возможно, – признаюсь я.
– Я и сам когда-то так считал. Я тоже не представлял себе ничего подобного, – говорит он. – Правда, не очень долго. Скорее мне представлялось вполне нормальным остро чувствовать человеческие эмоции. Но я думал, что, наверное, я просто обладаю повышенной чувствительностью, а так ничего особенного в этом нет. Но это здорово повлияло на выбор моего отца и то, что именно мне он поручил руководить Сектором 45, – говорит он. – Я обладал необъяснимыми способностями. Например, я точно мог угадать, прячет ли от меня человек что-нибудь или нет. Я безошибочно определял, кто из присутствующих людей испытывает острое чувство вины. Или, что самое важное, кто врет. – Пауза. – Вот это и решило мою судьбу. А еще и тот факт, что я никогда не страшился последствий своих открытий.
Но только когда Касл сказал, что я действительно могу обладать неким талантом, я начал задумываться и анализировать свое восприятие действительности. Тогда я чуть умом не тронулся. – Он мотает головой для убедительности. – Я все время думал и думал, изобретая разные методы, чтобы доказать или опровергнуть его теорию. Но даже тогда я предпочел отмести прочь все его предположения. И хотя сейчас мне немного жаль, что все произошло именно так, то есть что Кенджи сглупил и влез между нами, я все же считаю, что этот случай решил очень многое. Теперь наконец-то у меня есть доказательство правоты Касла. Оказывается, я заблуждался. А он – нет.
– Что ты имеешь в виду?
– Я забрал твою энергию, – говорит он. – А ведь я раньше не знал, что способен на такое. Я очень остро и ярко чувствовал ее, когда мы все четверо объединились, так сказать. Адам оказался вне доступа, до него я так и не сумел добраться. Между прочим, как раз это и объясняет тот факт, что я никогда не подозревал его в потенциальном предательстве и считал преданным нашему делу солдатом. Его эмоции оставались для меня скрытыми, заблокированными, что ли. Я был достаточно наивным и решил, что этот человек ведет себя как робот. Я искренне считал, что он просто не способен на проявление чувств и не имеет собственных личных интересов. Он как будто ускользал от меня и моего чутья, и в этом заключалась моя главная ошибка. Я слишком доверился самому себе и даже подумать не мог о том, что моя отработанная система может давать сбой.
Мне так и хочется сказать ему, что получается так, что способности Адама все же не настолько уж и никчемные…
Но я молчу.
– Что же касается Кенджи… – начинает Уорнер, потирая лоб и ухмыляясь каким-то своим мыслям. – Кенджи был… слишком уж умным и хитрым. Гораздо умнее, чем я его считал. Как выяснилось, как раз это и было частью его тактики. Кенджи, – продолжает он, шумно выдыхая, – постарался делать все так, чтобы казаться явной угрозой. Он никогда не осторожничал. Этот тип, – качает головой Уорнер, – вечно ввязывался в какие-то истории. То он шумно и привлекая всеобщее внимание, требовал добавки в столовой, то затевал потасовки с другими солдатами, то нарушал комендантский час. Он всячески старался выделиться, причем не с самой выгодной стороны. В результате я относился к нему как к разгильдяю и пустышке, но не более того. Конечно, я замечал и то, что он явно отличался от всех остальных, но я приписывал это его вспыльчивости и скандальному характеру, считая, что этот парень просто не в состоянии выполнять все правила и требования, которые ему предъявляются. Я махнул на него рукой. Для меня это был солдат-неудачник, который никогда не добьется повышения. Ну, другими словами такой, на кого жалко тратить свое время. – Он качает головой и вскидывает брови. – Это было гениально, – признается Уорнер, явно пораженный умом своего бывшего подчиненного. – Здорово придумано. Единственной его ошибкой было то, – добавляет он после секундного размышления, – что он открыто проявлял свое положительное отношение к Кенту. И эта оплошность чуть не стоила ему жизни.
– И что же дальше? Ты решил сегодня покончить с ним? – Я все еще ничего не понимаю и только пытаюсь снова напомнить ему о сути нашего разговора. – Значит, ты умышленно покалечил его?
– Нет, это получилось случайно. – Уорнер отчаянно мотает головой. – Я и сам не понял, что я делаю. Сначала не понял. До сих пор я просто ощущал энергию. Я никогда не думал, что смогу брать ее. Но я просто дотронулся до тебя и сразу же коснулся твоей энергии. Так много адреналина скопилось в нашей маленькой группе из четырех человек, что твоя энергия буквально направилась ко мне. И тут же Кенджи схватил меня за руку. А мы с тобой в то мгновение были, так сказать, соединены. И я… каким-то образом перенаправил твою энергию, твою силу, на него. Это получилось неумышленно, но я почувствовал, что все произошло именно так. Я ощутил поток твоей энергии, ворвавшийся в меня. А потом с той же силой он вырвался прочь из меня. – Он поднимает взгляд и смотрит мне прямо в глаза. – Это было самое необычное ощущение, которое я только могу вспомнить за всю свою жизнь.
Если бы я сейчас стояла, то наверняка бы свалилась на пол.
– Значит, ты можешь… ты можешь забирать силу у других людей? – спрашиваю я.
– Очевидно, да.
– И ты точно не причинял Кенджи боль умышленно?
Уорнер смеется и смотрит на меня так, будто я только что рассказала ему что-то весьма забавное.
– Если бы я хотел убить его, то так бы и поступил. И мне для этого не потребовалось бы разрабатывать такой сложный план. Меня никогда не интересовали драматические постановки, – говорит он. – Если мне нужно с кем-то разобраться, мне, как правило, вполне хватает собственных рук.
Я сражена и сейчас не в состоянии произнести ни слова.
– Меня это изумило, – продолжает Уорнер. – Как ты умудряешься хранить внутри себя такой громадный запас энергии и не ищешь способов высвобождать ее излишек? Я едва смог справиться с ней. Переход энергии из моего тела в Кенджи был не только моментальным, он еще оказался и необходимым. Я не смог бы долго выдержать такой натиск.
– А я при этом никак не могу причинить тебе боль? – Я в удивлении продолжаю часто моргать и смотреть на него. – Вообще никак? Моя сила просто входит в тебя? Ты ее впитываешь – и все?
Он кивает.
– Хочешь посмотреть?
И-я-говорю-ему-«да»-кивком-головы-взглядом-и-губами-и-никогда-я-еще-не-была-настолько-испугана-и-возбуждена-за-всю-свою-жизнь.
– Что мне нужно для этого сделать? – спрашиваю я.
– Ничего, – тихо отвечает он. – Просто дотронься до меня.
Мое-сердце-бьется-стучит-колотится-содрогая-все-мое-тело-и-я-изо-всех-сил-стараюсь-сосредоточиться. Пытаюсь сохранять хладнокровие. «Все будет хорошо», – говорю я сама себе. Все будет хорошо. Это только эксперимент. И не стоит так волноваться из-за того, что просто придется к кому-то прикоснуться. Я повторяю это снова и снова.
Он протягивает свою руку, не защищенную тканью.
Я беру ее.
Я жду ощущений, может быть, слабости, уменьшения энергии, какого-то знака, по которому можно было бы определить, что переход энергии из моего тела все же совершается, но я не чувствую ровным счетом ничего. Никаких перемен. Но одновременно я наблюдаю за лицом Уорнера. Он закрывает глаза и тоже пытается сосредоточиться. Потом я чувствую, как его рука сильнее сжимает мою, и вот он начинает задыхаться.
Он резко открывает глаза, а его свободная рука буквально проходит через пол.
Я в панике отдергиваю свою ладонь, отскакиваю в сторону, пряча руки за спину. Наверное, у меня начинаются галлюцинации. Скорее всего это обман зрения, потому что я наблюдаю самую настоящую дыру в полу рядом с тем местом, где сидит Уорнер. Наверное, мне просто почудилось, что его свободная рука, прижатая ладонью, ушла под землю. И вообще все это мне показалось. Все. Я сплю, и это мне снится. Но очень скоро я проснусь, и все будет по-старому. Да, наверное, все так и произойдет.
– Не бойся…
– К-как… – запинаясь, начинаю я. – Как т-ты это сделал?
– Не надо пугаться, любовь моя, все в порядке. Я обещаю. И кстати, для меня это тоже открытие…
– Но… моя сила… Она… ты не чувствуешь боли?
Он отрицательно мотает головой:
– Наоборот. Я чувствую самый невероятный прилив адреналина. Я такого еще не испытывал. И еще немножко кружится голова, но это приятно, – говорит он и тут же смеется. Улыбается каким-то своим мыслям. Опускает голову, пряча лицо в ладони. Потом смотрит на меня. – Может быть, повторим?
– Нет, – поспешно отвечаю я.
Он довольно ухмыляется:
– Ты уверена?
– Я не могу… я до сих пор не могу поверить в то, что ты в состоянии просто так дотронуться до меня. И все это происходит на самом деле. То есть… – Я мотаю головой, пытаясь поскорее прийти в себя. – Тут точно нет никакого подвоха? Ты ничего не подстроил? Ты хочешь сказать, что ты коснулся меня о, как я вижу, еще и понравилось? То есть ты получаешь удовольствие от того, что прикасаешься ко мне?
Он смотрит на меня и часто моргает, как будто никак не может сообразить, какие слова нужно подобрать, чтобы ответить на эти вопросы.
– Ну?
– Да, – почти беззвучно произносит он.
– Что именно «да»?
Только теперь я слышу, как тяжело бьется его сердце. Я действительно слышу его в наступившей тишине.
– Да, – повторяет он. – Мне это нравится.
Но такое ведь невозможно!
– Тебе никогда больше не следует бояться дотрагиваться до меня, – говорит он. – Мне это только придает сил.
Мне хочется рассмеяться истошным, тоненьким, бредовым смехом, который может означать только одно: человек навсегда распрощался со своим рассудком. Это потому, что наш мир, оказывается, обладает жутким и невообразимым чувством юмора. Он просто смеется надо мной. И за мой счет. Он делает мою жизнь все более сложной с каждым днем. И все мои планы непременно рушатся, а выбор делать становится все трудней. В результате я начинаю путаться. Я перестаю что-либо понимать.
Я не могу дотронуться до парня, которого люблю.
Но зато я могу использовать мое прикосновение как усилитель энергии для парня, который пытался убить моего возлюбленного.
«Совершенно не смешно!» – хочется мне сказать этому странному миру.
– Уорнер, – до меня вдруг внезапно доходит, что он обязан сейчас сделать, – тебе придется обо всем этом рассказать Каслу.
– С какой стати?
– Потому что он должен обо всем узнать! Это объяснит состояние Кенджи, и это может завтра помочь нам! Ты же будешь сражаться вместе с нами, и это твое свойство может оказаться полезным…
Уорнер хохочет.
Он смеется и смеется и никак не может остановиться. Глаза его сияют, сверкают в приглушенном свете коридора. Он смеется до исступления, пока не изматывается до предела. Наконец он вздыхает, и смех переходит в добродушную улыбку. Потом он ухмыляется, глядя на меня, потом эта ухмылка уже начинает относиться к каким-то его личным переживаниям. Но вот его взгляд падает на мою руку, ту, которая безвольно лежит у меня на колене. Он колеблется, но всего лишь мгновение, после чего его пальцы гладят нежную кожу на моих костяшках.
У меня останавливается дыхание.
Я теряю дар речи.
Я не в силах пошевелиться.
Он тоже не предпринимает никаких действий, как будто ждет, уберу ли я сейчас руку. И я понимаю, что должна, конечно, именно так я и должна поступить, но я ее почему-то не убираю. Тогда он берет ее в свои руки и начинает пристально изучать. Осторожно проводит пальцем по линиям на моей ладони, по сгибам суставов. Задерживается на чувствительном месте между большим и указательным пальцами. Его прикосновение такое нежное, такое аккуратное, что даже больно становится. Реально больно. Нет, это слишком серьезное испытание для моего сердца. Боюсь, оно может попросту не выдержать его.
Я довольно неловко отдергиваю руку и при этом густо краснею. Сердце у меня уже бешено колотится.
Но Уорнер не вздрагивает. И не поднимает на меня взгляда. Он даже не удивлен. Он продолжает смотреть на свои вдруг опустевшие руки и говорит:
– Дело в том, – его голос кажется мне странным, хотя он и достаточно мягкий, – что Касл даже больше, чем просто оптимист-дурачок. Он слишком уж усердствует в своем желании приютить здесь всех желающих. Когда-нибудь это приведет к обратным результатам. Ну хотя бы потому, что угодить всем невозможно. – Пауза. – Он идеальный пример человека, который не знает правил своей собственной игры. Он слишком много доверяет своему сердцу и целиком и полностью отдает себя понятиям надежды и мира во всем мире. Это вряд ли пойдет ему на пользу. – Он вздыхает. – Напротив, это как раз и станет его концом. В этом я абсолютно уверен. А вот в тебе определенно что-то есть, – продолжает он. – В том, как именно ты рассматриваешь надежду на будущее. – Он качает головой. – Это и наивно, и умилительно одновременно. Тебе хочется верить всем людям, когда они начинают говорить вроде бы правильные вещи. И ты предпочитаешь доброту всегда и во всем. – Он чуть заметно улыбается. Смотрит на меня. – Это так трогательно.
Я начинаю чувствовать себя самой настоящей идиоткой.
– Значит, ты не будешь завтра драться вместе с нами.
Теперь Уорнер улыбается в открытую, взгляд его потеплел.
– Я собираюсь бежать.
– Бежать, – машинально повторяю я, чуть не онемев от неожиданности.
– Мне здесь не место.
Я мотаю головой, пытаясь что-то сообразить.
– Я ничего не понимаю – как ты можешь бежать? Ты же сам сказал Каслу, что будешь сражаться завтра вместе с нами – а он в курсе, что ты собираешься удрать? Кто-нибудь еще об этом знает? – спрашиваю я, вглядываясь в его лицо. – Что ты задумал? И что собираешься делать?
Но он не отвечает.
– Что ты задумал, Уорнер…
– Джульетта, – шепчет он, и в его глазах мелькает тревога. Он что-то должен сказать мне. – Мне нужно попросить тебя кое о чем…
Но к нам по коридору кто-то стремительно несется.
И зовет меня по имени.
Это Адам.
Я вскакиваю со своего места как ненормальная, бросив Уорнеру напоследок, что я сейчас же вернусь.
Я ясно попросила его никуда отсюда не уходить. Да, я сказала, что обязательно вернусь как можно быстрее, но ответа я от него ждать не стала.
Вот почему я бегу со всех ног по освещенному коридору и чуть не врезаюсь на всем ходу в Адама. Он останавливает меня и привлекает к себе, плотно прижимая к груди. Он чем-то взволнован и, как всегда, забывает о том, что не должен касаться меня.
– Ты в порядке? – спрашивает он и тут же добавляет: – Ну прости меня. – И еще: – Я везде тебя искал, думал, ты обязательно пойдешь в медицинский отсек. – И заканчивает: – Твоей вины в случившемся нет. Я надеюсь, тебе это уже и самой хорошо известно…
Эта информация, особенно последние слова, ударяет меня прямо по лицу, бьет по макушке, потом в спину. Я понимаю, что именно он для меня значит, как заботится обо мне и насколько сильно я его люблю. Когда я нахожусь рядом с ним, вот как сейчас, я с болью вспоминаю обо всем хорошем, что я отвергла и от чего добровольно согласилась уйти навсегда. Я набираю в легкие побольше воздуха и спрашиваю:
– Адам, как там Кенджи? Все в порядке?
– Он еще не пришел в себя, – отвечает он. – Но Сара и Соня уверены в том, что он обязательно поправится. Они будут дежурить возле него всю ночь, чтобы подстраховаться. – Пауза. – Никто толком так и не понял, что случилось, – говорит он. – Но ты тут ни при чем. – Он смотрит мне прямо в глаза. – И тебе это тоже известно, так ведь? Ты же до него даже не дотрагивалась. И я это точно помню.
Я открываю рот не раз и не два, чтобы сказать: «Это был Уорнер. Он это сделал. Это он искалечил Кенджи, ты должен пойти за ним и схватить его. Он все врет, он врет всем вам! Завтра он сбежит от вас!» Но я ничего подобного не говорю вслух, сама не понимая почему.
Я не понимаю, с какой стати я начала его защищать.
Мне кажется, я все же боюсь произнести вслух эти слова, боюсь, что они от этого могут стать правдой, воплотиться в жизнь. Я же не знаю на самом деле, хочет ли Уорнер действительно покинуть «Омегу пойнт» и сбежать завтра, воспользовавшись сложившейся ситуацией. Я не знаю, как такое вообще возможно будет осуществить. И я не уверена в том, что могу рассказать кому-либо о способности Уорнера. Во всяком случае, мне не хотелось бы объяснять Адаму, что, пока он и все остальные жители «Омеги пойнт» переживали за Кенджи и толпились в медицинском отсеке, я тайком ото всех пряталась в полутемном коридоре вместе с Уорнером – нашим врагом и заложником, – держа его за руку и проверяя его новоявленный дар.
Но почему я так смущена?
Почему мои отношения с Уорнером неизменно вызывают у меня глубокое чувство собственной вины? Каждый раз, когда я провожу время в его компании или просто беседую с ним, мне начинает казаться, что я совершаю самое настоящее предательство. Как будто я предала Адама, хотя по большому счету мы уже не можем считаться парой вполне официально. Но сердце мое до сих пор принадлежит Адаму, я привязана к нему, и мне хочется сгладить его боль, которую я ему доставила. Я не хочу быть причиной его страданий, которые отражаются в его глазах. Больше это не повторится. И я поняла, что мне многое придется держать в тайне, чтобы только не обижать его чувства. Правда, в глубине души я понимаю, что это неверный путь. И возможно, рано или поздно все это плохо кончится.
Но пока я не знаю, как еще мне себя вести.
– Джульетта! – Адам все еще прижимает меня к себе. Мне так тепло, уютно, мне просто замечательно. – Ты сама в порядке?
Не знаю, что меня заставляет спросить его, но мне очень важно это знать, и я задаю свой вопрос:
– Ты когда-нибудь ему расскажешь?
Адам отстраняется от меня, правда, всего на пару сантиметров.
– Что?
– Я про Уорнера. Ты расскажешь ему правду? Насчет вас двоих.
Видимо, я застала Адама врасплох своим вопросом. Он поражен и теперь часто моргает и кажется мне совершенно беззащитным.
– Нет, – наконец говорит он мне. – Никогда.
– Почему нет?
– Потому что, чтобы быть одной семьей, недостаточно только лишь кровного родства, – отвечает он. – И я не хочу иметь с ним ничего общего. Хотелось бы мне посмотреть, как он подыхает. И тогда я не испытывал бы к нему никакого сочувствия – и раскаяния, кстати, тоже. Он просто классический пример чудовища в облике человека, – говорит мне Адам. – Такой же, как и мой папочка. Я скорее умру, чем признаю его как брата.
Внезапно мне показалось, что еще немного – и я рухну на пол.
Адам подхватывает меня за талию, старается заглянуть мне в глаза.
– Ты все еще не оправилась после потрясения, – говорит он. – Тебе сейчас обязательно нужно поесть, чтобы подкрепиться… или, может быть, водички…
– Все в порядке, – отвечаю я. – Все нормально. – Я позволяю себе насладиться еще одной секундой в его объятиях, после чего решительно отстраняюсь. Мне нужен воздух.
Я почему-то никак не могу отдышаться. Я постоянно пытаюсь убедить себя в том, что Адам прав, что Уорнер успел наделать страшных, ужасных вещей и мне нельзя прощать его. Нельзя даже улыбаться ему. И разговаривать с ним тоже. И тут мне хочется пронзительно закричать, потому что мой мозг этого уже не в состоянии выдержать. Я не могу стать расщепленной личностью, в которую постепенно уже начала превращаться в последнее время.
Я говорю Адаму, что мне нужно на минуточку отлучиться. Я уточняю, что хочу отойти в туалет, после чего мы вместе отправимся в медицинский сектор. Он понимающе кивает и добавляет, что подождет меня здесь.
Он говорит, что будет ждать столько, сколько понадобится.
Я осторожно дохожу до того самого темного места в коридоре, чтобы сказать Уорнеру, что теперь мне придется уйти и я не смогу продолжить нашу беседу, но я тщетно прищуриваюсь, вглядываясь в полный мрак.
Я в смятении оглядываюсь вокруг.
Но Уорнера здесь нет. Он уже ушел.
Для того чтобы умереть, не надо ничего делать.
Мы можем прятаться в кладовке под лестницей всю свою жизнь, но смерть все равно найдет нас. Она придет в невидимом плаще, взмахнет волшебной палочкой и заберет нас с собой как раз в тот момент, когда мы меньше всего ожидаем встретить ее. Она сотрет все следы нашего существования на этой земле, и причем все это она сделает совершенно бесплатно. И она ничего не попросит взамен. Она отвесит глубокий поклон на наших похоронах, примет похвалу и одобрение за хорошо проделанную работу и тихо исчезнет.
А вот жить, например, гораздо сложнее. Есть одна вещь, которую мы постоянно делаем и о которой нельзя забывать.
Мы постоянно дышим.
Вдыхаем воздух и выдыхаем. Каждый день, каждый час-минуту-секунду мы должны дышать, нравится нам это или нет. Даже когда мы стремимся задушить свои надежды и мечты, мы все равно при этом продолжаем дышать. Когда мы иссушаем или продаем чувство собственного достоинства какому-то незнакомцу на углу, мы тем временем все равно дышим. Мы дышим, когда ошибаемся, дышим, когда оказываемся правы, мы дышим даже тогда, когда срываемся с края обрыва и слишком рано летим в могилу. И по-другому у нас не получится.
Поэтому я дышу.
Я считаю все ступеньки по дороге к петле, свисающей с потолка моего существования, потом я считаю, сколько раз я вела себя крайне глупо, и чисел мне уже не хватает.
Кенджи сегодня чуть не умер.
И все из-за меня.
Я виновата в том, что Адам и Уорнер подрались. Я виновата в том, что встала между ними. Моя вина заключается еще и в том, что Кенджи пришлось растаскивать их, и, если бы я не вмешалась и не стояла между драчунами, Кенджи был бы сейчас в полном порядке.
И вот я стою сейчас рядом. Смотрю на него.
Он едва дышит, и я умоляю его не останавливаться. Я прошу его делать только одно, то, что сейчас действительно важно. Больше мне ничего не надо. Я умоляю его держаться, выстоять, но он меня не слышит. Он не может слышать меня, а мне так нужно, чтобы он выкарабкался. Мне нужно, чтобы он выжил и поправился. Мне нужно, чтобы он дышал и продолжал дышать.
Он мне нужен сам.
Каслу, в общем, нечего было добавить.
Все сейчас столпились здесь. Кто-то умудрился прорваться в медицинский сектор, кто-то остался в коридоре и молча смотрит через стекло. Касл произнес небольшую речь о том, что мы должны держаться вместе, потому что мы одна семья, и если мы будем считать, что у нас нет друг друга, тогда кто вообще у нас есть? Он отметил, что сейчас мы все перепуганы, конечно же, но именно сейчас мы должны, как никогда, поддерживать друг друга. Сейчас настало время соединиться и вместе дать отпор врагу, сказал он, и отвоевать свой мир, вернуть его себе.
– Настало наше время, – сказал он. – Мы немного отложим завтрашнее выступление, чтобы все имели возможность позавтракать вместе. Мы не можем вступать в бой разделенными, – продолжал он. – Мы должны верить в себя и друг в друга. Не торопитесь утром, успокойтесь, пусть мир пребывает в вашей душе и в вашем сердце. А после завтрака мы двинемся в путь. Все как один.
– А как же Кенджи? – спросил кто-то, и я вздрогнула, услышав знакомый голос.
Джеймс. Он стоял здесь же, сжимая кулачки. На его щеках остались следы от слез, нижняя губа у него до сих пор дрожала, и он даже не пытался скрыть боль в голосе.
Мое сердце разрывалось пополам.
– Что ты имеешь в виду? – спросил Касл.
– Он пойдет драться завтра? – потребовал ответа Джеймс, шмыгая носом, чтобы снова не расплакаться. Его кулаки задрожали. – Он хочет сражаться завтра вместе со всеми. Он мне сам говорил.
Касл сморщился, не в силах ответить мальчику сразу же. Прошло несколько секунд, прежде чем он начал:
– Я… я думаю, что Кенджи вряд ли завтра будет в состоянии присоединиться к нам. Но возможно, – тут же добавил он, – ты сам останешься здесь с ним и составишь ему компанию?
Джеймс промолчал. Он внимательно смотрел на Касла. Потом перевел взгляд на Кенджи. Мальчик несколько раз моргнул, потом пробрался сквозь толпу и забрался на кровать к Кенджи. Устроился рядом с ним и моментально заснул.
Мы все приняли это за знак того, что нам пришла пора удалиться.
Именно так. Всем, кроме меня, Адама, Касла и девушек. Интересно, что все здесь называют Соню и Сару одним словом: «девушки», как будто кроме них в «Омеге пойнт» больше девушек нет. Конечно, они тут есть. Я не могу сказать, как так вышло, что к ним прилипло это прозвище, и, может быть, мне было бы даже интересно это узнать, но я сильно вымоталась, и мне сейчас не до этого.
Я съеживаюсь на своем стуле и смотрю на Кенджи. Он с трудом дышит, и я слежу за каждым его вдохом и выдохом. Я положила голову на кулак и веду борьбу с подступающим сном. Нет, я не заслуживаю этого сна. Я должна остаться здесь на ночь и дежурить у его кровати. Я бы взялась ухаживать за ним, если бы, конечно, мое прикосновение не было смертельно опасным для него.
– Вы двое идите спать.
Я встрепенулась, даже не поняв, что на секунду все-таки умудрилась отключиться. Касл смотрит на меня каким-то странным, но тем не менее добрым взглядом.
– Я не устала, – тут же вру ему я.
– Идите спать, – повторяет он. – Завтра будет сложный день. Вам надо выспаться.
– Я могу проводить ее, – предлагает Адам и собирается подняться со своего места. – А потом я могу снова вернуться сюда…
– Пожалуйста, – перебивает его Касл, – идите оба. Мы с девушками прекрасно справимся тут сами.
– Но вам нужно выспаться, и для вас это еще важнее, чем для нас.
Касл печально улыбается:
– Боюсь, что заснуть мне сегодня в любом случае не удастся.
Он поворачивается, чтобы посмотреть на Кенджи, вокруг его глаз образуются морщинки – то ли от счастья, то ли от боли, а может быть, от того и другого.
– А вы знали, – обращается к нам Касл, – что я знаю Кенджи с давних пор, когда он был еще мальчиком? Я нашел его сразу после того, как выстроил «Омегу пойнт». Он вырос здесь. Когда мы с ним познакомились, он жил в старой поломанной тележке из супермаркета, которую нашел у дороги. Он вам об этом ничего не рассказывал?
Адам снова садится на свое место. С меня в ту же секунду слетает сон.
– Нет, – одновременно произносим мы с Адамом.
– Ну, простите меня. – Касл мотает головой. – Я не должен вас задерживать из-за подобных рассказов. Мне просто многое сейчас вспомнилось. Да я уже стал забывать, что я должен рассказывать другим, а что им совсем не обязательно знать.
– Нет-нет, пожалуйста, мне очень интересно. Расскажите, – прошу я. – Правда-правда.
Касл смотрит на свои руки. Улыбается.
– Да тут и рассказывать-то особенно нечего, – говорит он. – Кенджи никогда не говорил мне о том, что случилось с его родителями, а я и не пытался его расспрашивать. Он только сказал, как его зовут и сколько ему лет. Я совершенно случайно наткнулся на него. Это был странный маленький мальчик в магазинной тележке. Дело было в середине зимы, вдали от цивилизации, а на мальчишке я увидел только старенькую футболку да штаны от спортивного костюма на несколько размеров больше, чем ему полагалось. Видно было, что мальчуган замерзает. Он хотел есть, и я сразу понял, что у него нет крыши над головой. Я не мог пройти мимо, – говорит Касл. – Ну не мог я оставить его там. А начал я с того, что спросил, не проголодался ли он. – Он замолчал, словно вспоминая подробности того далекого дня. – Кенджи ничего не отвечал мне, наверное, полминуты. Он просто смотрел на меня. Я уже собирался уходить, потому что подумал, что сильно перепугал его. Но он внезапно протянул свою руку, схватил меня за ладонь и потряс ее. Достаточно энергично. И уже потом произнес: «Здравствуйте, сэр. Меня зовут Кенджи Кисимото, и мне девять лет. Мне очень приятно познакомиться с вами».
Касл громко смеется, его взгляд переполняют самые разные эмоции.
– Он, наверное, долго голодал, бедняжка. У него всегда, – тут Касл начинает часто моргать, и на всякий случай он смотрит в потолок, чтобы не расплакаться, – у него всегда хватало решительности. Сильная личность. И гордости тоже – хоть отбавляй. А уж остановить его вообще никто никогда не мог.
Мы все некоторое время молчим.
– А я и не знал, – говорит Адам, – что вы с ним такие близкие друзья.
Касл встает со своего места. Смотрит на нас и улыбается. Слишком широко и напряженно.
– Да. Ну, я уверен, что он обязательно поправится. Уже утром ему будет намного лучше, поэтому вы двое определенно должны выспаться.
– А вы увере…
– Да, конечно, идите спать. Мы с девушками тут прекрасно управимся сами. Я вам это обещаю.
И тогда мы встаем. Мы встаем, и Адаму даже удается аккуратно поднять на руки Джеймса с постели Кенджи, да так, что мальчишка даже не проснулся. И мы выходим в коридор.
Я оглядываюсь.
Я вижу, как Касл устало опускается на стул, закрывает лицо руками, потом встает на колени у кровати Кенджи. Я вижу, как он протягивает трясущуюся руку и кладет ее Кенджи на ногу, и я снова отмечаю про себя – как мало я знаю о людях, с которыми мне приходится жить бок о бок. Я совершенно не позволяю себе становиться частью их мира, их жизни.
И я понимаю, что мне очень хочется изменить это.
Адам провожает меня до моей комнаты.
Электричество выключили примерно час назад. За исключением нескольких «дежурных» лампочек в коридорах через определенное количество шагов все остальное в буквальном смысле вырубилось. Вокруг полная темнота, но охранники, заметив нас, напоминают нам о том, что мы должны разойтись по своим комнатам.
Адам и я молчим все время, пока не доходим до поворота, ведущего в женский отсек жилых комнат. Между нами столько напряжения и столько невысказанных сомнений и забот. Столько мыслей о завтрашнем дне, о сегодняшнем, о тех неделях, когда мы с ним были еще вместе. Так много всего, чего мы еще не знаем, того, что происходит с нами сейчас и что может случиться в ближайшем будущем. Но для меня просто смотреть на него, находиться рядом с ним и одновременно ощущать себя так далеко – все это слишком уж болезненно.
Мне очень хочется перекинуть невидимый мостик между нашими телами. Я хочу прижиматься губами к его коже, ощущать ее запах, силу его рук, любовь в его сердце. Мне хочется укутаться в его тепло и уверенность, на которую я привыкла полагаться.
Но.
Если посмотреть на все это с другой стороны, то получится, что, с тех пор как мы расстались, я научилась полагаться только на себя саму. Я могла позволить себе испугаться какой-то ситуации, но потом выбраться из нее самостоятельно. Мне пришлось тренироваться без него, бороться без него, встретиться лицом к лицу с Уорнером и Андерсоном, а также с хаосом в моей голове без его поддержки и без его присутствия. С тех пор как между нами образовалось некое расстояние, я чувствую себя гораздо сильнее.
Но я не знаю, как все это мне расценивать.
Все, что я точно знаю, так это то, что в дальнейшем я уже все равно не смогу ни на кого положиться полностью и безоговорочно, чтобы не иметь постоянных напоминаний о том, кто я такая есть и кем могу когда-нибудь стать. Я могу все так же сильно любить его, но я не могу уже зависеть от него, не могу считать его своей вечной опорой. Если кто-то будет постоянно подпирать меня, я никогда не стану самостоятельной личностью.
В моей голове какая-то каша. Каждый день я пребываю в смятении, меня переполняет неуверенность, я боюсь в очередной раз ошибиться, я боюсь потерять над собой контроль, я боюсь сойти с ума. Но мне нужно работать над собой и совершенствоваться. Потому что в будущем я должна стать еще сильнее и сильнее всех тех, кто меня окружает.
Но по крайней мере мне уже не придется ничего пугаться так, как это бывало раньше.
– С тобой точно все в порядке? – спрашивает Адам, наконец нарушая тишину. Я смотрю на него и замечаю его взволнованный взгляд, словно он пытается прочитать сейчас мои мысли.
– Да, – отвечаю я. – Да, все хорошо. – Я напряженно улыбаюсь. Но мне кажется, что это как-то неправильно – находиться рядом с ним и не иметь возможности прикоснуться к нему.
Адам кивает. Колеблется, потом говорит:
– Ну и ночка сегодня выдалась!
– А уж какой денек нам завтра предстоит! – шепотом поддерживаю я.
– Да, – тихо соглашается он, все еще глядя на меня, как будто хочет отыскать что-то, как будто ищет в выражении моего лица ответ на невысказанный вслух вопрос, и мне интересно, изменилось ли что-нибудь в моих глазах и увидел ли он это. Он чуть заметно ухмыляется.
– Наверное, мне пора идти, – говорит он, кивая на лежащего у него на руках Джеймса.
Я тоже киваю, не зная, что еще мне делать. И говорить.
Так многое остается невыясненным до конца.
– Мы справимся с этим, – говорит Адам, словно отвечая на мой молчаливый вопрос. – Со всем. И все у нас будет хорошо. И Кенджи обязательно поправится. – Он касается моего плеча, его пальцы опускаются вниз по моей руке и останавливаются у кисти без перчатки.
Я закрываю глаза, наслаждаясь моментом.
Но тут его пальцы начинают гладить мою кожу. Я распахиваю глаза и чувствую, как сердце в груди принимается колотиться с бешеной скоростью.
Он смотрит на меня так, как будто сейчас готов на гораздо большее, чем просто погладить мою руку. Если бы только ему не приходилось держать на руках Джеймса и бережно прижимать его к своей груди.
– Адам…
– Я обязательно найду способ, – говорит он мне. – Я обязательно что-нибудь придумаю. Я обещаю. Мне просто для этого требуется немного больше времени.
Я боюсь раскрыть рот. Боюсь, что скажу что-нибудь не то. Мне страшно от той надежды, которая разгорается внутри меня.
– Спокойно ночи, – шепчет он.
– Спокойной ночи, – отвечаю я.
В последнее время надежда начинает казаться мне опасной и пугающей штукой.
Входя в свою комнату, я чувствую себя настолько уставшей, что почти ничего не соображаю, машинально переодеваюсь в маечку и пижамные штаны, в которых я сплю. Это подарок от Сары. Это по ее совету я переодеваюсь на ночь. Они с Соней считают, что моей коже надо давать возможность отдохнуть и «подышать» свежим воздухом.
Я собираюсь забраться под одеяло, как вдруг слышу негромкий стук в дверь.
Это Адам —
именно такая первая мысль закрадывается мне в голову.
Я иду к двери и открываю ее. И тут же закрываю снова.
Наверное, я уже сплю и мне просто снится сон.
– Джульетта…
Боже! Только не это!
– Ты что тут делаешь?! – резко и достаточно громко шепчу я через закрытую дверь.
– Мне очень нужно с тобой поговорить.
– Вот прямо сейчас? Тебе нужно со мной поговорить?
– Да, это очень важно, – подтверждает Уорнер. – Я слышал, что Кент говорил тебе, будто эти две девушки проведут в медицинском отсеке всю ночь, и понял, что это будет лучшее время, чтобы поговорить с глазу на глаз.
– Ты подслушивал мой разговор с Адамом? – Я начинаю паниковать. А вдруг он услышал что-то очень личное.
– Меня абсолютно не интересует ваша с Кентом беседа, – совершенно безразличным тоном произносит он. – Я ушел сразу после того, как понял, что ночью ты будешь в комнате одна.
– Ах вот как, – выдыхаю я. – А как ты вообще сюда проник и почему тебя охрана не остановила?
– Может быть, ты мне все-таки откроешь, и тогда я все объясню по порядку?
Я не двигаюсь с места.
– Прошу тебя, любовь моя. Я тебя ничем не обижу. Ты должна бы это уже и сама понимать.
– У тебя будет пять минут. Потом я лягу спать, договорились? Я очень устала.
– Хорошо, – соглашается он. – Пять минут.
Я набираю в легкие воздух. Открываю дверь. Окидываю его быстрым взглядом.
Он улыбается и смотрит на меня так, будто считает свое поведение совершенно нормальным и вполне оправданным.
Я осуждающе качаю головой.
Он проскальзывает в комнату и сразу усаживается на мою кровать.
Я закрываю дверь, прохожу через всю комнату и устраиваюсь напротив него на кровати Сони. И только теперь, вспомнив, во что я одета, понимаю, насколько я обнажена перед ним. Я закрываю туловище руками, прижимаю их к груди, хотя, конечно, он не может меня видеть в темноте, и одновременно пытаюсь проигнорировать легкий холодок, царящий в комнате. Я все время забываю, что мой костюм все время контролирует температуру моего тела, а мы вообще-то находимся глубоко под землей.
Уинстон – просто гениальный изобретатель, ведь именно он создавал этот костюм специально для меня.
Уинстон.
Уинстон и Брендан.
Я очень надеюсь, что с ними все будет в порядке.
– Ну и… в чем дело? – спрашиваю я Уорнера. Я не вижу ровным счетом ничего в кромешной тьме, вернее, едва различаю его неясный силуэт. – Зачем ты ушел из коридора? Я же попросила тебя подождать.
Тишина длиной в несколько ударов сердца.
– Твоя постель куда более удобная, чем моя, – спокойно замечает он. – У тебя есть подушка. И настоящее одеяло. – Он смеется. – Да ты тут устроилась, как королева. К тебе здесь хорошо относятся.
– Уорнер… – Я начинаю нервничать. Я обеспокоена. Мне буквально становится не по себе. Я чуть заметно дрожу, но вовсе не от холода. – Что происходит? Почему ты пришел сюда?
Молчание.
Полная тишина.
И вдруг.
Напряженное дыхание.
– Я хочу, чтобы ты ушла вместе со мной.
И тут весь мир перестал вращаться.
– Когда я завтра отсюда уйду, – поясняет он, – я хочу, чтобы ты тоже ушла со мной. Мне не удалось поговорить с тобой об этом раньше, и я подумал, что утром с тобой разговаривать об этом было бы не очень удобно.
– Ты хочешь забрать меня с собой. – Я не уверена, что продолжаю дышать.
– Да.
– То есть ты хочешь, чтобы я сбежала вместе с тобой. – Нет, этого не может быть.
Пауза. Потом:
– Да.
– Не могу в это поверить. – Я мотаю головой и никак не могу остановиться. – Ты действительно спятил.
Я чуть ли не физически слышу, как он улыбается в темноте.
– Где ты? Мне кажется, что я разговариваю с призраком.
– Я здесь.
– Где?
Я поднимаюсь со своего места.
– Я тут.
– Все равно я тебя не вижу, – говорит он, но его голос почему-то сейчас звучит гораздо ближе, чем раньше. – А ты меня видишь?
– Нет, – лгу ему я, стараясь не обращать внимания на внезапно возникшее напряжение. Мне даже показалось, что расстояние между нами так же неожиданно наполнилось электричеством.
Я делаю шаг назад.
Я чувствую его руки на своих предплечьях. Я чувствую прикосновение его кожи к моей коже и едва сдерживаю дыхание. Я не могу пошевельнуться. Я молчу, а тем временем его ладони перемещаются на мою талию, ощупывая тонкий материал майки, которая едва прикрывает верхнюю половину моего туловища. Его пальцы гладят нежную кожу на моей пояснице, прямо под майкой, и я уже устала считать, сколько раз сердце у меня сбивалось с такта.
Теперь мне нужно наполнить легкие воздухом, мне не хватает кислорода.
– Неужели возможно такое, – шепчет он, – что ты не чувствуешь этого пламени, возникающего между нами? – Его пальцы снова начинают исследовать мои руки, при этом прикосновение его на удивление мягкое. Пальцы проникают под майку, и это чувство буквально разрывает меня на части. У меня начинает ныть все тело, кровь отчаянно пульсирует, и я стараюсь убедить себя, что не нужно терять голову. Но тут я чувствую, как спадают бретельки с моих плеч, и весь мир в тот же миг останавливается.
Воздух недвижим.
Моя кожа словно перепугана.
Даже мои мысли будто бы перешептываются.
2
4
6 секунд проходит, но я никак не начну дышать.
Потом я чувствую, как его губы касаются моего плеча, нежно и обжигающе, так нежно, как будто это легкое дуновение ветерка, а не поцелуй парня.
И еще раз.
Теперь на ключице, и мне кажется, что я сплю, и мне снится чудесный сон, и вновь пробуждается забытое ощущение любви и заботы. Это как боль, которую нужно успокоить, это горячая сковородка, которую бросили в ледяную воду. Это разрумянившаяся щека, прижатая к прохладной подушке в жаркую ночь. И я думаю «да!», я думаю «вот так!», я думаю «спасибо-тебе-спасибо-тебе-спасибо-тебе!»
и только потом до меня доходит, что его губы касаются моего тела, а я ничего не делаю для того, чтобы остановить его.
Он отстраняется от меня.
Но глаза у меня не открываются.
Он дотрагивается кончиком пальца до моей нижней губы.
Он обводит пальцем контур моего рта, потом проводит по линии между губами, и губы у меня раскрываются сами, хотя я их ни о чем не просила, и тогда он еще теснее приближается ко мне. Я чувствую, что он уже совсем близко, он наполняет собой воздух вокруг, и вот уже рядом со мной больше нет ничего, только он один и легкий аромат свежего мыла и еще чего-то неопределяемого, чего-то сладкого, чего-то горячего, того, что имеет именно его запах. Он принадлежит ему, и теперь мне кажется, что его самого вылили в бутылку, и я тону в ней, я даже не сознаю того, что сама прижимаюсь к нему, вдыхаю запах его шеи, и только потом обращаю внимание на то, что его пальцы больше не путешествуют по моим губам, потому что они уже переместились мне на талию, и он говорит:
– Ты… – Причем он шепчет это слово, один звук за другим. Он вжимает в меня это слово, а потом замолкает, будто колеблется и не знает, стоит ли ему продолжать.
Но потом.
Еще мягче.
Его грудь вздымается с еще большим напряжением. Он почти задыхается и произносит еще три слова:
– Ты разрушаешь меня.
И я рассыпаюсь на кусочки прямо в его руках.
Мои кулаки полны счастливых монеток, а сердце превратилось в музыкальный автомат, требующий очередную денежку, а в голове вертится мелочь из кармана орел-решка-орел-решка-орел-решка…
– Джульетта, – говорит он, при этом он так нежно произносит мое имя, что я почти не слышу его. Это как будто он выливает расплавленную лаву мне на ноги и на руки, а я и не знала, что смогу сама расплавиться до смерти.
– Я хочу тебя, – говорит он. И добавляет: – Я хочу тебя всю. Я хочу, чтобы ты была изнутри меня и снаружи меня, я хочу, чтобы у тебя перехватывало дыхание и чтобы все тело сладко ныло от боли так же, как ноет мое. – Он говорит все это так, как будто у него в горле застряла зажженная сигарета, как будто он собирается погрузить меня в теплый мед, и он произносит: – Это никогда не было тайной. И я от тебя ничего не скрывал. Я никогда не делал вид, что мне нужно нечто меньшее.
– Ты… ты же говорил, что тебе нужная моя д-дружба…
– Да, – подтверждает он и шумно сглатывает. – Говорил. И говорю сейчас. Я действительно хочу, чтобы ты стала моим другом. – Он кивает, и я чувствую движение воздуха между нами. – Я хочу быть другом, в которого ты безнадежно влюбишься. Таким другом, которого ты заключишь в объятия и заберешь к себе и в постель, и в свой персональный мир, заключенный в твоей голове. Вот таким другом я хотел бы для тебя стать, – говорит он. – Таким, который запомнит и все твои слова, и контур твоих губ в тот момент, когда ты их произносишь. Я хочу узнать каждый изгиб твоего тела, каждую родинку и веснушку на нем, Джульетта…
– Нет! – Я чувствую, что мне не хватает воздуха. – Не надо… н-не говори так…
Я-не-знаю-что-я-буду-делать-если-он-будет-продолжать-так-говорить-я-правда-не-знаю-что-со-мной-будет-и-я-больше-не-доверяю-сама-себе…
– Я хочу знать, где лучше дотрагиваться до тебя, – говорит он. – Я хочу знать, как именно дотрагиваться до тебя. И как убедить тебя, чтобы ты подарила одну улыбку именно мне. – Я чувствую, как поднимается и опускается его грудь, она поднимается и опускается, вверх и вниз, вверх и вниз и
– Да, – говорит он, – я хочу быть твоим другом. Я хочу быть твоим самым лучшим другом во всем мире.
Я не в состоянии думать.
Я не в состоянии дышать
– Я хочу очень многого, – шепчет он. – Я хочу завладеть твоими мыслями. Твоей силой. Я хочу, чтобы ты тратила на меня свое время. – Его пальцы теребят край моей майки, и он говорит: – Вот это я хочу снять с тебя через голову. – Потом он тянет за резинку моих пижамных штанов и добавляет: – А вот это – через ноги. – Он касается кончиками пальцев моей талии и говорит: – Я хочу почувствовать, как загорится твоя кожа. Я хочу почувствовать, как твое сердце забьется быстро-быстро рядом с моим, и я хочу знать, что оно будет так биться именно из-за меня, из-за того, что ты захочешь меня. Потому что тебе уже не захочется, чтобы я остановился. Никогда. Я хочу каждую твою секунду. Каждый сантиметр тебя. Все это я хочу.
И я умираю в тот же миг. Все. Я уже труп на полу.
– Джульетта.
Я не понимаю, почему я продолжаю слышать его, я ведь уже умерла, я уже давно умерла, и я умираю снова, и снова, и снова
Он шумно сглатывает, его грудь взволнованно вздымается, его слова становятся дрожащим шепотом, и он говорит:
– Я так… я так отчаянно и безрассудно влюблен в тебя…
Меня словно пригвоздили к земле. У меня кружится голова, я как будто вращаюсь, но при этом стою на месте. Я дышу так, как будто именно я – самый первый человек, который научился летать, как будто я надышалась каким-то особенным кислородом, который есть только в облаках. И теперь я пытаюсь изо всех сил сопротивляться, но я не знаю, как заставить свое тело не реагировать на него, на его слова, на боль в его голосе.
Он дотрагивается до моей щеки.
Мягко-мягко, как будто и сам не верит, что я настоящая, как будто если он подойдет поближе, я растворюсь в воздухе («посмотрите-ка, ее тут больше нет, она только что исчезла»!). Его пальцы гладят мою щеку, медленно, очень медленно, потом они заходят назад, к затылку, а щеку гладит теперь только один большой палец.
Сам он не сводит с меня глаз, словно ждет от меня помощи или каких-то ободряющих или, наоборот, недовольных слов. Он как будто ждет моей реакции: вот я сейчас начну пронзительно кричать, или расплачусь, или попросту убегу прочь, но ничего подобного не происходит. Мне кажется, я не смогла бы сдвинуться с места, даже если бы сама этого захотела. Но я не хочу. Мне хочется оставаться тут. Именно тут. Мне хочется изображать из себя парализованную, ну хотя бы на несколько секунд.
Он придвигается ко мне, но всего на пару сантиметров. Другой своей рукой он тоже касается моего лица.
И теперь держит его с двух сторон, да так, как будто я вся сделана из тончайших и нежнейших перьев.
Он смотрит на свои руки и не может поверить тому, что только что поймал ту самую птичку, которая постоянно улетала от него. Руки у него немного дрожат, совсем немного, но я чувствую эту дрожь на своей коже. И куда-то исчезает тот мальчишка с оружием в руках и скелетами в шкафу. Эти руки, которые сейчас держат меня, никогда прежде не держали оружия. И не касались смерти. Эти руки идеальные. Они добрые и нежные.
Он чуть наклоняется ко мне. Мы дышим и не дышим, и между нами бьются сердца, а он так близко… он так близко, и я уже не чувствую под собой ног. Я не чувствую свои пальцы, и холод, и пустоту комнаты, потому что я сейчас могу чувствовать только его. Он везде, он заполняет собой все вокруг, и он шепчет:
– Пожалуйста.
Он говорит мне:
– Пожалуйста, не стреляй в меня больше.
И целует меня.
Его губы мягче всего, что я знаю. Они мягкие, как первый снегопад. Это как будто вгрызаться в сладкую вату. Это как будто ты растаяла полностью и теперь плывешь по поверхности воды, не имея вообще никакого веса. И мне так сладко, так беззаботно и сладко…
Но тут все меняется.
– О Боже!..
Он снова целует меня, на этот раз сильнее, в его поцелуе больше страсти и отчаяния, как будто он решил овладеть мною, как будто он вознамерился навсегда запомнить ощущение моих губ на своих губах. Его вкус и запах сводят меня с ума, он весь состоит из жара и желания и еще перечной мяты, но мне хочется большего. Я только что начала втягивать его в себя, наслаждаться им, как вдруг он отстраняется от меня.
Он дышит так, будто лишился рассудка. Он смотрит на меня так, словно внутри его что-то сломалось, как будто он только что проснулся, и все. Что с ним только что происходило, было лишь кошмаром и в реальности не существовало. Как будто все-это-только-дурной-сон-который-казался-реальностью-но-вот-сейчас-он-проснулся-и-он-в-полной-безопасности-и-все-теперь-у-него-будет-хорошо-и-еще…
Я рассыпаюсь.
Я рассыпаюсь на составные части, влетаю в его сердце настоящей бедой.
Он ищет мой взгляд, он хочет в нем что-то увидеть, увидеть там серию «да» или «нет» или, может быть, намек на то, что я не против продолжить, а мне сейчас хочется утонуть в нем. Я хочу, чтобы он целовал меня. Целовал, пока я не потеряю чувства в его объятиях, пока я не перестану ощущать собственное тело, пока я не взлечу в новое пространство, которое будет принадлежать нам двоим целиком и полностью.
Слов нет.
Только его губы.
Снова и снова.
Он торопится, он переполнен чувствами, как будто не может больше позволить себе медлить, как будто ему нужно успеть так много прочувствовать и ему не хватит тех лет, которые остались впереди. Его рука путешествует по моей спине. Он изучает все изгибы моего тела. Он целует мою шею, горло, плечи, и его дыхание становится все более частым и таким отрывистым. Внезапно его пальцы оказываются у меня в волосах, и я чувствую, как кружится у меня голова. Я тянусь к нему, я кладу руки ему на затылок, я прижимаюсь к нему и ощущаю ледяную жару и боль в каждой клеточке моего тела. Я с таким отчаянием хочу его, что это становится жизненной необходимостью. С моим желанием не может посоперничать ни один счастливый момент во всей моей жизни.
Я прижата к стене.
Он целует меня так, словно весь мир сейчас вот-вот рухнет со скалы, а он решил удержаться и только для этого прочно вцепился в меня, словно он изголодался по настоящей жизни и любви, и он сам никогда и не знал, как это может быть здорово – находиться вблизи кого-нибудь. Как будто он впервые ощущает не голод, а что-то другое, и теперь ему непонятно, каким образом он должен заставить себя остановиться, он не умеет кушать маленькими кусочками, он вообще не знает, как можно что-то делать не спеша, а, как говорится, с толком, чувством и расстановкой.
Мои пижамные штаны падают на пол, и всему виной его руки.
Я в его объятиях, я остаюсь в трусиках и майке, которые лишь чуточку прикрывают мое тело, а он отстраняется, чтобы посмотреть на меня, чтобы упиваться видом полунагой девушки. Он говорит: «Какая ты красивая!» и еще: «Ты невероятно красивая!» – после чего снова заключает меня в объятия. После этого он подхватывает меня на руки и несет к моей кровати. В следующее мгновение я уже лежу на подушках, а он сидит верхом у меня на бедрах, но почему-то без рубашки, и я никак не могу понять, куда же она подевалась. Я знаю только одно: я смотрю в его глаза и понимаю, что в этом моменте мне не хочется менять ничего, ни малейшей детали.
У него есть сто тысяч миллионов поцелуев, и все их он готов отдать мне.
Он целует мою верхнюю губу.
Потом нижнюю.
Потом подбородок, кончик носа, несколько поцелуев достается лбу, обоим вискам, щекам, после чего он осыпает поцелуями контур моего лица. После этого настает очередь шеи, ушей, и тут
его руки
начинают
скользить
вниз по моему телу. Он сам начинает спускаться вдоль моего тела, но неожиданно его грудь зависает у меня над бедрами, и в следующий миг он словно исчезает. Я смутно различаю его макушку и изгиб плеч, я вижу как поднимается и опускается при дыхании его спина. Его руки пробегают по моим ногам и снова вверх, по ребрам, по пояснице и снова вниз, чуть задерживаясь у бедер. Его пальцы оттягивают резинку моих трусов, и я начинаю ловить ртом воздух, которого мне катастрофически не хватает.
Его губы касаются моего оголенного живота.
Это скорее легкое дуновение, а не поцелуй, но в тот же миг что-то взрывается у меня в голове. Это прикосновение перышка к моей коже там, где мне уже ничего не видно. А мой мозг начинает разговаривать на тысяче разных языков, ни один из которых я не понимаю.
И я чувствую, что теперь он направляется вверх по моему телу.
Он оставляет на нем огненную дорожку, один поцелуй за другим, и мне кажется, что долго я этого не выдержу. Я не смогу все это пережить. В моем горле формируется крик, я должна освободиться, и я цепляюсь пальцами в его волосы и подтягиваю его к себе.
Я должна сейчас сама поцеловать его.
Но мои пальцы только скользят по его шее, груди и туловищу, я понимаю, что никогда еще ничего подобного не испытывала, не до такой степени, потому что в любой момент я готова взорваться, и каждый вдох может стать последним, потому что одного прикосновения будет достаточно, чтобы поджечь весь мир сразу. Я забываю обо всем на свете, об опасности, об ужасах завтрашнего дня, и я даже не помню, почему я забываю об этом, что именно я забываю, потому что-то я уже забыла. Ни на что сейчас нет сил обращать внимание, есть только его глаза, горящие глаза. А еще его кожа, оголенная. И его тело – само совершенство.
И мое прикосновение не доставляет ему никаких неудобств.
Он осторожен со мной, он не давит на меня, он упирается локтями о кровать. Наверное, я улыбаюсь ему, потому что он улыбается мне в ответ, но при этом улыбка у него такая, словно он окаменел. Он дышит так, как будто забыл, как это делается. Он смотрит на меня, как будто не знает, как нужно правильно смотреть. Он будто колеблется и не знает точно, можно ли ему позволить мне видеть его таким. Как будто он и сам не понимает, как можно быть таким нежным и ранимым.
Но сейчас он именно такой.
И я рядом с ним.
Лоб Уорнера прижимается к моему лбу, его кожа разгорячена, его нос касается кончика моего носа. Он переносит свой вес на одну руку, а свободной гладит меня по щеке, так, словно она сделана из тончайшего стекла. Только теперь я понимаю, что до сих пор сдерживаю дыхание. Да я уже и не помню, когда я последний раз выдыхала.
Его взгляд перебегает на мои губы, потом снова вверх. У него во взгляде голод и еще много эмоций, на которые, как я считала раньше. Он был вообще не способен. Я и представить себе не смела, что он может быть таким реальным, таким человеческим. Но так оно и есть. Вот оно – здесь и сейчас. И все эти эмоции отражены на его лице, как будто их только что вырвали из его груди.
Он вручает мне свое сердце.
И произносит всего одно слово. Он произносит его шепотом. Как будто ему очень нужно произнести его именно сейчас.
Он говорит:
– Джульетта.
Я закрываю глаза.
Он говорит:
– Я не хочу, чтобы ты снова называла меня Уорнер.
Мои глаза открываются сами собой.
– Я хочу, чтобы ты узнала меня, – продолжает он, задерживая дыхание. Его пальцы убирают с моего лица прядку волос. – С тобой я не хочу быть Уорнером. Сейчас я хочу быть другим. Я хочу, чтобы ты называла меня Аарон.
И я хочу сказать ему, что, дескать, да, конечно, я целиком и полностью понимаю тебя, но тишина тянется, и это начинает сильно смущать меня. Что-то есть такое в этих секундах, да еще его имя у меня на языке, и тут открываются другие части моего мозга, и что-то начинает терзать меня, возвращает память, словно пытаясь сказать мне что-то и
резко бьет меня прямо в лицо
и наносит следующий удар в челюсть
после чего безжалостно швыряет в океан.
– Адам.
Мое тело покрывается льдом. Еще секунда – и меня вывернет наизнанку всю целиком. Я быстро выбираюсь из-под него и так быстро отпрыгиваю в сторону, что чуть не падаю при этом на пол. И это чувство, это чувство, это чувство ужаса и омерзения к самой себе будто прилипло к моему животу, как острейшее лезвие ножа. Оно грозное. Оно смертельное, и я не в силах стоять, я сжимаюсь, я стараюсь не заплакать, и я повторяю про себя: «Нет-нет-нет-этого-не-может-быть-не-может-случиться-никогда-я-люблю-Адама-мое-сердце-принадлежит-Адаму-я-не-могу-так-с-ним-поступить»…
…а Уорнер смотрит на меня так, будто я только что снова выстрелила в него, как будто я втолкнула пулю в его сердце голыми руками. Он поднимается с кровати, но он с трудом стоит на ногах. Его всего колотит, и он смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но всякий раз, как он открывает рот, слова вылетают у него из головы.
– П-прости м-меня, – запинаясь, произношу я. – Прости… этого не должно было случиться… я не думала…
Но он меня не слушает.
Он трясет головой снова, и снова, и снова и смотрит на свои руки так, будто ждет, что кто-то вот прямо сейчас скажет ему, что ничего этого на самом деле не происходит. Он шепчет:
– Что со мной? Может быть, я сплю?!
И мне становится так плохо, я в смущении, я растерялась, потому что я все равно хочу его. Я хочу его, и я хочу Адама тоже. И я хочу слишком многого, и никогда я еще не чувствовала себя таким чудовищем, как сегодня.
Боль так ясно отражается на его лице, что это просто убивает меня.
Я это хорошо чувствую. Я чувствую, как все это буквально убивает меня.
Я изо всех сил пытаюсь отвернуться, забыть, постараться придумать, как все это вычеркнуть из головы. Но мне только приходит мысль о том, что жизнь похожа на нерожденного ребенка, на горсть куриных косточек, на которых мы в детстве загадываем желание. Это просто набор возможностей, потенциальных событий, правильных и неправильных шагов к будущему, которое нам даже и не гарантировано, а я, я была так не права. Все мои шаги оказались неверными, они всегда были такими. Я есть воплощение ошибок.
Потому что этого не должно было случиться. Никогда.
Это было ошибкой.
– Ты выбираешь его? – чуть дыша, спрашивает Уорнер. Он выглядит так, словно ему тяжело стоять и он в любой момент может рухнуть на пол. – Именно это сейчас и произошло? Ты выбираешь Кента, а не меня? Дело в том, что я не понял, что сейчас случилось, и мне нужно, чтобы ты мне ответила. Черт возьми, ты должна мне сказать, что со мной происходит…
– Нет, – задыхаясь, отвечаю я. – Нет, я никого не выбираю… я не… я не…
Но выбор сделан. Хотя я сама не понимаю, как это все получилось.
– Почему? – спрашивает он. – Потому что он для тебя более безопасен? Потому что ты считаешь, что ты ему чем-то обязана? Ты совершаешь ошибку, – говорит он теперь уже несколько громче. – Ты напугана. Тебе сложно сделать выбор, и поэтому ты убегаешь от меня.
– М-может быть, я просто не хочу быть с тобой.
– Я знаю, что хочешь! – взрывается он.
– Неправда.
О-Боже-что-же-такое-я-говорю! Откуда только я беру эти слова, где я их нахожу, с какого неведомого дерева я их срываю… Они будто сами собой вырастают у меня во рту, и иногда, когда я слишком сильно нажимаю на них зубами, на глагол или местоимение, они становятся то горькими, то сладкими, но вот теперь они на вкус как нежность-и-сожаление-и-врешь-врешь-не-проведешь-и-все-они-застревают-у-меня-прямо-в-горле.
Уорнер не сводит с меня глаз.
– Неужели? – Он старается справиться с собой и успокоиться. Он делает шаг вперед, но становится настолько близко ко мне, что я хорошо вижу его лицо, я вижу его губы, я вижу гнев и нежелание верить, впаянные в черты его лица. Мне кажется, что я больше не выстою. Ноги меня дольше уже не удержат.
– Д-да. – Я срываю еще одно слово с дерева лжи у себя во рту. Это ложь-ложь-ложь на моих губах.
– Значит, я ошибаюсь. – Он произносит это тихо, очень тихо. – Я не прав, когда говорю, что ты хочешь меня. Что ты хочешь быть со мной. – Его пальцы гладят мои плечи, мои руки. Они скользят по моим бокам. Он ощущает каждый сантиметр меня самой, и я крепче сжимаю зубы, чтобы правда не выпала у меня изо рта, но мне это очень трудно делать, очень-очень-очень трудно, потому что единственная правда, которая мне известна, – это то, что буквально через пару секунд я просто сойду с ума.
– Скажи мне что-нибудь, любовь моя. – Он шепчет эти слова, и его губы почти касаются моей щеки. – Неужели я еще и слепой?
Я, наверное, сейчас должна умереть.
– Я не буду твоим шутом! – Он резко отстраняется от меня. – Я не позволю тебе делать посмешище из моих чувств к тебе! Я мог бы уважать тебя за решение пристрелить меня, Джульетта, но поступать так… так, как ты только что поступила… – Ему трудно говорить. Он проводит рукой по лицу, потом обе руки запускает себе в волосы. У него такой вид, будто он готов закричать, будто ему хочется что-то разбить, будто он тоже вот-вот потеряет рассудок. Теперь его голос больше похож на хриплый шепот, и он говорит:
– Это игра настоящего труса. Я считал, что ты не способна на подобное малодушие.
– Но я не трус…
– Тогда будь честна перед самой собой! – требует он. – Будь честна и передо мной! Скажи мне правду!
Моя голова катится по полу, она крутится, как юла, крутится и крутится, и я никак не могу ее остановить. Я не могу остановить и весь мир, который крутится вместе с ней, и мое смущение, истекая кровью, превращается в самое настоящее чувство вины, и уже оно разрастается до гнева, и неожиданно оно-встает-на-дыбы-и-пузырями-выходит-на-поверхность, и теперь я открыто смотрю на него. Я сжимаю свои трясущиеся руки в кулаки.
– Правда. – говорю я, – заключается в том, что я не знаю, что о тебе думать! Твои действия, твое поведение – ты не можешь быть последовательным. Ты совершаешь жуткие поступки в отношении меня, а потом становишься таким добрым и даже говоришь, будто любишь меня, и одновременно делаешь больно тем, кто для меня сейчас дороже всего на свете! И еще ты настоящий лжец! – огрызаюсь я, отступая от него на пару шагов. – Ты говоришь, что тебе наплевать на то, что ты делаешь, ты говоришь, что тебе наплевать на остальных людей и на то, что ты с ними творишь, но я тебе не верю. Мне кажется, что ты сам прячешься. Мне кажется, что настоящий ты прячется под всем тем разрушением, которое происходит сейчас, и я думаю, что ты лучше, чем та жизнь, которую ты выбрал для себя. Я думаю, что ты можешь измениться. Я думаю, что ты можешь стать другим. И мне тебя искренне жаль!
Эти-слова-эти-глупые-слова-они-льются-и-льются-без-остановки-у-меня-изо-рта.
– Мне жалко тебя, потому что у тебя было ужасное, отвратительное детство. Мне жаль, что у тебя такой никчемный отец, и жаль, что тобой никто не занимался. Мне жалко тебя, потому что ты принимал страшные решения. Жаль, потому что из-за них ты сам попал в ловушку и теперь считаешь себя чудовищем, которого уже не изменить. Но больше всего, – говорю я, – больше всего мне жалко тебя за то, что ты сам не имеешь к себе ни капли жалости.
Уорнер вздрагивает так, будто я ударила его по лицу.
Тишина, повисшая между нами, убила тысячу невинных секунд, и, когда он наконец решает заговорить, его голос мне еле слышен, как будто он до сих пор не может поверить в то, что я только что ему сказала.
– Значит, тебе меня жалко.
Я перестаю дышать. Моя решительность колеблется.
– Ты полагаешь, что я представляю собой некий испорченный проект, который тебе под силу починить.
– Нет… я не…
– Да ты и представить себе не можешь, что я делал! – яростно выкрикивает он, делая шаг навстречу мне. – Ты не можешь себе представить, что я видел и частью чего мне приходилось становиться. Ты не знаешь, на что я способен и сколько жалости я заслуживаю. Но я знаю свое собственное сердце, – выпаливает он. – И я знаю, кто я такой. Так что даже не смей жалеть меня!
Да, мои ноги явно начинают мне отказывать.
– Я подумал, что ты можешь полюбить меня из-за того, кто я есть, – продолжает он. – Я думал, что ты станешь единственным человеком в этом забытом Богом мире, который станет воспринимать меня именно таким, какой я есть! Я думал, что уж ты-то, конечно, в отличие от всех остальных сумеешь понять меня! – Теперь его лицо находится напротив моего, и он говорит: – Я оказался не прав. Я страшно, я чудовищно ошибался.
Он отходит от меня. Подхватывает с пола свою рубашку и собирается уходить. И я должна позволить ему сделать это, спокойно позволить ему выйти из двери и из моей жизни тоже, но я не могу это сделать. Я хватаю его за руку, тяну его назад и говорю:
– Прошу тебя… я совсем не то имела в виду…
Он резко поворачивается ко мне и произносит:
– В твоем сочувствии я тоже не нуждаюсь!
– Я не пыталась обидеть тебя…
– Правда, – говорит он, всякий раз болезненно напоминая мне, почему я все же предпочитаю жить среди лжи.
Я не могу вынести этот взгляд, полный боли и переживаний, которые ему не удается скрыть. Я не знаю, какие слова я сейчас должна произнести. И не знаю, как забрать те, что я уже успела ему высказать.
И я знаю, что мне очень не хочется его отпускать.
Во всяком случае, не вот так.
Он смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но потом меняет свое решение. Он шумно выдыхает, потом крепко сжимает губы, как будто для того, чтобы слова не вылетели сами у него изо рта, и теперь я уже собираюсь что-то сказать ему, я уже готовлюсь что-то произнести, но тут он так же неровно втягивает в легкие воздух, и я слышу:
– Прощай, Джульетта.
Я не знаю, почему эти слова убивают меня, я не понимаю, почему я сразу начинаю так сильно волноваться, а мне важно кое-что узнать, и теперь я просто обязана произнести это вслух, я должна задать этот вопрос, который, в общем-то, и не вопрос вовсе, и я произношу:
– Я больше тебя не увижу.
Я понимаю, как тяжело ему сейчас подыскать нужные слова. Я вижу, как он поворачивается ко мне, потом снова к двери, и на какую-то долю секунды я вдруг замечаю, что произошло. Я вижу разницу в его взгляде, сияние эмоций, о которых я и не подозревала, я не думала, что он способен испытывать нечто подобное. Я понимаю, почему он не смотрит сейчас на меня, и я не могу в это поверить. Мне хочется упасть на пол, пока он борется сам с собой, раздумывая, говорить ли ему со мной дальше или нет, пока он нервно сглатывает, чтобы голос у него больше не дрожал, и тут он говорит:
– Я искренне надеюсь, что так оно и будет.
Вот и все.
Он выходит из комнаты.
Я раскалываюсь пополам, и его больше нет.
И никогда не будет.
Завтрак стал серьезным испытанием для всех нас.
Уорнер бесследно исчез, оставив после себя самый настоящий хаос.
Никто не знает, как именно он сбежал, как ему вообще удалось выбраться из своей комнаты и найти путь к выходу наружу. В случившемся все винят Касла. Все твердят, что это именно он сглупил и доверился Уорнеру, дал ему шанс, наивно посчитал, что тот сможет измениться.
Если охарактеризовать уровень агрессии среди обитателей «Омеги пойнт» такими словами, как «рассердились» или даже «разозлились», – это значит не сказать ничего.
Но я даже не собираюсь никому рассказывать о том, что Уорнера не было в его комнате вчера ночью. И я не буду уточнять, что он скорее всего довольно быстро обнаружил выход. Не стоит им объяснять и то, что Уорнер далеко не идиот.
Я уверена, что он довольно быстро выяснил для себя все, что ему было нужно. И уж конечно, сумел разработать свой план относительно того, как проскочить незаметным мимо охраны.
Сейчас не все уже готовы идти сражаться, правда. Причины у них неправильные. Они хотят убить Уорнера. Во-первых, за то, что он успел сделать, и, во-вторых, за то, что не оправдал их доверия. Самое страшное, они все переживают из-за того, что он выдаст всю важную информацию о нас и нашем месте обитания. Правда, я сама не знаю, что он мог узнать за время пребывания у нас, но ничего хорошего теперь от него ожидать не приходится.
К завтраку никто даже не притронулся.
Мы все одеты, вооружены и готовы предстать лицом к лицу с тем, что может для многих из нас оказаться мгновенной смертью. Я чувствую себя полностью отупевшей. Прошлой ночью мне так и не удалось поспать ни минуты, сердце и мозг у меня продолжают конфликтовать. Что касается моих конечностей, то я их попросту почти не чувствую. Я не ощущаю вкуса еды, которую я, правда, и не ем, и вдобавок что-то случилось у меня со зрением и слухом. Я не могу сосредоточиться на том, что я должна видеть или слышать. Я думаю теперь только о возможных предстоящих потерях
Правда, после того как сегодняшний день закончится, это, наверное, уже не будет иметь никакого значения.
Может быть, меня убьют, и, возможно, вся эта агония прошедших семнадцати лет продолжалась напрасно. Может быть, я просто исчезну с лица земли, исчезну навсегда, все мои юношеские страхи станут смешными и нелепыми воспоминаниями.
Но возможно, что я выживу.
Может быть, я выживу, и мне придется встретиться лицом к лицу с последствиями своих поступков. Мне придется прекратить врать самой себе и по-настоящему прийти к какому-то решению.
Мне нужно будет смириться с фактом, что я испытываю противоречивые чувства по отношению к человеку, который безо всяких колебаний способен прострелить голову другому человеку. Я должна буду рассмотреть и возможность того, что я на самом деле превращаюсь в чудовище. В жуткое, эгоистичное существо, которой есть дело только до себя самой.
Может быть, Уорнер все время был прав.
Может быть, мы с ним действительно идеально подходим друг другу.
Почти все уже вышли из столовой. Люди в последнюю минуту прощаются со стариками и детьми, которые остаются здесь. Джеймс и Адам долго прощались утром. Адам и я должны выйти отсюда через десять минут.
– Черт! Кто помер-то?
Я резко поворачиваюсь, услышав знакомый голос. Кенджи встал с кровати. Он здесь с нами. Он стоит рядом с нашим столиком, и хотя выглядит так, что в любой момент может рухнуть на пол, все же он пришел в себя! И он живой.
Он дышит.
– Вот это да! – Адам изумленно смотрит на него. – Не может быть!
– Я тоже рад тебя видеть, Кент, – криво ухмыляется Кенджи и кивает мне: – А ты готова сегодня надрать им задницы?
Я делаю шутливый выпад в его сторону.
– Ух ты! Эй… ну… то есть… – Он прокашливается. Пытается отделаться от меня, и я отступаю. У меня закрыто все тело, кроме лица. На руках у меня перчатки с моими кастетами, а костюм застегнут на молнию до самого подбородка. Кенджи раньше никогда не пытался увернуться от меня.
– Эй, послушай, давай-ка ты временно перестанешь пытаться дотронуться до меня, ладно? – Кенджи хочет улыбнуться, пытается превратить все это в шутку, но я чувствую неловкую тяжесть в его словах, напряжение и даже чуточку страха, которые он тщетно старается спрятать. – Я еще на ногах-то нетвердо стою.
Я чувствую, как кровь бросается мне в лицо, у меня дрожат колени, и я понимаю, что сейчас мне лучше присесть.
– Она тут ни при чем, – говорит Адам. – Ты ведь сам знаешь, что она даже не притронулась к тебе.
– Как раз это мне и неизвестно, – говорит Кенджи. – Но я не собираюсь обвинять ее, я просто предположил, что, может быть, она начала проецировать свой дар и просто еще сама не знает об этом? Потому что я еще раз все обдумал и другого объяснения случившемуся найти не могу. Ну, это, конечно, был не ты, – говорит он Адаму. – Черт побери, то, что Уорнер может дотрагиваться до Джульетты, как мы решили, – это просто счастливая для него случайность. Кстати, о нем нам вообще еще ничего не известно. – Пауза. Он оглядывается по сторонам. – Верно? Может быть, конечно, Уорнер достал из своей задницы какого-нибудь волшебного кролика, пока я усердно занимался тем, что находился на грани жизни и смерти.
Адам хмурится. Я молчу.
– Верно, – продолжает Кенджи. – Так я думал. Поэтому, я полагаю, будет лучше пока мне держаться подальше, если, конечно, не возникнет другая крайняя необходимость. – Он поворачивается ко мне. – Хорошо? Только без обид. Я ведь чуть не умер. Поэтому не будьте ко мне слишком строги.
– Да, конечно, – говорю я и не узнаю собственного голоса – я его едва слышу. Я пытаюсь рассмеяться. И теперь мне уже самой становится интересно, почему я ничего не рассказываю им про Уорнера. Почему получается так, что сейчас я его в каком-то смысле защищаю.
– Ну и ладно, – отмахивается Кенджи. – Когда мы выступаем?
– Ты с ума сошел, – обращается к нему Адам. – Ты никуда не пойдешь.
– Еще чего!
– Да ты на ногах еле стоишь! – констатирует Адам.
И он не ошибается. Кенджи придерживается за столешницу, чтобы выглядеть увереннее.
– Да я лучше погибну там, наверху, чем буду сидеть здесь, как последний идиот.
– Кенджи…
– Хватит, – прерывает он меня. – Между прочим, одна очень говорливая сорока принесла на хвосте весточку о том, что Уорнер все же унес свою задницу подальше отсюда. Как же это вышло?
Адам издает какой-то странный звук, отдаленно напоминающий смешок, но ему совсем не весело.
– Да кто ж его знает? Я вообще с самого начала был против того, чтобы его держали здесь заложником. Но еще глупее было доверять ему.
– То есть сначала ты высмеял мою идею, а потом Касла, да? – Кенджи удивленно-насмешливо приподнимает брови.
– Это были плохие идеи, – кивает Адам. – Причем обе в равной степени. Теперь мы за них расплачиваемся.
– Ну откуда же я мог знать, что Андерсон согласится на то, чтобы его сыночек сгнил заживо в аду?
Адам вздрагивает, и Кенджи отступает.
– Ой… Прости, парень… Я совсем не то хотел сказать…
– Ладно, забудь, – обрывает его Адам. Лицо его становится серьезным, холодным и отстраненным. – Может быть, тебе сейчас лучше вернуться в медицинский отсек? Мы скоро все уходим.
– Нет, я никуда отсюда не пойду.
– Кенджи, ну пожалуйста…
– Ни за что.
– Ты ведешь себя безрассудно. Это не шутки, – говорю я. – Сегодня многие погибнут.
Но он отвечает мне громким смехом. Смотрит на меня так, будто я произнесла нечто забавное.
– Прости, мне показалось, что ты пытаешься объяснить мне что-то насчет ужасов войны. – Он укоризненно качает головой. – Ты не забыла, что я был солдатом в армии у Уорнера? Ты представляешь себе, чего я успел там насмотреться?! – Он указывает на себя и Адама. – Мы знаем, что можно ожидать там сегодня. Уорнер был безумен. И если Андерсон вдвое хуже своего сына, значит, нам предстоит искупаться в кровавой бане. И я не могу вас пустить туда одних, ребята.
Одна его фраза сильно задела меня. Даже всего одно слово. Мне хочется спросить его:
– Неужели он был настолько жестоким…
– Кто? – Кенджи смотрит на меня.
– Уорнер. Неужели он такой безжалостный?
Кенджи снова громко хохочет. И не останавливается. Он сгибается пополам. Когда он начинает говорить, то практически хрипит:
– Безжалостный? Джульетта, этот парень болен на всю голову. Он самое настоящее животное. Мне кажется, он не представляет себе, что это значит – быть человеком. Если ад где-то действительно существует, мне кажется, он был изобретен специально для него.
Как трудно вынимать меч, который только что вонзился мне в живот.
Я слышу топот ног.
И оборачиваюсь.
Люди должны идти гуськом, чтобы поддерживать строгий порядок, покидая наш подземный мир. Кенджи, Адам и я – единственный бойцы, которые не успели присоединиться к основной группе.
Мы все поднимаемся со своих мест.
– Послушай-ка, а Касл вообще в курсе того, что ты задумал? – обращается к другу Адам. – Мне кажется, он вряд ли одобрит твой план участвовать в сегодняшней операции.
– Касл всегда хотел, чтобы я был счастливым, – как бы между прочим замечает Кенджи. – А если я останусь здесь, то счастливым точно не стану. Мне надо многое сделать. Спасти людей. Произвести впечатление на дам. Он проникнется ко мне уважением.
– А как же остальные? – спрашиваю я. – Все за тебя так переживали – ты видел их? Ты успел рассказать о том, что тебе лучше?
– Не-а, – спокойно отвечает Кенджи. – Они бы сразу обделались, наверное, если б узнали, что я собрался наверх. Я подумал, будет спокойнее, если я не стану шуметь. Я не хочу никого ни пугать, ни расстраивать. Что касается Сони и Сары – бедняжки! – они вырубились. Из-за моей персоны они здорово вымотались, но все равно сами-то они собираются выступить. Им хочется сражаться наравне с остальными, хотя им будет немало работы потом, когда мы разделаемся с армией Андерсона. Я пытался убедить их остаться тут, но они слишком упрямые. Им надо бы поберечь свои силы, – говорит он. – Они и без того много их растратили на меня.
– Это важные растраты… – пытаюсь вставить я.
– Ну, все равно, – парирует Кенджи. – А теперь давайте пойдем, а? Я знаю, что вы все нацелились на Андерсона. – Он поворачивается к Адаму: – Но что касается личных желаний, мне бы хотелось выследить Уорнера. Я бы выпустил пулю в этого урода, чтобы навсегда покончить с ним и закрыть эту тему.
В тот же момент мне кажется, будто кто-то изо всех сил ударяет меня в живот, и мне становится реально плохо. Перед глазами плывут какие-то пятна, я стараюсь сохранять равновесие и гоню от себя прочь образ убитого окровавленного Уорнера.
– Эй! С тобой все в порядке? – Адам отводит меня в сторону. Внимательно изучает мое лицо. В его сосредоточенном взгляде искреннее беспокойство.
– Все хорошо, – вру я. И киваю несколько раз в знак подтверждения своих слов. Трясу головой. – Просто я мало спала ночью, но скоро все пройдет.
Он еще колеблется:
– Точно?
– Абсолютно, – снова вру ему я. Пауза. Хватаю его за рубашку. – Послушай… будь там, наверху, осторожнее, ладно?
Он шумно выдыхает. Кивает мне:
– Хорошо. И ты тоже.
– Пошли-пошли-пошли! – перебивает нас Кенджи. – Сегодня наш день, чтобы достойно умереть, дамочки.
Адам в шутку пихает его в бок. Чуть-чуть.
– Ах вот как? Ты нападаешь на маленького несчастного калеку, да? – Кенджи удерживает равновесие и сам в отместку бьет Адама по руке. – Прибереги свои нервишки для боя, брат. Тебе они еще пригодятся.
Вдали слышен резкий свисток.
Нам пора идти.
Наверху идет дождь.
Мир как будто плачет нам под ноги, предчувствуя, что мы собираемся с ним сделать.
Мы должны разбиться на небольшие группы и сражаться звеньями, чтобы нас не убили сразу всех. У нас нет достаточно людей, чтобы вести постоянное наступление, поэтому нам приходится действовать тайно, быть осторожными и лишний раз не высовываться. И хотя мне неловко в этом признаваться, но я рада, что Кенджи решил выступить вместе с нами. Без него мы были бы гораздо слабее и куда более уязвимы.
Но нам надо где-то спрятаться от дождя.
Мы уже промокли насквозь, и если мы с Кенджи одеты довольно прилично и наше обмундирование хоть как-то защищает нас от влаги, на Адаме одежда из хлопка, и я беспокоюсь за него. Он долго так не выдержит. Все члены «Омеги пойнт» уже рассеялись на местности. Территория, расположенная непосредственно над нашим подземельем, является неконтролируемой – это пустые участки земли, и мы на выходе становимся отличной мишенью для противника.
К счастью, у нас есть Кенджи. И мы трое становимся невидимыми.
Солдаты Андерсона находятся где-то неподалеку.
Нам известно, что с тех пор как сюда прибыл Андерсон, он сделал все возможное, чтобы доказать свою силу и власть, а также продемонстрировать железную хватку Оздоровления. Любое проявление недовольства, выступления оппозиции, не важно, насколько они были слабы, и неубедительны, и в принципе безвредны, жестоко подавлялись. Он недоволен тем, что мы вдохновляем мятежников, и теперь он хочет доказать свою решимость действовать и довести задуманное до конца. То есть, другими словами, уничтожить нас всех. Именно нас.
Несчастные гражданские просто попали под его горячую руку.
Слышны ружейные выстрелы.
Мы, естественно, продолжаем двигаться на этот звук. Мы не произносим ни единого слова. Все понимают, что нужно будет делать и как именно. Наша задача – подобраться к месту бойни как можно ближе и уничтожить максимальное число солдат противника. Мы защищаем невинных. И оказываем поддержку своим товарищам из «Омеги пойнт».
И изо всех сил стараемся при этом не погибнуть.
Я вижу, как вдали начинают вырисовываться жилые кварталы контролируемой территории, хотя дождь мешает хорошо рассмотреть их. Все краски как будто сливаются, смешиваются у горизонта, и мне приходится напрягать зрение, чтобы определить, что же находится там, впереди. Я инстинктивно дотрагиваюсь до пистолетов в кобурах у себя за спиной, и мне тут же вспоминается наша последняя встреча с Андерсоном – наша единственная встреча с этим жутким мерзким человеком, – и мне становится интересно: а что же с ним тогда произошло? Не исключено, что Адам был прав, когда говорил, что Андерсон скорее всего серьезно ранен и теперь, наверное, занимается своим здоровьем. Интересно, появится ли он сегодня на поле боя или нет? Или же он вдобавок ко всему и трус и не выйдет сражаться в своей собственной войне?
Крики людей подсказывают нам, что мы подходим ближе к цели.
Мир вокруг сливается в размытый пейзаж серо-синего цвета с пестрыми вкраплениями в виде деревьев, протянувших вверх к небесам свои руки-ветви словно в молитве, словно они умоляют о пощаде, об облегчении. Они хотят избавиться от той трагедии, в которую были вовлечены помимо своей воли. Этого достаточно, чтобы я мысленно пожалела все растения и всех животных, которые вынуждены созерцать все то, что мы натворили с природой.
Они об этом никого не просили.
Кенджи ведет нас к границе контролируемой территории, и мы дружно прижимаемся к стене одного из стандартных квадратных домиков. Мы прячемся под выступающей крышей. Хотя ненадолго, но все же мы спасаемся от бесконечных сжатых кулаков, которые сыплются на нас с неба в виде дождя.
Ветер вгрызается в оконные рамы, тщетно пытается пробить стены дома. Капли дождя барабанят по крыше, как готовящийся попкорн по стеклу автомата.
Послание с небес вполне понятно: мы сильно разозлились.
Мы в гневе, и мы вас накажем. Вы заплатите за пролитую кровь сполна. Мы не будем просто так пассивно наблюдать за вами, хватит. Мы вас разгромим. Вот что говорят сегодня небеса.
«Как вы могли так с нами поступить?» – шепчут они вместе с ветром.
«Мы ведь дали вам все, буквально все», – говорят нам небеса.
– Ничто больше не будет таким, как было раньше.
Странно, почему я до сих пор не вижу никаких признаков находящейся совсем рядом с нами армии. Впрочем, я не вижу никого и из «Омеги пойнт» тоже. Я вообще никого не вижу. И мне начинает казаться, что этот участок земли выглядит подозрительно мирно.
Я хочу открыть рот и сказать, что нам пора двигаться дальше, как вдруг дверь в домик распахивается.
– Это последняя! – кричит кто-то. – Пряталась вон там. – Со стороны жилых кварталов к дому, где мы прячемся, подходит солдат. Он тащит за собой рыдающую женщину. Она что-то кричит, молит о пощаде, спрашивает про своего мужа, но солдат злобно рычит на нее и требует немедленно заткнуться.
Мне нужно сдерживать себя, иначе эмоции хлынут у меня из глаз и вырвутся из горла.
Я молчу.
Я не дышу.
Откуда-то, откуда именно, я не вижу, выбегает второй солдат. Он что-то одобрительно кричит первому и делает какие-то непонятные для меня движения руками. Я чувствую, как напрягся Кенджи, стоящий возле меня.
Что-то случилось.
– Отправим ее к остальным, – кричит второй солдат, – и можно считать, что эту зону мы очистили полностью.
У женщины снова начинается истерика. Она визжит, пытается царапаться. Она хочет объяснить солдату, что не сделала ничего плохого, она ничего не понимает, не знает, куда подевался ее муж, она просто искала здесь свою дочь. Она вопит во весь голос и размахивает руками, стараясь отделаться от солдата, который обращается с ней как с животным.
Тогда он просто начинает тыкать ей в шею стволом своей винтовки и угрожать:
– Если ты сейчас же не заткнешься, я тебя пристрелю!
Она тихо скулит, а потом просто падает в обморок. Она лишается чувств прямо в руках у солдата, и он, не скрывая своего отвращения, тащит ее куда-то, видимо, туда, где они уже собрали много таких несчастных. Я никак не могу понять, что же тут происходит. Я этого не понимаю.
Мы следуем за ними.
Ветер завывает, дождь по-прежнему хлещет и не собирается заканчиваться. В воздухе слышны и какие-то другие звуки, доносящиеся до нас издалека. Другими словами, здесь довольно шумно, вот почему я считаю, что будет безопасно для меня подать голос. Я сжимаю руку Кенджи. Он все это время продолжает проецировать свою силу на меня и Адама, делая нас невидимыми.
– Как ты думаешь, что здесь происходит? – спрашиваю я.
Он не сразу решает ответить мне.
– Они собирают гражданских в группы, – говорит он через несколько секунд. – Потом их будут убивать.
– И эта женщина…
– Да. – Я слышу, как он прокашливается. – Да. И ее тоже расстреляют, как и всех тех, кто, по их мнению, начинает протестовать против их режима или хоть каким-то образом связан с мятежниками. Они теперь убивают не только самых рьяных подстрекателей, – вносит ясность Кенджи. – Казнят и членов их семей, и друзей тоже. Так легче всего держать народ в повиновении. В результате те, кто остается в живых, как правило, предельно напуганы.
Мне приходится несколько раз сглотнуть, потому что тошнота подступает уже к самому горлу.
– Мы должны каким-то образом выручить их, – говорит Адам. – Может быть, нам удастся уничтожить солдат.
– Не исключено, только, ребята, в этом случае мне придется отпустить вас, верно? Я уже теряю силу, энергия убывает с удвоенной скоростью. И вы станете видимыми. Вы превратитесь в прекрасные мишени.
– Но у нас не остается выбора, так ведь? – спрашиваю я.
– Можно попробовать снять их снайперским методом, – предлагает Кенджи. – Совсем не обязательно вступать с ними в открытый бой. Такой вариант никто не запрещает. – Он замолкает, но тут же добавляет: – Джульетта, тебе раньше не приходилось оказываться в подобной ситуации. Пойми, я с радостью приму твое решение оставаться вне линии огня. Не все смогут выдержать то зрелище, которое очень скоро откроется нам, если мы все же решим следовать за этими солдатами. И я тебя не стану в этом винить. Тут нет ничего постыдного, пойми.
Я чувствую привкус металла во рту, но все же нагло вру ему:
– Со мной все будет в полном порядке.
Он выжидает всего пару секунд, потом говорит:
– Просто… ну хорошо… в таком случае прошу тебя, не бойся использовать свои способности, чтобы защищаться. Я понимаю, что тебе не нравится причинять людям боль и так далее, но эти ребята сюда тоже не прогуляться вышли. Уж они-то обязательно воспользуются своим шансом убить тебя.
Я киваю, хотя при этом знаю, что он этого все равно не увидит.
– Хорошо, – говорю я. – Да, я все понимаю.
Но при этом я чувствую, что начинаю паниковать.
– Пошли, – шепчу я.
Я не чувствую своих ног.
Двадцать семь человек выстроили в шеренгу. Они стоят бок о бок посреди большого пустого поля. Здесь мужчины, женщины и дети, все самого разного возраста. Большие и маленькие, высокие и низкие. Они стоят перед отделением из шести вооруженных солдат, готовящихся казнить их всех. Дождь не перестает лить. Он как будто стал злее и жестче. Вода обрушивается на нас сверху, отчаянно колотит всех и вся своими слезами, твердыми, как мои кости. Ветер – тот вообще, похоже, сошел с ума.
Солдаты еще что-то обсуждают. А именно как лучше убить несчастных. Как избавиться от двадцати семи пар глаз, уставившихся вперед. Кто-то тихо плачет, кто-то трясется от горя и ужаса, остальные держатся стоически, без страха глядя в лицо смерти.
Один из солдат стреляет.
Первый мужчина в шеренге оседает на землю, и мне кажется, будто кто-то хлестнул мне по спине кнутом. Самые разные эмоции пробегают по мне с огромной скоростью, и я боюсь сейчас лишиться чувств. Я цепляюсь за сознание с животным отчаянием, я пытаюсь сглотнуть слезы, заставить их убраться прочь с глаз, я пытаюсь не обращать внимания на боль, разрывающую меня изнутри пополам.
Я не понимаю, почему никто не шевелится, почему они продолжают стоять на месте, почему никто из гражданских не пытается убежать, спастись, и только потом до меня доходит, меня осеняет: бежать или сопротивляться тут бесполезно. Это не вариант. Они обречены. У них даже нет оружия. Никакого.
Зато у меня есть.
У меня есть пистолет.
Даже два.
Наступает подходящий момент, вот где мы должны проявить себя, вот где нам суждено сражаться, нам троим, троим постаревшим детям, чтобы спасти двадцать шесть человек. Спасти или погибнуть самим вместе с ними. Мой взгляд прикован к девчушке чуть постарше Джеймса, она широко раскрыла глаза от ужаса, она так напугана, штанишки спереди у нее уже намокли. И все это рвет меня на части, все это просто убивает меня, свободной рукой я уже тянусь к пистолету и говорю Кенджи, что я готова к бою.
Я вижу, что тот же солдат начинает прицеливаться уже во вторую жертву, и в тот же момент Кенджи отпускает нас.
Мы выхватываем из кобуры свои три пистолета, и мне кажется, что я слышу свист пуль даже еще до того, как они вылетают в воздух. Одна из них красной меткой попадает в шею солдата, хотя я не знаю, моя ли это пуля или нет.
Впрочем, сейчас это уже не так важно.
Мы должны справиться еще с пятью солдатами, и они теперь хорошо видят нас.
Мы бежим.
Мы уклоняемся от пуль, посланных нам вслед, и я вижу, как Адам падает на землю. Я вижу, что он продолжает стрелять, хотя не могу определить цель. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь отыскать Кенджи, но он исчез, и это меня радует. Еще три солдата падают замертво. Адам пользуется замешательством противника и укладывает наповал еще одного. Я стреляю в пятого со спины.
Я не знаю, убила я его или нет.
Мы кричим и просим гражданских следовать за нами, мы отводим их назад в жилые кварталы, время от времени крича на них и напоминая, чтобы они пригибались почаще и не попадались на глаза солдатам оздоровленцев. Мы говорим, что подмога скоро прибудет, а пока что мы делаем все возможное. Они тянутся к нам, хотят потрогать нас, поблагодарить от души и пожать нам руки, но у нас на это все нет времени. Мы должны переместить их в более или менее безопасное место и двигаться дальше, туда, где сейчас происходит основное сражение.
Я никак не могу забыть того мужчину, которого нам так и не удалось спасти. У меня не выходит из головы этот человек под номером двадцать семь.
Я не хочу, чтобы такое когда-либо повторилось на моих глазах.
Мы пробегаем милю за милей к своей цели, теперь уже ни от кого не прячась и не имея никакого определенного плана. Мы до сих пор не разговариваем друг с другом. Мы не стали обсуждать то, что успели сделать, или то, что нам еще предстоит. Мы знаем только то, что нам надо бежать вперед.
Мы следуем за Кенджи.
Он находит путь, петляя по вымершим жилым кварталам, и мы понимаем, что тут произошло что-то страшное. Нигде не видно признаков жизни. Маленькие металлические коробки, которые служат жильем для гражданских, полностью разрушены, но мы понятия не имеем, находились ли в них люди в момент невиданной катастрофы.
Кенджи напоминает нам о том, чтобы мы держали ухо востро и смотрели в оба.
Мы углубляемся в самый центр контролируемой территории, того куска земли, который предназначен для обитания гражданского населения. Наконец до нас доносится топот ног и шум машин.
Где-то рядом идут танки.
Они работают на электричестве, а потому почти не слышны, когда движутся по улицам, но я достаточно повидала их и знаю, что означает это тихое мурлыканье электродвигателей. Адам и Кенджи тоже хорошо знакомы с ними.
Мы идем на этот звук.
Нам приходится сражаться с ветром, который словно вознамерился не пускать нас больше вперед, как будто он знает, какой ужас ожидает нас там, а потому хочет отбросить назад, пытается защитить от кошмаров, происходящих в дальней части жилых кварталов. Ветер не хочет, чтобы мы все это увидели своими глазами. Он не хочет, чтобы мы погибли уже сегодня.
Где-то недалеко раздается взрыв.
Метрах в двадцати от нас вспыхивает огромное пламя, летящее вверх, в атмосферу. Языки его лижут землю, пожирая кислород, и даже дождь не в состоянии потушить огонь. Они раскачиваются из стороны в сторону на ветру, но потом смиряются и покорно затихают, умирая где-то высоко в небе.
Мы должны быть там, где только что родилось это пламя. Там произошло что-то серьезное и очень важное.
Мы пытаемся как можно скорее пройти через топкую часть дороги, где ноги увязают в грязи, сильно тормозя наше продвижение, и я перестала чувствовать холод. Мы бежим дальше, и я забыла о том, что промокла насквозь. Я только ощущаю приток адреналина, кочующего по моим конечностям, заставляя меня нестись вперед с пистолетом в руке, который я готова нацелить во врага, чтобы выстрелить.
Но как только мы добегаем до места взрыва, я понимаю, что еще немного – и я выроню свой пистолет.
Я едва не падаю на землю.
Я почти не верю своим собственным глазам.
Повсюду я вижу убитых, убитых и снова убитых.
Так-много-мертвых-тел-перемешанных-с-землей-и-вмятых-в-нее-что-я-не-могу-понять-они-наши-или-чужие-и-мне-удивительно-что-же-все-это-значит-и-я-уже-не-понимаю-саму-себя-и-зачем-этот-пистолет-у-меня-в-руке и-еще-я-думаю-обо-всех-этих-солдатах, я думаю-о-том-что-они-ведь-такие-же-как-и-Адам, как-и-миллион-других-измученных-осиротевших-душ-которые-просто-хотели-выжить-и-соглашались-на-любую-работу-что-бы-им-ни-предложили…
Мое сознание объявило войну самому себе.
Я часто моргаю, чтобы загнать слезы назад, чтобы исчезли и этот дождь, и весь этот ужас, и я понимаю, что должна шевелить ногами, я понимаю, что мне нужно двигаться вперед и проявлять храбрость. Я должна сражаться, нравится мне все это или нет, потому что мы не должны допустить, чтобы этот кошмар продолжался.
И в этот момент на меня кто-то нападает сзади.
Меня сбивают с ног. Я падаю на землю лицом в грязь, и я начинаю отчаянно лягаться, я хочу закричать и понимаю, что кто-то успевает выкрутить у меня из руки пистолет. Чей-то локоть упирается мне в спину, а Кенджи и Адам куда-то подевались, они, наверное, уже сражаются где-то в центре боевых событий, а я сейчас, наверное, умру. Я понимаю, что для меня все кончено, хотя все это кажется каким-то нереальным, как будто это просто увлекательная история, которую мне кто-то пересказывает. Потому что смерть – это нечто странное и отдаленное, и приходит она к незнакомым людям, к совершенно посторонним людям, и, уж конечно, со мной такое не может произойти, только не со мной, не с тобой и ни с кем из всех нас.
И все же все это происходит на самом деле.
Ствол пистолета прижимается к моему затылку, и чей-то сапог упирается мне в спину, а в рот уже набилась грязь. Сколько же бесполезных секунд я прожила и не прожила. Миллионы? Все они сейчас мелькают передо мной. Я ясно вижу их.
Кто-то переворачивает меня.
Тот, кто только что угрожал мне пистолетом, теперь нацелил его мне прямо в лицо. Он изучает меня так, будто вознамерился прочитать мои мысли. Я в смятении, я не понимаю, что может означать этот сердитый взгляд серых глаз, эта строгая линия сжатых губ, потому что он, похоже, не собирается нажимать на спусковой крючок. Он не убивает меня, и это, пожалуй, удивляет меня больше всего. Я буквально каменею.
Мне нужно снять перчатки.
Он что-то кричит, но что именно, я не понимаю, да и обращается он вовсе не ко мне. Он не смотрит на меня, он зовет кого-то издалека. Я пользуюсь этим моментом, стягиваю стальной кастет с левой руки и швыряю его на землю. Теперь нужно снять перчатку. Мне обязательно нужно снять перчатку, потому что только тогда появится единственный шанс выжить, но из-за дождя кожа сильно намокла и перчатка буквально прилипает к моей руке. Она никак не снимается, а солдат уже снова повернулся ко мне лицом. Он видит, что я задумала сделать, рывком поднимает меня на ноги, заламывает мне руки за голову и снова приставляет пистолет к затылку.
– Я знаю, что ты собираешься сделать, маленькая дрянь, – говорит он. – Мы про тебя слышали. Только шевельнись – я тебя сразу же пристрелю.
Но я почему-то не верю ему.
Мне кажется, что он не мог получить приказ стрелять в меня, потому что иначе он уже давно бы сделал это. Но он чего-то ждет. Он ждет чего-то такого, что я не могу понять, и мне нужно действовать стремительно. Надо срочно что-то предпринять, только я не знаю, что именно. Я только пытаюсь вцепиться в его руку своей, я хочу хоть как-то ослабить его хватку. Но он встряхивает меня, орет и велит перестать дергаться. Он так сжимает мне шею, что я начинаю задыхаться. Я сильней сжимаю ему предплечье, стараюсь избавиться от него, но мне уже не хватает воздуха. И теперь я уже не уверена в его намерениях сохранить мне жизнь, и я перестаю понимать смысл своих поступков. В этот миг я слышу его истошный крик.
Оказывается, я успела буквально раскрошить все кости в его руке.
Он падает на землю, бросает пистолет, хватается за искалеченную руку и так душераздирающе кричит, что я почти испытываю раскаяния по поводу того, что натворила.
Но вместо этого я пускаюсь наутек.
Но мне не удается пробежать и несколько метров, потому что я тут же врезаюсь сразу в трех солдат, которые мчатся на крик своего товарища. Они видят мое лицо и сразу же вспоминают, кто я такая. Лицо одного из них мне тоже кажется почему-то знакомым, как будто я и раньше видела его каштановые космы, и только тогда до меня начинает доходить: они хорошо знают меня. Эти солдаты видели меня вместе с Уорнером, когда я еще была у него на базе в качестве пленницы. Тогда он устроил целый спектакль, представив меня своим подопечным. Разумеется, они сразу же узнали меня и сейчас.
И уж они-то точно меня никуда не отпустят.
Эти трое сбивают меня с ног, и я снова падаю лицом в грязь. Они прижимают к земле мои руки и ноги, как будто намереваются оторвать все мои конечности сразу. Я тщетно стараюсь отбиться. Я стараюсь сосредоточиться, чтобы хоть как-то сфокусировать свою энергию, и я уже, кажется, почти справилась со своим рассудком, как вдруг
я ощущаю сильный удар в голову и почти теряю сознание.
Все звуки смешиваются, сливаются в ровный гул, краски сбиваются в расплывчатое пятно, и я не понимаю, что со мной происходит, потому что перестаю чувствовать собственные ноги. Я даже не могу точно сказать, иду ли я куда-то самостоятельно или же меня несут, хотя при этом ощущаю капли дождя. Я чувствую, как вода струится у меня по лицу, потом раздается лязг металла, я смутно слышу знакомый гул электрического двигателя, после чего дождь прекращается. Он пропадает совсем, и теперь я уверена только в двух вещах, причем в одной из них на все сто процентов.
Я нахожусь в танке.
Я скоро умру.
Я слышу завывание ветра, больше похожее на колокольный звон.
Потом этот звон переходит в бешеную какофонию, и ветер уже кажется реальной угрозой жизни, и я не перестаю думать о том, что этот звон кажется мне до боли знакомым. Голова у меня идет кругом, но мне нельзя сейчас лишаться чувств. Я должна понять, куда они меня везут. Надо постараться определить, где именно я нахожусь. Надо разобраться, куда мы направляемся, и я потихоньку поднимаю голову, стараясь делать это незаметно. Пусть они думают, что я по-прежнему нахожусь без сознания.
Солдаты едут молча.
Я зря надеялась на то, что смогу собрать хоть кусочки информации о том, куда мы направляемся, из их разговора. Они за все время поездки не произнесли ни единого слова. Они больше похожи на машины, на каких-то роботов, запрограммированных на выполнение определенной цели. Мне странно, мне интересно узнать, зачем им понадобилось увозить меня с поля боя, если требуется всего-навсего убить меня. И почему моя смерть должна стать такой особенной? И зачем теперь они выносят меня из танка навстречу бушующему злому ветру? Я осмеливаюсь чуточку приоткрыть глаза, и тут меня ожидает настоящий сюрприз. Поначалу я чуть не задохнулась от удивления.
Это тот самый дом.
Дом, стоящий на неконтролируемой территории, свежевыкрашенный в голубой цвет, как яйца малиновки. Это единственный дом в округе, который не развалился и не разрушился и сохраняет жилой вид в радиусе пятисот километров или даже больше. Именно про этот домик говорил тогда Кенджи, что это скорее всего ловушка. Именно здесь, как мне тогда сразу показалось, я должна была встретиться с отцом Уорнера. И только тут до меня все доходит. Как будто меня огрели по голове тяжеленной кувалдой. Причем все это происходит мгновенно. И осознание истины буквально разрывает мне мозг.
Андерсон должен быть именно здесь. Наверное, он хочет собственноручно убить меня.
Я для него ценный подарок.
Они даже звонят в дверной звонок.
Я слышу шарканье ног. Скрип половиц. Я слышу, как рвется ветер на свободе, и я предчувствую, что должно совершиться в ближайшие минуты. Я вижу, как Андерсон пытает меня до смерти самыми изощренными способами. Но еще я думаю о том, как бы мне выбраться из этой ситуации. Андерсон слишком умен. Наверное, он прикует меня цепями к полу и будет по одной отрубать мне руки и ноги. Он собирается насладиться моими мучениями по полной программе.
Он сам открывает нам дверь.
– А, это вы, джентльмены, большое спасибо, – говорит он. – Прошу следовать за мной.
Я чувствую, как солдат, несущий меня на руках, перемещает мое мокрое обмякшее и ставшее сразу тяжелым тело, и меня всю неожиданно пронизывает холод, меня охватывает дрожь. Очевидно, слишком долго я бежала под проливным дождем…
Меня трясет, но только не от страха.
Я вся горю, но не от гнева.
Я, кажется, вне себя, и сейчас, даже если бы мне представилась возможность защищаться, я, наверное, не знала бы, что и как должна делать. Просто удивительно, сколько раз за сегодня я уже могла бы встретить свой конец.
От Андерсона исходит аромат дорогого одеколона. Я чувствую этот запах, даже несмотря на то что нахожусь на руках совсем другого мужчины. Надо признаться, что этот запах мне нравится, и от этого я начинаю беспокоиться. Он закрывает за нами дверь, предварительно отправив остальных солдат заниматься их делами. По сути, это означает, что они отправятся снова убивать людей.
Теперь мне кажется, что у меня начались галлюцинации.
Я вижу зажженный камин, такой, о которых я читала в книгах, но наяву не встречала ни разу. Я вижу уютную гостиную с мягкими плюшевыми диванчиками. Пол украшает толстый ковер с восточным рисунком. На каминной полке стоят какие-то фотографии, которые со своего места я рассмотреть не могу, а Андерсон требует, чтобы я очнулась. Он говорит, что мне следует принять ванну, потому что, дескать, я успела сильно перепачкаться и, мол, так дела у нас не пойдут. Он еще добавляет, что я нужна ему проснувшаяся и адекватная, а то иначе будет совсем не интересно, и мне начинает казаться, что я окончательно сошла с ума.
Потом я слышу тяжелые шаги. Кто-то поднимается по лестнице, и мое тело также перемещается наверх вместе с шагами. Противно пищит открываемая дверь. Еще чьи-то шаги, слышны какие-то слова, но разобрать их я уже не в состоянии. Кто-то кому-то что-то говорит, потом меня роняют на жесткий и холодный пол.
Я слышу, как начинаю невольно хныкать.
– Только осторожнее, нельзя дотрагиваться до ее кожи. – Это единственное предложение, которое мне все-таки удается разобрать. И еще отдельные слова: «купать», «выспаться», «утром» и, наконец, «нет, не думаю» и «очень хорошо». После этого какая-то дверь с шумом захлопывается. Этот звук раздается где-то рядом с моей головой.
Кто-то пытается снять с меня костюм.
Я прихожу в себя, я моментально реагирую на этот звук и тут же чувствую, как все мое тело словно разрывается на части. Боль достигает моей головы, и только теперь я начинаю понимать, в чем тут дело. Я даже не помню, когда я в последний раз что-то ела. Я не спала уже больше суток. Я вся промокла, голова у меня разболелась, мне выкручивали руки и ноги и истязали меня как хотели, и теперь эта боль проявила себя. Но я не позволю снимать с себя одежду ни одному незнакомцу. Лучше сразу умереть.
Но голос, доносящийся до меня, совсем не мужской. Он звучит довольно мягко и спокойно, с какой-то материнской заботой. Женщина обращается ко мне на каком-то непонятном языке, а может быть, я настолько вымоталась, что сама не понимаю уже простых слов. Она как будто пытается успокоить меня. Она массирует мне спину, затем я слышу, как включили воду, и мне становится тепло. Оно словно окутывает меня, и я чувствую горячий пар. Наверное, я нахожусь в ванной комнате, и я вспоминаю о том, что горячий душ в последний раз я принимала еще тогда, когда находилась на базе у Уорнера.
Я хочу открыть глаза, но у меня это не получается.
На веки как будто навалились две наковальни. Вокруг все черное и непонятное, и я с трудом вспоминаю, где я, кто я и что со мной случилось. Сквозь щелочки глаз я все же кое-что вижу: это сияющий фарфор, значит, я действительно нахожусь с ванной комнате. Я пытаюсь забраться в саму ванну, несмотря на слабый протест женщины.
Я переваливаюсь через бортик ванны прямо в одежде, в перчатках и сапожках и испытываю нечеловеческое наслаждение, о котором не смела раньше и мечтать.
Тело начинает оттаивать, зубы уже не стучат, мышцы понемногу расслабляются. Волосы плывут по воде и щекочут мне нос.
Я погружаюсь в ванну с головой.
И ЗАСЫПАЮ.
Я просыпаюсь в постели, похожей на рай, в одежде, принадлежащей какому-то мальчишке.
Мне тепло и уютно, но все еще я ощущаю дискомфорт в теле. Голова по-прежнему болит, и я не совсем понимаю происходящее. Я сажусь на кровати и оглядываюсь по сторонам.
Это чья-то спальня.
Я укутана в сине-оранжевые простыни, разрисованные маленькими рукавицами для игры в бейсбол. В комнате стоит небольшой письменный стол с таким же маленьким стульчиком, шкафчики для одежды и для книг, наверху у каждого выставлены пластмассовые игрушки-сувениры. Я вижу самую обыкновенную дверь с привычной медной ручкой. Дверь, по всей видимости, ведет наружу. Я вижу высокие зеркала, раздвигающиеся в стороны, за которыми, судя по всему, находится стенной шкаф. Направо от меня стоит прикроватная тумбочка с будильником и стаканом воды, за который я тут же судорожно хватаюсь.
И выпиваю его до дна с какой-то неприличной скоростью.
Я выбираюсь из кровати и обнаруживаю, что одета в темно-синие шорты, которые мне так велики в талии, что вот-вот упадут вниз. Еще на мне серая футболка с каким-то логотипом, причем тоже непомерно большая. Носков на мне нет, равно как и перчаток.
И никакого нижнего белья.
Вообще никакого.
Мне интересно, а что будет, если я попытаюсь выйти за пределы этой комнаты? Попытаться все же стоит. Я понятия не имею, почему я оказалась именно тут. И почему я до сих пор еще жива.
Перед зеркальным стенным шкафом я замираю.
Волосы мне вымыли, и теперь они обрамляют мое лицо густыми мягкими волнистыми локонами. Кожа чистая и, если не считать нескольких царапин, безупречная. Глаза широко распахнуты. Странная яркая смесь сине-голубого, мигая, смотрит из зеркала на меня, одновременно удивленная и бесстрашная.
Но что касается шеи…
Шея представляет собой один громадный кровоподтек, который портит общее впечатление от моей особы. Я даже не представляла себе, как сильно душил меня вчера тот солдат, пытаясь скорее всего разделаться со мной окончательно. Да, кажется, это было именно вчера. Но только теперь я понимаю, что мне очень больно глотать. Я резко выдыхаю и прохожу зеркала. Надо найти способ выбраться отсюда.
От одного моего прикосновения дверь открывается.
Я вглядываюсь в коридор в поисках признаков жизни. Я понятия не имею, сколько сейчас времени и вообще во что меня угораздило впутаться. Я не знаю, есть ли в этом доме кто-нибудь еще, кроме Андерсона, и что это за женщина, помогавшая мне в ванной комнате, и мне придется самостоятельно оценивать ситуацию. Нужно постараться определить, насколько опасно мое нынешнее положение, и выяснить, смогу ли я разработать план своего спасения.
Я на цыпочках подхожу к лестнице, стараясь ступать бесшумно.
Но из этого у меня ничего не получается.
Ступеньки скрипят и стонут при каждом моем шаге, и я не успеваю ретироваться, потому что в тот же миг слышу, как он сам снизу зовет меня по имени.
Андерсон находится внизу, на первом этаже.
– Не стоит стесняться, – говорит он. Я слышу шорох бумаги. – У меня здесь нашлась еда для тебя. Я же знаю, что ты проголодалась.
Неожиданно сердце у меня начинает отчаянно колотиться где-то в горле. Я не успеваю продумать все варианты своего поведения, и я вынуждена признать, что мне невозможно было бы спрятаться в его же собственной берлоге.
Поэтому я спускаюсь по лестнице к нему.
Он все такой же красавец, каким был прежде. Идеальная прическа, гладкие блестящие волосы, свежевыглаженная накрахмаленная рубашка, отутюженный костюм. Он сидит в гостиной на одном из уютных крохотных диванчиков-кресел, на коленях у него накинут легкий плед. Возле ручки кресла я замечаю выдающуюся, хотя и несколько грубоватую, трость с искусной резьбой. В руке он держит газету и какие-то бумаги.
До меня доносится аромат кофе.
– Прошу, – обращается он ко мне, совершенно не удивленный моим внешним видом, – присаживайся.
Я послушно сажусь.
– Как ты себя чувствуешь? – интересуется он.
Я смотрю на него, но ничего не отвечаю.
Он понимающе кивает:
– Да-да, я вижу, ты весьма удивлена встретить меня именно здесь. Милый домик, верно? – Он оглядывается по сторонам. – Я решил сохранить его сразу же, как только перевез свою семью туда, что сейчас принято называть Сектором 45. Сектор должен был принадлежать мне, в конце концов. Оказалось, что это идеальное место, где можно сохранить свою жену. – Он машет рукой куда-то в сторону. – Дело в том, что она не очень комфортно чувствует себя на контролируемой территории. – Он говорит мне все это с таким видом, будто я должна отчетливо понимать, что он вообще имеет в виду.
Сохранить свою жену? О чем это он?
Хотя мне самой странно думать о том, что его слова вообще могут меня хоть как-то удивить или обескуражить.
Похоже, что Андерсон заметил легкое смущение у меня на лице. Ему тоже кажется это занятным.
– Неужели я должен расценивать это так, что мой влюбленный сыночек так и не удосужился рассказать тебе о своей любимой мамочке? Значит, он так и не сумел распространиться на тему, как сильно он любит то самое существо, которое его породило когда-то.
– Что? – только и удается вымолвить мне.
– Я действительно поражен, – признается Андерсон, но вид при этом у него такой, словно он вовсе и не поражен ничем. – Странно, почему он не рассказал тебе про свою больную, давно хворающую мать, которая живет в этом доме. А он не говорил тебе, что именно поэтому и стремился остаться именно здесь, в этом секторе? Нет? Вообще ничего не говорил? – Он осуждающе качает головой. – Я буквально сражен, – снова лжет мне Андерсон.
Я стараюсь успокоить свое разогнавшееся в галоп сердце, пытаюсь догадаться, зачем он все это мне рассказывает, стараюсь угадать, что произойдет дальше, но он постоянно опережает меня, и ему удается удивлять меня снова и снова.
– Когда меня выбрали Верховным главнокомандующим, – продолжает Андерсон, – я должен был оставить мать Аарона здесь, а его самого забрать с собой в командный пункт стратегического назначения. Но мальчишка не хотел оставлять мать одну. Ему приспичило самому заботиться о ней. Он, видите ли, считал своим долгом оставаться с ней, как какой-то глупый ребенок, – говорит он, повышая под конец голос так, словно он забыл, где он находится и с кем разговаривает. Андерсон шумно сглатывает и старается поскорей прийти в себя и вернуть себе свое обычное хладнокровие.
А я жду.
Жду, когда же на мою голову обрушится заготовленная заранее наковальня.
– Он не говорил тебе, сколько еще достойных бойцов мечтало стать во главе Сектора 45? Сколько у нас было прекрасных кандидатов на эту должность? Ему ведь тогда было всего восемнадцать лет! – Он смеется. – Все посчитали, что я попросту сошел с ума. Но я решил дать ему такой шанс. Я подумал, может быть, ему пойдет впрок такая работа и сознание собственной ответственности.
Я продолжаю ждать.
Глубокий вздох. Затем:
– А он говорил тебе о том, что ему пришлось сделать, чтобы доказать, что именно он достоин занять данную должность?
Вот, начинается.
– Он не говорил тебе, что я заставил его сделать, чтобы именно его посчитали достойным?
Внутри меня уже все давно умерло.
– Нет, – говорит Андерсон, причем глаза его словно загораются в этот миг. – Я подозреваю, что об этом он тебе даже не упоминал, верно? Могу поспорить, что об этой стороне своей жизни он предпочел умолчать. Я угадал?
Я не хочу этого даже слышать. Я ничего не хочу узнавать. И больше выносить этой пытки я уже не могу…
– Не волнуйся, – говорит Андерсон, – я сам не стану проявлять инициативу. Пусть он лично сам поделится с тобой интереснейшими подробностями.
Я уже неспокойна. Я совсем неспокойна и начинаю впадать в панику.
– Я скоро должен буду возвратиться на базу, – говорит мне Андерсон, просматривая какую-то документацию. Его, похоже, совсем не беспокоит то, что наш разговор фактически представляет собой его монолог. – Я не могу оставаться долго под одной крышей, как его мамаша. К тому же я плохо нахожу общий язык с больными людьми, к сожалению. Хотя здесь для меня местечко отыскалось довольно симпатичное, учитывая все сложившиеся обстоятельства. Я иногда использую его как свою штаб-квартиру, чтобы именно отсюда наблюдать за тем, что происходит в жилых кварталах контролируемой территории.
А бой идет.
Сражение продолжается.
Там не прекращается кровопролитие. Там остались Адам, Кенджи, Касл и другие…
Как же я могла забыть обо всем этом
Перед мысленным взором мелькают страшные, ужасающие картины того, что могло за это время произойти там, снаружи. И мне даже трудно представить, что именно там случилось. В порядке ли они. Знают ли о том, что я жива. Удалось ли Каслу освободить Брендана и Уинстона.
Может быть, кто-то из тех, кого я знаю, уже погиб.
Я оглядываюсь по сторонам безумным взглядом. Я встаю со своего места, убежденная в том, что все это представление было лишь хорошо продуманной ловушкой, и сейчас мне обязательно нанесут страшной силы удар сзади, или кто-то уже поджидает меня на кухне с огромным ножом. Я начинаю задыхаться, мне явно не хватает воздуха. Что-же-делать-что-делать-что-делать… Наконец я выдаю:
– Что я вообще тут делаю? Зачем вы меня сюда привезли? Почему до сих пор не убили?
Андерсон внимательно смотрит на меня. Склоняет голову набок и говорит:
– Ты меня очень расстроила, Джульетта. Очень, очень сильно расстроила. Ты поступила очень плохо.
– Что? – Другого я ничего сказать не в состоянии. – Вы о чем? – Мне приходит в голову вопрос: а он вообще знает, что случилось с Уорнером? Еще немного, и я раскраснеюсь до корней волос.
Но он только глубоко вздыхает. Хватается за трость, стоящую рядом с его диванчиком. Ему приходится сильно напрячься, опираясь на трость, чтобы подняться на ноги. И даже при всем этом я вижу, что все тело его сильно дрожит.
Он стал калекой.
– Это ты со мной сделала, – поясняет Андерсон. – Тебе все же удалось взять надо мной верх. Ты прострелила мне обе ноги. Ты чуть было не выстрелила мне в сердце и похитила моего сына.
– Нет, – задыхаюсь я, – это была не…
– Это все ты, – обрывает он меня. – И теперь я вынужден наверстать упущенное.
Дышать. Я напоминаю себе о том, что надо постоянно дышать.
– Просто удивительно, – говорит Андерсон, – что ты тогда была совершенно одна. В комнате находилось три человека. Ты, я и мой сын. Мои солдаты самым тщательным образом обыскали все вокруг в поисках подмоги, но выяснилось, что ты тогда действительно пришла одна. – Пауза. – Я-то решил, что ты явилась с целой командой помощников. Видишь, я и подумать не мог, что ты такая отважная и решишься встретиться со мной один на один. Но ты сумела разоружить меня и освободить заложников! Тебе для этого пришлось тащить на себе двух взрослых мужчин, не считая моего сына, чтобы доставить их в безопасное место. И как тебе это удалось – я отказываюсь понимать.
И тут до меня доходит: выбор же так прост.
Либо я рассказываю ему правду про Адама и Кенджи, чем ставлю их жизнь под риск, так как Андерсон тут же начнет охоту на них, либо я принимаю его заблуждение за истину.
Я встречаюсь с ним взглядом.
Киваю. И говорю:
– Вы называли меня глупой девчонкой. Вы говорили тогда, что я слишком труслива и не могу даже защитить саму себя.
Впервые я замечаю дискомфорт в его поведении и взгляде. Наверное, он думает, что я смогу повторить все это еще раз при желании.
И мне тоже начинает казаться, что, да, конечно, смогу. Какая прекрасная мысль!
Но пока что мне еще интересно узнать, зачем же все-таки я ему понадобилась. Почему он так долго разговаривает со мной. Я не тороплюсь немедленно нападать на него. Я понимаю, что у меня перед ним имеется определенное преимущество. Я с легкостью опережу его действия.
Андерсон прокашливается.
– Я собирался вернуться на командный пункт, – говорит он и набирает в легкие побольше воздуха. – Но теперь стало ясно, что моя работа здесь еще не доведена до конца. Ваши люди усложняют мне жизнь, и нам становится все труднее и труднее просто убивать гражданских. – Пауза. – Вернее, даже не так. Убивать их как раз совсем нетрудно. Только это становится непрактично. – Он смотрит на меня. – Если бы я их всех переубивал, тогда кем я стал бы править, верно?
Он смеется. Смеется так, будто только что рассказал мне забавную шутку.
– Что вы хотите от меня? – спрашиваю я.
Он снова набирает в легкие воздух, улыбается и произносит:
– Должен признаться, Джульетта, ты сумела произвести на меня сильное впечатление. Ты одна сумела одолеть меня. Ты проявила прозорливость и взяла в заложники моего сына. Ты выручила двух своих товарищей и вызвала настоящее землетрясение, чтобы спасти всех остальных! – Он снова смеется. Хохочет так, что не может остановиться.
А я и не собираюсь говорить ему, что далеко не все сказанное им правда.
– Теперь я вижу, что мой сын был прав. Ты могла бы стать для нас бесценной, особенно сейчас. Ты знаешь все то, что происходит там у них. Гораздо лучше, чем это запомнил Аарон.
Значит, Уорнер уже виделся с отцом.
И раскрыл ему все наши тайны. Конечно же. Странно еще, что это меня удивляет.
– Ты могла бы помочь мне уничтожить всех своих дружков, – продолжает Андерсон. – И рассказать мне все то, что нам сейчас крайне необходимо узнать. Ты могла бы поведать мне и о других уродцах, о том, на что они способны, в чем заключается их сила и слабость. Ты могла бы провести меня в их убежище. Ты бы сделала все, что я приказал бы тебе сделать.
Мне так и хочется плюнуть ему в лицо.
– Я скорее умру, – говорю я. – Лучше закопайте меня заживо.
– Сомневаюсь, что для тебя это было бы лучше, – говорит он и переносит вес на трость, чтобы было удобнее стоять. – Я думаю, ты сразу изменила бы свое решение, если бы только почувствовала, как начинает плавиться кожа у тебя на лице. Но, – тут же добавляет он. – Я не такой жестокий. Я даже не буду рассматривать такой вариант, если, конечно, тебе вообще интересно это узнать.
Жуткий, страшный человек.
Он широко улыбается. Видимо, мое молчание его вполне удовлетворяет.
– Да, я так и думал.
В этот миг распахивается входная дверь.
Я не шевелюсь. И не оборачиваюсь. Может быть, мне не хочется узнать, что именно сейчас со мной произойдет, но тут я слышу, как Андерсон приветствует вошедшего. И даже приглашает его пройти в дом. Просит его поздороваться с гостьей.
В поле моего зрения появляется Уорнер.
Меня внезапно охватывает страшная слабость. Одновременно я ощущаю некое подобие страха. Мне буквально становится нехорошо. Уорнер молчит. Он одет в свой идеальный костюм, он с такой же безупречной прической и выглядит точно так же, как в самый первый раз, когда я только увидела его. Только взгляд у него сейчас другой. Он смотрит на меня, и я вижу, что он чем-то потрясен, в его глазах такая боль, и мне кажется, что он сам сейчас неважно себя чувствует.
– Ну что, детки, вспомнили друг друга, да? – Андерсону одному снова становится смешно.
Уорнер дышит так, будто только что бегом взобрался на гору, и выглядит, словно не понимает, что тут происходит, почему он все это созерцает. Он смотрит на мою шею, представляющую собой один громадный кровоподтек, что значительно портит мой общий вид, и на лице его отражается некая смесь ужаса и злобы. Мне кажется, что у него при виде перенесенных мной страданий просто разрывается сердце. Он глядит на мою футболку, шорты, и у него невольно раскрывается рот. Но он тут же внутренне сдерживает себя и мгновенно стирает с лица все проявления эмоций. Он хочет сделать вид, что абсолютно равнодушен ко всему происходящему, но я вижу, как взволнованно опускается и вздымается его грудь. Он начинает говорить, но не так громко, как я ожидала.
– Что она здесь делает?
– Я решил ее подобрать для нас, – попросту заявляет Андерсон.
– Зачем? – удивляется Уорнер. – Ты же говорил, что тебе она не нужна…
– Ну… – Андерсон что-то обдумывает. – Это не совсем так. Я, конечно, многое бы выиграл, если бы держал ее при себе, но в последний момент я решил, что ее общество перестало меня интересовать. – Он отрицательно качает головой. Смотрит на свои ноги и тяжело вздыхает. – Как же меня расстраивает ощущать себя калекой. – И тут же снова хохочет. – Просто невероятно расстраивает. Но, – улыбается он, – я по крайней мере знаю способ, как все это можно поправить. Вернуть все в прежнее состояние. Это будет самое настоящее волшебство.
В его глазах появляется какой-то непонятный огонек, злобная улыбка играет на его губах, и от этого мне снова становится не по себе.
– Что вы хотите этим сказать? – спрашиваю я, боясь услышать ответ.
– Мне странно, что ты спрашиваешь меня об этом, дорогая моя. То есть ты думаешь, что я не заметил вылеченное плечо моего сыночка? Оно же стало как новенькое! – Он смеется. – Разве я не должен был задуматься, почему он вернулся не только не искалеченный, но, напротив, полностью исцеленный? На нем нет шрамов, он не испытывает слабости, как будто в него вообще никто никогда не стрелял! Настоящее чудо, – говорит он. – И это чудо подвластно, как сообщил мне мой сын, двум вашим девушкам-уродцам.
– Нет.
Я чувствую, как внутри меня рождается самый настоящий ужас. Он буквально ослепляет меня.
– Да-да. – Он переводит взгляд на Уорнера. – Правда же, сынок?
– Нет, – задыхаюсь я. – Боже мой! Что вы с ними сделали? ГДЕ ОНИ?!..
– Успокойся, – обращается ко мне Андерсон. – С ними все в полном порядке. Я просто забрал их себе, так же как и тебя. Они мне нужны живые и здоровые. Если, конечно, вылечат меня, как ты полагаешь?
– Ты знал об этом? – в отчаянии поворачиваюсь я к Уорнеру. – Это ты сделал? Ты знал…
– Нет, Джульетта, – отвечает он. – Я клянусь, это была не моя идея…
– Вы оба волнуетесь на пустом месте, – говорит Андерсон, лениво махнув рукой в нашу сторону. – У нас есть более важные дела, на которых следовало бы сосредоточить свое внимание. Более интересные и срочные.
– О чем это ты? – удивляется Уорнер. – Похоже, он перестал дышать.
– О справедливости, сынок. – Андерсон переводит взгляд на меня. – Я говорю о справедливости. Мне нравится наводить порядок и возвращать все на свои места. Я ждал твоего приезда. А потому готов показать тебе, что же я все-таки имею в виду. И это, – добавляет он, – нужно сделать в первую очередь. – Теперь он внимательно смотрит на Уорнера. – Ты меня слушаешь? Теперь внимание. Смотришь?
Он достает пистолет.
И стреляет мне в грудь.
Мое сердце взорвалось.
Меня отбрасывает назад, я путаюсь в своих собственных ногах и в итоге падаю на пол, шлепаясь головой о ковер, при этом руки совершенно не помогают мне смягчить удар. Я ощущаю невероятную, непередаваемую словами боль, такую, которую даже представить себе невозможно. Как будто у меня в груди разорвался динамит, как будто меня подожгли изнутри и все вокруг почему-то начинает замедляться.
«Вот так, наверное, и умирают», – проплывает у меня в голове.
Я моргаю, и это событие тоже занимает немало времени. Перед собой я вижу несколько расплывчатых неясных образов, раскачивающиеся блики, не более того, и их неестественные движения сливаются воедино. Звуки спутаны и искажены, они то слишком высокие, то, наоборот, чересчур низкие, и, главное нечеткие, чтобы было возможно хоть что-то разобрать. Они как ледяные электрические разряды, волнами путешествующие по моим жилам. Такое впечатление, что все мое тело заснуло, а теперь пытается снова пробудиться.
Теперь перед собой я вижу лицо.
Я пытаюсь сосредоточиться, чтобы определить его форму, цвет, чтобы все у меня перед глазами сфокусировалось, но это очень, очень трудно сделать. Неожиданно мне становится трудно дышать, мне начинает казаться, будто у меня в горле появились острые лезвия, будто мои легкие проколоты, и чем больше я моргаю, тем сильнее расплывается передо мной картинка. Очень скоро я понимаю, что едва дышу, и я вдруг вспоминаю детство, когда доктора заявили, что я страдаю приступами астмы. Но они ошибались, мое неровное поверхностное дыхание не имело ничего общего с астмой. Оказалось, причиной всему – беспокойство и паника. Но сейчас мои ощущения похожи на те, что я испытывала тогда, когда была маленькой. Это как будто я пытаюсь набрать в легкие побольше воздуха через очень тоненькую соломинку. Как будто легкие закрылись, объявили каникулы. У меня кружится голова, я уже плохо соображаю. И эта боль, боль, нескончаемая боль. Боль ужасная. Это самое страшное. Она нескончаема.
Внезапно я слепну.
Я скорее чувствую кровь, а не вижу ее, я чувствую, как она выливается из меня, а я продолжаю моргать, и моргать, и моргать в тщетной попытке восстановить зрение. Но я не вижу ничего – только белую дымку. Я ничего не слышу, только удары сердца в ушах и еще свое собственное короткое, поверхностное дыхание. Мне жарко, нестерпимо жарко. А кровь такая свежая и теплая, она лужицей растекается подо мной и вокруг меня.
Жизнь вытекает вместе с ней, и я думаю о смерти, я думаю о том, какую короткую жизнь я прожила, как мало мне досталось пожить. Как я провела ее всю в страхе, как никогда не могла постоять за себя, как хотела стать кем-то другим, тем, кем хотят стать все. Целых семнадцать лет я пыталась вогнать себя в шаблон, с которым, как я считала, остальным будет намного комфортнее и безопаснее.
Но ничего не помогало.
Итак, я умру, так ничего и не достигнув. Я никто. Я всего лишь глупая девчонка, истекающая кровью на полу в доме у психопата.
И я думаю, что, если бы мне пришлось все начать заново, я бы поступила по-другому.
Я была бы лучше. Я бы изменила себя. Я сделала бы другим этот жалкий и беспомощный мир.
И начала бы я с того, что убила бы Андерсона.
Плохо только то, что я скоро умру.
Глаза у меня открыты.
Я оглядываюсь по сторонам и думаю – что за странный вариант жизни после жизни? Непонятно, при чем тут присутствующий здесь Уорнер и почему я до сих пор не могу двигаться, да еще эта невероятная непроходящая боль! Что еще более странно – я вижу перед собой Соню и Сару. И я даже не стараюсь понять, как и почему они тут оказались.
А еще я слышу.
Звуки становятся более отчетливыми, и так как мне трудно поднять голову, я решаю вместо этого сосредоточиться на разговоре, доносящемся до моих ушей.
Они спорят.
– Вы должны! – кричит Уорнер.
– Но мы не можем… мы не можем даже д-дотрагиваться до нее, – заявляет Соня, чуть не плача. – Мы никак не сможем ей помочь…
– Я не могу поверить, что она умирает, – захлебываясь слезами, выдавливает Сара. – Я сначала не поверила, что вы говорите правду…
– Она не умирает! – возражает ей Уорнер. – Она не умрет! Пожалуйста, выслушайте меня, я вас прошу! – в отчаянии умоляет он. – Вы можете ей помочь. Я пытаюсь до вас достучаться. Вам всего-навсего нужно дотронуться до меня, и я впитаю вашу силу, ее можно будет проводить через меня. Я смогу управлять вашей энергией и перенаправлять ее…
– Но этого не может быть, – упрямствует Соня. – Это же… Касл нам ничего подобного не говорил… Он бы обязательно нам все рассказал, если бы вы умели делать нечто подобное…
– Господи, прошу вас, послушайте же меня, – настаивает Уорнер, хотя голос у него уже начинает срываться, – я же не пытаюсь вас обмануть…
– Вы нас похитили! – одновременно выкрикивают девушки.
– Это был не я! Это не я вас похитил!..
– С какой стати мы должны вам верить? – спрашивает Сара. – Откуда мы знаем, что это не вы с ней сотворили?
– Почему же вам наплевать на нее? – Он тяжело дышит. – Как вы можете оставаться безразличными? Неужели вам все равно, что она истекает кровью… а я-то думал, что вы с ней подруги…
– Разумеется, нам не все равно! – возмущается Сара. – Но только как мы ей можем сейчас помочь? Куда мы ее заберем? Кому покажем? К ней никто не может прикасаться, и она уже потеряла слишком много крови… вы сами посмотрите на…
Тяжелый вздох.
– Джульетта!..
Шаги рядом со мной топ-топ-топ. Где-то у самой головы. Все звуки снова будто сталкиваются один с другим, сбиваются и кружатся возле меня. Не могу поверить в то, что я еще не умерла.
Даже представить не могу, сколько времени я лежу вот так.
– Джульетта! ДЖУЛЬЕТТА!!!
Голос Уорнера похож на веревку, за которую я хочу ухватиться. Я хочу поймать ее конец, завязать его вокруг пояса, чтобы он вытянул меня из этого парализованного мира, куда я попала, как в капкан. Я хочу сказать ему, чтобы он не волновался, что все в порядке, все будет хорошо, потому что я уже приняла это, я уже готова умереть, только я не могу. Я ничего не могу сказать. Я почти не дышу, я не могу шевелить губами. Я мучительно дышу и удивляюсь, почему мое тело до сих пор никак не может сдаться.
Но вот Уорнер зачем-то встает надо мной, над моим истекающим кровью телом, широко расставив ноги, но так осторожно, чтобы ни в коем случае не задеть меня. Он хватает меня сразу за обе руки выше локтей и говорит:
– С тобой все будет в порядке. Мы сейчас все сделаем… они помогут мне все поправить… ты поправишься. – Он глубоко дышит. – Ты будешь абсолютно здорова. Ты меня слышишь? Джульетта, ты меня слышишь?
Я моргаю и смотрю на него. Я моргаю-моргаю-моргаю-моргаю и понимаю, что меня по-прежнему поражают его глаза. Какой восхитительный оттенок зеленого!
– Каждая из вас пусть возьмет меня за руку! – кричит он девушкам, продолжая крепко держать меня за руки у самых плеч. – Начали! Прошу вас! Умоляю вас!..
И почему-то они решают послушаться его.
Может быть, они увидели что-то в выражении его лица, в его взгляде, в нем самом. Может быть, они увидели то же, что и я в своей туманной расплывчатой перспективе. Отчаяние, боль и страдания как будто впечатались в его лицо, в то, как он смотрит на меня, словно он сам умрет, если сейчас погибну я.
И мне приходит на ум одна мысль – какой удивительный прощальный подарок от этого мира.
Ведь, в конце концов, я не умерла в одиночку.
Я снова ничего не вижу.
В мое тело вливается жар, причем с такой силой, что он буквально заливает мне глаза. Я ничего больше не ощущаю, только этот жар, жар обжигающий наполняет меня всю изнутри – мои кости, нервы, кожу, каждую мою клеточку.
Все мое тело как будто полыхает.
Сначала я приняла этот жар за ту же боль в своей груди, исходящую из отверстия на том месте, где у меня раньше находилось сердце, но постепенно я начинаю понимать, что этот жар не вызывает никакой боли. Наоборот, он обладает некой силой, мощью, он почему-то мне даже приятен. Мое тело не отвергает его. Оно не собирается ни уклоняться от него, ни защититься.
Я чувствую, как отрывается моя спина от пола, и вдруг огонь охватывает мои легкие и я начинаю жадно хватать ртом воздух. Я дышу яростно и жадно, как будто это сейчас и есть самое главное, без чего я не смогу существовать. Я пью кислород, я пожираю его, захлебываюсь им, глотаю его с чудовищной скоростью, и все мое тело вздымается волнами, стараясь поскорее прийти в норму.
В груди такое ощущение, будто ее залатали, будто плоть перерождается и обновляется, исцеляясь в каком-то нереальном темпе, и я моргаю, дышу, верчу головой, стараясь хоть что-то разглядеть вокруг себя, но все остается по-прежнему размытым и неясным, хотя, в общем, мне уже легче справляться с самой собой. Я чувствую пальцы на руках и ногах, я ощущаю все свои конечности, я снова слышу, как бьется мое сердце. Неожиданно лица надо мной становятся ясными и отчетливыми.
И жар в тот же миг куда-то пропадает.
Руки исчезают вместе с ним.
Я снова в бессилии замираю на полу.
И погружаюсь в кромешную темноту.
Уорнер спит.
Я это знаю, потому что он спит рядом со мной. Здесь достаточно темно, но, открыв глаза и недолго поморгав, я понимаю, что на этот раз зрение вернулось ко мне. Я мельком гляжу в окно и вижу, как луна, переполненная светом, бросает его в эту небольшую комнату.
Я все еще нахожусь здесь. В доме у Андерсона. В комнате, которая раньше скорее всего была спальней Уорнера.
А он сам спит на подушке рядом со мной.
Черты его лица такие божественные и неземные в лунном свете! Его лицо обманчиво спокойно и невинно. И я думаю о том, что это просто невозможно. Вот я, а вот и он лежит рядом со мной. А я – рядом с ним.
И мы вместе лежим на его детской кровати.
И он спас мне жизнь.
Невозможно – какое же это глупое слово!
Я чуть шевельнулась, но Уорнер реагирует моментально. Он резко садится в кровати, его грудь вздымается и опускается, он часто моргает. Потом смотрит на меня, видит, что я проснулась, что у меня открыты глаза, и замирает на месте.
Мне хочется сказать ему очень многое. Я должна рассказать ему об очень многом. Мне нужно очень многое сделать, многое обдумать, много чего решить.
Но сейчас у меня всего один вопрос.
– Где твой отец? – шепотом спрашиваю я.
Уорнер отвечает не сразу, а чуть подумав:
– Он вернулся на базу. Уехал сразу после… – снова секунда тишины, потом: – …после того как выстрелил в тебя.
Невероятно.
Он оставил меня истекать кровью в своей гостиной. Какой милый подарочек – вот, мол, сыночек, теперь сам убирай. Какой милый урок для сына. Влюбляйся и смотри, как я пристрелю твою возлюбленную.
– Значит, он не знает, что я здесь? – спрашиваю я Уорнера. – Он не знает, что я жива?
Уорнер отрицательно мотает головой:
– Нет.
«Хорошо, – думаю я. – Очень хорошо. Пусть уж лучше думает, что я умерла».
Уорнер все еще смотрит на меня. Он смотрит и смотрит, как будто хочет дотронуться до меня, но боится приближаться. Наконец он шепчет:
– С тобой все в порядке, любовь моя? Как ты себя чувствуешь?
Я мысленно улыбаюсь, думая о том, сколько же есть разных вариантов, как бы я могла ответить на этот вопрос.
Я думаю о том, что мое тело сейчас, как никогда еще в жизни, измучено и истощено. Я думаю о том, что за два дня я ничего не ела и выпила только один-единственный стакан воды. О том, что никогда еще я так не запутывалась в людях, когда они кажутся кем-то одним, а на самом деле – совсем другие. Я думаю о том, что вот я сейчас лежу здесь на кровати в доме, которого вообще, по сути, не должно было быть, причем лежу рядом с человеком, которого все боятся и ненавидят в Секторе 45. Я думаю о том, как такое возможно, чтобы этот ужасный человек мог обладать такой нежностью. И еще о том, как он спас мне жизнь. Как его родной отец выстрелил мне в грудь. Как всего несколько часов назад я еще лежала на полу в луже собственной крови.
Я думаю о том, что мои друзья, наверное, до сих пор воюют, а Адам скорее всего мучается догадками, где я сейчас и что со мной случилось. А Кенджи по-прежнему тянет на себе ношу сразу нескольких людей и всех, как и раньше, выручает. А вот Брендана и Уинстона, возможно, до сих пор не нашли. И вообще все жители «Омеги пойнт», может быть, уже погибли. И тогда я задумываюсь уже серьезно.
Сейчас я чувствую себя намного лучше. Так хорошо мне не было еще никогда в жизни.
Это даже удивительно, что все теперь стало для меня другим. Теперь вообще все будет по-другому. Мне надо многое сделать. Свести счеты кое с кем. И еще ведь столько друзей ждут моей помощи!
Все изменилось.
Потому что раньше я была ребенком.
Сейчас я, конечно, тоже все еще ребенок, но теперь у меня есть железная воля и стальные кулаки, а по возрасту мне уже полсотни лет, не меньше. Наконец-то мне все стало ясно. Я поняла, что я сильная, может быть, я набралась немного и храбрости. Может быть, теперь-то я смогу делать то, для чего была рождена.
Теперь я стала настоящей силой.
Пусть даже и с отклонением от человеческой природы.
Я живое, ходячее доказательство того, что природа была вполне официально обманута, она сама испугалась того, что натворила, что у нее в итоге получилось.
Я стала сильнее. И злее.
Я готова совершить нечто такое, о чем определенно пожалею, но мне уже все равно. Мне надоело быть милой и послушной. Мне надоело переживать по любому поводу и без. Я больше ничего не боюсь.
Мое будущее представляет собой полный хаос.
И я больше не буду носить перчатки.
– Адди! Адди, просыпайся, Адди…
Я со стоном перекатываюсь на кровати и потягиваюсь, протирая глаза ладонью. Еще слишком рано.
– Адди…
Находясь все еще в полусне, я хватаю Джеймса за воротник и дергаю вниз, засовывая его голову под одеяло. Он кричит, а я смеюсь, заворачиваю его в простыни, откуда ему уже не выбраться.
– Прекрати-и-и-и! – визжит он, молотя кулачками по простыни. – Адди, немедленно выпусти меня отсюда…
– Послушай, сколько раз я уже просил тебя – не называй меня так!
Джеймс пытается ударить меня через одеяло. Я поднимаю его, подбрасываю в воздух, и он кричит, бешено работая ногами.
– Какой же ты противный! – вопит он, извиваясь в моих крепких объятиях. – Если бы Кенджи был здесь, он тебе бы ни за что не позволил…
При этих словах я застываю на месте, и Джеймс сразу же это понимает. Он успокаивается у меня на руках, и я отпускаю его. Он выпутывается из простыней, и мы молча смотрим друг на друга.
Джеймс часто моргает. Нижняя губа у него дрожит, и он прикусывает ее.
– Ты не знаешь, с ним все в порядке?
Я отрицательно мотаю головой.
Кенджи до сих пор находится в медицинском отсеке. Никто точно не знает, что именно с ним произошло, но разные слухи уже поползли. Люди перешептываются, выдавая одну теорию за другой.
Я смотрю вперед на стену. Джеймс еще что-то говорит, но я слишком отвлекся и не обращаю на него внимания.
Мне очень тяжело поверить в то, что Джульетта смогла вот так причинить боль другому человеку.
– И все говорят, что он сбежал, – слышу я голос Джеймса.
Вот это меня уже тревожит.
– Что? – Я обеспокоенно поворачиваюсь к нему. – Как это?
Джеймс пожимает плечами:
– Я не знаю. Говорят, вырвался из своей комнаты.
– О чем это ты говоришь? Как он мог вырваться из комнаты?..
Джеймс снова пожимает плечами.
– Я думаю, что ему не захотелось больше тут жить.
– Но… как это возможно? – Я хмурюсь, я в смятении. – Может ли это означать, что ему стало гораздо лучше? Тебе кто-нибудь говорил, что ему уже лучше?
Теперь Джеймс в растерянности.
– А тебе хочется, чтобы ему стало лучше? Мне всегда казалось, что ты его недолюбливаешь.
Я вздыхаю. Провожу ладонью по волосам.
– Конечно же, он мне очень нравится. Я понимаю, что мы не всегда с ним ладили, но тут у нас такое стесненное пространство, а у него всегда имеется мнение по любому вопросу…
Джеймс как-то странно смотрит на меня:
– Значит… ты уже не хочешь убивать его? Ты же всегда говорил, что тебе так и хочется убить его.
– Ну, я же говорю это несерьезно. – Я пытаюсь сдерживать себя и не закатывать глаза к потолку. – Мы же с ним долгое время были самыми настоящими друзьями. Я сейчас очень беспокоюсь за него.
– Ну ладно, – осторожно произносит Джеймс. – И все-таки ты какой-то странный, Адди.
Тут я уже не могу сдержаться и смеюсь.
– Почему это я странный? И хватит, перестань называть меня Адди. Ты знаешь, что я не люблю, когда…
– Да, но я никак не могу понять почему, – обрывает он меня. – Мамочка всегда называла тебя Адди…
– Да, но мама умерла, ее больше нет, верно? – Голос у меня становится жестким. Руки сжаты в кулаки. Но, увидев выражение лица братишки, я тут же жалею о том, что был настолько грубым с ним. Я разжимаю кулаки. Глубоко вздыхаю.
Джеймс шумно сглатывает.
– Прости, – тихо говорит он.
Я киваю и отворачиваюсь.
– Ладно. И ты меня прости. – Я надеваю рубашку. – Значит, Кенджи сбежал, да? Не могу поверить, чтобы он просто так вот взял и ушел, бросил нас всех.
– А зачем Кенджи уходить? – спрашивает Джеймс. – Мне показалось, ты даже ничего не знаешь о том, как он себя…
– Но мне показалось, что ты сам только что сказал…
Мы замолкаем и смотрит друг на друга.
Первым тишину нарушает Джеймс.
– Я сказал, что это Уорнер сбежал. Все говорят, что это случилось прошлой ночью.
Я слышу это имя, и меня тут же охватывает злость.
– Оставайся здесь, – говорю я, кивая Джеймсу, и быстро обуваюсь.
– Но…
– И никуда не уходи, пока я не вернусь! – кричу я и бросаюсь к двери.
Вот ведь ублюдок. Я не могу в это поверить.
Я громко стучу в дверь Касла, и тут меня замечает Иан, идущий по коридору.
– Его здесь нет, – сообщает он, не останавливаясь.
Я хватаю его за руку:
– Это правда? Уорнер от нас сбежал?
Иан вздыхает. Сует руки в карманы. Потом нехотя кивает.
Мне хочется проломить кулаком стену.
– Мне пора идти переодеваться, – говорит Иан, отделываясь от моей руки. – Тебе, кстати, тоже. Мы выступаем сразу после завтрака.
– Ты серьезно? – спрашиваю я. – Мы все равно пойдем сражаться, несмотря на все то дерьмо, которое тут происходит?
– Конечно, мы будем сражаться! – резко бросает Иан. – И ты сам знаешь, что больше ждать нельзя. Верховный не собирается менять свои планы и начнет наступление на гражданское население. Теперь уже поздно поворачивать назад.
– А что насчет Уорнера? – требую я ответа. – Разве нам не надо попытаться отыскать его?
– Возможно. – Иан пожимает плечами. – Попробуй найти его на поле сражения.
– Боже мой. – Я так рассердился, что не могу соображать логично. – Я же мог убить Касла за то, что все это произошло. За то, что он был так любезен с ним…
– Держи себя в руках, парень, – перебивает меня Иан. – У нас имеются и другие проблемы. И вот еще что. – Тут он хватает меня за плечо и смотрит в глаза. – Ты не единственный, кто сейчас обвиняет во всем Касла. Но теперь не время это обсуждать.
Я стряхиваю с плеча его ладонь, бросаю в его сторону сердитый взгляд и шагаю по коридору назад к себе в комнату.
Джеймс задает мне сто вопросов, когда я возвращаюсь, но я еще настолько зол, что мне сейчас не до него. Но это ему не мешает, он такой упрямый, как черт знает что. Я начинаю надевать кобуру, проверяю оружие перед боем, а он все не отступает.
– И что он тебе сказал? – наседает Джеймс. – Когда ты сказал, что надо идти искать Уорнера?
Я поправляю штаны, затягиваю потуже шнурки на ботинках.
Джеймс аккуратно пальцем стучит мне по руке.
– Адам. – И снова стучит. – Он сам знал, где сейчас Касл находится? – И снова постукивание. – Он сказал тебе, когда все бойцы отправляются сегодня на войну? – Еще раз – тук-тук-тук по руке. – Адам, а когда ты сам…
Я поднимаю его в воздух, и он начинает пищать. Я ставлю его в дальний угол комнаты.
– Адди…
Я набрасываю ему на голову одеяло.
Джеймс кричит и барахтается, сражаясь с одеялом, пока ему не удается отделаться от него. Он швыряет его на пол. Лицо у него покраснело, руки сжаты в кулаки, он буквально взбешен.
Я начинаю смеяться, не в силах сдержать себя.
Джеймс так измучился, что слова у него вылетают по одному, когда он начинает говорить:
– Кенджи… сказал… что я тоже… имею право знать… про все то… что тут происходит. Кенджи… никогда не сердится… когда я… задаю ему вопросы. Он никогда меня не игнорирует. И никогда не вредничает, а ты такая вре-едина. И еще… мне не нравится… когда ты смеешься надо мной.
Тут он замолкает, и только, подняв на него взгляд, я вдруг замечаю, что по его щекам текут слезы.
– Эй, – обращаюсь я к нему, идя навстречу брату через всю комнату. – Эй, эй! – Я хватаю его за плечи и опускаюсь на одно колено. – Что тут случилось? Почему появились эти слезы? Что вообще происходит?
– Ты уходишь. – Джеймс начинает икать.
– Ну перестань, – вздыхаю я. – Ты и раньше знал об этом, помнишь? Помнишь, мы тогда еще долго разговаривали об этом?
– И тебя там убьют. – И снова икота.
Я удивленно приподнимаю брови:
– Я и не знал, что ты умеешь смотреть в будущее.
– Адди…
– Эй…
– Но я тебя ни при ком же не называю так, – возражает Джеймс, прежде чем я успеваю как-то отреагировать. – Я не знаю, почему ты так бесишься. Ты говорил, что тебе нравится, когда мамочка тебя так называла. А почему теперь мне нельзя?
Я снова вздыхаю, поднимаюсь на ноги, одновременно ероша ему волосы. Джеймс издает какой-то сдавленный звук и отдергивает голову.
– Что такое? – спрашиваю я. Подтягиваю штаны, чтобы пристегнуть еще одну кобуру с полуавтоматическим оружием под них. – Я уже давно солдат. И ты всегда знал, насколько это рискованно. Что же теперь такое произошло с тобой?
Джемс так долго молчит, что это не может оставаться незамеченным. Я поднимаю на него взгляд.
– Я хочу пойти с тобой, – говорит он, утирая нос дрожащей рукой. – Я тоже хочу сражаться.
Я каменею.
– Разговор окончен.
– Но Кенджи говорил…
– Мне сто раз плевать на то, что тебе говорил Кенджи! Ты всего-навсего десятилетний ребенок. И ты не будешь сражаться ни в какой войне. Я не пущу тебя ни на одно поле боя. Это понятно?
Джеймс молча смотрит на меня.
– Я спрашиваю: это понятно? – Я подхожу к нему и хватаю его за обе руки.
Он чуть вздрагивает и шепчет:
– Да.
– И не просто «да».
– Да, сэр. – Теперь он смотрит себе под ноги.
Я тяжело дышу, моя грудь взволнованно поднимается и опускается.
– Никогда больше, – уже тише говорю я, – мы с тобой не будем разговаривать на данную тему. Никогда.
– Хорошо, Адди.
Я только нервно сглатываю.
– Прости, Адди.
– Обувайся. – Я смотрю на стену. – Нам пора завтракать.
– Привет.
Возле моего стола стоит Джульетта и смотрит на меня так, будто сейчас она сильно нервничает. Как будто раньше ничего подобного не происходило.
– Привет, – отвечаю я.
Даже только при виде ее лица у меня начинает болеть в груди, но правда заключается в том, что я и сам не понимаю, что сейчас на самом деле происходит между нами. Я обещал ей, что постараюсь найти выход из сложившегося положения. Я тренируюсь как черт, но после вчерашнего вечера лгать больше не могу и скажу честно: все это начинает понемногу бесить меня. Дотрагиваться до нее оказалось действительно весьма опасно. Причем даже более опасно, чем я мог предположить.
Она могла вообще убить Кенджи. Впрочем, я не уверен, что этого не произошло.
И все равно, даже после всего случившегося, я хочу иметь будущее с ней. Я хочу быть уверенным в том, что в один прекрасный день мы сможем обосноваться с ней где-нибудь в уютном безопасном уголке и жить там мирно и спокойно всю оставшуюся жизнь. Я никак не могу забыть эту свою мечту. И я не сдаюсь, потому что мы должны быть вместе.
Я киваю на пустое место:
– Ты не хочешь присесть?
Она повинуется.
Мы некоторое время сидим в тишине, она ковыряет вилкой в своей тарелке, а я – в своей. Обычно каждое утро мы едим одно и то же: ложку риса, овощной бульон и кусок черствого хлеба. По праздникам нам еще достается по крохотной порции пудинга. Это, конечно, немного, но нам хватает, и мы благодарны даже за такую пищу. Правда, сегодня почему-то ни у кого из нас нет аппетита.
И голоса тоже.
Я вздыхаю и отворачиваюсь. Не понимаю, почему сегодня утром с ней так трудно разговаривать. Может быть, нам не хватает Кенджи, но между нами в последнее время вообще отношения стали весьма странные. Я очень хочу быть с ней, однако теперь это стало особенно опасно. Каждый день мы становимся как будто чуточку дальше друг от друга. Иногда мне кажется, что чем больше я стараюсь держаться, тем сильнее она пытается убежать от меня.
Мне очень хочется, чтобы сейчас сюда примчался Джеймс и уселся за свой завтрак. Может быть, он бы разрядил обстановку. Я выпрямляюсь и начинаю осматривать зал. Джеймса я нахожу возле входа, он разговаривает с друзьями. Я пытаюсь привлечь его внимание, машу ему рукой, но он так увлечен беседой, хохочет над чем-то и, похоже, даже не замечает меня. Удивительный ребенок – мой брат. Он такой общительный и такой популярный здесь у мальчишек, что иногда я даже удивляюсь – откуда это все у него? Во многом он представляет собой полную противоположность мне. Он любит общаться с огромным количеством людей. Я же почти никого не допускаю к себе.
И Джульетта является единственным исключением из этого правила.
Я снова смотрю на нее и замечаю красные ободки вокруг ее глаз, пока она сама оглядывает зал. Она смотрится одновременно так, как будто хорошо выспалась и вместе с тем смертельно устала, и ей почему-то не сидится на месте. Она выстукивает ногой под столом какой-то такт, а руки у нее чуть заметно дрожат.
– Послушай, с тобой все в порядке? – спрашиваю я.
– Да, абсолютно, – слишком уж быстро отзывается она. Но вместе с тем зачем-то трясет головой.
– Ты сегодня ночью… м-м-м… хорошо выспалась?
– Да, – говорит она и потом повторяет это слово еще несколько раз. Впрочем, это ее привычка, повторять одно и то же слово опять и опять. Иногда мне кажется, что она это делает неосознанно.
– А ты хорошо спал? – Теперь она барабанит пальцами по столу, потом по своим рукам. И все время смотрит куда-то в зал. Она даже не ждет моего ответа и добавляет: – Ты что-нибудь о Кенджи уже слышал?
И тогда мне становится понятно все.
Конечно, ей не может быть хорошо сегодня. И разумеется, она совсем не спала прошлой ночью. Еще бы! Вчера чуть не погиб один из ее лучших друзей. Она только что начала доверять себе и не бояться, теперь она отброшена во времени назад, в самое начало. Вот черт! Я теперь жалею, что вообще завел об этом разговор.
– Нет, пока еще ничего, – говорю я, поеживаясь. – Но, – тут же добавляю я в надежде изменить тему беседы, – я слышал другое. Народ очень недоволен Каслом за то, что случилось с Уорнером. – Я прокашливаюсь. – Ты уже знаешь, что он сбежал отсюда?
Джульетта роняет ложку.
Она со звоном падает на пол, но Джульетта этого даже не замечает.
– Да, – тихо отвечает она и часто моргает, сворачивая и разворачивая на коленях свою салфетку и глядя на чашку с водой. – Люди в коридоре как раз это обсуждали. А уже известно, как именно ему удалось сбежать?
– Не думаю, – отвечаю я и хмурюсь.
– Понятно, – говорит она и повторяет это слово снова несколько раз подряд.
Голос ее звучит сегодня как-то странно. Как будто она напугана чем-то. Джульетта, конечно, всегда отличалась от всех остальных. Когда я впервые встретился с ней в ее камере-палате, она показалась мне безумным игривым котенком, однако за последние несколько месяцев она значительно изменилась в лучшую сторону. Как только она начала доверять мне, дела у нее пошли на лад. Она тут же принялась общаться с людьми, делиться своими наблюдениями со мной, у нее даже аппетит улучшился. Иногда она даже дерзила мне. Я был счастлив наблюдать за тем, как она возвращается к жизни. Мне нравилось быть с ней рядом. Я видел, что она вновь обретает саму себя.
По-моему, этот случай с Кенджи серьезно отшвырнул ее назад.
Я могу сказать, что она сейчас присутствует здесь лишь наполовину. Взгляд у нее не сосредоточен, руки как будто двигаются сами по себе. Впрочем, такое с ней бывает часто. Она как будто исчезает, забивается в уголок своего мозга и остается там на некоторое время, размышляя о том, о чем она никогда и ни с кем не станет разговаривать вслух. Сейчас она ведет себя совсем как тогда, когда мы только что встретились с ней. При этом поедает холодный рис с тарелки, одну крупнику за другой, и зачем-то считает каждое движение своих челюстей.
Я пытаюсь снова как-то заговорить с ней, но в этот момент наконец возле стола появляется Джеймс. Я мгновенно встаю, радуясь тому, что можно стряхнуть с себя этот налет скованности и дискомфорта.
– Эй, приятель, почему бы нам не попрощаться с тобой по-настоящему?
– Ну да, – соглашается Джеймс, ставя свой поднос на стол. – Конечно. – Он смотрит сначала на меня, потом на Джульетту, которая подцепила очередную крупинку риса на вилку и теперь молча пережевывает ее.
– Привет, – обращается он к ней.
Она моргает несколько раз, потом на ее лице расцветает широкая улыбка, как только она замечает Джеймса рядом с собой. Эта улыбка меняет ее коренным образом. Такие моменты буквально убивают меня.
– Привет, – отвечает она, такая счастливая, как будто Джеймс только что повесил на небо для нее персональную луну. – Как твои дела? Ты хорошо спал? Хочешь присесть? А я рис ем. Ты хочешь немного риса?
Джеймс краснеет. Он, наверное, съел бы что угодно, если бы только это предложила ему она. Я закатываю глаза к потолку, потом хватаю Джеймса в охапку и сообщаю Джульетте, что мы скоро вернемся.
Она кивает. Выходя из зала столовой, я оглядываюсь и вижу, что она прекрасно себя чувствует и вовсе не возражает против того, чтобы посидеть за столом в одиночку. Она прицеливается к чему-то на своей тарелке и промахивается. Больше я ее не вижу, потому что как раз в этот момент мы заходим за угол коридора.
– Что случилось? Зачем нам снова надо поговорить? – Вопросы сыплются от Джеймса один за другим. Он просто какая-то невероятная машина, штампующая вопросы в неограниченном количестве. – Все в порядке? Ты можешь сказать Джульетте, чтобы она не ела мой завтрак? – Он выгибает шею, чтобы посмотреть на нее, в одиночестве сидящую за столом. – А то она иногда у меня пудинг съедает.
– Эй! – Я хватаю его за плечи. – Посмотри-ка на меня.
Джеймс поворачивается ко мне.
– Что случилось, Адам? – Он внимательно смотрит мне в глаза. – Ты ведь не собираешься умирать, да? Ты же не умрешь?
– Не знаю, – честно отвечаю я. – Может быть, нет, а может, и да.
– Не надо так говорить, – тихо говорит он, опуская глаза. – Не надо. Я не хочу этого слышать.
– Джеймс.
Он медленно поднимает на меня взгляд.
Я опускаюсь на колени и притягиваю его поближе к себе, пока наши лбы не соприкасаются друг с другом. Я гляжу в пол и знаю, что он тоже уставился туда же. Я слышу, как в тишине бьются наши сердца.
– Я люблю тебя, – наконец произношу я. – Ты ведь это знаешь, да? Ты всегда у меня первый. Все, что я делаю, это только для тебя, чтобы тебе было хорошо. Я всегда буду заботиться и защищать тебя.
Джеймс кивает.
– Ты всегда будешь первым, – говорю я. – Ты первый, а все остальные уже на втором месте. И это никогда не изменится. Договорились?
Джеймс снова кивает. Между нами на пол падает одинокая слеза.
– Хорошо, Адди.
– Иди сюда, – шепчу я, крепко обнимая его. – У нас с тобой все будет хорошо.
Джеймс прижимается ко мне. Сейчас он ведет себя как самый настоящий ребенок. Я давно не видел его таким, и рад, что он не меняется. Иногда мне становится не по себе оттого, что он слишком быстро взрослеет в нашем дрянном мире. И хотя я понимаю, что не могу защитить его от всего зла, я все равно пытаюсь это сделать. Он является единственным постоянным элементом моей жизни, насколько я себя помню. И я знаю, что мое сердце разорвется на части, если с ним хоть что-то случится.
Я знаю, что никогда не смогу никого полюбить так, как я люблю этого мальчишку.
После завтрака столовая становится практически пустой. Джеймсу нужно отметиться в комнате Отдела безопасности вместе с другими ребятишками, а также стариками, чтобы они записали его как остающегося. Все остальные собираются идти в бой. Некоторые семьи продолжают прощаться. Джульетта и я не смотрим друг на друга уже несколько минут. Она изучает свои руки, словно проверяя, на месте ли все ее пальцы.
– Черт! Кто помер-то?
Вот это да! Этот голос. И это лицо…
Но это невозможно.
Я вскакиваю со своего места.
– Вот это да! Не может быть!
– Я тоже рад тебя видеть, Кент, – улыбается Кенджи и кивает мне. Он выглядит ужасно. Усталые глаза, бледное лицо, руки немного дрожат, и это особенно заметно, когда он хватается за край стола. Но что еще хуже – он уже в полном обмундировании, как будто думает, что кто-то разрешит ему отправиться на поле боя и участвовать в сражении. – Вы готовы сегодня надрать им задницы?
Я смотрю на него в изумлении, стараясь найти нужные слова, но в это время Джульетта буквально прыгает на него, чуть ли не сбивая при этом с ног. Конечно, она просто хочет по-дружески обнять его, но все же…
Мне кажется, это ему еще рановато.
– Ух ты… Эй… ну… то есть… – Кенджи прокашливается. Он старается выглядеть так, будто не обиделся и не испугался, но по всему видно, что он пытается отстранить от себя Джульетту, и она наконец сама замечает это. Она бледнеет, ее лицо вытягивается от удивления, глаза широко раскрыты. Она прячет руки за спину, хотя сейчас на них надеты надежные перчатки. Сейчас она не представляет собой никакой угрозы для Кенджи, но я его прекрасно понимаю.
Парень чуть не погиб. Он просто пытался прекратить драку, так же как и сама Джульетта, но вдруг что-то произошло, и – бац! – он падает на пол и теряет сознание. Это было очень страшно, и хотя я знаю, что Джульетта не хотела этого, других объяснений данному происшествию не нахожу. Значит, виновата все равно она одна.
– Эй, послушай, давай-ка ты временно перестанешь пытаться дотронуться до меня, ладно? – улыбается Кенджи. Он снова становится милым парнем, но в это уже никто не верит. – Я еще на ногах-то не твердо стою.
Джульетта так перепугана, и у меня сердце от этого кровью обливается. Она изо всех сил старается быть спокойной и не подает виду, будто что-то произошло. Она действительно желает всем только добра, но иногда получается так, будто сам мир не позволяет ей так вести себя. С ней постоянно что-то происходит, и все это мне очень не нравится.
Сейчас мне нужно самому что-то сказать.
– Она тут ни при чем, – обращаюсь я к Кенджи. Я бросаю на него резкий многозначительный взгляд и одними губами произношу: «Оставь ее в покое». Вслух же я добавляю совсем другое: – Ты ведь сам знаешь, что она даже не притронулась к тебе.
– Как раз это мне и неизвестно, – говорит Кенджи, игнорируя мои знаки немедленно сменить тему. – Но я не собираюсь обвинять ее, просто предположил, что, может быть, она начала проецировать свой дар и просто еще сама не знает об этом? Потому что я еще раз все обдумал и другого объяснения случившемуся найти не могу. Ну это, конечно, был не ты, – говорит он мне. – Черт побери, то, что Уорнер может дотрагиваться до Джульетты, как мы решили, – это просто счастливая для него случайность. Кстати, о нем нам вообще еще ничего не известно. – Пауза. – Верно? Может быть, конечно, Уорнер достал из своей задницы какого-нибудь волшебного кролика, пока я усердно занимался тем, что находился на грани жизни и смерти.
Я хмурюсь и отворачиваюсь.
– Верно, – продолжает Кенджи. – Так я думал. Поэтому, я полагаю, будет лучше пока что мне держаться подальше, если, конечно, не возникнет другая крайняя необходимость. – Он поворачивается к Джульетте. – Хорошо? Только без обид. Я ведь чуть не умер. Поэтому не будьте ко мне слишком строги.
– Да, конечно, – спокойно отвечает Джульетта. Она пытается засмеяться, но у нее ничего не получается. Мне хочется дотянуться сейчас до нее, обнять ее и крепко прижать к себе. Мне хочется защитить ее, я хочу заботиться о ней, но сейчас все это кажется мне невозможным.
– Ну и ладно, – отмахивается Кенджи. – Когда мы выступаем?
Я настораживаюсь.
– Ты с ума сошел, – обращаюсь я к нему. – Ты никуда не пойдешь.
– Еще чего!
– Да ты на ногах еле стоишь!
– Да я лучше погибну там наверху, чем буду сидеть здесь, как последний идиот.
– Кенджи… – пытается урезонить его Джульетта.
– Ну хва-а-а-а-атит. Между прочим, одна очень говорливая сорока принесла на хвосте весточку о том, что Уорнер все же унес свою задницу подальше отсюда. – Кенджи смотрит на нас обоих. – Как же это вышло?
– Да, – говорю я, чувствуя, что у меня мгновенно портится настроение. – Но кто ж его знает? Я вообще с самого начала был против того, чтобы его держали здесь заложником. Но еще глупее было доверять ему.
Кенджи удивленно приподнимает брови.
– То есть сначала ты высмеял мою идею, а потом Касла, да?
– Это были плохие идеи, – говорю я, отказываясь сдаваться. – Причем обе в равной степени. Теперь мы за них расплачиваемся.
Это Кенджи предложил взять Уорнера в заложники, а Касл стал позволять ему выходить из своей комнаты. Теперь страдают все. Иногда мне начинает казаться, что все это движение возглавляет кучка идиотов.
– Ну откуда же я мог знать, что Андерсон согласится на то, чтобы его сыночек сгнил заживо в аду?
Я невольно вздрагиваю.
Упоминание о моем отце и о том, что он желает своему родному сыну, этим утром становится для меня тяжелым испытанием. Я сглатываю горечь желчи, поднимающейся к моему горлу.
Кенджи замечает это:
– Ой… Прости, парень… Я совсем не то хотел сказать…
– Ладно, забудь, – говорю я. Я рад, что Кенджи не умер, но иногда мне хочется просто хорошенько надавать ему по заднице. – Может быть, тебе сейчас лучше вернуться в медицинский отсек? Мы скоро все уходим.
– Нет, я никуда отсюда не пойду.
– Кенджи, ну пожалуйста… – вступает в переговоры Джульетта.
– Ни за что.
– Ты ведешь себя безрассудно. Это не шутки, – говорит она. – Сегодня многие погибнут.
Кенджи смеется прямо ей в лицо.
– Прости, мне показалось, что ты пытаешься объяснить мне что-то насчет ужасов войны. – Он укоризненно качает головой. – Ты не забыла, что я был солдатом в армии у Уорнера? Ты представляешь себе, чего я успел там насмотреться?! – Он указывает на меня. – Мы знаем, что можно ожидать там сегодня. Уорнер был безумен. И если Андерсон вдвое хуже своего сына, значит, нам предстоит искупаться в кровавой бойне. И я не могу вас пустить туда одних, ребята.
Джульетта так и застыла на месте. Рот у нее чуточку приоткрыт, глаза широко раскрыты, и в них читается самый настоящий ужас. Мне кажется, что ее реакция слишком уж преувеличена.
С ней определенно творится сегодня что-то неладное.
Я понимаю, что частично это имеет отношение к Кенджи, но вдруг я понимаю, что не могу быть уверен и в том, что тут не присутствует еще что-то. Скорее всего, это так, и она переживает за что-то еще, о чем не рассказывает нам.
Но я ее не понимаю.
Хотя, чего уж там скрывать, я перестал ее понимать уже давно.
– Неужели он был настолько жестоким?.. – спрашивает Джульетта.
– Кто? – в свою очередь интересуемся мы с Кенджи в один голос.
– Уорнер. Неужели он такой безжалостный?
Боже, она просто стала одержима этим типом. Она почему-то заинтересовалась его извращенной личностью, чего я никак не могу понять, и это меня бесит. Я чувствую, что уже начинаю злиться. Я раздражен и даже немножко ревную, а это уже смешно. Уорнера даже человеком назвать сложно, и я не должен сравнивать его с собой. И потом, она совсем не в его вкусе. Он, наверное, с удовольствием сожрал бы ее заживо.
Кенджи, кстати, не видит в этом вообще никакой проблемы. Он так громко смеется, что уже начинает хрипеть.
– Безжалостный? Джульетта, этот парень болен на всю голову. Он самое настоящее животное. Мне кажется, он не представляет себе, что это значит – быть человеком. Если ад где-то действительно существует, мне кажется, он был изобретен специально для него.
Я успеваю посмотреть на Джульетту, и тут же слышу топот ног по коридору. Мы все переглядываемся, но я снова бросаю на нее взгляд. Как мне хочется сейчас прочитать ее мысли! Я не знаю, о чем сейчас она думает и что ее так напугало. Мне хочется поговорить с ней наедине, чтобы выяснить, что же все-таки с ней происходит. Но как раз в этот момент Кенджи кивает мне, и я понимаю, что нужно срочно привести свои мысли в порядок и думать совсем о другом.
Нам пора идти.
Мы все поднимаемся из-за стола.
– Послушай-ка, а Касл вообще в курсе того, что ты задумал? – спрашиваю я Кенджи. – Я думаю, он вряд ли одобрит твой план участвовать в сегодняшней операции.
– Касл всегда хотел, чтобы я был счастливым, – отвечает Кенджи. – А если я останусь здесь, то счастливым точно не стану. Мне надо многое сделать. Спасти людей. Произвести впечатление на дам.
– А как же остальные? – интересуется Джульетта. – Все за тебя так переживали – ты видел их? Ты успел рассказать о том, что тебе лучше?
– Не-а, – спокойно отвечает Кенджи. – Они бы сразу обделались, наверное, если б узнали, что я собрался наверх. Я подумал, будет спокойнее, если не стану шуметь. Я не хочу никого ни пугать, ни расстраивать. Что касается Сони и Сары – бедняжки! – они вырубились. Из-за моей персоны они здорово вымотались, но все равно сами-то они собираются выступить. Им хочется сражаться наравне с остальными, хотя им будет немало работы потом, когда мы разделаемся с армией Андерсона. Я пытался убедить их остаться тут, но они слишком упрямые. Им надо бы поберечь свои силы, – говорит он. – Они и без того много их растратили на меня.
– Это важные растраты… – пытается успокоить его Джульетта.
– Ну, все равно, – парирует Кенджи. – А теперь давайте пойдем, а? Я знаю, что вы все нацелились на Андерсона. – Он поворачивается ко мне. – Но что касается личных желаний, мне бы хотелось выследить Уорнера. Я бы выпустил пулю в этого урода, чтобы навсегда покончить с ним и закрыть эту тему.
Я хочу рассмеяться. Вот, наконец, хоть кто-то со мной согласен. Но тут я вижу, что Джульетта буквально согнулась пополам. Правда, она очень быстро пришла в себя, но она часто моргает и тяжело дышит, глядя вверх, в потолок.
– Эй! С тобой все в порядке? – Я отвожу ее в сторону и внимательно изучаю ее лицо. Я беспокоюсь о ней не меньше, чем о Джеймсе.
– Все хорошо, – говорит она и повторяет эти слова несколько раз. Потом начинает кивать и трясти головой снова и снова. – Просто я мало спала ночью, но скоро все пройдет.
Я колеблюсь и спрашиваю:
– Точно?
– Абсолютно, – снова уверяет она меня. Потом с диким взглядом зачем-то хватает меня за рубашку. – Послушай… будь там, наверху, поосторожнее, ладно?
Я киваю, но теперь еще более смущен ее поведением.
– Хорошо. И ты тоже.
– Пошли-пошли-пошли! – перебивает нас Кенджи. – Сегодня наш день, чтобы достойно умереть, дамочки.
Я расслабляюсь и шутливо толкаю его в бок, но не сильно, конечно. Как здорово, что он опять с нами, и смог сразу же исправить монотонность нашего существования здесь.
Он тут же бьет меня по руке:
– Ах вот как? Ты нападаешь на маленького несчастного калеку, да?
Я смеюсь и отвожу его удар.
– Прибереги свои нервишки для боя, брат, – усмехается он. – Тебе они еще пригодятся.
Дождь хлещет как из ведра.
Холодно и сыро, под ногами слякоть и грязь, в общем, погода отвратительная. Я хмурюсь, глядя на Джульетту и Кенджи, немного завидуя их костюмам, пошитым на заказ. Они смоделированы так, чтобы максимально защищать своего хозяина от непогоды. Особенно они хороши, наверное, в эти сумасшедшие зимние деньки. Надо было мне тоже попросить такой.
Я уже изрядно промерз.
Мы находимся на пустоши. Холодная земля, лишенная растительности, расположена у самого входа в «Омегу пойнт». Все наши уже рассредоточились по близлежащей территории. Наша единственная защита – это партизанское движение, поэтому, согласно правилам, мы разделились на небольшие группы. В нашу входим я, еще не совсем выздоровевший и с трудом передвигающийся Кенджи и Джульетта (которая сегодня думает только о чем-то своем). Вот такая мне достается команда.
Поэтому я серьезно обеспокоен.
Как бы там ни было, Кенджи, по крайней мере, знает свое дело. Он уже сделал нас всех невидимыми. Но теперь нам пора найти место сражения и присоединиться к воюющим. Звуки выстрелов явно слышны где-то невдалеке, а это означает, что мы перемещаемся в правильном направлении. Никто не разговаривает, но мы уже знаем свою задачу. Мы боремся с тем, чтобы защитить невинных и чтобы выжить самим. Вот и все нехитрые правила.
Дождь сильно мешает нам сегодня. Теперь он пошел еще сильнее. Он хлещет мне по лицу, и я почти ничего не вижу перед собой. Я пытаюсь убрать воду с лица, постоянно вытираюсь, но это бесполезно. Слишком уж много сейчас везде этой воды.
Я понимаю, что мы приближаемся к жилым кварталам регулируемой территории. Хотя бы так. Вдали уже видны контуры домов, и я начинаю внутренне возбуждаться. Я вооружен до зубов и готов драться. Я вообще готов на все, чтобы только свергнуть Оздоровление. Но лгать себе я тоже не намерен и чувствую, что где-то тут нас поджидает серьезное препятствие.
Джульетта раньше никогда не участвовала в настоящих боях.
Если бы что-то зависело от меня, она бы осталась на базе вместе с Джеймсом, где находилась в полной безопасности, и так мне было бы спокойней. Но она, конечно, не стала бы слушаться меня, даже если бы я попросил об этом. Кенджи и Касл постоянно подзадоривали ее даже там, где в этом не было никакой необходимости. А если говорить честно – это же огромная опасность. И не нужно было убеждать ее в том, что она легко справится с этими задачами, ведь ее тут могут запросто убить. Она не солдат, она не знает, как надо драться, и она еще не научилась владеть собственной силой. Это еще больше осложняет дело. Это похоже на то, как если бы годовалому ребенку дали в руки динамитную шашку и велели идти прямо в огонь.
Поэтому, разумеется, я сильно волнуюсь за нее. Я боюсь, что с ней может что-то случиться. Или даже со всеми нами, если серьезно.
Но так как меня никто никогда не слушает, мы трое сейчас передвигаемся по пустоши навстречу войне.
Я вздыхаю и направляюсь вперед. Я раздражен и замерз, но тут внезапно где-то вдали слышу пронзительный крик. Мы все настораживаемся. Кенджи сжимает мне ладонь, и я в ответ тоже сжимаю его руку, чтобы показать ему, что все уже понял сам.
Жилые кварталы впереди, и Кенджи уводит нас туда, пока мы не упираемся в стену первого дома. У крыши имеется небольшой навес, но достаточный для того, чтобы укрыть нас от дождевых капель. Мне просто постоянно не везет, вот и сейчас выступление назначено на дождливый день. Я так здорово промок, что мне начинает казаться, будто это я сам промочил свои штаны.
Кенджи легонько ударяет меня локтем, чтобы снова привлечь мое внимание. Я слышу, как открылась дверь в доме, и застываю на месте, машинально доставая пистолет. Я успел побывать в похожих ситуациях миллион раз, но могу сказать честно, что привыкнуть к этому невозможно.
– Это последняя! – кричит кто-то. – Пряталась вон там.
Солдат выволакивает из дома какую-то женщину, и та не перестает громко кричать. Мое сердце бешено колотится в груди, я крепче сжимаю рукоятку пистолета. Это просто невыносимо – смотреть на то, как обращаются солдаты с гражданским населением. Я, конечно, понимаю, что он получил приказ. Но несчастная женщина просит пощады, а он волочит ее за волосы и прикрикивает, чтобы она перестала причитать.
Кенджи находится рядом со мной, и он почти не дышит. Я бросаю взгляд в сторону Джульетты и тут же понимаю всю бессмысленность этого – мы же остаемся невидимыми, тогда я снова поворачиваю голову и замечаю еще одного солдата. Он бежит откуда-то с поля и что-то кричит первому солдату. Это какой-то условный сигнал, и я только надеюсь, что не тот, которого мне так не хочется слышать.
Вот черт!
– Отправим ее к остальным, – говорит второй солдат, – и можно считать, что эту зону мы очистили полностью.
Внезапно он исчезает за углом, и перед нами не остается никого, кроме первого солдата и женщины-заложницы. Остальные солдаты, наверное, разбираются с другими жилыми кварталами.
Тут женщина окончательно сходит с ума. Она впадает в истерику и, похоже, уже не может управлять движениями своего тела. Она превращается в какое-то дикое животное, машет руками, стараясь расцарапать солдата, путается в своих ногах и падает. Она продолжает рыдать, без конца спрашивая, что случилось с ее мужем и дочерью. Мне так и хочется закрыть глаза. Невозможно за всем этим наблюдать, особенно, когда знаешь, чем закончится эта трагедия. Но война не становится проще, если ты с чем-то не согласен. Иногда мне так и хочется скорее рвануться в бой. Я постоянно убеждаю себя в том, что действую на всеобщее благо. Но воевать с другим солдатом все же гораздо проще, чем иметь дело с такой вот дамой, которой сейчас предстоит увидеть, как ее собственной дочери пустят пулю в лоб.
Возможно, Джульетту даже вырвет.
Действие перемещается ближе к нам, и я инстинктивно вжимаюсь в стену, снова забывая о том, что мы остаемся невидимыми. Солдат хватает женщину и с силой прикладывает ее к стене. Мы все трое испытываем прилив ярости, но успеваем вовремя успокоиться. В этот момент солдат упирает дуло ружья в шею женщине и раздраженно кричит:
– Если ты сейчас же не заткнешься, я тебя пристрелю!
Идиот!
Женщина тут же теряет сознание.
Солдату, похоже, все равно.
Он тащит ее куда-то, в том направлении, откуда недавно появлялся второй солдат, и мы осторожно следуем за ним. Я слышу, как Кенджи тихо ругается себе под нос. Он очень чувствительный парень и не выносит подобные сцены. Мы впервые встретились с ним на одной подобной операции. Когда мы возвращались, он потерял самообладание. Ему даже назначили наказание в виде одиночного заключения на какое-то время, и с тех пор он старался не демонстрировать больше свои эмоции. Большинство солдат прекрасно понимают, что на войне лучше больше помалкивать и не жаловаться вслух. Уже тогда я должен был догадаться, что Кенджи не из наших.
Я дрожу от холода.
Мы продолжаем идти за солдатом, но в такую погоду можно легко потерять его из виду. Видимости практически никакой, ветер разбрасывает вокруг дождевые струи, и иногда мне даже кажется, что мы попали в самый настоящий ураган. Но скоро все кончится, хотя впереди нас еще ждет самая отвратительная картина.
И тут раздается тоненький голосок:
– Как ты думаешь, что здесь происходит?
Это Джульетта.
Разумеется, она пока не понимает – что это задумали солдаты делать с гражданскими?
Конечно, было бы куда разумнее спрятать ее где-нибудь, там, где она оставалась бы в безопасности. Слабое звено может навредить всем остальным, а сейчас совсем не время рисковать. Но Кенджи, как всегда, не соглашается со мной. Видимо, он решил показать ей все, что может произойти на войне в нашем Секторе. И даже вызвался комментировать различные события.
– Они собирают гражданских в группы, – поясняет он. – Потом их будут убивать.
– И эта женщина…
– Да, – перебивает ее Кенджи. – Да. И ее тоже расстреляют, как и всех тех, кто, по их мнению, хоть каким-то образом связан с мятежниками. Они теперь убивают не только самых рьяных подстрекателей. Казнят и членов их семей, и друзей тоже. Так легче всего держать народ в повиновении. В результате те, кто остается в живых, как правило, предельно напуганы.
Мне приходится вмешаться в их беседу, прежде чем Джульетта задаст еще какие-нибудь вопросы. Солдаты не будут спокойно ждать, когда мы нагоним их и тоже окажемся на месте казни. Нам нужно продолжать движение, а еще требуется срочно разработать план.
– Мы должны каким-то образом выручить их, – говорит Джульетта. – Может быть, нам удастся уничтожить солдат.
– Не исключено, только, ребята, в этом случае мне придется отпустить вас, верно? – говорит Кенджи. – Я уже теряю силу, энергия убывает с удвоенной скоростью. И вы станете видимыми. Вы превратитесь в прекрасные мишени.
– Но у нас не остается выбора, так ведь? – спрашивает Джульетта.
Она очень напоминает мне Джеймса. Я ощущаю рукой пистолет, осторожно сгибая и разгибая палец на спусковом крючке. Нам надо двигаться вперед.
– Можно попробовать снять их снайперским методом, – предлагает Кенджи. – Совсем не обязательно вступать с ними в открытый бой. Такой вариант никто не запрещает. – Он замолкает, но тут же добавляет: – Джульетта, тебе раньше не приходилось оказываться в подобной ситуации. Пойми, я с радостью приму твое решение оставаться вне линии огня. Не все смогут выдержать то зрелище, которое очень скоро откроется нам, если мы все же решим следовать за этими солдатами. И я тебя не стану в этом винить. Тут нет ничего постыдного, пойми.
Вот так. Это уже лучше. Пусть остается там, где она будет в безопасности.
– Со мной все будет в полном порядке.
Я чертыхаюсь про себя.
– Просто… ну, хорошо… в таком случае, прошу тебя, не бойся использовать свои способности, чтобы защищаться, – говорит Кенджи. Кажется, он тоже нервничает и переживает за нее. – Я понимаю, что тебе не нравится причинять людям боль и так далее, но эти ребята сюда тоже не прогуляться вышли. Уж они-то обязательно воспользуются своим шансом убить тебя.
– Хорошо, – говорит она. – Пошли.
Джульетте не надо было бы видеть все это.
Шестеро солдат окружили группу штатских человек в тридцать – мужчин, женщин и детей, и они приготовились убить их всех. Это команда, первоначально назначенная для проведения расстрелов. Они просто пройдут вдоль шеренги – бах! бах! бах! – и уберут трупы, чтобы сжечь их в кремационной печи. Все опять тут будет чисто и опрятно.
Это просто отвратительно.
Но теперь мне становится непонятно, чего же еще ждут солдаты. Может быть, им требуется подтверждение со стороны, но пока что они просто переговариваются друг с другом, почему-то медля с казнью. Дождь, похоже, постоянно усиливается, может быть, это тоже стало причиной задержки? Возможно, они сами не смогут четко определить, куда им надо стрелять. Надо обязательно воспользоваться такой ситуацией. Кажется, эта дрянная погода в конце концов решила нам помочь.
Я прищуриваюсь, чтобы получше рассмотреть людей, и одновременно стараюсь держаться спокойно, чтобы не потерять самообладания. Они, судя по всему, чувствуют себя отвратительно, да и я сам, если признаться, тоже. У некоторых начинается истерика, и я задумываюсь над тем, а как бы я сам повел себя, окажись в подобной ситуации. Может быть, я был бы похож на парня, который стоит в самом центре. У него вообще отсутствует какое-либо выражение на лице. Наверное, он уже успел смириться со своей участью, и эта безысходность действует на меня даже еще сильнее, чем слезы.
Раздается первый выстрел.
Проклятие!
Парень с левого фланга падает замертво, и меня начинает трясти от ярости. Эти люди остро нуждаются в нашей помощи. Мы не можем прятаться вот тут и наблюдать за тем, как солдаты расстреливают одного за другим тридцать безоружных людей. Мы могли бы найти способ спасти их! Мы должны действовать, но вместо этого мы почему-то даже не шевелимся. Я не могу понять причин этого. Может быть, причина тому – это то, что Кенджи еще не пришел в себя окончательно после травмы или Джульетте стало страшно. Но, наверное, все же правда заключается в том, что мы представляем собой жалкую кучку паршивых тинейджеров, двое из которых не могут твердо стоять на ногах или прицельно стрелять, и это становится невыносимым. Я уже открываю рот, чтобы высказаться по данному поводу, но в это мгновение Кенджи отпускает мою руку.
Как раз вовремя!
Мы бросаемся вперед, я уже выхватил свой пистолет из кобуры и прицелился. Я уже вижу того солдата, который успел выстрелить, и понимаю, что теперь наступает моя очередь. Времени на сомнения и колебания уже нет. Мне повезло, он сразу же падает на землю как подкошенный. Остается убрать еще пятерых солдат (надеюсь, они все мне незнакомы), и я стараюсь сделать это побыстрее, хотя это и нелегко. С первой целью мне просто повезло, стрелять в таких условиях весьма затруднительно. Я почти не вижу, куда я сам направляюсь, не говоря уже о том, куда стреляю. Я ложусь на землю, чтобы не попасть под шальную пулю. Но, по крайней мере, меня утешает то, что солдатам так же трудно стрелять, как и нам.
Кенджи сегодня творит сплошные чудеса.
Он снова стал невидимым и работает на предельной скорости. Он не обращает внимания на свое состояние, бросается поближе к месту казни и за одну «ходку», став частью ветра, уничтожает сразу троих солдат. Остается двое, но они отвлечены присутствием рядом невидимого Кенджи, и я, пользуясь моментом, убираю еще одного. Когда я собираюсь выстрелить в последнего, неожиданно Джульетта сама убивает его выстрелом сзади.
Неплохо.
В это же время проявляется Кенджи. Он кричит собравшимся, чтобы они следовали за нами в убежище. Джульетта и я присоединяемся к нему, и мы как можно быстрее отводим их в безопасное место. На этой территории есть несколько уцелевших домов, и этого пока что нам будет достаточно. Гражданское население может спокойно переждать там сражение, равно как и этот невыносимый дождь. И хотя они безгранично благодарны нам, мы не можем терять время и выслушивать их признательность. Нам надо двигаться дальше.
Чем я, кстати, и занимаюсь все время.
Я постоянно нахожусь в движении.
Мы бежим вперед, и я смотрю на Джульетту, думая о том, как она сейчас себя чувствует. На секунду я понимаю, что меня что-то смущает в ней. Это струйки воды текут по ее щекам или слезы? Надеюсь только, что с ней сейчас все в порядке, хотя мне очень больно смотреть на то, что ей тоже приходится участвовать в этом кошмаре. Конечно, мне хотелось бы, чтобы она оставалась в стороне.
Итак, мы продолжаем свой бег по управляемой территории после того, как устроили всех спасенных в домах. Но это была лишь краткая остановка на пути к нашей цели, мы еще даже не достигли поля боя, где наши соратники, мужчины и женщины, сражаются с солдатами Оздоровления, стараясь не допустить дальнейшей их расправы над гражданским населением. Там ситуация будет, конечно, намного хуже.
Кенджи уводит нас по полуразрушенной территории. Я понимаю, что мы приближаемся к полю боя, потому что, глядя по сторонам, замечаю горящие дома, их содержимое разбросано как попало. Здесь и распоротые диваны, сломанные светильники, одежда и обувь и, конечно, тела, через которые приходится время от времени переступать. Похоже, эти кварталы никогда не закончатся. И чем дальше мы передвигаемся, тем ужаснее становятся разрушения.
– Мы уже рядом! – кричу я Кенджи.
Он кивает, и мне даже странно, что он меня слышит.
Затем до меня доносится знакомый звук. Я подбегаю к Кенджи и хватаю его за руку.
– Танки! – ору я. – Ты их слышишь?
Кенджи как-то странно смотрит на меня.
– Побежали дальше! – кричит он в ответ и машет рукой. – Теперь уже недалеко.
Но чтобы попасть на поле боя, надо изрядно постараться: ветер свистит в ушах и порывами бросается нам в лица. Злые дождевые струи исполосовали нас до предела, насквозь промочили волосы и одежду. Я промерз до костей, но сейчас не время обращать на все это внимание. Адреналин потоком льется мне в кровь, и этого пока что вполне достаточно.
Земля дрожит под нашими ногами, и в это время в небе раздается какой-то взрыв. Через мгновение горизонт озаряется ярким пламенем, где-то вдали начинает бушевать пламя. Кто-то начал бомбардировку, и это означает, что мы практически проиграли. Сердце у меня бешено колотится, и хотя я никогда бы не признался в этом открыто, но понимаю, что начинаю серьезно нервничать.
Я снова смотрю на Джульетту. Я понимаю, что она сильно напугана, и мне хочется приободрить ее, сказать, что, мол, все будет в итоге очень хорошо, но она совсем не смотрит в мою сторону. Она как будто живет сейчас в другом мире, ее взгляд холодный и сосредоточенный, она смотрит на дальний пожар. Сейчас она даже выглядит как-то по-другому, отчего мне становится немного не по себе. Иногда она меня даже пугает.
Я так пристально смотрю на нее, что чуть не падаю на землю. Почва здесь скользкая, и я уже увяз по щиколотку в грязи. Я вытаскиваю ноги, и мы снова бежим вперед, при этом я крепко сжимаю в руке пистолет. Вот оно. Начинается. Здесь все предельно серьезно, и я знаю о войне достаточно много, чтобы быть честным перед самим собой. Да, я могу отправиться на поле боя с бьющимся сердцем, а назад меня могут принести уже замолкнувшим навсегда.
Я набираю в легкие побольше воздуха, и мы уже приближаемся к своей цели, трое невидимых ребят, прошедших через жилые кварталы. Мы прорываемся через рухнувшие дома, разбитые окна и осколки стекла, обходим кучи разбросанного мусора и заставляем себя не слышать криков людей. Я не знаю, как другие, но мне приходится применить силу воли, чтобы не развернуться и не броситься туда, откуда мы сегодня ушли.
Неожиданно единственным человеком, о котором я могу думать, становится Джеймс.
Вот черт!
Все оказалось еще страшнее и хуже, чем я мог предположить. Повсюду валяются поверженные тела, наваленные одно на другое, уже мертвые или только еще истекающие кровью. Невозможно отличить руки от ног, своих от чужих. Дождь и кровь смешиваются и наводняют землю. Мои сапоги сразу становятся скользкими от грязи и крови какого-то человека, мертвого или живого, мне неизвестно.
Врагу требуется одна секунда, чтобы определить, что мы тут новички. Определив это, они уже не колеблются. Мы в осаде. У меня есть пара секунд, чтобы оглянуться и увидеть, что Кенджи и Джульетта благополучно передвигаются вперед. В следующее мгновение я уже чувствую, как что-то острое царапнуло меня по спине. Я резко оборачиваюсь и метким ударом ломаю челюсть нападавшему. Он сгибается и пытается выхватить свой пистолет, но я успеваю еще раз нанести удар. Теперь он отключился окончательно и лежит на земле, а я могу переместиться к следующему.
Мы настолько плотно расположены относительно друг друга, что рукопашный бой тут просто неизбежен. Я нагибаюсь, уходя от удара, и сам бью в живот солдата, что напротив меня, одновременно выхватывая нож с ремня. Теперь удар лезвием внутрь, вверх, один раз повернуть, и противник мертв. Я выдергиваю нож у него из груди, и он валится на землю замертво. Кто-то налетает на меня сзади, и я едва успеваю повернуться, как вижу, что он харкает кровью и сам падает на колени.
На сей раз мою задницу спасает Кенджи.
Он продолжает двигаться вперед, и у него это неплохо получается. Видимо, он серьезно решил не обращать внимания на состояние своего здоровья. Теперь мы сражаемся вдвоем, и я чувствую каждое его движение возле себя. Мы выкрикиваем друг другу предупреждения об опасности, при случае стараемся помочь, и, в общем, пока что у нас это неплохо выходит. Мы продвигаемся сквозь это безумие, и тут я слышу, как Кенджи зовет меня по имени, причем голос у него полон тревоги.
Внезапно я становлюсь невидимым, а Кенджи кричит что-то насчет Джульетты. Я не понимаю, что происходит, но я вместе с тем прекрасно сознаю, что сейчас не то время, чтобы задавать вопросы. Мы пробираемся к началу поля боя, туда, откуда мы явились, и буквально вылетаем на дорогу. Кенджи в ужасе рассказывает мне о том, будто он видел, как Джульетта упала и ее куда-то уволокли. Больше я ничего не слышу, но мне и не требуется. Я в ужасе, я взбешен.
Я так и знал, что это все же случится.
Я же знал, что она не должна была идти вместе с нами. Я знал, что лучше ее оставить дома. Она не создана для боя, недостаточно сильна и натренирована, чтобы участвовать в таких крупных сражениях. Если бы она оставалась на месте, была бы в безопасности. Ну почему меня никто никогда не слушает?
Проклятие!
Мне хочется пронзительно закричать во весь голос.
Очутившись на дороге, я выбегаю вперед, но Кенджи отдергивает меня назад. И хотя мы оба сильно измотаны и едва стоим на ногах, мы при этом хорошо видим, что происходит недалеко от нас. Мы видим, как солдаты грузят безвольное, обмякшее, но достаточно тяжелое тело Джульетты в танк.
Все происходит за несколько секунд. И вот танк уже уезжает.
Джульетты тут больше нет.
У меня как будто разрывается грудь.
Кенджи положил руку мне на плечо, и я понимаю, что повторяю только «О боже, о боже!» снова и снова. Наконец Кенджи решает привести меня в чувства.
– Немедленно соберись с мыслями! – говорит он. – Нам надо следовать за ними.
Ноги у меня подгибаются, хотя я понимаю, что он абсолютно прав.
– Куда они направились, как ты считаешь?
– Наверняка они хотят вернуть ее на базу…
– Черт! Ну разумеется! Уорнер…
– Хочет, чтобы она снова была у него. – Кенджи понимающе кивает. – Скорее всего, это он послал за ней своих людей с заданием непременно привезти ее. – Он чуть слышно чертыхается. – Тут есть, конечно, и один плюс. По крайней мере, мы знаем, что он хочет видеть ее живой и не желает ей смерти.
Я начинаю скрипеть зубами, чтобы не сойти с ума в эту же секунду.
– Ну тогда еще ладно. Пошли.
Боже, я не могу дождаться того момента, когда я доберусь до этого психопата. С каким удовольствием я его прикончу! Я буду делать это очень медленно. Постепенно. Резать его на кусочки, по одному пальцу за раз.
Но Кенджи колеблется, и я удивленно смотрю на него.
– Что такое? – спрашиваю я.
– Я больше не могу проецировать свою силу, брат. Моя энергия на исходе. – Он вздыхает. – Ну, прости уж. Мне пришлось здорово перенапрячься.
Черт!
– У нас есть какой-нибудь резервный план?
– Можно избегать крупных магистралей, – говорит он. – Идти обходным путем. Так или иначе мы все равно найдем базу. Конечно, было бы проще идти за танком, но если выбрать этот вариант, помни, что ты становишься отличной мишенью для стрелков. Так что тебе решать.
Я мрачнею.
– Что ж, в таком случае, я голосую за тот план, где меня не должны убить в первую же минуту.
Кенджи усмехается.
– Договорились. Ну а теперь нам надо вернуть себе нашу девушку.
– Мою девушку, – поправляю я его. – Это моя девушка.
Кенджи фыркает, и мы направляемся к жилым кварталам.
– Возможно. Если не считать того, что она уже давно не твоя. Особенно в последнее время.
– Заткнись.
– Ну-ну. Как скажешь.
Нам требуется какое-то время, чтобы добраться до базы, потому что приходится быть очень осторожными из-за того, что я остаюсь видимым. Мы передвигаемся медленно, забегая и прячась в опустевшие дома, и выжидаем каждый раз такой момент, чтобы «горизонт оказался чист». Но когда мы уже приближаемся к базе, тут происходит самое интересное.
Оказывается, не мы одни пробираемся к цели этим обходным путем.
Мы встречаем на пути Касла, Иана, Алию и Лили. Они прятались в том самом доме, который, как нам показалось, должен был оказаться совершенно пустым. В первый момент я здорово испугался, когда они выскочили из-за старой кровати. Мы едва успели пересказать то, что произошло с нами, как Касл тут же принялся рассказывать свою историю.
Они выручили Брендана и Уинстона – выкрали их из базы Сектора 45, как и предполагалось ранее, но эти двое оказались в плохой форме, когда их обнаружили.
– Мы надеемся, что они скоро поправятся, – говорит Касл, – но нам нужно, как можно быстрее, передать их нашим девушкам. Я надеюсь, они смогут им помочь.
– А ведь девушки находятся на поле боя, – широко раскрыв глаза, сообщает Кенджи. – И я теперь уже не скажу, в какой его части именно. Они настояли на том, чтобы мы их взяли с собой.
У Касла, кажется, все внутри обрывается при этих словах, и, хотя он больше ничего не говорит вслух, все понимают, что он очень волнуется за состояние своих людей.
– Где они сейчас? – спрашиваю я. – Брендан и Уинстон?
– Прячутся, – поясняет Касл.
– Что? – Кенджи беспомощно оглядывается по сторонам. – Но почему? Почему вы не взяли их с собой, чтобы отвести назад в «Омегу пойнт»?
Касл бледнеет.
Слово берет Лили:
– Мы слышали, пока были на базе и спасали их, что противник готовит новый план.
– Они мобилизуют силы и готовятся к воздушному налету, – подхватывает Иан. – Мы как раз недавно слышали, что они собираются бомбить «Омегу пойнт». Мы обсуждали, что нам теперь делать и как поступить, когда услышали, что сюда кто-то идет. Поэтому сразу разбежались кто куда, чтобы спрятаться. – Он показывает на внутреннюю часть дома.
– Что? – Кенджи начинает паниковать. – Но… как же вы…
– Все верно, – подтверждает его слова Касл. Взгляд у него глубокий и измученный. И еще напуганный. – Я сам слышал приказ. Они рассчитывают на то, что если сильно бомбить территорию, то все внутри «Омеги пойнт» разрушится само собой, и весь центр сложится, как карточный домик.
– Но как же так, ведь точное месторасположение «Омеги пойнт» никто не знает, это невозможно…
– Возможно, – вмешивается в разговор Алия. Я никогда еще не слышал, чтобы она говорила, и теперь удивлен ее мягким приятным голосом. – Они пытками выудили эту информацию у кого-то из наших.
– У тех, кто сражается сегодня на поле боя, – уточняет Иан. – Перед тем, как убить их.
Кенджи выглядит так, будто его вот-вот стошнит.
– Нам надо идти, – резко говорит он. – Надо вывести всех оттуда, всех тех, кого мы там оставили…
И только тогда до меня доходит весь ужас ситуации.
– Джеймс.
Я не узнаю свой собственный голос. В нем слышится и ужас, и паника, и страх, которые сейчас переполняют меня всего. Никогда раньше я не испытывал таких чувств одновременно и в таком количестве.
– Нам надо выручать Джеймса! – кричу я, а Кенджи пытается меня успокоить, но на этот раз я его не слушаю. И мне плевать, даже если придется отправиться туда одному. Я должен вывести оттуда своего брата.
– Пошли! – рявкаю я на Кенджи. – Надо раздобыть танк и как можно быстрее попасть в центр…
– А как же Джульетта? – спрашивает Кенджи. – Может быть, мы разделимся на две группы? Мы с Каслом, например, отправимся в «Омегу пойнт», ты можешь пока побыть здесь вместе с Ианом и Лили…
– Нет, я должен идти к Джеймсу. Я обязан быть там. Именно я должен быть там сейчас…
– Но Джульетта…
– Ты сам говорил, что Уорнер не убьет ее. С ней там все будет в порядке, по крайней мере некоторое время. Но именно сейчас они вознамерились взорвать «Омегу пойнт». И тогда Джеймс, да и все остальные, они же все погибнут. Надо немедленно отправляться туда…
– Может быть, тогда я останусь здесь и поищу Джульетту, а вы можете отправиться…
– С Джульеттой все будет в порядке. Ей сейчас ничто не угрожает. Уорнер ее точно уж не обидит…
– Но…
– Кенджи, пожалуйста! – Я в отчаянии и не могу больше ни о чем думать. – В «Омегу пойнт» должно отправиться как можно больше людей. Там осталось много народу, и они не выживут, если мы немедленно не бросимся им на помощь.
Кенджи долго и пристально смотрит на меня, потом согласно кивает.
– Вы сначала идите за Бренданом и Уинстоном, – говорит он Каслу и всем остальным. – Кент и я захватим танк и встретим вас здесь же. Потом мы как можно быстрее все вместе рванем в «Омегу пойнт».
Как только все выходят наружу, я хватаю Кенджи за руку:
– Если что-то случится с Джеймсом…
– Мы сделаем все возможное, я тебе обещаю…
– Мне этого недостаточно, я должен сам выручить его, должен немедленно отправиться туда…
– Ты не можешь в эту же секунду отправиться туда, – отрезает Кенджи. – Побереги свою глупость на потом, Кент. Сейчас, как никогда, ты должен сохранять хладнокровие и рассуждать разумно. Если ты сейчас рванешь в «Омегу пойнт», то ты погибнешь даже раньше, чем попадешь туда, и тогда спасать Джеймса уже будет некому. Если ты хочешь, чтобы твой брат уцелел, то должен сам оставаться живым.
Я чувствую, как у меня перехватывает горло.
– Он не может умереть, – срывающимся голосом говорю я. – Я сам не могу стать причиной его смерти, Кенджи, я не могу…
Кенджи часто моргает, сражаясь со своими собственными эмоциями.
– Я тебя понимаю, приятель. Но сейчас не могу так думать. Мы должны двигаться вперед…
Он еще что-то говорит, но я больше его не слышу.
Джеймс…
Боже мой!
Что я натворил.
Я не знаю, как нам всем удалось уместиться в одном танке. Восемь человек умудрились как-то сжаться, кто-то устроился на чьих-то коленях. Но сейчас на это никто не обращает внимания. Напряжение настолько велико, что стало осязаемым и тоже потребовало своего места в нашем танке. Я перестаю соображать.
Я стараюсь ровно дышать, стараюсь сохранять самообладание, но у меня из этого ничего не получается.
Самолеты уже над нами, и мне плохо, но так, что я не могу этого объяснить. Это глубже, чем мои внутренности, и больше, чем сердце. Это нечто ошеломляющее, напоминающее страх, который стал мною и надел мое тело, как старый костюм, и теперь ходит в нем.
Кроме страха во мне больше ничего не осталось.
Мне кажется, что сейчас все ощущают нечто подобное. Кенджи ведет танк. Каким-то образом ему удается соображать и управлять им, несмотря ни на что. Все остальные даже не шевелятся. И не разговаривают. И даже, по-моему, не дышат, а если и дышат, то очень тихо.
Мне очень плохо.
О боже, о боже.
«Езжай быстрее», – хочется сказать мне, но я этого не делаю. Я сам не могу понять, хочется мне ускориться или, наоборот, замедлиться. Я даже не знаю, что будет больнее. Я сам видел, как умирает моя мать, но и тогда мне не было так больно, как сейчас.
Внезапно меня начинает выворачивать наизнанку.
Прямо на коврики на полу танка.
Я представил себе труп моего десятилетнего братишки…
Я тяжело дышу, вытирая рот рукавом рубашки.
Насколько будет больно, когда он умрет? Он почувствует это? Его убьют сразу или он будет сильно покалечен и ему предстоит медленная смерть? Неужели он будет истекать кровью в полном одиночестве? Мой десятилетний братишка?
Я смотрю на приборную доску, стараясь успокоить сердце и дыхание. Но это невозможно. Из глаз у меня текут слезы, плечи дрожат, меня всего начинает трясти. Самолеты слышны все отчетливее, они приближаются. Я хорошо слышу их. И все остальные тоже.
А мы еще туда и не добрались.
Мы слышим, как где-то вдалеке рвутся бомбы, и тогда я начинаю чувствовать нечто другое: кости внутри меня ломаются, маленькое землетрясение разрывает меня на части.
Танк останавливается.
Вперед уже не имеет смысла ехать. Не к кому больше торопиться, и мы все прекрасно понимаем это. А бомбы все падают и падают, и я слышу, как взрывы вдруг становятся эхом моих всхлипываний, громкие и звонкие в тишине. У меня больше не осталось ничего.
Ничего не осталось.
Ничего дорогого мне, что было бы моей кровью и плотью.
Я уронил голову на руки, и вдруг тишину прорезает пронзительный крик:
– Кенджи! Смотри!
Это Алия визжит с заднего места. Она распахивает дверцу и выпрыгивает наружу. Я слежу за ней взглядом и только теперь вижу то, что увидела она. Мне требуется всего пара секунд, чтобы я выскочил из танка и обогнав ее, упал на колени перед тем единственным человеком, которого, как мне казалось, я больше не увижу. Никогда.
Чувства переполняют меня настолько, что я не в состоянии вымолвить ни слова.
Джеймс стоит передо мной и всхлипывает, и я не знаю, сплю я сейчас или нет.
– Джеймс? – слышу я голос Кенджи. Я оглядываюсь и вижу, что почти все уже выбрались из танка. – Это ты, приятель?
– Адди, п-прости меня. – Тут он начинает икать. – Я помню, что т-ты говорил… ты говорил, что я не должен воевать, но я не мог т-там больше оставаться, и я сбежал…
Я сгребаю его в охапку, крепко прижимая к себе. Мне не хватает воздуха.
– Я хотел сражаться с т-тобой, – запинается он. – Я н-не хочу, чтобы меня все считали малышом. Я хотел вам п-помочь…
– Ш-ш-ш, – успокаиваю его я. – Все в порядке, Джеймс. Все хорошо. И мы в полном порядке. И все будет хорошо.
– Но, Адди, – продолжает он, – ты не знаешь, что п-произошло. Только я ушел, как вдруг увидел с-самолеты…
Я снова пытаюсь успокоить его и повторяю, что все будет хорошо. И что мы уже тоже знаем, что произошло. И что сейчас он в полной безопасности.
– Прости, что я так и не смог вам п-помочь, – говорит он и немного отстраняется от меня, чтобы заглянуть мне в глаза. На щеках его красные пятна, и по ним текут ручейки слез. – Я знаю, что ты сказал, что мне не надо туда, но я и вправду хотел вам п-помочь…
Я подхватываю его на руки, устраивая поудобнее, и несу назад к танку, и только теперь понимаю, что штаны у него промокли спереди совсем не от дождя.
Джеймс страшно перепугался. Он, наверное, был здорово напуган всем происходящим, но тем не менее он не побоялся сбежать из «Омеги пойнт», потому что уж очень хотел нам помочь. Потому что хотел сражаться вместе с нами.
А я мог наказать его за это.
Черт пробери, да он самый храбрый человек на всем белом свете!
Как только мы все снова устраиваемся в танке, начинаем понимать, что теперь и сами не знаем, что нам делать дальше.
Нам некуда ехать.
Глубина и серьезность всего случившегося только теперь начинают доходить до нас. И даже если мне повезло, и я смог бы похвастаться добрыми новостями, это совсем не означает, что нам не о чем горевать.
Касл находится в каком-то полукоматозном состоянии.
Кенджи, пожалуй, единственный, кто пытается поддерживать жизнь в нас всех. Он единственный, у кого еще срабатывает инстинкт самосохранения. Мне кажется, что в этом не последнюю роль играет Касл. Так как мы лишились своего лидера и никто теперь нами не руководит, кому-то надо было занять место ведущего.
Но хотя Кенджи пытается завладеть нашим вниманием, мало кто отвечает на его попытки действовать дальше. День закончился гораздо раньше, чем мы ожидали. Солнце опускается, погружая всех нас в темноту.
Мы все устали, мы сломлены изнутри, и мы больше не в состоянии функционировать.
Похоже, сон – это сейчас единственное, что нам всем остается.
Джеймс шевелится у меня на руках.
Я мгновенно просыпаюсь, моргаю и замечаю, что все вокруг еще спят. Солнце поднимается над горизонтом и наполняет все вокруг своим светом. Утро сегодня такое спокойное и тихое, и кажется невероятным, что где-то на земле что-то не в порядке.
Реальность тем не менее очень быстро напоминает о себе.
На мою грудь будто набросали кирпичей, в легких страшное давление, все суставы ноют, во рту почему-то металлический привкус. Все это служит напоминанием о долгом дне, еще более долгой ночи и о мальчике, свернувшемся калачиком у меня на руках.
Смерть и разрушения. И крохотный лучик надежды.
Кенджи отвез нас в какое-то пустынное место и применил остатки своей силы, сделав танк невидимым на большую часть ночи. Это был единственный способ, чтобы у нас была возможность немного поспать и переждать сражение. Я до сих пор не могу понять, как устроен этот человек. Он, конечно, намного сильнее, чем я мог предположить, надо отдать ему должное.
Мир вокруг нас как-то жутковато притих. Я немного подвигаюсь на своем месте, и Джеймс тут же просыпается. Как только у него открывается рот, он мгновенно начинает задавать свои вопросы. Его голос мешает остальным, и мои друзья начинают просыпаться один за другим. Я протираю глаза ладонью и устраиваю Джеймса на своих коленях поудобнее, прижимая его поближе к себе. Потом я целую его в макушку и прошу немного помолчать или, по крайней мере, говорить потише.
– А почему? – интересуется он.
Я сам закрываю ему рот рукой.
Он отводит мою руку в сторону.
– Доброе утро, солнышко. – Кенджи моргает и смотрит куда-то в нашем направлении.
– Доброе утро, – отзываюсь я.
– Я с тобой не заговаривал, – говорит он, стараясь улыбнуться. – Я обращался к солнышку.
Я усмехаюсь в ответ, не зная, как еще реагировать на эти слова. У нас есть многое, о чем мы хотим поговорить, но есть и такие вещи, о которых мы разговаривать не желаем, и я не знаю, будем ли мы вообще их когда-либо обсуждать. Я смотрю на Касла и замечаю, что он уже проснулся и теперь смотрит в окно. Я приветливо машу ему рукой.
– Вы хорошо выспались? – спрашиваю я.
Касл молча смотрит на меня.
Я перевожу взгляд на Кенджи.
Но он сразу начинает смотреть в окно.
Я шумно выдыхаю.
Все остальные медленно, но верно возвращаются в реальную жизнь. Итак, пока мы все пришли в полурабочее состояние, включая Уинстона и Брендана, Кенджи начинает активно действовать.
– Нам надо определить, куда мы направимся, – начинает он. – Мы не можем так рисковать и оставаться долгое время на дороге, и к тому же я сам не знаю, сколько еще времени смогу проецировать свою силу. Энергия моя возвращается, конечно, но довольно медленно, и она временами отказывает. Во всяком случае, полностью рассчитывать на нее я пока что не могу и не буду.
– Нам еще нужно подумать о еде, – сонным голосом отзывается Иан.
– Да, я тоже здорово проголодался, – поддерживает его Джеймс.
Я сжимаю его плечи. Мы все сейчас голодны.
– Верно, – соглашается Кенджи. – У кого-нибудь появились какие-то идеи?
В ответ только тишина.
– Ну, давайте же, ребята, – просит он. – Думайте. Кто-то, может, знает какие-нибудь убежища, потайные места. Вспоминайте, где тут поблизости есть подходящее местечко для нас…
– А как насчет нашего старого дома? – спрашивает Джеймс и оглядывается по сторонам.
Я выпрямляюсь на своем месте, удивляясь самому себе – почему мне это первому не пришло в голову?
– Верно. Ну конечно же! Отличная мысль, Джеймс. – Я ерошу ему волосы. – Это здорово придумано.
Кенджи победно бьет кулаком по рулю.
– Да! – громко восклицает он. – Хорошо. Отлично. Идеально. Слава богу.
– А вдруг они начнут нас искать и приедут туда? – волнуется Лили. – Разве Уорнер не знает это место?
– Знает, – честно признаюсь я. – Но если они поймут, что все обитатели «Омеги пойнт» погибли, не станут меня искать. Или кого-то еще из нас.
При этих словах внутри танка снова становится очень тихо.
Мы вспомнили самое страшное, и теперь никто не знает, какие слова надо произнести. Все взгляды устремлены на Касла. Мы должны иметь руководителя, а он должен говорить нам направление, куда двигаться и что делать. Но он в ответ не произносит ни слова. Смотрит куда-то вперед, и мы понимаем, что он парализован изнутри.
– Ну, поехали, – тихо произносит Алия. Она единственная, кто отвечает мне, и теперь она вместо лишних слов мило улыбается. Наверное, из-за этого она начинает мне нравиться. – Нам нужно как можно быстрее оказаться в безопасном месте, в убежище. И может быть, попробовать отыскать какую-нибудь еду для Джеймса.
Я просто сияю, глядя на нее. Это так трогательно, что она в первую очередь подумала о состоянии Джеймса.
– Может быть, мы найдем еду для всех нас, – встревает раздраженный Иан. Я хмурюсь, но при всем этом не могу винить его. Мой желудок уже сам неоднократно давал о себе знать громким урчанием.
– У меня в доме достаточно еды на всех нас, – объявляю я. – И за все уплачено до конца года, так что у нас там будет практически все, что требуется, – вода, электричество и крыша над головой. Правда, нам придется туговато, но я надеюсь, что это все временно. Мы очень скоро что-нибудь обязательно придумаем и разработаем план на будущее.
– Что ж, пока что все звучит обнадеживающе, – соглашается со мной Кенджи. Он оборачивается и смотрит на всех остальных. – Все согласны с его словами?
Раздается невнятный шепот, будто люди советуются друг с другом, но на этом дискуссия и заканчивается. И вот мы уже тронулись с места и теперь направляемся назад в мой старый дом. Назад к самому началу.
Меня охватывает неимоверное облегчение, которое разливается по всему моему телу.
Я так рад возможности забрать Джеймса домой. Чтобы дать ему поспать в своей собственной кровати. Ну конечно, вслух я этого говорить никогда не стану, не такой я глупый, но все же я счастлив оттого, что официальная часть нашего пребывания в «Омеге пойнт» закончилась. Нет худа без добра, как говорится, и теперь Уорнер будет считать, что мы все погибли. И даже пусть Джульетта сейчас находится у него, это не навсегда. Она, по крайней мере, будет находиться в безопасности до тех пор, пока мы не придумаем, как заполучить ее обратно. До этих пор он к нам сюда не заявится. Мы найдем способ выжить, вдалеке от насилия и разрушений.
Кроме того, я уже устал сражаться. Я устал постоянно находиться в бегах, постоянно рисковать своей жизнью и без конца волноваться за Джеймса. Я просто хочу отправиться домой. Хочу заботиться о своем брате. И уж конечно, я не хочу больше испытывать тех чувств, что довелось мне испытать вчерашним вечером. Никогда, никогда в жизни.
Улицы почти пусты. Солнце уже поднялось, дует холодный ветер, и хотя дождь прекратился, в воздухе запахло снегом, и у меня появилось предчувствие, что погода в ближайшее время станет весьма суровой. Я плотнее прижимаю Джеймса к себе, а сам весь дрожу из-за какой-то непонятной лихорадки, идущей изнутри меня. Братишка снова заснул, уткнувшись маленьким личиком мне в шею. Я не перестаю обнимать его.
Итак, оппозиция уничтожена, и теперь Оздоровлению не требуется постоянно патрулировать улицы. Сейчас они, скорее всего, заняты тем, что избавляются от трупов. Кроме того, им надо вычистить улицы от мусора и привести в порядок общий вид жилых кварталов. И чем быстрее, тем лучше. Помню, что как раз этим нам больше всего и приходилось заниматься.
Сражение было необходимым, но решающим все равно остается очищение местности от его последствий.
Уорнер постоянно повторял нам это. Мы не должны давать гражданским времени горевать. Нельзя допустить, чтобы они сделали мучеников и страдальцев из своих родных и близких. Вместо этого сделаем так, чтобы смерть стала самым обычным явлением и не имела особого значения.
Все оставшиеся в живых уже завтра обязаны выйти на работу.
Сколько раз мне приходилось становиться участником подобных миссий. Я всегда ненавидел Уорнера, ненавидел Оздоровление и всех, кто его поддерживал, но сейчас это чувство усилилось. Я думал, что навсегда потерял Джеймса, и вчера во мне что-то перевернулось, и назад уже не изменится. Раньше я считал, что знаю, что это такое – терять близкого тебе человека. Оказалось, что это не совсем так. Потерять родителя мучительно, но это другая боль, совсем не та, которую испытываешь, когда ты теряешь ребенка. А Джеймс для меня во многом стал буквально моим собственным сыном. Ведь это мне пришлось воспитывать его. Заботиться о нем. Защищать. Кормить и одевать. Учить его всему, что он знает сейчас. Он моя единственная надежда во всем этом разрушающемся мире – единственное, ради чего я всегда жил и сражался. Без него я бы давно погиб.
Джеймс – это смысл моей жизни.
Но понял я это только вчера вечером.
Что же делает Оздоровление? Оно разлучает родителей и детей, жен от мужей, оно разрывает семьи на части, и делают они это все умышленно. Но лишь вчера я понял всю жестокость таких действий.
Не думаю, что мне удалось бы пережить нечто подобное еще раз.
Мы въезжаем в подземный гараж без каких-либо проблем, и как только оказываемся внутри него, я с облегчением выдыхаю. Теперь я знаю, что мы оказались в полной безопасности.
Все девять человек, мы выбираемся из танка и встаем вокруг него. Брендан и Уинстон поддерживают друг друга, они еще очень слабы и сильно изранены. Я точно не знаю, что с ними случилось, потому что на эту тему никто не разговаривает, но мне и не хочется узнавать никаких подробностей. Алия и Лили помогают Каслу спуститься вниз, Иан их подстраховывает сзади. Кенджи стоит рядом со мной. Я все еще держу Джеймса на руках и опускаю его на землю только после того, как он сам просит меня об этом.
– Ну что, ребята, вы готовы отправиться наверх? – спрашиваю я. – Хотите принять душ? Позавтракать?
– Звучит потрясающе, дружище, – говорит мне Иан.
Все остальные соглашаются с ним.
Я веду их наверх. Джеймс держит меня за руку.
Как-то это странно сознавать – в последний раз, когда мы были здесь, мы скрывались от Уорнера. Я и Джульетта. Тогда она впервые познакомилась с Джеймсом, и впервые все шло к тому, что у нас сложится прекрасная совместная жизнь. Потом появился Кенджи и все изменил. Я качаю головой, вспоминая все это. Кажется, с тех пор минуло уже сто лет. Столько всего изменилось. Тогда я был совсем другим парнем. Сейчас я намного старше, я стал злее и круче. Трудно поверить, что с тех пор прошло всего несколько месяцев.
Входная дверь искорежена еще с той поры, когда Уорнер вломился сюда со своими бойцами, но мы можем все поправить. Я налегаю на ручку, дергаю ее и толкаю. Дверь поддается и плавно уходит внутрь.
И мы все дружно переступаем через порог.
Я оглядываюсь по сторонам, удивляясь тому, что здесь все осталось именно в таком состоянии, как это было в последний раз, когда мы покинули это место. Кое-что, конечно, перевернуто вверх ногами и нам надо серьезно потрудиться, чтобы снова все привести в порядок. И тогда это будет просто здорово – у нас появится свой дом, где мы будем жить в безопасности какое-то время. Я начинаю щелкать выключателями, и маленькая комната наполняется жизнью, в тишине ровно горят лампы дневного света. Джеймс бросается в свою спальню, а я проверяю шкафы. Там осталось еще достаточное количество консервов и других продуктов, которые практически не портятся. Кроме того, у нас есть запасы наборов-пайков, запечатанных в пленку для пищевых продуктов.
Я с облегчением выдыхаю.
– Кто хочет завтракать? – спрашиваю я, поднимая вверх руку с несколькими пакетами.
Кенджи падает на колени с криком «Аллилуйя!». Иан чуть ли не опрокидывает меня на пол от радости. Джеймс бежит из своей комнаты с радостными возгласами: «Я! Я! Я хочу! Я хочу!» Лили хохочет от души. Алия тепло улыбается, прислоняясь к стене. Брендан и Уинстон бессильно падают на диван, издавая стоны облегчения. Только Касл ничем не демонстрирует свою радость и остается стоять на месте, полный странного безразличия к происходящему.
– Ну, хорошо, все успокоились, – руководит процессом Кенджи. – Мы с Адамом займемся приготовлением пищи, а остальные по очереди могут умыться с дороги. Я не хочу повторять очевидное, но напоминаю, что туалет и душевая тут в единственном числе, так что не забывайте про всех остальных, помните, что нас много. У Адама, конечно, имеются кое-какие запасы, но их тоже не огромное количество, а потому придется быть предельно бережливыми. Помните, теперь мы будем получать все строго по норме. Будьте экономны и думайте о других.
Все соглашаются и кивают, потом каждый начинает заниматься своим делом. Все, кроме Касла, который садится на единственное кресло в комнате и больше не двигается со своего места. Похоже, дела у него даже хуже, чем у Уинстона и Брендана, хотя тех, судя по всему, мучает страшная физическая боль.
Я все еще смотрю на эту пару страдальцев, как вдруг Иан отделяется от общей компании, подходит ко мне и интересуется, нет ли у меня перевязочных материалов и, может быть, обезболивающих таблеток для Брендана и Уинстона. Я пообещал ему, что, безусловно, поделюсь всем, что найду у себя в запасах, и помогу им. У меня в доме всегда имелся набор необходимых лекарств и прочих медицинских средств, правда, не очень большой. Да и я сам далеко не медик. Но первую помощь я, конечно, в состоянии оказать, особенно если дело касается ран. Это в значительной степени ободряет Иана.
Когда мы с Кенджи начинаем готовить завтрак на всех, он возвращается к самому насущному вопросу. К тому самому, который я сам пока что решить никак не могу.
– Так что мы будем делать с Джульеттой? – спрашивает он, отправляя содержимое одного пайка в миску. – Я уже беспокоюсь о том, что прошло слишком много времени с момента ее похищения, а мы до сих пор ничего не предпринимаем.
Я чувствую, как побледнел. Я не знаю, как это все объяснить ему, но у меня пока что нет никакого желания куда-то отправляться.
– Не знаю, – честно признаюсь я. – Я даже представить себе не могу, что мы вообще можем сделать в данной ситуации.
Кенджи в смущении смотрит на меня.
– Что ты имеешь в виду? Мы должны забрать ее оттуда. То есть вырвать оттуда, а для этого нам надо разработать еще один план спасения. – Он бросает на меня строгий взгляд. – По-моему, это совершенно очевидно.
Я прокашливаюсь.
– А как же Джеймс? А Брендан и Уинстон? А Касл? Мы здесь и сами не процветаем пока что. Ты считаешь, что будет правильно оставить их всех тут и…
– Черт, приятель, ты мне сейчас вообще о чем говоришь? Разве ты ее больше не любишь? Куда подевался твой запал? Я думал, что ты уже умираешь, как тебе хочется поскорее привезти ее сюда…
– Так оно и есть, – мгновенно реагирую я. Конечно, все верно. Просто я обеспокоен… прошло так мало времени с тех пор, как они бомбили «Омегу пойнт», и я просто…
– Чем дольше мы ждем, тем сложнее становится обстановка для нас. – Кенджи отчаянно мотает головой. – Надо отправляться туда по возможности быстрее. Если мы этого не сделаем, она застрянет там навсегда, и Уорнер сможет ее использовать, как монстра для пыток. Он может даже случайно убить ее в процессе, даже сам того не желая.
Я хватаюсь за край раковины и смотрю внутрь нее.
Вот черт!
Черт! Черт! Черт!
Услышав голос Джеймса, я резко поворачиваюсь и слушаю, как он заливисто смеется над чьей-то шуткой. Это Алия что-то рассказывает ему. Но я не могу себе представить, что мне снова придется уйти от него. При одной этой мысли у меня сердце сжимается и обливается кровью. Но я при этом прекрасно понимаю, что несу ответственность за Джульетту. Что она будет там делать, если я не явлюсь на помощь? Я нужен ей.
– Хорошо, – вздыхаю я. – Конечно. А что именно надо сделать?
После завтрака, который по времени больше напоминал обед, я некоторое время занимаюсь Бренданом и Уинстоном и устраиваю их на полу, где они смогут по-настоящему отдохнуть. Мы с Джеймсом набрали целую стопку более-менее приличных старых одеял и подушек, накопленных нашей семьей за долгие годы, и теперь их хватит на всю нашу компанию. И слава богу, потому что здесь очень холодно. Мы даже накинули один плед на плечи Каслу. Он все еще не двигается, но мы силком заставили его поесть, так что у него хотя бы немного порозовели щеки.
Брендан и Уинстон перебинтованы и устроены, Иан, Алия и Лили накормлены и чувствуют себя превосходно, Джеймс здоров и находится теперь в безопасности, Касл отдыхает, и теперь мы с Кенджи готовы приступить к разработке нашего нового плана.
– Мне нужно выйти наружу, – говорит Кенджи. – Я отправлюсь на базу и постараюсь там все вынюхать. Послушаю, какие ходят сплетни, о чем перешептываются солдаты, и вообще – что у них там происходит в целом. Может быть, я даже отыщу Джульетту и предупрежу ее о том, что мы сами скоро за ней явимся.
Я киваю.
– Отличное начало.
– Как только мне станет известно все. Что там происходит, мы сможем продумать свой план более детально и каким-то образом выудить ее оттуда и привезти сюда, к нам.
– Значит, как только она окажется здесь, – говорю я, – мне снова придется пуститься в бега.
– Скорее всего.
Я киваю несколько раз.
– Ну, хорошо. – Я шумно сглатываю. – Я подожду, пока ты не вернешься назад.
– Вот и отлично, – ухмыляется Кенджи, и вот его уже нет. Исчез. Входная дверь открывается и закрывается снова. Я смотрю на стену и пытаюсь не думать о том, что может случиться в самое ближайшее время.
Очередная миссия. А это означает еще один шанс все провалить и дать убить себя. А если все получится, то надо будет снова куда-то убегать. А это означает нестабильность и хаос.
Я закрываю глаза.
Я люблю Джульетту. Действительно люблю. Я хочу помочь ей и поддерживать ее и быть там, чтобы вызволить с базы. И я хочу, чтобы у нас было счастливое будущее. Интересно, сбудется ли все это когда-нибудь?
Нелегко в этом признаться, но где-то в глубине души я не хочу в очередной раз снова подвергать жизнь Джеймса опасности, когда мы ринемся в бега. И это все из-за девушки, которая бросила меня, которая отказалась от меня. И которая ушла от нас.
Но теперь я уже и не знаю, что правильно, а что нет.
И кому я должен больше хранить свою верность и преданность – Джеймсу или Джульетте.
Часа через два возвращается Кенджи. Лицо у него посерело, руки трясутся. Он тяжело дышит, глаза его никуда конкретно не смотрят. Он присаживается на диван без единого слова, и я начинаю паниковать.
– Что случилось? – спрашиваю я.
– Что происходит? – волнуется Лили.
– Ты в порядке, братишка? – Это подает голос Иан.
Мы засыпаем его вопросами, но он ничего нам не отвечает. Он смотрит в пустоту, не мигая, просто копия Касла, который сидит в кресле напротив него.
Наконец, после затянувшейся паузы, он начинает говорить.
Сначала это всего два слова.
– Джульетта погибла.
И тут начинается хаос.
Задаются вопросы, приглушаются крики и стоны, и все вокруг поражены, шокированы, перепуганы насмерть.
Я ошеломлен.
Мне кажется, что у меня парализовало мозг, он не хочет и не может переварить эту информацию. Почему? – так и хочется спросить мне. Как? Как это возможно?
Но я не в состоянии говорить. Я застыл от ужаса. И от горя.
– Это были не люди Уорнера, которые похитили ее, – говорит Кенджи, а слезы ручьями текут у него по щекам. – Это были люди Андерсона. Они сделали официальное заявление пару часов назад, – говорит он, задыхаясь. – Они заявили о том, что произвели бомбардировку «Омеги пойнт», взяли в плен Джульетту и казнили ее сегодня утром. Верховный главнокомандующий уже возвращается в столицу.
– Нет, – выдыхаю я.
– Мы должны были сразу отправиться за ней, – говорит Кенджи. – Или я один должен был попытаться найти ее. Это моя вина. – Он запустил в волосы обе руки, пытаясь остановить слезы. – Я виноват в том, что она погибла. Я должен был сам идти за ней…
– Твоей вины в этом нет! – восклицает Иан, бросается к нему и хватает за руки. – Даже не смей взваливать вину на себя.
– Мы потеряли очень много людей, – говорит Лили. – Дорогих нам людей, которых мы не смогли спасти. Это не твоя вина. Я тебе точно говорю. Мы сделали все, что смогли.
Все бросаются утешать Кенджи, пытаются переубедить его и доказать, что он совсем ни в чем не виноват. И вообще, если подумать, тут некого винить.
Но я с этим не согласен.
Я отступаю назад до тех пор, пока не врезаюсь в стену и не прислоняюсь к ней, чтобы не упасть. Я-то знаю, кого надо винить. Я знаю, чья это вина.
Джульетта погибла из-за меня.
Я как будто превратилась в песочные часы.
Все мои годы – а их целых семнадцать – обрушились и будто похоронили меня изнутри. Целиком. Мои ноги наполнены песком и сшиты канцелярскими скобами. Мой мозг переполнен гранулами сомнения. Мне предстоит еще многое сделать, принять решения, и мое терпение иссякает одновременно со временем, которое тоже быстро покидает мое тело. Маленькая стрелка часов легко ударяет меня по голове и раз и два и три и четыре, шепча мне: привет, проснись, вставай,
проснись
проснись
– Проснись, – шепчет он.
Я резко набираю в легкие больше воздуха и просыпаюсь, но не встаю. Я удивлена, но не напугана. Смотрю в эти изумительно зеленые глаза, которые, кажется, очень многое знают, и знают хорошо. Надо мной склонился Аарон Уорнер Андерсон. Он изучает меня обеспокоенным взглядом, а его рука зависает над моим телом, будто собирается коснуться меня.
Он тут же отдергивает руку.
И продолжает смотреть на меня, не мигая. Его грудь взволнованно поднимается и опускается.
– Доброе утро, – неуверенно произношу я. Не совсем понимая, могу ли я говорить, который сейчас час, и, вообще, слетают ли эти слова с моих губ, покидая тело, в котором, собственно, содержусь я сама.
Я замечаю его белую рубашку с пуговицами на концах воротника. Она наполовину заправлена в идеально отглаженные черные брюки, а рукава рубашки закатаны выше локтя.
Он улыбается, но так, словно ему больно.
Я сажусь в кровати, и Уорнер подается вперед, чтобы помочь мне устроиться поудобнее. Я закрываю глаза, потому что у меня сразу начинает кружиться голова от резкого движения, и так я сижу некоторое время неподвижно, чтобы это неприятное чувство прошло.
Я истощена и ослабла от голода, но если не считать несильной боли в некоторых местах моего тела, все остальное, кажется, в полном порядке. Я жива. Я дышу, моргаю и чувствую; я человек, и точно знаю, почему это происходит.
Я встречаю его взгляд:
– Ты спас мне жизнь.
Меня ранили, и пуля попала мне в грудь.
Стрелял отец Уорнера, и мне до сих пор слышится эхо того выстрела, если постараться сосредоточиться. Я могу даже восстановить полностью тот эпизод и пережить его еще раз: эту боль, такую сильную, такую мучительную. Этого я не смогу забыть уже никогда.
Я шумно и резко втягиваю в легкие воздух.
Наконец я начинаю вспоминать эту чужую, но уже знакомую мне комнату, и меня тут же охватывает самая настоящая паника, потому что я проснулась совсем не там, где засыпала. Сердце бешено колотится, я тихонько отодвигаюсь от Уорнера, пока не ударяюсь позвоночником о переднюю спинку кровати. Я цепляюсь за простыни и стараюсь не смотреть на люстру, которую успела хорошенько запомнить…
– Все хорошо, – говорит Уорнер. – Все в порядке…
– Почему я здесь? – Панический страх и ужас затуманивают мое сознание. – Зачем ты снова принес меня сюда?..
– Джульетта, прошу тебя, успокойся, я не причиню тебе никакого вреда…
– Тогда зачем ты принес меня сюда? – Голос у меня начинает дрожать, и мне приходится напрячься, чтобы взять себя в руки. – Зачем снова возвращать меня в этот ад…
– Мне нужно было спрятать тебя. – Он шумно выдыхает и начинает сверлить взглядом стену.
– Что? Но почему?
– Никто не знает, что ты жива. – Он снова поворачивается ко мне. – Мне нужно было вернуться на базу. Очень важно было сделать вид, что все пришло в норму, что все снова в полном порядке, а у меня не хватало времени.
Я заставляю себя забыть о страхе.
Я изучаю лицо Уорнера, анализирую его спокойный искренний тон. Воспоминание прошлой ночи – скорее всего, это было прошлой ночью – его лицо и то, что он лежал рядом со мной в темноте. Он был так нежен со мной, так добр и ласков и буквально спас меня, спас мне жизнь. Возможно, это он перенес меня на кровать и устроился в ней рядом со мной. Да, должно быть, все это сделал он.
Я опускаю взгляд и тут замечаю, что на мне надето совершенно чистое белье. На нем нет ни следов крови, ни отверстий от пуль, ничего. Неужели это Уорнер сам вымыл меня и переодел? Неужели так оно все и было?..
– Это ты… – Я затихаю и неуверенно дотрагиваюсь до подола своей рубашки. – Это ты… то есть… эта одежда…
Он улыбается. Он молча смотрит на меня, и мне уже кажется, что я краснею и уже начинаю чуточку сердиться на него, но он отрицательно мотает головой и поясняет, глядя на свои ладони:
– Нет. Об этом позаботились девушки, а я только перенес тебя в постель.
– Девушки, – изумленно повторяю я.
Девушки.
Соня и Сара. Они тоже были рядом, эти близнецы-целительницы, и они помогали Уорнеру. Они помогали ему спасти меня, потому что теперь – он единственный человек, который может дотрагиваться до моего тела, единственный в мире, кто смог безопасно перенести их целительные силы в мое тело.
Мысли одна за другой обжигают мой мозг.
Где-девушки-что-с-ними-случилось-где-Андерсон-как-идет-сражение-о-Боже-что-случилось-с-Адамом-и-Кенджи-и-Каслом… Мне-надо-встать-надо-встать-надо-обязательно-встать-надо-встать-с-кровати-и-начать-действовать
но
Лишь только я пытаюсь двинуться с места, как Уорнер тут же подхватывает меня, потому что я мгновенно теряю равновесие. Нет сил удержаться на ногах, мне все еще кажется, что я прикована к этой кровати, и тут вдобавок ко всему неожиданно начинаю задыхаться. Мне трудно дышать, перед глазами мелькают какие-то точки, еще немного – и я упаду в обморок. Надо подняться. Надо срочно выйти на свежий воздух. Прочь отсюда.
Но я не могу этого сделать.
– Уорнер, – в отчаянии обращаюсь я к нему, заглядывая в глаза молодого человека. – Что случилось? Что происходит там, на войне?..
– Прошу тебя, не надо, – успокаивает он меня, беря за плечи. – Тебе нужно постепенно приходить в себя, для начала следовало бы что-то перекусить…
– Рассказывай!..
– Неужели тебе не хочется сначала поесть? Или просто принять душ?
– Нет. – Я слышу свой голос как будто со стороны. – Мне нужно узнать все немедленно.
Проходит секунда. Потом еще одна. И еще.
Уорнер набирает в легкие воздух. Медленно выдыхает. И так повторяется тысячу раз. Его правая рука лежит на левой, и он начинает крутить нефритовое колечко на мизинце, снова и снова и снова…
– Все кончено, – внезапно произносит он.
– Что?
Я хочу произнести это слово, и у меня даже шевелятся губы, но звука не слышно. Я по какой-то причине вдруг онемела. Я моргаю и моргаю, но ничего не вижу вокруг.
– Все кончено, – повторяет он.
– Нет.
Я выдыхаю это слово вместе с попыткой убедить себя, что это невозможно.
Он кивает. Показывая этим, что я не права, а прав он.
– Нет.
– Джульетта…
– Нет, – упрямлюсь я. – Нет и еще раз нет. Не глупи. И не смеши меня.
«И не ври мне, понятно, чтоб тебя!» – хочется сказать ему, но на этот раз голос меня подводит. Он дрожит, он на грани срыва, я только широко открываю рот, откуда вылетают коротенькие «Нет! Нет! Нет!..»
Зато на этот раз мне удается встать с кровати. Мои глаза мгновенно наполняются слезами, и я моргаю часто-часто, но мир не становится от этого более отчетливым. Мне хочется рассмеяться, потому что я думаю: как же это одновременно прекрасно и жутко, когда глаза начинают помогать нам и заволакивают действительность, когда мы не в силах встретиться с ней лицом к лицу.
Земля под ногами была очень твердой.
Теперь я в этом точно убеждена, поскольку она неожиданно быстро прижимается к моему лицу. Мне кажется, что Уорнер хочет коснуться меня, а я, наверно, визжу и бью его по рукам, потому что уже знаю ответ. Скорее всего, я знаю правильный ответ, поэтому все внутри меня начинает сопротивляться и расстраиваться одновременно, но я все равно задаю свой вопрос. Я лежу на полу, пытаясь перевернуться, а дыры у меня в голове начинают разрываться одна за другой, и вот я уставилась на ковер, выбрав одну точку на нем где-то метрах в трех от себя. Хотя теперь я уже не так уверена в том, что жива, но все равно должна услышать, как он произнесет это.
– Почему? – спрашиваю я.
Это же всего-навсего слово, такое простое и даже глупое.
– Почему сражение закончилось? – спрашиваю я. Я уже не дышу и не говорю, я просто передаю набор букв наружу.
Уорнер не смотрит на меня.
Он глядит на стену и на пол, и на простыни, и на костяшки своих пальцев, когда сжимает руки в кулаки. Но не на меня. Только не на меня. И вот он произносит слова, а они такие, такие мягкие и едва слышны.
– Потому что они погибли, любовь моя. Они все погибли.
Мое тело блокируется.
Мои кости, кровь и нервы – все это одновременно будто охватывает паралич. Он настолько стремительно распространяется по всему моему телу, что мне становится трудно дышать. Я начинаю хрипеть, хватая ртом воздух, а стены раскачиваются передо мной все сильнее и никак не могут остановиться.
Уорнер заключает меня в объятия.
– Отпусти меня! – кричу я изо всех сил, но это происходит лишь в моем воображении, поскольку мои губы больше не в состоянии двигаться, мое сердце использовало свой запас жизненных сил, разум скатился куда-то вниз к чертовой матери, а мои глаза… мои глаза… мне кажется, что из них сейчас сочится кровь. Уорнер шепчет мне какие-то слова, пытаясь успокоить, но я их не слышу. Он очень крепко обнимает меня, наверное, чтобы я сейчас не рассыпалась на части, но эта простая физическая сила сейчас ничуть не помогает.
Потому что я не чувствую ровным счетом ничего.
Уорнер пытается убаюкать меня, раскачивая потихоньку взад-вперед, и только тогда я вдруг сознаю, что из меня извергается самый страшный душераздирающий вопль, который только доводилось слышать. Мне хочется говорить, протестовать, обвинить во всем Уорнера, обозвать его лжецом… Но я не могу промолвить ни слова, звук сам собой изливается у меня из горла, да такой жалобный, что мне становится даже стыдно за себя. Мне удается высвободиться из его объятий. Я хватаю ртом воздух, сгибаюсь пополам и держусь за живот.
– Адам, – с трудом выдавливаю я любимое имя.
– Джульетта, прошу тебя…
– Кенджи… – Я часто-часто дышу и смотрю куда-то на ковер.
– Пожалуйста, любовь моя, давай, я хоть чем-то помогу тебе…
– А что стало с Джеймсом? – слышу я как будто со стороны свой собственный голос. – Он ведь оставался в «Омеге пойнт» – ему не разрешили п-п-пойти с н-нами…
– Там уничтожено все, – медленно и негромко произносит Уорнер. – Буквально все. Они пытали нескольких членов вашей команды, чтобы те выдали им точное месторасположение «Омеги пойнт». Потом началась бомбардировка всего района.
– О боже… – Я закрываю рот одной рукой и смотрю куда-то вверх, в потолок.
– Мне очень жаль, – говорит он. – Ты даже представить себе не можешь, как жаль.
– Лжец, – шепчу я, и в моем голосе чувствуется самый настоящий яд. Я злюсь, я в бешенстве, и теперь мне плевать на все остальное. – Ничуть тебе их не жаль.
Я смотрю на Уорнера достаточно долго, чтобы заметить, как боль сверкнула в его глазах и тут же потухла. Он прокашливается.
– Прости, мне очень жаль, – повторяет он, на этот раз тише, но все так же твердо. Затем снимает с ближайшей вешалки свой пиджак и мгновенно надевает его на плечи, не произнося при этом ни единого слова.
– Куда ты уходишь? – спрашиваю я, и в тот же миг меня охватывает чувство вины.
– Тебе потребуется время, чтобы осознать все случившееся, вряд ли мое присутствие этому поможет. Мне надо заняться кое-какими делами, пока ты будешь приходить в себя. Мы поговорим позже.
– Прошу тебя, скажи, что это неправда. – Голос у меня дрожит и срывается. Я задыхаюсь. – Скажи, что не исключено, что ты ошибаешься…
Уорнер смотрит на меня очень уж долго.
– Если бы имелся хоть один шанс из тысячи и я мог бы избавить тебя от этой боли, – наконец произносит он, – я пошел бы на это. Ты ведь знаешь, я не стал бы произносить такие слова, если бы не был в них точно уверен.
И вот эта его искренность – именно она окончательно разрывает меня пополам.
Потому что правда настолько невыносима, что мне даже хочется услышать сейчас от него хоть малую толику лжи.
Я не помню, когда именно ушел Уорнер.
Я не помню, как он уходил и что говорил при этом. Мне известно только то, что я долгое время лежала на полу, свернувшись калачиком. Настолько долго, что слезы успели высохнуть и превратиться в соль, в горле пересохло, губы мои растрескались, а в голове сильно стучало, словно этот стук решил соперничать с биением моего сердца.
Я медленно поднимаюсь и сажусь сначала на полу, ощущая себя так, словно мозги у меня в голове полностью перевернулись. Мне удается забраться на кровать. Теперь я устраиваюсь там, подтянув колени к груди, при этом пребывая еще в шоке и очень плохо соображая.
Жизнь без Адама.
Жизнь без Кенджи, без Джеймса, без Касла, Сони и Сары, без Брендана, Уинстона и всех остальных обитателей «Омеги пойнт». Мои друзья. Они все погибли в одно мгновение.
Жизнь без Адама.
Я напрягаюсь изо всех сил, держусь и молюсь о том, чтобы боль прошла.
Но этого не происходит.
Адама больше нет.
Моя первая любовь. Мой первый настоящий друг. Мой единственный друг. Он явился ко мне тогда, когда вокруг не было никого, и вот теперь его не стало, и я даже не могу определить, что именно испытываю. Это очень странное чувство. Я как будто в горячке. Внутри пустота, словно меня сломали и обманули. Меня предали. Меня охватывает удушающее чувство вины, я сержусь, я злюсь на всех сразу, и при этом мне смертельно, отчаянно грустно, словно печаль полностью овладела моим сознанием.
Да, с тех пор, как мы нашли свое убежище в «Омеге пойнт», мы стали понемногу отдаляться друг от друга, но в этом виновата только я сама. Он хотел от меня большего, но я желала, чтобы он жил долго и счастливо. Я же только рассчитывала оградить его от той боли, которую сама же ему и причиняла. Я пыталась забыть его, жить дальше, подготовить себя к тому будущему, где ему уже не будет места.
Мне казалось, что, если мы разойдемся дальше друг от друга, это спасет его, и он останется в живых.
Какая глупая девчонка.
Слезы снова струятся по моим щекам, на этот раз быстрее, и попадают мне в рот. Плечи у меня трясутся, кулаки сжимаются сами собой. Тело затекает, колени бьются друг о друга, и из меня будто выползают наружу все мои старые привычки. И я снова начинаю пересчитывать трещинки, звуки, оттенки в этой комнате. И еще то, сколько раз я раскачиваюсь взад-вперед и снова взад-вперед, взад-вперед. И теперь мне нужно-отпустить-его-нужно-отпустить-его-я-должна-должна-должна-отпустить-его
Я закрываю глаза
и дышу.
Быстро и хрипло.
Вдох.
Выдох.
И я тоже их считаю.
Напоминая себе о том, что раньше уже была здесь. Но тогда я чувствовала себя более одинокой, положение было куда более безнадежным. Я уже была здесь и выжила. Значит, справлюсь и на этот раз.
Но никогда я не чувствовала себя полностью лишенной всего привычного. Меня словно ограбили. У меня отняли любовь и возможности, дружбу и будущее. Все это исчезло из моей жизни. Мне придется начать заново и снова в одиночку встретить этот мир. Мне нужно принять окончательное и серьезное решение, сделать свой выбор. Сдаться или продолжать борьбу.
Поэтому я встаю с кровати.
Голова продолжает кружиться, мысли сбиваются, но я сглатываю слезы. Я крепко сжимаю ладони в кулаки и стараюсь не закричать. Я прячу своих друзей глубоко в своем сердце и
теперь
месть кажется мне
такой сладкой, как никогда раньше.
Держись
Крепись
Смотри
Будь сильнее
Держись
Крепись
И увидишь
Как однажды
Однажды
Ты вырвешься
Обязательно
Вырвешься
На свободу
Уорнер возвращается в комнату и не может сдержать своего удивления.
Я поднимаю на него взгляд, держа в руках записную книжку.
– Вот это я забираю назад, – твердо произношу я.
Он часто моргает:
– Тебе уже лучше?
Я киваю ему через плечо:
– Моя записная книжка лежала здесь, на столике у кровати.
– Да, – соглашается он, произнося это слово медленно и осторожно.
– И я ее забираю себе.
– Я понимаю. – Он так и стоит в дверях, застыв на месте и пристально глядя на меня. – Ты… – Он встряхивает головой и продолжает: – Прости, ты, кажется, куда-то собралась?
Только теперь я понимаю, что нахожусь уже почти у самой двери.
– Мне нужно уйти отсюда.
Уорнер молчит. Он делает несколько осторожных шагов вперед, аккуратно снимает пиджак и вешает его на спинку стула. Потом не спеша достает из-за спины, на которой закреплена кобура, три пистолета так же медленно, словно получая от этого некоторое удовольствие, раскладывает их на столике, там, где раньше находился мой блокнот. Когда наконец он заглядывает мне в глаза, я замечаю легкую улыбку на его губах.
Он держит руки в карманах, улыбка чуть расширяется.
– Куда же ты направляешься, любовь моя?
– Мне надо кое о чем позаботиться.
– Правда? – Он прислоняется плечом к стене, скрещивая руки на груди. И все никак не перестает улыбаться.
– Да. – Я начинаю раздражаться.
Уорнер чего-то ждет. Внимательно смотрит на меня. Потом согласно кивает, словно говоря этим: «Валяй».
– Твой отец…
– Его здесь нет.
– Да?
Я пытаюсь скрыть свое удивление, хотя мне теперь и самой непонятно, почему я решила, что он непременно должен был находиться именно здесь. Что ж, такое положение дел осложняет ситуацию.
– Ты полагаешь, что можешь вот так просто выйти отсюда? – спрашивает Уорнер. – Потом постучаться в комнату к моему отцу и быстро разделаться с ним?
Да, я действительно так считала, но вслух я коротко произношу:
– Нет.
– Врешь-врешь, не проведешь, – с нежностью в голосе дразнится Уорнер…
Я молча смотрю на него.
– Отец уехал, – сообщает Уорнер. – Он вернулся в столицу и забрал с собой Сару и Соню.
Я начинаю задыхаться от ужаса:
– Не может быть.
Но Уорнер больше не улыбается.
– А они… живы?
– Не знаю. – Он коротко пожимает плечами. – Скорее всего, да, потому что в другом состоянии моему отцу они не нужны.
– Значит, они живы? – Мое сердце начинает так учащенно биться, что мне кажется, еще немного, и у меня случится сердечный приступ. – Я должна забрать их с собой назад, я должна найти их, я…
– Что «ты»? – Уорнер смотрит на меня, не отводя взгляд. – Как ты намерена добраться до моего отца? Как ты будешь сражаться с ним?
– Я не знаю! – И начинаю нервно расхаживать по комнате. – Но я все равно должна их отыскать. Возможно, это единственные друзья, которые у меня остались на всем белом свете, и…
Я замираю на месте.
И резко поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, чувствуя, как кровь пульсирует в горле.
– А вдруг остались еще и другие? – шепчу я, мне страшно даже надеяться на это.
Уорнер подходит ко мне из противоположного угла комнаты.
– А что, если выжил еще кто-то? – спрашиваю я уже более громко. – И что, если они сейчас где-то прячутся?
– Маловероятно.
– Но такая возможность все равно остается, – в отчаянии продолжаю я. – А если у нас есть хоть малейший шанс…
Уорнер тяжело вздыхает. Он проводит рукой по волосам, и она замирает на затылке.
– Если бы ты только видела все те разрушения, которые довелось увидеть мне, ты бы сейчас ничего такого не говорила. Надежда только еще сильнее разобьет тебе сердце.
У меня подгибаются колени.
Я цепляюсь за кровать и начинаю часто дышать. Руки у меня трясутся. Я перестаю что-либо понимать. Не могу даже представить себе, что случилось с «Омегой пойнт». Я понятия не имею, где находится столица и как вообще смогу туда добраться. Я не уверена в том, смогу ли вовремя отыскать Сару и Соню, чтобы выручить их. Но вместе с тем я не могу отделаться от этой странной и наивной надежды на то, что, возможно, выжили не только девушки, но и еще кто-то из моих друзей.
Потому что они очень сильные. И умные.
– Они очень долго подготавливались к этой войне, строили планы, – слышу я свой собственный голос. – У них должен был быть продуман и какой-то запасной вариант. Какое-то дополнительное убежище, где можно было бы спрятаться…
– Джульетта…
– Черт побери, Уорнер! Я должна попытаться найти их. И ты должен разрешить мне начать поиски.
– Так не пойдет. Ничего не получится. – Он старается не встречаться со мной взглядом. – Тебе опасно даже думать о том, что кто-то из них сумел выжить после всего случившегося.
Я смотрю на его мужественный неподвижный профиль.
Он делает вид, что изучает свои ладони.
– Прошу тебя, – шепчу я чуть слышно.
Он вздыхает.
– Мне на днях нужно будет уехать в жилые районы, чтобы проследить, как идет восстановление кварталов. – Голос его напряжен. – Мы потеряли очень много гражданского населения. Слишком много. Понятно, что оставшиеся в живых подавлены – им пришлось пережить страшный стресс. Впрочем, все именно так и было задумано моим отцом. Их лишили последней надежды на возможную победу восстания. – Он резко выдыхает. – Теперь следует все очень быстро привести в порядок, – продолжает он. – Тела убирают и кремируют. Пришедшее в негодность жилье заменяют новым. Гражданское население заставляют снова выходить на работу. Сирот перемещают в специальные учреждения, остальным детям велено по-прежнему посещать школы. Оздоровление, – говорит он, – не дает времени народу горевать.
В комнате повисает тяжелая, гнетущая тишина.
– Пока я буду находиться в жилых кварталах, – говорит Уорнер, – я могу найти способ, чтобы вернуть тебя в «Омегу пойнт». Я смогу показать тебе все то, что там произошло. И тогда, когда ты сама увидишь все доказательства правоты моих слов, ты должна будешь принять важное решение. Сделать свой выбор.
– Какой выбор?
– Ты должна будешь решить, как ты станешь действовать дальше. Ты можешь оставаться со мной, – заявляет он, чуть колеблясь. – Или же, если тебе будет так лучше, ты сможешь жить в полном уединении, я сумею это устроить. Это можно сделать где-нибудь на нерегулируемой территории. Но там тебе придется все время быть одной, – тихо напоминает он. – Возможно, что тебя никто и никогда там не обнаружит.
– Вот оно что…
Тишина.
– Именно так, – подтверждает он.
И снова молчание.
– Или же все произойдет вот так, – начинаю я. – Я ухожу отсюда, нахожу твоего отца, убиваю его и уже потом сама справляюсь с последствиями.
Уорнер пытается спрятать улыбку, но не может справиться с собой.
Он опускает взгляд и откровенно смеется, прежде чем заглянуть мне в глаза. Потом отчаянно мотает головой.
– И что же тут такого смешного?
– Моя милая девочка…
– Что?!
– Как же долго я ждал именно этого момента.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Наконец ты готова. Вот только теперь ты действительно готова сражаться.
– Конечно, я готова. – Я удивлена и шокирована его странным признанием.
В одно мгновение я вспоминаю увиденное на поле сражения, вспоминаю тот ужас, который испытала при одной мысли, что меня могут убить. Я не забыла ни своих друзей, ни своих новых убеждений. Я помню о своем решении жить по-другому. Я поняла разницу. И неважно, что еще может произойти и предстоит открыть, больше я никогда уже не буду прежней. И альтернативы в этом отношении для меня не существует.
Я ничего не забыла.
– Я буду решительно двигаться вперед или умру.
Уорнер хохочет уже в полный голос, но выглядит он так, будто вот-вот расплачется.
– Я собираюсь убить твоего отца, – повторяю я, – и серьезно намерена полностью уничтожить Оздоровление.
Он все еще продолжает улыбаться.
– Я это сделаю.
– А я знаю, – кивает Уорнер.
– Тогда почему ты смеешься надо моими словами?
– Я не смеюсь, – тихо произносит он. – Я только хочу узнать, захочешь ли ты воспользоваться моей помощью в этом деле.
– Что? – Я начинаю быстро моргать, потому что не могу поверить ему.
– Я всегда говорил тебе, – продолжает Уорнер, – что мы вдвоем могли бы составить отличную команду. И еще я постоянно повторял, что ждал того момента, когда ты будешь готова. Ты должна была осознать свой гнев и свою силу. И я ждал этого с самого первого дня нашей встречи.
– Но ведь ты хотел использовать меня на благо Оздоровления. Разве не ты планировал использовать меня для пыток невинных людей?..
– Это неправда.
– Что? О чем ты сейчас говоришь? Ты же сам мне ясно давал понять…
– Ну, значит, я лгал. – Он только пожимает печами.
У меня открывается рот.
– Есть три важных момента, которые касаются меня и которые ты обязательно должна знать, любовь моя. – Он делает шаг вперед. – Первое: я ненавижу своего отца до такой степени, что ты даже вообразить себе не можешь. – Уорнер прокашливается и продолжает: – Второе: я непростительно эгоистичный человек и все свои решения принимаю, основываясь исключительно на том, насколько все это выгодно и интересно лично для меня. И третье. – Тут он замолкает, смотрит куда-то в пол и смеется. – Никогда в жизни я не намеревался использовать тебя в качестве оружия.
У меня просто нет слов, чтобы хоть как-то отреагировать на его исповедь.
Я осторожно подхожу к кровати и сажусь на нее.
Я вообще перестаю что-либо понимать. Я потрясена.
– Это была хорошо продуманная схема, которую я долго разрабатывал для своего отца, – поясняет Уорнер. – Я должен был убедить его в том, что неплохо было бы вложить в тебя некоторые средства, поскольку впоследствии тебя можно было бы использовать в военных целях. И если уж быть честным до конца, я до сих пор не совсем понимаю, как мне удалось все это. Сама задумка просто смехотворна. Подумать только: тратить массу времени, денег и энергии, чтобы полностью поменять сознание психически неуравновешенной девчонки – и все это только ради того, чтобы с ее помощью проводить пытки? – Он мотает головой, словно не верит своим собственным словам. – Я с самого начала прекрасно понимал, что это пустая затея. Поверь, имеется масса куда более действенных методов, как извлечь нужную информацию из человека, который не желает делиться своими знаниями с другими.
– Но тогда почему… зачем я тебе понадобилась?
Его глаза сверкают искренностью.
– Я хотел изучить тебя полностью.
– Что?! – И снова я не могу ничего понять.
Он поворачивается ко мне спиной.
– А тебе было известно, – начинает он так тихо, что мне приходится напрягать слух, – что в том домике живет моя мать? – Теперь он смотрит на закрытую дверь. – Ну, в том самом, куда тебя заманил мой отец? Тот, где он в тебя стрелял? Она тогда находилась у себя в комнате. По коридору и вниз от того места, где он держал тебя.
Я ничего не отвечаю ему, и тогда Уорнер поворачивается ко мне лицом.
– Да, – шепотом отвечаю я. – Твой отец, помнится, еще что-то вскользь говорил о ней.
– Правда? – На его лице на мгновение появляется тревога, но тут же исчезает. Он быстро маскирует свои эмоции. – И что же именно он говорил про нее? – интересуется Уорнер, стараясь сделать все так, чтобы показаться равнодушным к данному факту.
– Только то, что она больна, – говорю я и внутренне уже ненавижу себя за ту дрожь, которая неожиданно охватывает все мое тело. – И поэтому он держит ее в этом домике, ведь в жилых кварталах она могла бы вести себя неадекватно.
Уорнер прислоняется к стене. Похоже, ему действительно сейчас требуется опора, иначе ноги могут его подвести. Он набирает в легкие побольше воздуха и шумно выдыхает.
– Да, – наконец согласно кивает он. – Все верно. Она больна. Причем заболела весьма неожиданно. – Его взгляд устремлен куда-то вдаль, как будто он разглядывает сейчас какую-то неведомую мне точку в другом мире. – Когда я был мальчиком, она замечательно себя чувствовала и была совершенно здорова, – говорит Уорнер, крутя маленькое нефритовое колечко вокруг мизинца снова и снова. – Но вот в один прекрасный день она как будто… распалась на части. Ее организм словно разладился. Шли годы, и я надеялся, что отец найдет врача, который сможет справиться с этим заболеванием. Я надеялся на ее исцеление, но отцу, похоже, было абсолютно все равно, что с ней происходит. Потом я уже самостоятельно пытался отыскать помощь, но ни один врач, с которым мне удавалось поговорить, никто из них понятия не имел, как следует сражаться с подобным недугом. Они попросту не могли понять, что с ней вообще происходит. – Дыхание его становится тяжелым. – Она пребывает в постоянной агонии. А я настолько эгоистичен, что не могу позволить ей умереть.
Он поднимает на меня взгляд.
– Потом я услышал про тебя. Это были самые разные слухи и сплетни. И вот тогда я впервые понял, что во мне затеплилась надежда. Я сразу захотел встретиться с тобой. Мне нужно было изучить тебя. Потому что все мои прежние исследования прошли впустую. Только ты оказалась той единственной личностью, которая могла бы – и то предположительно – дать мне какие-то ответы по поводу состояния моей матери. Я был в полном отчаянии, – продолжает Уорнер. – Я готов был пойти на что угодно, пробовать все, что могло бы хоть как-то помочь мне.
– Что ты хочешь этим сказать? – спрашиваю я. – Как может такой человек, как я, помочь тебе? И тем более когда дело касается твоей больной матери?!
Он пронзает меня взглядом, полным боли и страдания:
– Потому что, любовь моя, ты не можешь прикасаться ни к кому. А она, – неожиданно добавляет он, – не может прикасаться сама к себе.
Похоже, в эту минуту я почувствовала, как теряю дар речи.
– Мне со временем удалось понять и осознать ее боль, – объясняет мне Уорнер. – Наконец я смог понять, что она должна испытывать. Ты сама помогла мне в этом. Потому что я увидел, что все это делает с тобой, что это означает – нести такое бремя, существовать вместе с такой силой и при этом жить среди тех, кто не в состоянии этого понять.
Он прижимается затылком к стене и закрывает глаза ладонями.
– Она, так же как и ты сама, – говорит он, – наверняка чувствует, будто внутри нее обитает какое-то чудовище, которым является она сама. Но, в отличие от тебя, ее единственная жертва – она сама. У нее нет возможности жить внутри своего собственного тела, потому что она не может прикасаться к собственной коже. И она не переносит никакого постороннего прикосновения. И своего собственного тоже. Как я уже говорил. Ей мучительно больно убрать прядь волос со лба или, например, сжать руку в кулак. Она боится разговаривать, шевелить конечностями, ей страшно даже изменить позу или просто потянуться, потому что когда клетки ее кожи касаются друг друга, в эти мгновения она всякий раз испытывает невыносимую боль. – Он в бессилии опускает руки. – Кажется, – продолжает он, стараясь, чтобы голос его не дрожал, – что-то в тепле человеческого контакта словно пробуждает эту жуткую разрушительную силу внутри нее, а так как она является и генератором и реципиентом боли, она не в состоянии убить сама себя. Вместо этого она становится как бы пленницей в своем собственном теле, и ей никак не избежать этих страшных пыток, которыми она изводит ежедневно сама себя.
Глаза у меня щиплет, и я начинаю часто-часто моргать.
Многие годы я считала свою жизнь исключительно сложной и практически невыносимой. Мне казалось, я отлично понимаю, что означает – вечно страдать. Но услышать такое! Я не могу даже отдаленно начать понимать, что же происходит с этой несчастной женщиной. Я и представить себе не могла, что кому-то на этом свете может быть еще хуже, чем мне. И намного хуже.
Мне становится стыдно за то, что я вообще когда-то посмела себя пожалеть.
– Долгое время, – продолжает свое повествование Уорнер, – я думал, что она просто… больна. Я решил, что у нее сломалось что-то в иммунной системе, и из-за этого ее кожа стала такой чувствительной и болезненной. Я решил, что если ее правильно лечить, то постепенно у нее все пройдет, и она обязательно выздоровеет. У меня была надежда, – говорит он, – но потом я осознал, что год проходит за годом, но ничего не происходит, и никаких улучшений не наблюдается. Постепенно эта вечная боль начала разрушать ее умственные способности, и она сама отчаялась и уже не верила ни в какое выздоровление. Она сдалась, и боль одержала над ней верх. Она перестала вставать с кровати, часто отказывалась принимать пищу. Что говорить о личной гигиене – она просто решила наплевать на себя. Решением моего отца стало держать ее на сильнодействующих лекарствах. Короче говоря, он подсадил ее на наркотики.
Он держит ее взаперти в том самом домике с единственной прислугой, чтобы та хоть немного ухаживала за ней. Теперь мать привыкла к морфию и окончательно потеряла рассудок. Она уже никого не узнает, меня в том числе. Несколько раз я пытался сделать так, чтобы она перестала принимать наркотики, – его голос стал тише, – и всякий раз она набрасывалась на меня с явным намерением разделаться со мной, может быть, даже убить. – Он молчит, как будто позабыл, что я присутствую здесь же, рядом с ним, в этой комнате. – Иногда мое детство было почти сносным, – говорит он, – но это только из-за нее, исключительно из-за того, что она находилась рядом. И вместо того чтобы сейчас заботиться о ней и как-то помочь, мой отец превратил ее в нечто совершенно неузнаваемое. – Он поднимает взгляд к потолку и истерично смеется. – А мне всегда почему-то казалось, что именно я справлюсь с этой проблемой, – продолжает Уорнер. – Мне думалось – стоит только найти корень, причину зла – и я обязательно что-нибудь придумаю. Я думал, что смогу… – Он замолкает. Проводит ладонью по лицу. – Я не знаю, – шепчет он и отворачивается. – Но у меня и в мыслях никогда не было использовать тебя и твою силу против твоей воли. Да и сама идея мне никогда не нравилась. Мне только нужно было притворяться, что все идет по плану. Мой отец, видишь ли, недоволен мною и не одобряет моего стремления помочь матери. Его вообще не заботит ее состояние и самочувствие.
Он улыбается, но улыбка получается какая-то кривая и неубедительная. Потом он бросает взгляд на дверь и снова начинает хохотать.
– Впрочем, он никогда и не высказывал желания помочь ей. Для него она тяжкое бремя, крест, отвратительный груз, который он успел возненавидеть по-настоящему. Он почему-то решил, что если позволяет ей жить, то это делает из него настоящего героя, и за это я должен быть ему бесконечно благодарен. Он полагает, что с меня этого вполне достаточно: наблюдать, как мать с каждым днем все сильнее превращается в дикого зверя, пожираемого своей собственной болью, настолько невыносимой, что агония уже полностью успела сожрать ее разум. – Он проводит дрожащими пальцами по волосам, затем его рука замирает где-то в области затылка. – Однако мне этого оказалось вовсе не достаточно, – спокойно говорит Уорнер. – Нет, не достаточно. Я стал одержим идеей помочь ей. Я задался целью вернуть ее к жизни. И мне самому захотелось все это прочувствовать, – говорит он, глядя теперь мне в глаза. – Я хотел узнать, что это значит – постоянно ощущать такую невыносимую боль. Мне нужно было понять, что это такое – сознавать все это каждый день своей жизни. Меня никогда не пугало твое прикосновение, – говорит он. – Наоборот, я всегда стремился испытать это чувство. Я был уверен в том, что рано или поздно ты сама набросишься на меня или попытаешься защититься и все равно коснешься меня. Я каждый день с нетерпением ждал этого момента. Но ты не спешила. – Он мотает головой. – Все, что я прочитал в документации о тебе, – так это то, что ты – порочное, дрянное и злобное существо. Я ожидал увидеть перед собой маленького зверька, готового убить меня и моих солдат при каждом удобном случае. Я был уверен, что за тобой требовалось постоянно наблюдать, причем очень внимательно. Но ты разочаровала меня – ты оказалась слишком милой и весьма человечной. И еще – невероятно наивной. Ты никогда не давала отпора.
Он смотрит куда-то вдаль, словно что-то вспоминает.
– Ты никак не реагировала на мои угрозы. Ты не отвечала на то, что не могло тебя не волновать. Но при этом вела себя как дерзкий ребенок. Тебе не нравилась твоя одежда, не нравилась самая изысканная еда. – Он смеется, закатывает глаза к потолку, и я забываю о своем сочувствии к этому человеку.
Внезапно мне хочется бросить в него какой-нибудь тяжелый предмет.
– Ты выглядела такой обиженной на весь мир, такой ранимой, что я даже попросил тебя надеть платье. – Он смотрит на меня, а в его глазах прыгают озорные огоньки. – И вот тогда я уже был готов защищать свою жизнь от неконтролируемого монстра, способного убивать всех и каждого. Убивать голыми руками. – Он улыбается и качает головой. – А ты продолжала сердиться по поводу чистого белья и горячих блюд. Да-а-а, – тянет он и качает головой, глядя в потолок, – ты была такая смешная. Такая забавная. Так я не развлекался, наверное, ни разу в жизни. Не могу даже передать тебе, как меня все это занимало. Мне так понравилось сердить тебя, – говорит он, чуть прищурившись. – Да и сейчас я просто обожаю тебя злить.
Я хватаю подушку, да с такой силой, что боюсь порвать ее, и гневно сверкаю глазами, глядя на него.
Он открыто хохочет.
– Я постоянно отвлекался на тебя, – продолжает Уорнер. – Мне все время хотелось быть рядом с тобой. Я делал вид, что готовлю для тебя будущее, связанное непосредственно с Оздоровлением. Ты была такая беззащитная, такая красивая, и при этом постоянно орала на меня. – Он широко улыбается. – Боже, ты орала по любому поводу, даже самому незначительному, – вспоминает он. – Но при этом ни разу до меня не дотронулась. Ни разу, даже если бы тебе пришлось спасать свою жизнь. – Улыбка исчезает с его губ. – Меня это сильно беспокоило. Я боялся даже подумать о том, что ты скорее пожертвуешь собой, но не решишься использовать свои способности, чтобы защититься. – Он вздыхает. – Вот почему я изменил тактику. Мне нужно было запугать тебя и силой заставить дотронуться до меня.
Я вздрагиваю, слишком хорошо мне запомнился тот страшный день. Он насмехался надо мной в той синей комнате, он манипулировал, и я почти что была готова причинить ему боль. Наконец-то ему удалось найти способ в такой мере причинить мне боль, что я могла бы и ответить ему тем же.
Это могло бы произойти в тот же день.
Он наклоняет голову набок. Медленно выдыхает.
– Но и этот трюк не сработал. И тогда я стал терять смысл своей первоначальной цели. Я был так увлечен тобой, что совсем позабыл, зачем вообще перевел тебя к себе на базу. Я был в отчаянии. Ты не собиралась уступать, но и не торопилась нападать на меня, хотя я видел, что иногда тебе самой этого очень хотелось. И когда я сам готов был отчаяться и сдать свои позиции, наступал один из таких моментов, когда во мне снова возрождалась надежда. – Он многозначительно качает головой. – Да, бывали мгновения, когда в тебе проявлялась самая настоящая ярость и ты была готова продемонстрировать свою необузданную силу. Это было просто невероятно. – Он замолкает. Прислоняется к стене. – Но после этого ты неизменно отступала на прежние позиции. Как будто тебе становилось стыдно за то, что ты совершила. Как будто тебе не хотелось признаваться в том, что подобные чувства все же возникают в твоей душе.
И я снова сменил тактику. Я решил попробовать что-то новое. Нечто такое, что – и я это знал – обязательно заставит тебя перейти все твои границы. Надо признаться, произошло именно то, на что я и надеялся. – Он улыбается. – Впервые за все время ты показалась мне по-настоящему живой.
Неожиданно мои ладони леденеют.
– Камера пыток! – с трудом выговариваю я.
– Наверное, тебе она именно такой и показалась, – пожимает плечами Уорнер. – Мы называем эту комнату «тренажером» или «имитатором».
– Ты заставил меня мучить ребенка, – говорю я, и вся злость и ярость того дня начинают вновь подниматься где-то в глубине моей души. Как я могла забыть о том, что он наделал? И то, как он повел себя в отношении меня? Заставив меня вновь пережить самые страшные моменты моей жизни, и все только ради собственного развлечения. – За это я тебя никогда не прощу, – огрызаюсь я, ощущая яд на языке. – И еще за то, что ты сделал с тем маленьким мальчиком. За то, что заставил меня сделать с ним!
Уорнер хмурится:
– Прости, я не совсем понял…
– Ты предпочел отдать в жертву ребенка! – Голос у меня дрожит. – Ради своих дурацких игрищ! Как ты мог совершить нечто такое, чему нет ни объяснений, ни оправданий? – Я швыряю в него подушку. – Ты больной и бессердечный монстр, вот кто ты такой!
Уорнер ловит подушку в тот момент, когда она попадает ему в грудь, и смотрит на меня так, словно видит впервые. Но потом в его взгляде что-то меняется, будто он начинает что-то понимать, и подушка выскальзывает у него из рук, падая на пол.
– М-да-а… – медленно произносит он и крепко зажмуривается, чтобы скрыть свое внезапно нахлынувшее веселье. – Да ты меня так ведь и убить можешь, – добавляет он, теперь уже не пряча своего смеха. – Нет, с этим мне уже не справиться…
– О чем это ты? Что произошло? – требую я объяснений.
Он не перестает улыбаться:
– Лучше ты мне расскажи все, любовь моя. Расскажи в подробностях все то, что произошло в тот день.
Я крепко сжимаю кулаки. Меня оскорбляет его несерьезность. Меня начинает буквально трясти от праведного гнева.
– Началось с того, что ты выдал мне какую-то дурацкую одежду, слишком открытую, к которой я совершенно не привыкла. Потом повел куда-то в нижние этажи Сектора Сорок пять и запер в какой-то грязной комнате, больше похожей на старый подвал. Это я хорошо запомнила, – сообщаю я, одновременно стараясь сохранять спокойствие. – Стены там были выкрашены в отвратительный желтый цвет. На полу валялся зеленый ковер. И на одной стене, как я сразу догадалась, – огромное двустороннее зеркало для наблюдений.
Уорнер приподнимает брови и жестом просит меня продолжать.
– Потом… ты повернул какой-то выключатель, что ли, – выдавливаю я, стараясь заставить себя говорить. Только не понимаю, откуда во мне сейчас зародились какие-то сомнения относительно того страшного дня. – В тот же миг из пола начали возникать и расти страшные металлические шипы. Затем… – Я все больше сомневаюсь, пытаюсь сосредоточиться, – в комнату входит малыш. Совсем маленький мальчик. Глаза у него завязаны. Ты сказал, что придумал мне вот такую замену. Ты добавил еще, что, если я сейчас не спасу этого несчастного мальчонку, ты тоже не станешь этого делать.
Уорнер пристально смотрит на меня, словно изучает мои глаза.
– Ты уверена в том, что я произнес именно эти слова?
– Конечно.
– Правда? – Он наклоняет голову набок. – Неужели ты сама видела, как я произношу эти слова?
– Н-нет, конечно, нет, – я быстро пытаюсь оправдаться, – но там были динамики, я уверена, и оттуда раздавался твой голос…
Он глубоко вздыхает:
– Ну да, разумеется.
– Я слышала, – уверенно повторяю я.
– Хорошо. Итак, после того, как ты услышала все то, что я сказал, что случилось?
Я шумно сглатываю.
– Мне нужно было как-то спасать мальчика. Иначе он бы обязательно умер. Он не видел, куда идет, и он обязательно напоролся на эти выступающие со всех сторон из пола шипы. Они пронзили бы его насквозь. Мне нужно было взять его на руки, но при этом как-то умудриться не причинить ему вреда своим прикосновением, иначе я сама бы убила его.
Наступает короткая пауза.
– И тебе это удалось? – не отступает Уорнер.
– Да, – шепчу я, не понимая, зачем он спрашивает обо всем этом, когда все видел сам своими глазами. – Но мальчик сразу же обмяк. Он был временно парализован, как только очутился у меня на руках. Потом ты нажал на другую кнопку, и шипы исчезли. Тогда я положила мальчика на пол. Он сразу начал громко плакать и лягаться – и тут же задел мою ногу. И страшно заорал от боли. А я… я тогда буквально взбесилась. Я так злилась на тебя…
– Так, что сумела разбить бетонную стену, – напоминает Уорнер, и легкая улыбка касается его губ. – Ты проломила бетонную стену, чтобы ворваться ко мне и задушить меня собственноручно.
– Ты это заслужил, – слышу я свой голос. – Ты заслуживал еще более худшего конца.
– Ну что ж. – Он вздыхает. – Если я сделал все именно так, как ты рассказываешь, то, безусловно, заслужил нечто ужасное.
– Что ты хочешь этим сказать? При чем тут «если»? Я же знаю, что все было именно так…
– Правда?
– Конечно. Я же все сама видела.
– Тогда расскажи мне, любовь моя, что же случилось с тем мальчиком?
– Что? – Я замираю на месте и чувствую, как ледяные сосульки поползли по моим рукам вверх.
– Что же случилось, – повторяет он, – с тем маленьким мальчиком? Ты сказала, что положила его на пол. Потом прорвалась через бетонную стену, к которой было прикреплено зеркало шириной в два метра. При этом ты напрочь забыла о парнишке, который, судя по твоему рассказу, должен был бы продолжать так же беспомощно бродить по комнате. Тебе не кажется, что он обязательно бы порезался об эти многочисленные осколки, которыми была забросана вся комната? Мои солдаты, безусловно, успели пораниться. К тому же ты проломила бетонную стену, любовь моя. И разбила вдребезги огромное зеркало. Но ты ни на секунду не остановилась проверить, кого они могли ушибить и кто вообще мог бы пострадать от таких страшных разрушений. – Он замолкает и смотрит на меня. – Верно?
– Верно, – в ужасе соглашаюсь я, чувствуя, что на этот раз начинаю бледнеть.
– Так что же произошло потом, когда ты ушла оттуда? – спрашивает Уорнер. – Или этого тебе уже не вспомнить? Ты повернулась и ушла после того, как полностью разгромила комнату, поранила моих солдат и грубо швырнула меня на пол. Ты просто развернулась и ушла, – заканчивает он.
Я вообще перестаю что-либо понимать. Припоминаю, что все именно так и происходило. Я не думала. Ни о ком. Я знала только одно: мне надо было убираться оттуда, и чем раньше, тем лучше. Нужно было смываться, и подальше, чтобы успокоиться и все обдумать.
– Так что же случилось с мальчиком? – никак не отстает от меня Уорнер. – Где он находился, когда ты уходила оттуда? Ты его видела? – Он снова приподнимает брови. – И как насчет шипов? Тебе не было интересно присмотреться к полу поближе, чтобы понять, откуда они вырастали? Тебя не удивил тот факт, что появляясь и исчезая, они при этом не оставляют никаких следов на ковре, даже не прорывая его ткань? Может быть, ты почувствовала, что поверхность пола какая-то неровная или бугристая?
Я тяжело дышу, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. Я не могу оторвать глаз от его пристального взгляда.
– Джульетта, любовь моя, – нежно произносит он. – Не было в этой комнате никаких динамиков. Комната полностью звукоизолирована, и нет там ничего, кроме сенсоров и камер. Это имитатор.
– Нет. – Я отказываюсь ему верить. Не желаю признавать то, что оказалась не права, что Уорнер – вовсе не чудовище, как я всегда думала. Он уже ничего не изменит. Ему не смутить меня. Не так все должно было быть. – Это невозможно…
– Я виноват, – говорит он, – в том, что заставил тебя пройти такое трудное испытание на тренажере. Это было жестоко. Я сознаю свою вину, и уже извинялся за это. Мне только нужно было заставить тебя действовать. Я прекрасно понимал, что только такая постановка могла заставить твой организм развернуться на полную мощь. Но, боже мой, любовь моя, – он отчаянно мотает головой, – как же плохо ты обо мне думаешь, если полагаешь, что я способен украсть у кого-то ребенка и потом еще наблюдать за тем, как ты его мучаешь.
– Значит, все это было не по-настоящему? – Я уже не узнаю свой хриплый, полный ужаса голос. – Это была имитация?
Он сочувственно улыбается мне.
– Я сам разработал основные элементы этой имитации, но вся прелесть этого упражнения заключается в том, что программа сама развивается и совершенствуется по мере того, как принимающие в ней участие солдаты проявляют свои внутренние качества. Мы используем ее для тренировки солдат, которым требуется преодолеть некоторые страхи или когда требуется отправить их на какую-нибудь ответственную миссию, где им предполагается проявлять чувства личного характера. Мы можем воссоздать практически любую обстановку, – продолжает Уорнер. – Даже те солдаты, которые знают, что отправляются на тренажер, очень скоро забывают об этом. – Он отводит взгляд в сторону. – Я понимал, как ужасно это будет выглядеть для тебя, но все же пошел на это. И я искренне сожалею о том, что заставил тебя так сильно переживать. Но ты права, – кивнул он, снова посмотрев мне в глаза, – все это было не настоящее, не на самом деле. Ты просто воображала себе, что слышишь мой голос в комнате. Это были воображаемые боль, звуки, запахи. Все происходило исключительно в твоей голове.
– Я не хочу тебе верить, – произношу я еле слышным шепотом.
Он пытается улыбнуться.
– Как ты думаешь, почему в тот день я выбрал для тебя такую странную одежду? – спрашивает Уорнер. – Материал в ней пропитан специальным составом, который реагирует на сенсоры, расположенные в той комнате. И чем меньше на тебе надето, тем проще камерам следить за теплом твоего тела, то есть за твоими движениями. – Он качает головой. – Мне так и не представилось возможности объяснить тебе все то, что ты испытала в тот день. Я хотел немедленно последовать за тобой, но потом я подумал, что нужно дать тебе некоторое время побыть одной и все обдумать, собраться с мыслями. Оказалось, что это было глупое решение. – Лицо его напрягается. – Я выжидал, и зря. Не нужно было тогда терять ни минуты. Потому что когда я нашел тебя, было уже слишком поздно. Ты была готова выпрыгнуть из окна, только чтобы отделаться от меня, сбежать навсегда.
– На то была причина, – резко реагирую я.
Он поднимает вверх руки, показывая, что полностью согласен со мной и сдается.
– Ты ужасный человек! – взрываюсь я и начинаю кидать в него остальные подушки. Я в бешенстве, мне страшно и вместе с тем чувствую, как обижена на него. И все это одновременно. – Зачем тебе понадобилось подвергать меня такому жуткому испытанию, ведь ты знал, что однажды мне пришлось уже пережить нечто подобное?.. Ты глупец, самонадеянный глупец…
– Джульетта, прошу тебя. – Он делает шаг вперед, ловко пригибается, чтобы не столкнуться с очередной подушкой, и протягивает ко мне руки. – Прости, что я сделал тебе больно, но я думаю, что оно того стоило…
– Не трогай меня! – Я отскакиваю в сторону, гневно сверкая глазами, хватаюсь за ножку кровати, как будто ее можно использовать как оружие. – Надо было бы застрелить тебя еще раз за то, что ты сделал со мной такое! Надо было… надо было…
– Что? – Он смеется. – Может быть, ты запустишь в меня еще одной подушкой?
Я толкаю его, причем достаточно сильно, но он не двигается с места, и начинаю осыпать его ударами. Я бью его по груди, по рукам, животу, ногам, куда только могут дотянуться мои руки. Мне, как никогда, хочется теперь, чтобы он не смог нейтрализовать мою силу, а я могла бы перемолоть ему все кости, и он тогда бы извивался от боли у меня в руках…
– Ты… эгоист… и чудовище!
Я продолжаю не слишком умело молотить его кулаками, даже не понимая, что это больше выматывает меня саму. Очень скоро моя злоба переходит в боль. Внезапно я осознаю, что мне хочется расплакаться. Мое тело трясется от ужаса и облегчения одновременно. Я только что освободилась от боли, причиненной когда-то еще одному маленькому ребенку, которого я практически погубила. Но вместе с тем мне страшно сознавать, что Уорнер проделал все это со мной для того, чтобы помочь мне.
– Прости меня, – говорит он, подходя ближе. – Мне очень, очень жаль. Я же тогда совсем не знал тебя. Ну, не так, как сейчас. Сейчас бы я никогда не посмел сделать с тобой ничего подобного.
– Ты совсем не знаешь меня, – бормочу я, утирая слезы. – Ты считаешь, что узнал меня только потому, что прочитал мой дневник. Ты глупец, любопытный идиот, который любит совать свой нос куда попало…
– Да, кстати, насчет него… – Он улыбается, потом молниеносным движением выхватывает блокнот у меня из кармана и перемещается к двери. – Боюсь, но мне кажется, что я его еще не дочитал.
– Эй! – возмущаюсь я, бросаясь за ним. – Ты же сказал, что вернешь мне его!
– Ничего подобного я не говорил, – тихо бурчит он себе под нос, перекладывая блокнот себе в карман брюк. – А теперь, пожалуйста, подожди меня здесь, я принесу тебе что-нибудь поесть.
Я продолжаю еще что-то возмущенно кричать ему вслед, но он уже вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.
Я обессиленно падаю на кровать.
Откуда-то из глубины моего горла доносится сердитый рык. Я с досады кидаю подушку в стену.
Мне надо что-то предпринять. Пора начинать шевелиться.
И составить наконец план действий.
Я находилась либо в отчаянной обороне, либо в бегах так долго, что мой мозг за это время успел разработать всевозможные безнадежные схемы относительно того, как низвергнуть Оздоровление. Почти все 264 дня, проведенных в палате-камере, я без конца фантазировала. Раз за разом мысленно представляла себе в деталях один и тот же невероятный момент, а именно тот самый день, когда я смогу открыто плюнуть в лицо всем тем, кто угнетал меня и всех остальных и кто сейчас считал себя хозяином положения и расхаживал свободно прямо под моим окном. И хотя в голове у меня промелькнуло с миллион различных сценариев, где я выхожу победителем и умело защищаюсь, на самом деле мне не представлялось возможным, что все это может когда-то произойти в реальной жизни. У меня и мысли не возникало о том, что мне хватит на это сил и смелости и сама судьба представит мне подобный шанс.
Но сейчас…
Все погибли.
Может быть, я единственная, кто выжил.
Когда я обитала в «Омеге пойнт», мне нравилось видеть, как Касл руководит всем процессом и управляет нами. Правда, тогда я почти ничего не знала о состоянии дел, да и боялась действовать самостоятельно. А вот Касл уже считался лидером, и к тому же у него давно имелся свой план. Вот почему я решила, что ему видней, и полностью доверилась этому человеку. Да и всем остальным тоже. Они жили там давно, значит, в любом случае, знают больше, чем я.
Как же я ошибалась!
Где-то в глубине души я всегда знала, кто должен возглавить сопротивление. Теперь же я так же тихо и спокойно воспринимала этот факт, поскольку побаивалась даже просто озвучить его. Это должен быть тот, кому уже нечего терять, и все были бы в выигрыше. И этот «кто-то» не должен больше бояться никого и ничего.
Это не Касл. Не Кенджи. Не Адам. И даже не Уорнер.
Таким лидером должна была стать я сама.
Я более пристально осматриваю свой «наряд» и убеждаюсь в том, что, скорее всего, на мне старые вещи Уорнера. Я утопаю в поблекшей оранжевой футболке и серых штанах от спортивного костюма, которые почти сваливаются у меня с бедер всякий раз, когда я встаю на ноги. Пару секунд я не шевелюсь, чтобы восстановить равновесие и переношу весь свой вес на толстый мягкий ковер, ощущая его пушистую ткань босыми ногами. Мне приходится несколько раз подвернуть штаны на талии, чтобы они больше не спадали с меня при ходьбе, а лишнюю ткань футболки собираю на спине и завязываю узлом. Представляю, как смешно я должна выглядеть сейчас со стороны, но одежда, плотно прилегающая к моему телу, создает некое впечатление удобства и уверенности в себе, за которые я и хватаюсь, как за спасительную соломинку. Теперь мне кажется, что я окончательно проснулась и даже могу контролировать некоторые события, происходящие в моей жизни. Теперь мне не хватает только резинки для волос, потому что эта огромная копна начинает душить меня. Мне так и хочется избавиться от этого безумного количества длинных волос! А еще мне очень хочется принять душ.
Дверь, кажется, открывается, и я резко оборачиваюсь на этот звук.
Меня застали в самое неудобное мгновение: я собрала волосы на макушке, пытаясь завязать их узлом, чтобы соорудить нечто наподобие «конского хвоста», и я тут же сознаю, что под футболкой у меня нет никакого нижнего белья.
В дверях стоит Уорнер с подносом в руках.
Он смотрит на меня, не мигая. Его взгляд переходит с лица вниз на шею, плечи и опускается до талии. Я слежу за его взглядом и вижу, что в результате своих парикмахерских манипуляций, футболка у меня задралась вверх и обнажила живот. И мне сразу становится понятно, почему он так уставился на меня.
Я вспоминаю те мгновения, когда он целовал меня, а его руки исследовали мое тело – спину, бедра, голени, потом его пальцы чуть растянули эластичную резинку моих трусиков…
О-о-о…
Я опускаю руки, и волосы падают мне на плечи, рассыпаются тяжелыми волнами по спине, мягко ударяя меня в пояс. Лицо мое начинает пылать.
Уорнер неожиданно переводит взгляд куда-то вверх и замирает на месте.
– Наверное, мне надо подстричься, – говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь, и сама удивляюсь, зачем это сказала. Я совсем не хочу подстригаться. В настоящий момент мне хочется запереться в туалете.
Он молчит. Подходит с подносом ближе к кровати, и только теперь, увидев стаканы и тарелки, я начинаю сознавать, насколько голодна. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз ела и что именно. Я существую только за счет той зарядки энергией, которая происходила во время моего исцеления девушками.
– Присаживайся, – предлагает он, не глядя мне в глаза. Он кивает на пол и сам устраивается прямо на ковре. Я сажусь рядом с ним. Он ставит поднос на ковер и осторожно подталкивает его ко мне поближе.
– Спасибо, – говорю я, не смея отвести взгляд от еды. – По виду, кажется, очень вкусно.
Здесь салат из свежих овощей и ароматный дикий рис. Порезанный кубиками и приправленный специями картофель с небольшой порцией тушеного овощного рагу. Маленькая чашечка шоколадного пудинга. Целая миска фруктового салата. И два стакана воды.
– Я бы высмеяла такое меню, если бы увидела этот поднос, еще когда оказалась здесь впервые.
Если бы я знала тогда все то, что стало мне известно только теперь, я бы пользовалась всем тем, что предлагал мне Уорнер. Я бы съедала все, что подавали на базе, и носила вещи из выбранного им гардероба. Потихоньку набираясь сил, была бы внимательнее к обстановке, когда он знакомил меня с базой. Я бы разработала план побега, а заодно нашла повод побывать в жилых кварталах контролируемой территории. И вот тогда, после побега, я смогла бы выжить самостоятельно. Мне не пришлось бы втягивать во всю эту историю еще и Адама. Я и сама оставалась бы в безопасности, и многие другие не пострадали бы.
Надо было просто побольше кушать и думать правильно.
Но тогда я – запуганная до смерти и сломанная жизнью девчонка – знала только один способ сопротивляться. Не удивительно, что я потерпела полное поражение. Я не умела мыслить разумно, рассуждать и делать правильные выводы. Я была слишком слаба и запугана. Я действовала в открытую, не имея понятия о различных уловках и о том, что людьми оказывается, можно манипулировать. Да я вообще не умела с ними общаться. Как я могла их понимать, когда с трудом разбиралась в своих собственных мыслях?
Мне становится страшно даже подумать о том, насколько я изменилась за последние несколько месяцев. Мне кажется, что я стала совершенно другим человеком. Более наблюдательным. Более выносливым, без всяких сомнений. И впервые в жизни могу признаться в том, что я умею сердиться. И даже пребывать в гневе.
Это вызывает чувство освобождения.
Я резко поднимаю голову, чувствуя на себе тяжелый взгляд Уорнера. Он заинтересованно смотрит на меня, словно зачарован.
– О чем ты сейчас думала? – спрашивает он.
Я накалываю на вилку кусочек картофеля.
– Я думала, какая же идиотка была, что отказывалась от горячих блюд.
Он приподнимает брови и понимающе кивает:
– Не могу не согласиться.
Я бросаю на него короткий осуждающий взгляд.
– Ты была настолько подавлена и сломлена, когда я перевез тебя сюда, – говорит он, набирая в легкие побольше воздуха. – Это сильно смущало меня. Я ждал того момента, когда ты окончательно сойдешь с ума, вскочишь на стол во время очередного обеда и начнешь лупить моих солдат направо и налево. Я был уверен, что рано или поздно ты попытаешься всех тут переубивать. Но вместо этого вдруг выяснилось, что ты упрямая и своевольная девчонка и не желаешь выбраться из своих грязных лохмотьев, продолжая питаться всякой дрянью, игнорируя полезные блюда.
На моих щеках расцветает румянец.
– Поначалу, – тут он заливается смехом, – я даже подумал, что ты что-то замышляешь. Будто бы ты только притворяешься такой самоуверенной, только чтобы отвлечь меня от разгадки твоего грандиозного плана. Мне казалось, что такие простые вещи, как еда и одежда, раздражают тебя лишь потому, что это твоя очередная уловка. – В глазах его засветились озорные огоньки. – Именно так я и думал, правда.
Я скрещиваю руки на груди.
– Мне было отвратительно наблюдать всю эту роскошь. Столько денег тратится впустую, чтобы угодить солдатам, в то время как простое гражданское население понемногу умирает от голода.
Уорнер понимающе машет рукой, одновременно покачивая головой.
– Все совсем не так. А вот как оно было. Здесь имелась в виду некая просчитанная, закулисная причина моих действий. И это была даже не проверка своего рода. – Он снова смеется. – Я не собирался бросать тебе вызов или проверить на прочность твои сомнения и принципы. Я-то считал, что, наоборот, делаю тебе огромное одолжение. Ты явилась сюда из грязной, жалкой дыры. А мне захотелось, чтобы у тебя была настоящая кровать. Чтобы ты имела возможность спокойно принимать душ, когда тебе этого захочется. Могла бы одеваться в красивые, свежие наряды каждый день. И конечно, ты нуждалась в дополнительном питании, – добавляет он. – Ты была измучена и истощена до предела.
Я напрягаюсь, хотя его слова немного успокаивают меня.
– Возможно, – соглашаюсь я. – Но ты сам был сумасшедший. Ты был самый настоящий маньяк, который контролирует целую военную базу. Ты не давал мне поговорить ни с кем из своих подчиненных.
– Потому что они – звери, – неожиданно резко отрубает он.
Я удивленно смотрю на него и встречаю гневный взгляд сверкающих зеленых глаз.
– Ты провела большую часть своей жизни взаперти, – говорит он. – Не имея возможности осознать, насколько ты прекрасна и какое впечатление можешь производить на мужчин. Я беспокоился за твою безопасность, – поясняет Уорнер. – Ты была такая застенчивая и слабая и вдруг очутилась на военной базе. Тебе пришлось жить среди одиноких, хорошо вооруженных тупоголовых солдафонов, каждый из которых раза в три тебя больше. Я не хотел, чтобы они начали приставать к тебе. Я разыграл целый спектакль, используя эпизод с Дженкинсом, потому что мне нужно было доказательство твоей силы и возможностей. Они должны были воочию убедиться в том, что ты – весьма опасный объект для приставаний. Тогда они все поняли и уже старались не оказываться рядом с тобой. Я же только пытался защитить тебя.
Я не могу отвести глаз от его пытливого взгляда.
– Как же плохо, выходит, ты думала обо мне. – Он в ужасе покачивает головой. – А я и понятия не имел, что ты буквально ненавидишь меня. И все то, чем я искренне пытался помочь тебе, доходило до твоего сознания в таком искаженном виде…
– А чему же тут удивляться? Какой у меня был выбор? Вполне естественно, что я ожидала от тебя только самого худшего. Ты был такой грубый и высокомерный и обращался со мной так, будто я была твоей собственностью…
– Потому что так надо было! – перебивает меня Уорнер, ничуть не раскаявшись. – Мой каждый шаг, каждое слово – все это проверялось и находилось под полным контролем. Ну, может быть, за исключением тех минут, когда я оставался один у себя. Вся моя жизнь зависит от того, насколько достоверно я поддерживаю в себе некий образ безупречного воина.
– А как насчет того солдата, которого ты убил, выстрелив ему прямо в лоб? Его звали Симус Флетчер, – бросаю я Уорнеру очередной вызов. Меня снова распирает благородный гнев. Теперь, когда я позволила ему войти в свою жизнь, стало понятно, что гнев для меня – вполне естественное состояние. – Это тоже было частью твоего тщательно разработанного плана?.. Или нет, теперь я все поняла, – тут я поднимаю руку, – это, наверное, тоже все происходило на тренажере-имитаторе?
Уорнер застывает на месте, его мышцы напряжены.
Потом он чуть отклоняется назад, и я вижу, как играют желваки на его лице. Он смотрит на меня с грустью и гневом одновременно.
– Нет, – наконец произносит он, но почему-то мне кажется, что с какой-то предельной мягкостью. – Это происходило не на тренажере.
– Значит, с этим у тебя никаких проблем не возникало? – спрашиваю я. – Ты не испытываешь никаких сожалений по поводу того, что убил человека? И причем только лишь за то, что он украл немного еды? А ведь он просто старался выжить, так же как и ты сам.
На мгновение Уорнер прикусывает нижнюю губу. Шлепает ладонью по коленям.
– Надо же! Как быстро ты перебежала на его сторону.
– Он был совершенно невиновен, – говорю я. – Он не заслуживал смерти. Не за подобный проступок, во всяком случае. Не за такое.
– Симус Флетчер, – спокойно произносит Уорнер, смотря на собственные ладони, – был пьяницей и полным негодяем, который постоянно избивал свою жену и детей. Он не кормил их неделями. Еду они получали дважды в месяц. Однажды он ударил кулаком в лицо свою девятилетнюю дочь, выбив ей при этом два передних зуба и сломав челюсть. Он избил свою беременную жену так, что у той случился выкидыш. У него есть еще двое детей. Мальчик семи лет и пятилетняя девочка. Он им переломал руки. Обоим.
Я начисто забываю про еду.
– Я очень внимательно слежу за нашими гражданами, – признается Уорнер. – Мне важно знать, кто они такие, как они живут, чем дышат, на что надеются. – Он неопределенно пожимает плечами. – В принципе, мне, наверное, должно было бы наплевать на них всех. Но это не так.
Мне кажется, теперь я уже никогда больше не раскрою рот.
– Я никогда не убеждал никого в том, что живу согласно каким-то особым принципам, – говорит мне Уорнер. – Никогда не считал, что я всегда прав или что я такой хороший и справедливый. И тем более никогда не оправдывал свои поступки. Простая истина заключается в том, что мне все равно, как обо мне подумают. Мне приходилось совершать страшные поступки в моей жизни, любовь моя, но я не ищу у тебя ни прощения, ни оправдания. Потому что я не могу позволить себе такой роскоши, как философствовать относительно всевозможных сомнений, в то время как мне приходится действовать согласно основным инстинктам каждый день.
Он встречается со мной взглядом.
– Можешь осуждать меня, как тебе захочется, – говорит он и тут же добавляет: – Но только я не выношу людей, которые избивают своих жен и детей. Таких терпеть я не собираюсь. – Дыхание у него становится тяжелым. – Симус Флетчер попросту убивал свою собственную семью. Ты можешь называть это, как тебе заблагорассудится, но я ничуточки не сожалею о том, что убил человека, который вминал лицо своей супруги в стенку. Я не буду жалеть о том, что уничтожил гада, который ударил кулаком со всей силы в лицо маленькую девочку. Мне ничуть не жаль его, и извиняться за свои действия я не буду. Потому что ребенку лучше оставаться вовсе без отца, а женщине без мужа, чем иметь вот такого. – Я вижу, как он нервно сглатывает. – В этом я уверен.
– Прости, Уорнер. Я…
Он поднимает руку, останавливая меня. Потом успокаивается сам, устремляя взгляд на тарелки с нетронутой едой.
– Я уже говорил это раньше, любовь моя, и мне жаль, что приходится повторять снова, но ты не понимаешь, какой выбор мне зачастую приходится делать. Ты не знаешь, что я видел и что мне приходится наблюдать буквально каждый день. – Он колеблется секунду, потом продолжает: – И мне бы не хотелось, чтобы ты об этом узнала. И даже не старайся понять, почему я поступаю так или иначе, – говорит он наконец, глядя мне в глаза. – Потому что если ты начнешь делать это, могу заверить, что тебе придется столкнуться с глубоким разочарованием. А если ты будешь продолжать строить догадки относительно моего характера, могу посоветовать одно: сделай одно верное предположение, что всякий раз тебе предстоит ошибаться.
Он поднимается с присущей ему элегантностью и изяществом движений, и от неожиданности я вздрагиваю. Уорнер приглаживает ладонью брюки и снова закатывает рукава рубашки.
– Я передвинул комод с твоей одеждой в свою гардеробную, – говорит он. – Там найдутся кое-какие вещи, в которые ты сможешь переодеться, если захочешь. Кровать и ванная тоже полностью твои. А у меня много неотложной работы, – добавляет он. – Так что сегодня я буду спать у себя в кабинете. – С этими словами он открывает смежную дверь, ведущую в его личный кабинет, и запирается в нем изнутри.
Еда совсем остыла.
Я уныло нанизываю на вилку кусочки картофеля, но все же заставляю себя поесть, хотя аппетит у меня пропал окончательно. Я не могу не думать о том, уж не слишком ли я настойчиво допрашивала сегодня Уорнера.
Мне казалось, что на сегодня откровений было более чем достаточно, но я оказалась не права. Мне интересно, сколько же еще всего осталось и сколько придется узнать о нем нового в самые ближайшие дни. Или месяцы.
От этого мне даже становится страшно.
Потому что чем больше я узнаю о нем, тем меньше у меня остается отговорок, чтобы окончательно оттолкнуть его от себя. Он словно разворачивается передо мной и становится совершенно иной личностью. Он пугает меня, причем так, как я не могла бы раньше даже предположить.
Я думаю, что в любом случае сейчас еще не время.
И не место. Потому что еще так много остается непонятного. О если бы мои эмоции могли понять, насколько важно точно определить нужное время…
Я не могла даже подумать о том, что Уорнер не понимает, насколько я ненавижу его. Наверное, только теперь мне стало вполне очевидно, каким он сам себя тогда представлял: не считая свои поступки преступлениями или даже действиями, заслуживающими осуждения. Возможно, он счел, что я оценю его по достоинству и начну сомневаться в том, какой же он все-таки на самом деле. Или еще проще: может быть, он надеялся на то, что я смогу понять его так же просто, как он смог разгадать меня.
Но у меня это не получилось. И ничего из этого не вышло. И теперь я думаю о том, насколько, возможно, я разочаровала его.
Почему же он вообще был мне не безразличен?
Я медленно поднимаюсь на ноги, тяжело вздыхая и ненавидя себя за постоянные сомнения и колебания. Конечно, я не могу отрицать, что внешне он всегда казался мне весьма привлекательным молодым человеком, но все же, что касается его характера и личности в целом, мне трудно сделать какие-либо окончательные выводы. Мне очень непросто так резко переключиться и изменить свое мнение. Также трудно воспринимать его иначе как монстра, привыкшего манипулировать окружающими его людьми.
Мне требуется некоторое время для того, чтобы я начала считать Уорнера нормальной личностью.
Но я уже устала думать, размышлять и анализировать. Вот прямо сейчас мне больше всего хочется принять душ.
Я тащусь в направлении открытой двери в ванную, но тут вспоминаю, что сказал Уорнер насчет моей одежды. Он перенес мой комод в свою гардеробную. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти еще одну дверь, но не нахожу ничего похожего, кроме запертого входа в его личный кабинет. Меня так и подмывает постучаться и спросить его про гардеробную напрямую, но я мгновенно меняю свое решение. Вместо этого я начинаю более пристально рассматривать стены, одновременно раздумывая о том, что раз уж Уорнер не дал мне подобных инструкций, значит, найти вход не так сложно. И тут я вижу ее.
Это кнопка.
Она встроена в стену, и если ее специально не искать, никогда и не заметишь, что она вообще существует.
Я решительно нажимаю на кнопку.
В стене, оказывается, имеется панель, которая в тот же миг плавно отодвигается в сторону. Я переступаю порог, и потайная комната в ту же секунду озаряется светом без моей помощи.
И эта гардеробная, оказывается, даже больше, чем сама спальная.
Стены и потолок тут выложены белым камнем, который так и сверкает в свете нескольких флуоресцентных ламп. Пол покрыт толстыми коврами с восточными орнаментами. В самом центре комнаты стоит небольшой замшевый диванчик или софа бледно-зеленого цвета, правда, он немного странноватый. И я понимаю почему – у него отсутствует спинка. Скорее, это оттоманка, только очень уж большая по размерам. Но самое странное не это. Удивило меня совсем другое – тут нет ни единого зеркала. Я поворачиваюсь во все стороны, пытаясь обнаружить такой незаменимый в гардеробной предмет. При этом я так занята этим, что даже не обращаю внимания на находящуюся здесь одежду.
Одежда…
Она тут повсюду. Она выставлена напоказ, как будто это не просто предметы обихода, а самые настоящие произведения искусства, мировые шедевры. В стены вмонтированы деревянные витрины из темного полированного дерева, тут же выстроены в ряды многочисленные полки для обуви. В шкафчиках на вешалках демонстрируется самая разнообразная одежда, но не спонтанно, а согласно категориям, к которым относится тот или другой экспонат этой непостижимой выставки.
И каждая вещь расположена в соответствии со своим цветом и оттенком.
Оказывается, у Уорнера такое количество всевозможных пальто, курток, брюк и обуви, какое, наверное, я вообще никогда в жизни не видела. Здесь множество галстуков, бабочек, поясов, шарфов, перчаток, запонок. Все предметы отменного качества. Это дорогие ткани сочных тонов, струящийся шелк соседствует с накрахмаленным ситцем, мягкая шерсть – с безупречным кашемиром. Вечерние туфли, лакированные сапоги, отполированные и начищенные до совершенства. Вот бушлат темно-оранжевого, жженого оттенка, а тут висит темно-синий изысканный тренч. Зимнее пальто сливового цвета с уникальными деревянными продолговатыми пуговицами… Я набираюсь храбрости и осторожно пробегаю пальцами по некоторым тканям. Интересно, что из этого он носил, а к чему, возможно, даже еще и не притрагивался…
Я изумлена, я потрясена.
Для меня не было новостью узнать о том, что Уорнер всегда уделял немало внимания своей внешности. Все наряды его безупречны, одежда на нем сидит так, будто все это было сделано на заказ и сшито именно по его фигуре. Наконец-то мне становится понятно, почему он так много уделял времени и моему гардеробу.
Нет, он не пытался опекать меня.
Ему это доставляло огромное удовольствие. Он сам наслаждался этим процессом, когда подбирал мне одежду.
Вот он какой – Аарон Уорнер Андерсон, главнокомандующий и правитель Сектора 45, сын Верховного главнокомандующего Оздоровления.
Оказывается, у него тоже есть свой «пунктик». Это мода.
Первоначальный шок понемногу проходит, и я с легкостью обнаруживаю здесь свой старый комод. Его пренебрежительно поставили в дальний угол комнаты, и мне почти что жаль его. Он кажется тут не на своем месте, неловко выделяясь среди всеобщего блеска и шика.
Я быстро проверяю ящик за ящиком, и испытываю чувство благодарности за то, что мне предоставлена возможность переодеться во все чистое и свежее. Уорнер сумел предусмотреть буквально все, прежде чем перевозить меня сюда, на базу. Комод переполняют различные платья, блузки, рубашки и брюки. Кроме того, тут много носков, бюстгальтеров, трусиков. И хотя я понимаю, что должна ощутить чувство неловкости, но ничего подобного не происходит. Все нижнее белье достаточно простое, можно сказать, классическое, без излишеств. Это в основном ситец, все очень удобное и достаточно скромное. Все это он покупал еще до знакомства со мной, и это меня радует, потому что безликость этих вещей не порождает во мне ни капельки застенчивости.
Я хватаю одну из футболок, ситцевые пижамные штаны, кое-что из нижнего белья и выскальзываю из этого одежного рая. Как только я переступаю порог, свет в гардеробной выключается. Я нажимаю на уже знакомую мне кнопку, и боковая панель послушно закрывает потайной зал.
Я оглядываю его спальню уже по-другому, пытаясь привыкнуть к обычному размеру комнат. Спальня кажется мне почти такой же, в которой жила и я сама, когда обитала на базе. Кстати, тут тоже нет ничего лишнего. Никаких безделушек, украшений, сувениров. Тут нет даже фотографий личного плана.
И неожиданно мне все становится понятным.
Его спальня для него самого ничего не значит. Это просто то место, где он спит. А вот его гардеробная – это совсем другое дело. Здесь чувствуется его стиль: разработка самой комнаты, расположения в ней шкафов и полок. Может быть, это и есть то самое единственное место, которое ему вовсе не безразлично.
Теперь мне интересно посмотреть, как выглядит его рабочий кабинет, и я переношу взгляд на нужную мне дверь. Но тут я вспоминаю, что Уорнер заперся в кабинете изнутри.
Я тихо вздыхаю и направляюсь в ванную. Мне нужно принять душ, переодеться и сразу же заснуть. Этот день показался мне длиннее года, и я готова закончить его. Я только надеюсь на то, что завтра, возможно, мы сможем попасть в «Омегу пойнт», и тогда хоть что-то начнет проясняться.
Но неважно, что произойдет дальше, и неважно даже то, что мы там обнаружим, я полна решимости во что бы то ни стало разыскать Андерсона, даже если это мне придется делать уже в одиночку.
Я хочу закричать, но не могу.
Легкие отказываются повиноваться мне. Я задыхаюсь, шумно пытаясь наполнить их мелкими глотками воздуха. Грудь мне будто стиснуло, рот почему-то закрывается сам собой. Я снова пытаюсь закричать, но у меня из этого ничего не получается. Я только хриплю, в отчаянии размахивая руками и ногами во все стороны, но все впустую. Никто меня не слышит. Никто никогда не узнает, что я умираю, что у меня в груди дыра. Она заполняется кровью и болью и еще обжигающей агонией. Она переливается через край, крови так много, очень много, и вот я сама оказываюсь лежащей в луже крови, я не могу, не могу уже даже вздохнуть…
– Джульетта! Джульетта, любовь моя, проснись. Проснись!
Я дергаюсь и сажусь в кровати, причем так быстро, что мгновенно сгибаюсь пополам. Все мое тело вздымается и опускается, я успокаиваюсь. Я так счастлива, мои легкие начали набирать воздух, у меня нет слов. Впрочем, я все равно не могу говорить. Я вообще не могу ничего больше делать, кроме как набирать и набирать побольше воздуха в легкие. Меня всю трясет, я вся взмокла, меня бросает то в жар, то в холод попеременно. Я никак не могу остановиться, из глаз моих побежали немые слезы. И при всем этом мне никак не удается стряхнуть с себя этот кошмар, эти страшные воспоминания.
И никак не могу набрать достаточное количество воздуха, мне все равно кажется, что его очень мало.
Уорнер обхватывает ладонями мои щеки и подбородок. Тепло его кожи помогает мне чуточку успокоиться, и я начинаю чувствовать, как сердце мое перестает так бешено колотиться в груди.
– Посмотри на меня, – просит он.
Я заставляю себя поднять на него взгляд. Я все еще дрожу, но стараюсь казаться уже более хладнокровной.
– Все в порядке, – шепчет он, не убирая ладоней от моих щек. – Это был просто дурной сон. Попробуй теперь закрыть рот, – продолжает он, – попытайся дышать носом. – Он кивает. – Вот так. Спокойно. Все в полном порядке. – Голос у него мягкий и мелодичный и необъяснимо нежный.
Теперь я не могу отвести в сторону взгляд от его глаз. Мне страшно моргнуть. Я боюсь, что тот кошмар снова увлечет меня за собой в бездну ужаса.
– Я не отпущу тебя, пока ты не успокоишься полностью, – уверяет меня Уорнер. – Не беспокойся ни о чем. И не торопись.
Я закрываю глаза. Теперь я начинаю сознавать, что сердце мое снова вошло в свой привычный ритм. Мышцы мои расслабляются, а руки перестают дрожать. Но хотя я не плачу в прямом смысле этого слова, тем не менее слезы так и продолжают струиться у меня по щекам. И тут как будто внутри меня что-то ломается, я словно разрываюсь где-то в середине своего существа и только теперь осознаю, как я измотана и измучена. У меня не хватает сил даже просто сидеть на кровати.
И Уорнер каким-то непостижимым образом мгновенно понимает это.
Он помогает мне устроиться поудобнее, укутывает меня одеялом, а я все еще трясусь и вытираю слезы, но, похоже, это уже последние капельки влаги, проливающиеся у меня из глаз. Уорнер ласково поглаживает меня по волосам.
– Все хорошо, – негромко повторяет он. – Все в порядке.
– А ты разве не собираешься п-п-поспать? – запинаясь, спрашиваю я. Интересно, а сколько сейчас времени? Я уже успела обратить внимание на то, что Уорнер так и не раздевался еще на ночь.
– Я?.. Да, – кивает он. – Даже в тусклом свете я замечаю удивление в его взгляде. – Правда, как правило, я так рано спать еще не ложусь.
– Да? – Я часто моргаю, но при этом успеваю обратить внимание на то, что дышать мне становится все легче. – А сколько сейчас времени?
– Два часа ночи.
Теперь наступает моя очередь удивляться.
– А разве нам скоро не вставать?
– Вот именно. – Его губ касается некое призрачное подобие улыбки. – А мне практически никогда не удается уснуть, когда это крайне необходимо. У меня такое впечатление, что я просто не в состоянии выключить свой мозг. – Он коротко усмехается и собирается снова уйти к себе в кабинет.
– Останься.
Это слово срывается у меня с уст прежде, чем я успеваю осознать его смысл. Теперь я даже не уверена, стоило мне его вообще произносить или нет, и вообще как это все получилось. Может быть, все дело в том, что я все же еще продолжаю дрожать, а может, мне кажется, что, если он останется здесь, рядом со мной, кошмар больше никогда не вернется. А может, это произошло потому, что я на самом деле еще очень слаба, мне так плохо, и мне очень нужен сильный друг. Именно сейчас и именно здесь. Точно я не уверена. Но есть что-то непостижимое в этой темноте и в удивительном спокойствии предутреннего часа, и все это вместе создает вот такую странную атмосферу. Темнота развивает чувство некой свободы, соединенной с удивительной уязвимостью и ранимостью. И мы позволяем все это себе в такое неурочное время. Обманчивая темнота уводит нас за собой, коварно заверяя в том, что непременно сохранит все наши тайны. Мы забываем и о том, что окутывающая нас со всех сторон темнота – это вовсе не теплое домашнее одеяло, обещающее тепло и защиту. И мы, конечно, уже не помним в такие минуты о том, что очень скоро все пройдет и снова будет светло, а темноте наступит конец. Итак, в это темное время суток мы почему-то становимся особенно храбрыми и готовы говорить такие слова, которые никогда бы не позволили себе высказать в светлое время суток.
Правда, на Уорнера это правило не распространяется. Он стоит молча и не произносит ни слова.
На какую-то долю секунды он даже кажется мне чем-то встревоженным. Он смотрит на меня с каким-то немым страхом, как будто что-то сильно потрясло его, заставило на время утратить способность говорить. Я готова позабыть обо всем и снова нырнуть под одеяло, как вдруг он неожиданно хватает меня за руку.
Я замираю и уже больше не шевелюсь.
Он осторожно привлекает меня к себе, притягивает до тех пор, пока я не оказываюсь прижатой к его груди. При этом он с такой нежностью касается меня, будто хочет сказать этим, что будет не против, если я отстранюсь, и он все поймет – ведь это должен быть и мой выбор тоже. А я при этом испытываю такое спокойствие, тепло, такое чувство безопасности и такое невероятное удовольствие, что я даже не пытаюсь искать причину, почему я не должна пользоваться таким чудесным моментом. Я прижимаюсь к нему плотнее, пряча лицо в складках его рубашки, а его руки еще крепче сжимают меня, его грудь вздымается и опадает… Я прикасаюсь к его животу, и его тугие мышцы напрягаются под моим прикосновением. Левая рука скользит по его ребрам, потом по спине вверх, и Уорнер сам замирает. Его сердце колотится у моего уха. Я закрываю глаза и ощущаю, как он пытается вдохнуть.
– О боже! – еле слышно произносит он одним коротким выдохом. Потом отдергивает мою руку и отскакивает прочь. – Я не могу. Я не выдержу.
– Что такое?
Он стоит неподалеку от кровати, и в полумраке я замечаю, что он весь дрожит.
– Я не могу так продолжать.
– Уорнер…
– В тот прошлый раз мне показалось, что я смогу спокойно уйти и позабыть обо всем, – признается он. – Я самонадеянно посчитал, что способен отпустить тебя, при этом, конечно, возненавидев, но и этого у меня не получилось. Потому что ты умеешь все усложнять, черт побери. – Голос его начинает дрожать. – Потому что ты сама ведешь нечестную игру. Ты являешься передо мной, и в тебя стреляют. А в промежутке ты полностью умудряешься каким-то образом разрушить меня окончательно.
Я стараюсь оставаться неподвижной.
Я стараюсь не издавать при этом ни единого звука.
Но мои мысли начинают бешено скакать, а сердце – отчаянно колотиться во всю мощь, потому что он сам умудряется всего несколькими словами уничтожить все мои старания забыть обо всем том, что я сумела сотворить с ним.
И теперь я не знаю, как себя вести с ним.
Но вот мои глаза постепенно привыкают к темноте, я еще несколько раз моргаю и теперь вижу, что он смотрит мне в глаза так, словно пытается заглянуть в глубину души.
К этому я совсем не готова. Еще нет. Все должно быть не так. Но чувства и образы его пальцев, его рук и губ проникают мне в голову, и я-как-ни-пытаюсь-все-равно-не-могу-отбросить-свои-мысли-прочь. Я не в состоянии проигнорировать аромат его кожи и этот незабываемый силуэт его тела. Я слышу, как тревожно и громко бьется его сердце в груди, как напряжены мышцы его лица, что даже способна прочувствовать спокойную мощь и силу, содержащуюся в его теле.
Неожиданно выражение его лица меняется. На нем отражено волнение.
– Тебе страшно? – обеспокоенно интересуется он.
Я вздрагиваю, дыхание у меня учащается. Я благодарна ему за то, что он видит всего лишь одно, общее направление моих чувств, и не более того. В какой-то момент мне даже хочется ответить ему: «Нет, мне совсем не страшно».
Потому что я буквально окаменела от ужаса.
То, что я нахожусь так близко к тебе, само по себе совершает со мной нечто невообразимое. Происходят странные, иррациональные вещи. Что-то неведомое трепещет у моей груди и переплетает все внутри меня. Я жду ответов, мне нужна ясность и книга откровений. Мне требуется целая охапка знаков препинания, чтобы ставить точки в конце предложений, которые размещаются в моей голове.
Но ничего подобного, разумеется, вслух я не произношу.
Вместо этого я зачем-то задаю тот самый вопрос, ответ на который мне очевиден.
– Почему мне должно быть страшно?
– Ты вся дрожишь.
– Ах, вот оно что…
Несколько ничего не значащих коротких слов вытекают из моих уст, словно торопятся спрятаться где-нибудь подальше отсюда. Мне хочется набраться сил и отвернуться от него в такие моменты. Как жаль, что у меня тут же начинают полыхать щеки. Мне кажется, что я начинаю хотеть чего-то совсем глупого и пустого.
– Нет, мне не страшно, – наконец удается выдавить мне. Было бы действительно лучше, если он отступит сейчас хотя бы на один шаг назад. Мне стало бы гораздо легче. И проще. – Я просто очень удивлена.
Он молчит, но продолжает так пристально смотреть на меня, словно требуя объяснений. За такой короткий промежуток времени он стал для меня таким близким и одновременно совершенно чужим. Я ожидала его увидеть именно таким и абсолютно дургим.
– Ты позволяешь всему миру считать себя бессердечным убийцей, – произношу я. – А ведь это не так.
Он смеется, приподнимая брови в изумлении.
– Действительно, – кивает он. – Мне кажется, что я самый обыкновенный убийца, ничего особенного.
– Но почему – и зачем ты притворяешься таким безжалостным? – спрашиваю я. – Почему позволяешь людям относиться к себе, как будто ты чудовище?
Он вздыхает. Потом закатывает рукава рубашки выше локтей. Я машинально слежу за его движениями, мой взгляд задерживается на его оголенных предплечьях. Впервые мне приходит в голову мысль, что у него нет никаких армейских татуировок, которые сейчас есть у каждого военного. Интересно почему?
– А какая разница? – спрашивает он. – Пусть люди думают все, что им хочется. И я вовсе не мечтаю услышать их оценку.
– Значит, тебе все равно, как судят тебя все вокруг?
– Мне не на кого производить впечатление, – отвечает Уорнер. – Всем наплевать, что вообще происходит со мной. Мне незачем заниматься подбором новых друзей, любовь моя. Мое дело – возглавлять армию, и в этом я преуспел. Пожалуй, ничего другого я толком-то и делать-то не умею. Никто не стал бы гордиться всем тем, чего я успел достичь и что уже совершил. Моя мать меня вообще уже не узнает. Отец считает меня жалким слабаком. Мои солдаты мечтают увидеть меня убитым. Мир катится ко всем чертям. Кстати, эти наши беседы – самые длинные из всех тех, которые я вел за всю свою жизнь.
– Это правда? – У меня округляются глаза от удивления.
– Чистая правда.
– И ты так откровенно рассказываешь мне обо всем этом? – Я потрясена. – Но зачем ты делишься своими секретами?
Неожиданно его глаза темнеют, искра жизни словно потухает в его взгляде. Он отворачивается к стене.
– Не надо этого делать, – говорит он. – Не задавай мне вопросов, ответы на которые ты сама прекрасно знаешь. Дважды я открывался перед тобой полностью, но взамен заработал пулю и разбитое сердце. Не мучай меня. – Он снова смотрит мне в глаза. – Это очень жестоко, даже по отношению к такому типу, как я.
– Уорнер…
– Я не понимаю! – кричит он, теряя самообладание. Голос его почти срывается. – Что же такого мог сделать с тобой Кент, – это слово он как будто выплевывает из себя, – чего не мог я?!
Я потрясена. Я совершенно не готова к такому вопросу, а потому временно теряю дар речи. Ведь сейчас я даже не знаю, что случилось с Адамом, где он находится и какое будущее ждет нас впереди. Я только цепляюсь за надежду, что он все-таки каким-то образом умудрился выжить. И я полагаю, что он где-то скрывается, поскольку сумел остаться невредимым после всего случившегося. И пока что для меня этого вполне достаточно.
Поэтому я набираю полную грудь воздуха и пытаюсь отыскать нужные слова. Я хочу сказать, что вот именно в данную минуту есть много чего другого, не менее важного, требующего объяснений. Я хочу высказать все это ему, но когда поднимаю глаза, то вижу, что он по-прежнему внимательно смотрит на меня, сверля взглядом и ожидая ответа только лишь на свой вопрос. Теперь я понимаю, что он уже давно собирался задать его и только силой воли подавлял желание узнать на него ответ. Видимо, это желание съедало его изнутри уже долгое время.
Наверное, он все же заслужил право узнать ответ. Особенно если учесть все то, что я успела сотворить с ним.
Поэтому я снова набираю полную грудь воздуха.
– Это нечто такое, что мне будет трудно объяснить, – начинаю я. – Он… Даже не знаю. – Я тупо смотрю на свои ладони. – Он стал моим первым другом. Первым человеком, который отнесся ко мне с уважением… Который полюбил меня. – Некоторое время я молчу, потом добавляю: – Он всегда был очень добр ко мне.
Уорнер вздрагивает. На его лице возникает сильнейшее удивление.
– Что? Он всегда был к тебе добр?
– Да, – шепотом подтверждаю я.
Уорнер начинает смеяться каким-то холодным, нечеловеческим смехом.
– Это же просто невероятно, – говорит он, смотря в сторону двери, запустив одну ладонь себе в волосы. – Меня занимал этот вопрос последние несколько дней. Я отчаянно пытался понять, почему ты так легко доверяешься мне только для того, чтобы в последний момент окончательно разбить мое сердце и заменить меня другим. Как это банально! И я все равно ничего не смог понять. Я-то решил, что на это должна быть какая-то грандиозная причина, нечто такое, что постоянно ускользает от моего внимания, нечто такое, что мне не дано понять. – Он пристально смотрит на меня, словно вознамерился просверлить меня взглядом насквозь. – Я уже был готов принять это как неизбежное. Я решил, что нельзя ничего изменить, потому что твои причины слишком глубоки и находятся далеко за пределами моего понимания. Я уже был готов отпустить тебя, раз уж ты нашла такого невероятного человека. Такого, который понимает тебя лучше, чем я, потому что для меня все это просто непостижимо. Потому что ты, безусловно, заслуживаешь все это. Я сказал сам себе, что ты заслуживаешь гораздо больше, чем я способен тебе предложить. – Он трясет головой, руки его безвольно падают по бокам. – Но это? – Глаза его полны ужаса. – Но твои слова?! И это объяснение?! Ты выбрала его, потому что он был добр к тебе?! Потому что он сумел вовремя предложить тебе элементарную жалость?!
Неожиданно для себя самой я начинаю злиться.
Я оскорблена и подавлена.
Я возмущена. С какой стати Уорнер позволяет себе судить меня и мою жизнь? Кто дал ему право считать себя таким благородным из-за того лишь, что он – видите ли – решил отойти в сторону? Я прищуриваюсь и сжимаю кулаки.
– Это никакая не жалость! – взрываюсь я. – Он заботился обо мне – и мне тоже далеко не все равно, что происходит с ним!
Уорнер рассеянно кивает, мои слова ничего не значат для него.
– Любовь моя, тебе нужно завести собаку. Я слышал, что такие отношения характерны для человека и собаки.
– Я просто ушам своим не верю! – кричу я и резко вскакиваю на ноги, о чем тут же горько сожалею. Надо было на всякий случай ухватиться за что-нибудь, чтобы сохранять равновесие. – И вообще, мои отношения с Адамом – это не твое дело!
– Отношения? – Уорнер снова захлебывается от смеха. Он быстро переходит на другую сторону комнаты, чтобы посмотреть на меня под другим углом. Между нами остается расстояние в несколько метров. – Какие еще отношения? Он вообще хоть что-нибудь о тебе знает? Понимает ли тебя? Он знает, что ты хочешь, о чем мечтаешь, чего боишься? Или знает ту истину, которая хранится глубоко в твоем сердце?
– Ну и что? А ты-то сам все это знаешь?
– Ты прекрасно понимаешь, что ответ тут один: «Да, я знаю». – Он протянул ко мне указательный палец, словно в чем-то обвиняя. – Могу спорить, на что угодно, да хоть на собственную жизнь, что он и понятия не имеет о том, какая ты на самом деле. А ты ходишь на цыпочках вокруг его чувств и притворяешься его маленькой подружкой, да? Тебе страшно от одной мысли, что ты можешь спугнуть его. Ты боишься рассказать ему что-то лишнее…
– Да ты ничего не знаешь!
– Нет, знаю. – Он бросается вперед. – И все прекрасно понимаю. Ему понравилась твоя тихая спокойная скорлупа. Ему нравилась ты такой, какой была раньше. Он не имеет ни малейшего представления о том, на что ты можешь быть способна и можешь совершить, если будет надо.
Его ладонь скользит по моей шее. Он наклоняется ко мне так, что расстояние между нашими губами сокращается до нескольких сантиметров.
Что-то происходит с моими легкими.
– Ты трусиха, – шепчет Уорнер. – Ты хочешь быть со мной, и тебя это пугает. Тебе становится стыдно, а стыдно оттого, что ты вообще можешь мечтать о таком человеке, как я. Угадал? – Он смотрит куда-то вниз, и наши носы соприкасаются. Теперь я могу сосчитать миллиметры между нашими губами. Я пытаюсь сосредоточиться и хочу вспомнить о том, как сильно сержусь на него. Но только его губы так близко, и мой мозг не в состоянии придумать, каким образом можно увеличить это расстояние.
– Ты хочешь меня, – нежно произносит он, поглаживая меня по спине, – и это буквально убивает тебя.
Я дергаюсь, вырываюсь, я ненавижу свое тело за такие неловкие движения. Суставы у меня становятся какими-то хрупкими, ноги словно забыли о том, что внутри них есть кости. Мне срочно требуется кислород, и еще мозг, но сначала нужно срочно что-то делать с легкими…
– Ты заслуживаешь гораздо большего, чем просто жалость, – говорит он, и я вижу, как взволнованно вздымается его грудь. – Ты заслуживаешь права жить. Ты заслуживаешь права быть живой. – Он смотрит на меня, не мигая. – Возвращайся к жизни, любовь моя. Я приду сюда, когда ты проснешься.
Я просыпаюсь, лежа на животе.
Лицо у меня зарыто в подушках, а руками я сжимаю их с обеих сторон. Я начинаю уверенно и часто моргать, и постепенно все вокруг начинает проясняться. Я пытаюсь поскорее припомнить, где нахожусь. Мне приходится щуриться от яркого света дня. Я поднимаю голову, чтобы получше осмотреться, и волосы тут же падают мне на лицо.
– Доброе утро.
Я почему-то вздрагиваю, резко сажусь в кровати и крепко прижимаю к груди подушку – и опять по неизвестной мне причине. Рядом с кроватью стоит Уорнер. Он полностью одет и готов к путешествию. На нем черные брюки и серовато-зеленый свитер, сидящий на нем точно по фигуре. Рукава закатаны по локоть. Прическа идеальная. Глаза внимательные, он весь наготове. Похоже, Уорнер уже давно находится в таком состоянии бодрствования. Цвет глаз особенно подчеркивает зеленая рубашка, отчего они кажутся невероятно яркими, будто светящимися. Уорнер держит в руках чашку, из которой выходит манящий парок, и улыбается мне.
Я безвольно машу ему рукой.
– Кофе? – предлагает он, протягивая мне чашку.
Я удивленно смотрю на нее и колеблюсь:
– Но я никогда не пробовала кофе.
– Не так уж и ужасно, – комментирует он, пожимая плечами. – Делалье просто одержим этим напитком. Я правильно говорю, Делалье? Я чуть ли не подпрыгиваю от неожиданности в кровати, при этом еще бы немного – и я бы ударилась головой о стену.
Из угла комнаты мне улыбается добродушного вида мужчина. Его жиденькие каштановые волосы и чуть подергивающиеся усики почему-то кажутся мне знакомыми. Возможно, мне и раньше приходилось видеть его на базе. Я замечаю, что он стоит рядом с тележкой для подачи завтраков.
– Я очень рад официально познакомиться с вами, мисс Феррарс, – говорит он. Голос у него чуточку дрожит, но при этом совсем не похоже на то, что он чем-то напуган. Глаза у него удивительно добрые и честные. – Кофе действительно превосходный, – подтверждает он. – Я пью его каждый день. Хотя лично сам п-предпочитаю…
– С сахаром и сливками, – заканчивает за него Уорнер и сухо улыбается. Глаза его в этот момент просто-таки смеются, как будто Уорнер только что весьма удачно сострил. – Именно так. Но я сахар бы не стал класть, мне кажется, что особая его прелесть как раз и заключается в горчинке. – Он внимательно смотрит на меня и добавляет: – Выбор остается за тобой.
– Что тут происходит? – Я ничего не понимаю.
– Завтрак, – поясняет Уорнер, хотя глаза его по-прежнему ничего не выдают. – Я подумал, что ты, возможно, проголодалась.
– А это ничего, что он здесь, с нами? – шепчу я, прекрасно понимая, что Делалье отлично меня слышит. – И он в курсе, что я тоже нахожусь на базе?
Уорнер кивает, но на этом его объяснения и заканчиваются.
– Хорошо, – согласно киваю я. – Я, пожалуй, попробую кофе.
Я ползу по кровати к чашке, и Уорнер следит за моими движениями. Я вижу, как его взгляд скользит от моего лица по всей моей фигуре, затем переходит на смятые подушки и простыни у меня под ладонями и коленями. Когда наконец он передает мне чашку, то тут же отворачивается в сторону, и между нами теперь образуется пропасть величиной с целую комнату.
– И многое известно твоему Делалье? – спрашиваю я, поглядывая на старшего мужчину.
– Что ты имеешь в виду? – Уорнер удивленно приподнимает брови.
– Ну, он знает, например, что я собираюсь покинуть это место, так сказать? – Теперь уже я приподнимаю брови. Уорнер пристально смотрит на меня и молчит. Тогда я продолжаю: – Ты же сам пообещал, что поможешь мне выбраться отсюда, и, как я понимаю, Делалье явился сюда именно с целью помочь тебе в этом. Хотя, если это чрезвычайно затруднительно, я могу воспользоваться окошком. – Я наклоняю голову набок. – Помнится, в прошлый раз этот план сработал превосходно.
Уорнер щурится. Губы его становятся похожими на прямую тонкую линию. Глаза его все так же сверкают, и в этот момент он кивает в сторону тележки для подачи завтраков, стоящую неподалеку.
– Сегодня вот таким образом мы вывезем тебя отсюда.
Я чуть не давлюсь первым же глотком кофе от неожиданности.
– Что?!
– Это самый простой и самый надежный способ, – кивает Уорнер. – Ты маленькая и легкая, поэтому легко поместишься в крохотном пространстве, а ткань, свисающая по всем сторонам тележки, защитит тебя от посторонних глаз. Я часто тружусь у себя в кабинете, – добавляет он, – и Делалье время от времени прикатывает ко мне эту тележку, чтобы я смог перекусить, не прерывая работы. Вот почему никто и не заподозрит ничего странного.
Я смотрю на Делалье, словно ожидая от него какого-либо подтверждения.
Он тут же понимающе кивает.
– Но как ты привез меня сюда, кстати? – интересуюсь я. – Может быть, проще использовать тот же самый метод?
Уорнер принимается рассматривать какую-то тарелку на тележке.
– Боюсь, что во второй раз эта уловка уже не пройдет.
– Почему? Что ты имеешь в виду? – Все тело у меня почему-то напрягается. – Каким образом ты доставил меня сюда?!
– Ты, в общем, находилась без сознания, – он пожимает плечами, – и нам пришлось… подумать хорошенько. Так сказать, применить фантазию, стать исключительно креативными.
– Делалье.
При звуке моего голоса пожилой мужчина поднимает голову. Он удивлен тем, что я обращаюсь именно к нему.
– Слушаю вас, мисс.
– Как вы доставили меня сюда, в это здание?
Делалье переводит взгляд на Уорнера, а тот в это время внимательно изучает стену. Делалье смотрит на меня и виновато улыбается.
– Мы… мы привезли вас на тележке, – просто объясняет он.
– Но как?
– Сэр… – Делалье бросает на Уорнера молящий взгляд, ища подмоги.
– Мы принесли тебя сюда, – выдавливает через силу Уорнер, подавляя вздох, – в мешке для трупов.
Мои конечности застывают и леденеют от ужаса.
– Что?!
– Ты была без чувств, любовь моя. А выбора у нас не оставалось. Было бы небезопасно внести тебя на базу на своих собственных руках. – Он бросает в мою сторону быстрый взгляд. – После боя было много убитых. С обеих сторон. И один лишний мешок для трупа никого бы не удивил.
Я только открываю рот и заглатываю воздух, не в силах что-либо ответить.
– Не волнуйся, – с улыбкой добавляет он, – я заранее проделал в мешке несколько отверстий для воздуха.
– Как же ты предусмотрителен! – злобно бросаю я.
– Да, он все сумел предусмотреть, – подтверждает Делалье. Я смотрю на него и вижу, что такое мое поведение он явно не одобряет. – Наш командир спасал вам жизнь.
Я вздрагиваю.
И смотрю в чашку с кофе, сознавая, что сейчас у меня начинают пылать щеки. Никогда еще раньше никто из посторонних не присутствовал при наших с Уорнером беседах. Интересно, а как наши с ним отношения смотрятся со стороны?
– Все в порядке, лейтенант, – успокаивает его Уорнер. – Она становится сердитой, только когда начинает чего-то бояться. Это всего-навсего защитная реакция организма. Скорее всего, взглянув на такое тесное пространство, она поняла, что в ней просыпаются замашки страдающего клаустрофобией.
Внезапно я поднимаю взгляд и вижу, что Уорнер смотрит прямо на меня. И в его глазах светится глубокое понимание.
Я все время забываю, что Уорнер способен на большие эмоции и всегда может сказать, что я испытываю в тот или иной момент. И он знает меня достаточно хорошо, чтобы уловить мое настроение, учитывая все обстоятельства данной ситуации.
Я для него прозрачна и понимаема. Я для него раскрытая книга.
И иногда – как вот, например, сейчас – я благодарна ему за это.
– Конечно, сэр, – соглашается Делалье. – Приношу свои извинения.
– У тебя есть время, чтобы принять душ и переодеться, – сообщает мне Уорнер. – В ванной я оставил тебе кое-что из одежды. Сегодня никаких платьев не будет, – добавляет он, едва сдерживая улыбку. – Мы подождем тебя здесь. Нам с Делалье осталось обсудить еще кое-какие детали.
Я киваю, выпутываюсь из простыней и, пошатываясь, поднимаюсь на ноги. Потом тяну вниз свою футболку, чтобы сделать ее чуточку длиннее. Сейчас я кажусь себе чересчур взъерошенной и растрепанной в присутствии сразу двух военных.
Какое-то время я тупо смотрю на них.
Уорнер жестом показывает мне, чтобы я прошла в ванную.
Я забираю с собой чашку с кофе, раздумывая по пути о том, кто такой этот Делалье и почему Уорнер, как мне кажется, целиком и полностью доверяет ему. Мне помнится, он говорил, будто все его подчиненные только и делали, что желали ему смерти.
Мне бы очень хотелось послушать их разговор, но они были достаточно осмотрительны и молчали до тех пор, пока за мной не закрылась дверь в ванную комнату.
Я наскоро принимаю душ, следя за тем, чтобы не намочить волосы. Тем более что со вчерашнего дня они у меня еще чистые, а на улице утром довольно свежо. И если нам предстоит путешествовать по открытому пространству, я не хочу простудиться и заболеть. Мне очень трудно избежать соблазна – так и хочется подольше постоять под струйками горячей воды в ванной Уорнера.
Я быстро одеваюсь, схватив с полки сложенный стопкой наряд, который подобрал для меня на сегодняшний день Уорнер. Это темные джинсы и мягкий темно-синий свитер. Свежие носки и нижнее белье. Здесь же я обнаружила новенькие тенниски.
И все размеры точно под меня.
Ну, в этом я даже не сомневалась.
Я не носила джинсы столько лет, что поначалу их ткань кажется мне какой-то странной. Они такие узкие. Такие тесные. Мне даже приходится несколько раз согнуть и выпрямить ноги, чтобы джинсовая ткань чуточку растянулась. Но к тому времени, как я просовывала голову в ворот свитера, я уже чувствовала себя в джинсах вполне комфортно. И хотя я иногда скучаю по своему специальному костюму, все же как это приятно – носить обыкновенную одежду для обыкновенных людей. Никаких вечерних платьев или, наоборот, огроменных штанов с карманами, которые носят грузчики. И разумеется, никакого спандекса! Только джинсы и свитер, как ходят очень многие. Странно ощущать себя такой, как все.
Я бросаю взгляд на свое отражение в зеркале, часто моргая. Жалко, что тут нет ничего, чем можно было бы заколоть волосы. В «Омеге пойнт» я привыкла убирать их от лица. Наконец, отвернувшись от зеркала и тихо вздохнув, тайно желаю, чтобы побыстрее начался этот день моего побега. Но как только я распахиваю дверь ванной, то понимаю, что до меня доносятся голоса тех, кто остался в комнате.
И замираю на месте, прислушиваясь.
– …уверены, что это безопасно, сэр?
Это голос Делалье.
– Ну, тогда простите меня, – быстро добавляет он. – Не хочу показаться наглым, но меня слишком заботит…
– Все будет хорошо. Только удостоверься в том, что наши войска не патрулируют этот район. Нас не будет, самое большее, несколько часов.
– Слушаюсь, сэр.
Тишина.
И потом:
– Джульетта! – доносится до меня голос Уорнера, и от неожиданности я чуть не падаю, попадая прямо на унитаз. – Выходи к нам, любовь моя. Подслушивать нехорошо.
Я медленно выхожу к ним. Лицо у меня раскраснелось от горячей воды и еще от того, что меня застали за таким постыдным детским занятием. Внезапно я понимаю, что мне некуда деть свои руки.
Уорнер наслаждается моим замешательством.
– Ты готова на выход?
Нет.
Нет, конечно же, нет.
Меня душит надежда и страх, и мне приходится снова и снова напоминать себе о том, что надо все время дышать. Я не готова встретиться лицом к лицу со смертью своих друзей и с разрушениями, которые мне предстоит увидеть. Разумеется, я совсем не готова.
Но вслух я довольно уверенно и громко произношу:
– Да.
И мысленно собираю себя воедино, чтобы выстоять перед правдой, какой бы та ни оказалась.
Уорнер оказался прав.
Провезти меня в тележке по Сектору 45 оказалось гораздо проще, чем я могла предположить. Никто ничего не заметил, а пространства под тележкой оказалось достаточно для того, чтобы я смогла устроиться там довольно удобно.
И только когда Делалье приподнял одну «полу» покрывала тележки, я начинаю понимать, где мы находимся. Я быстро осматриваю территорию и оцениваю ее как то самое место, где стоят все военные танки базы.
– Быстро, – шепчет Делалье. Он указывает на один из танков, стоящий ближе всех к нам. Я вижу, как изнутри кто-то открывает дверцу. – Торопитесь, мисс. Нельзя допустить, чтобы вас тут кто-то заметил.
Я выбираюсь наружу.
Выпрыгнув из-под покрывала тележки, я оказываюсь на открытой местности, но тут же ныряю в распахнутую дверцу танка и проворно забираюсь на сиденье. Дверца за мной тут же запирается. Я оглядываюсь и вижу только заботливые слезящиеся глаза Делалье. В этот момент танк трогается с места.
И я чуть не падаю вперед от неожиданности.
– Пригнись и не забудь пристегнуться, любовь моя. Эти танки строили не для удобства пассажиров.
Уорнер смотрит вперед и при этом улыбается. Руки у него затянуты в черные кожаные перчатки, тело накрыто шинелью стального серого цвета. Я пригибаюсь на сиденье, нахожу на ощупь ремни и пристегиваюсь, как умею.
– Значит, тебе известно, как туда добраться? – спрашиваю я.
– Конечно.
– Но твой отец говорил, что ты ничего не помнишь из того, что может касаться «Омеги пойнт».
Уорнер смотрит на меня через плечо и хохочет:
– Как нам повезло, что неожиданно ко мне вернулась память, правда?
– Послушай, а как тебе вообще удалось оттуда сбежать? – удивляюсь я. – Как же ты прошел мимо охраны?
Он пожимает плечами:
– А я просто сказал им, что у меня есть разрешение выходить из своей комнаты в любое время.
Я только открываю рот в изумлении.
– Ты это серьезно?
– Весьма.
– Но как ты вообще нашел выход? – спрашиваю я. – Тебе удалось миновать охранников, допустим. Но само это место хуже любого лабиринта. Я там путалась каждый раз, хотя прожила целый месяц.
Уорнер проверяет какие-то данные на приборной доске. Он нажимает на какие-то кнопки, но я ничего в этом не понимаю.
– Я не совсем находился без сознания, когда меня доставили к вам, – поясняет он. – Я силой заставлял себя смотреть по сторонам и все запоминать, особенно все то, что касалось входа. В моей памяти осталось множество ориентиров. Потом я запомнил, сколько времени потребовалось, чтобы отнести меня от входа в медицинский отсек, а потом оттуда – до моей комнаты. Всякий раз, когда Касл провожал меня в туалет, я пытался прикинуть, сколько времени мне потребуется, чтобы добраться до выхода, и в какую сторону следует двигаться.
– Значит, – хмурюсь я, – ты мог бы справиться с охранниками и убежать от нас гораздо раньше. Почему же ты этого не сделал?
– Я уже тебе говорил. Мне показалось, что быть таким пленником, как я, – это самая настоящая роскошь, которой надо воспользоваться. Появилась прекрасная возможность хорошенько отоспаться за месяцы. Мне не нужно было бесконечно работать, думать и разрабатывать военные планы. Но конечно, самый очевидный ответ, – тут он выдыхает и подытоживает свою речь, – такой! Я оставался там только потому, что имел возможность видеть тебя буквально каждый день.
– Ах, вот оно что…
Уорнер смеется, на секунду даже зажмуривается.
– А тебе же по-настоящему никогда не хотелось оставаться там, да?
– Что ты хочешь этим сказать?
Он качает головой:
– Если ты собираешься выживать в той или иной обстановке, – поясняет он мне, – ты не можешь оставаться безразличной ко всему тому, что тебя окружает. И никогда нельзя рассчитывать на то, что о тебе в случае чего позаботятся другие люди. Ты ведь не можешь гарантировать, что они поступят правильно и не ошибутся ни при каких обстоятельствах.
– Я не понимаю, о чем ты вообще говоришь?
– Тебе было все равно, – начинает он заново свои объяснения. – Ты находилась там, под землей, целый месяц вместе со всеми повстанцами, обладающими сверхъестественными способностями. Но они умели только разглагольствовать о высоких идеях спасения мира. Что же касается тебя, если верить твоему утверждению, ты вообще не смогла запомнить там все ходы и выходы. Это потому, что тебе было все равно. Ты не хотела участвовать в их жизни, присоединяться к их идеям. Если все это было не так, ты бы постаралась узнать как можно больше про свой новый дом. Тебя бы охватило восхищение, после которого ты ни секунды не сидела на месте. А ты пребывала в апатии. Утонула в полном безразличии к происходящему вокруг.
Я открываю рот, чтобы возразить ему, но он не представляет мне такого шанса.
– Я ни в чем не обвиняю тебя, – говорит Уорнер, – хотя бы потому, что их идеи были утопичны. Им не хватало реализма. Мне, например, все равно, на какую длину у тебя вытягиваются конечности или сколько предметов одновременно ты можешь сдвинуть с помощью силы мысли. Если ты неправильно понимаешь своего противника или, что еще хуже, недооцениваешь его – ты непременно проиграешь. – Он крепко сжимает зубы. – Я не раз повторял тебе, что Касл поведет своих людей на погибель. Он был слишком оптимистичен, слишком уж поверил в свое безупречное лидерство. Не хотел даже предположить, что все обстоятельства выстроились против него. Кроме того, он слабо представлял себе, как Оздоровление борется с повстанцами и какие силы готово бросить против мятежников. Оздоровление, – продолжает Уорнер, – вовсе не намерено проявлять доброту, даже притворяться, что оно обладает милосердием. Гражданское население для них – рабы, вечные труженики, выполняющие тяжелую и грязную работу. Им нужна только власть, и еще они хотят развлекаться. Им вовсе не интересно решать проблемы гражданского населения. Им только требуется постоянно убеждаться в своем благополучии, а мы можем в это время копать себе могилы.
– Нет.
– Да. Все предельно просто. Все остальное не имеет для них большого значения. Книги, артефакты, языки. Им надо просто запугать людей, держать их в покорности и смирении и лишать их индивидуальности. Они должны представлять собой послушное стадо, которое служит их собственным целям. Вот почему они будут подавлять один мятеж за другим. И у них есть на это средства. И вот этот факт твои друзья никак не хотели воспринимать как реальность. Вот они и пострадали из-за собственного невежества.
В этот момент он останавливает танк.
И выключает двигатель.
Открывает мою дверцу.
А я до сих пор не могу приготовиться увидеть все то, что я должна буду сейчас увидеть.
Сейчас кто угодно смог бы определить местонахождение «Омеги пойнт». Любой человек, обладающий зрением, смог бы рассказать вам, как добраться до самого большого кратера на территории Сектора 45.
Уорнер оказался прав.
Я медленно расстегиваю ремни и на ощупь нахожу ручку дверцы. Мне кажется, что я пробираюсь сквозь густую пелену тумана. И как будто ноги у меня вылеплены из сырой глины. Я не соображаю, насколько высоко над землей стоит танк, и чуть не спотыкаюсь, выбираясь из него наружу.
Вот как обстоят дела.
Эта пустошь, эта бесплодная земля… Я узнаю ее, она прежде окружала территорию, где располагалась «Омега пойнт». Касл рассказывал, что здесь когда-то буйно цвели сады и шумели леса. Но это было очень давно, еще до того времени, как начались великие перемены к худшему. Перед тем, как окончательно испортилась погода и растения перестали цвести. Теперь эта местность напоминала заброшенное кладбище. Здесь стоят голые деревья и завывает ветер, а холодную плотную землю покрывает тонкий слой снега.
«Омеги пойнт» больше не существует.
Вместо нее осталась огромная дыра в земле примерно километра полтора в диаметре и метров двадцать в глубину. Эта гигантская чаша наполнена разбитыми внутренностями нашего подпольного центра сопротивления. Здесь властвует смерть и разрушения. И тишина, как немой свидетель трагедии.
Годы усилий, годы неимоверных стараний… Сколько времени и энергии было брошено на достижение единственной цели – спасти человечество.
И теперь все это стерто с лица земли, уничтожено за одну-единственную ночь.
Порыв ветра забирается мне под одежду, окутывая холодом все мое существо. Словно чьи-то ледяные пальцы забрались мне под кожу, они сжимают мои колени и тянут, тянут меня вниз. Внезапно я осознаю, что не в силах больше стоять на ногах. Мне кажется, будто моя кровь начала замерзать, и все тело немеет, его неприятно покалывает. Мои руки закрывают мне рот, но я не знаю, кто переместил их туда и зачем.
Что-то тяжелое падает мне на плечи. Пальто.
Я оглядываюсь и вижу, что Уорнер наблюдает за мной. Он держит в руках пару перчаток и протягивает их мне.
Я беру и медленно натягиваю их себе на замерзшие пальцы, удивляясь, почему я до сих пор еще не проснулась. И почему еще никто не появился возле меня и не сказал, что все в порядке, это просто дурной сон, все будет хорошо.
У меня такое чувство, будто меня вычерпали изнутри. Как будто кто-то взял в руки ложку и выскоблил из меня все необходимые для жизни органы, оставив мне одну лишь пустоту и еще чувство невозможности поверить в увиденное. Потому что это просто невозможно.
«Омега пойнт».
Перестала существовать.
Она полностью уничтожена.
– ДЖУЛЬЕТТА, ПРИГНИСЬ…
Уорнер одним движением сбивает меня с ног, и в тот же момент воздух заполняется ружейными выстрелами.
Его руки под моим телом, он прижимает меня к своей груди, прикрывает собой от любого несчастья, которое сможет настичь меня в этой опасной зоне, куда мы явились на свой страх и риск. Мое сердце колотится с такой силой и громкостью, что я почти не слышу слов Уорнера, и ему приходится произносить мне прямо в ухо:
– Ты в порядке? Все нормально?
И он еще крепче прижимает меня к себе.
Я пытаюсь кивнуть ему в знак подтверждения его слов.
– Не поднимайся, – велит он. – И не шевелись.
Вот это совсем не входило в мои планы. Однако я не тороплюсь сообщать ему об этом.
– ОТОЙДИ ОТ НЕЕ ПРОЧЬ, ТЫ, НИКЧЕМНЫЙ МЕШОК С ДЕРЬМОМ…
Я замираю на месте, все мои мышцы напряжены до предела.
Этот голос не спутать ни с каким другим. Я его знаю.
Я слышу шаги. Они приближаются, сминая снег, лед и корки застывшей грязи на земле. Уорнер понемногу ослабляет свои объятия, и я понимаю, что он пытается достать пистолет.
– Кенджи… не стреляй! – хочу выкрикнуть я, но мой голос тонет в поднявшемся ветре, несущем мне прямо в лицо охапки снежинок.
– ВСТАТЬ! – орет Кенджи, продолжая приближаться. – Вставай, трус и урод!
Меня охватывает панический страх.
Губы Уорнера чуть касаются моего уха:
– Я очень скоро вернусь, – шепчет он.
Я поворачиваюсь, чтобы возразить ему, но в тот же момент понимаю, что уже не чувствую рядом его присутствия. Его тело как будто растворилось в воздухе. Он полностью исчез, испарился! Я осторожно поднимаюсь на ноги и оглядываюсь по сторонам, медленно поворачиваясь на месте.
Наконец перед моими глазами возникает Кенджи.
Он тоже стоит на месте и смущенно осматривается, а я так счастлива видеть его, что уже не думаю ни о ком другом, и мне наплевать, что Уорнер куда-то делся. Я чуть не плачу от радости. Я выкрикиваю его имя, но у меня из горла вырывается только какое-то кряхтенье, смешанное со скрипом.
Он встречается со мной взглядом.
Потом кидается вперед, резко уменьшая расстояние между нами. Наконец он сбивает меня с ног своими объятиями, такими мощными, что, мне кажется, я не в состоянии дышать.
– Черт возьми, как приятно видеть тебя! – признается он и сжимает меня еще крепче.
Я прильнула к нему. Я испытываю такое облегчение, что даже не знаю, что сказать ему. Я закрываю глаза и не могу остановить слезы, которые буквально брызжут у меня из глаз, заливая все лицо.
Кенджи немного отстраняется, чтобы получше рассмотреть меня, его лицо светится радостью, но одновременно с этим его взгляд наполнен болью и горечью.
– Какого черта тебя сюда занесло? Что ты вообще тут делаешь? Я думал, ты погибла…
– А я думала, что это ты погиб!
Он останавливается, и улыбка исчезает с его лица.
– А куда, черт побери, подевался Уорнер? – хмурится он и начинает пристально осматриваться по сторонам. – Ты же была здесь только что вместе с ним, да? Или я начинаю сходить с ума?
– Да, послушай, это Уорнер и привез меня сюда, – сообщаю я, стараясь, чтобы голос у меня не дрожал, надеясь, таким образом, немного успокоить его. Я хочу, чтобы гнев в его взгляде немного угас. – Но он не собирался вступать в бой. Когда он рассказал мне о том, что случилось с «Омегой пойнт», я ему не поверила и поэтому потребовала предъявить доказательства…
– Точно? – В глазах Кенджи сверкают искры ненависти. Таким я его еще не видела. – Он приехал, чтобы повыпендриваться? Чтобы похвастаться перед тобой тем, что они тут натворили? Он хотел показать тебе, сколько людей им удалось убить?! – Кенджи отходит от меня в сторону. Он весь трясется от ненависти, не в силах остановиться. Вот уж чего я никогда не могла бы о нем даже предположить. – А он удосужился рассказать тебе о том, сколько детей тут было? Или сколько мужчин и женщин они уничтожили по его милости? – Он останавливается, тяжело дыша. – Это он тоже тебе рассказывал? – повторяет он и кричит уже куда-то вдаль, ни к кому конкретно уже не обращаясь: – Выходи сюда ко мне, больной ублюдок!
– Кенджи, не надо…
Но Кенджи уже исчез. Он рванул прочь с такой скоростью, что сейчас я вижу его как некую точку где-то у горизонта. Я понимаю, что он отправился на поиски Уорнера, и еще я сознаю, что мне надо что-то предпринять, но вот только я и понятия не имею, что именно должна сейчас делать…
– Не двигайся.
Уорнер шепчет мне на ухо, а его ладони лежат у меня на обоих плечах. Мне хочется обернуться. Но он крепко удерживает меня на одном месте. – Я сказал – не двигайся.
– Что ты де…
– Ш-ш-ш… – нежно произносит он. – Меня сейчас не видно.
– Что?! – От неожиданности я раскрываю рот, потом пытаюсь повернуть голову как можно дальше, чтобы убедиться в справедливости его слов, но тут же натыкаюсь головой о его подбородок. Невидимый подбородок.
– Не может быть, – слышу я собственный изумленный голос. – Но ты же сейчас не дотрагиваешься до него…
– Смотри прямо перед собой, – требует Уорнер. – Ничего хорошего ждать не следует, если он увидит, как ты разговариваешь с невидимкой.
Я послушно поворачиваюсь и смотрю вперед, но Кенджи уже нигде не видно.
– Но как тебе это удается? – спрашиваю я Уорнера. – Каким образом…
Я чувствую, как он пожимает плечами, стоя у меня за спиной.
– Когда мы провели тот самый эксперимент с твоей энергией, я почувствовал себя как-то по-другому. Я стал понимать, что нужно сделать, чтобы перехватить чужие способности, и мне стало это достаточно просто применять на практике. Вот, например, как сейчас. Мне, кстати, кажется, что стоит только протянуть руку, как я буду уже обладать и твоей силой тоже, причем в буквальном смысле. Ну и с Кенджи получилось не сложнее, – утверждает он. – Он стоял рядом, и, наверное, мой инстинкт самосохранения тоже мне немного помог…
И хотя сейчас не самое лучшее время обсуждать подобные опыты, я чувствую, что начинаю паниковать. Оказывается, Уорнер может с легкостью пользоваться своими способностями. И никаких тренировок ему для этого не понадобилось. И никакой практики, кстати, тоже.
Получается, что он может перехватывать мою силу и распоряжаться ею на свое усмотрение.
Но ведь ничего хорошего из этого получиться не может!
Его ладони сжимают мои плечи.
– Что ты делаешь? – шепотом спрашиваю я.
– Я пытаюсь выяснить, могу ли я перенести его силу частично и на тебя тоже. Чтобы мы сейчас стали невидимыми вдвоем. Похоже, что это мне пока не удается. Когда я забираю у кого-то энергию, я сам могу пользоваться ею, но делиться еще с кем-то, кажется, нет. А после того как я отпускаю эту энергию, она неизменно возвращается к своему обладателю.
– Откуда тебе известно так много? – удивленно спрашиваю я. – Ты ведь узнал обо всем этом совсем недавно.
– Я тренировался.
– Но как? С кем? – Я хмурюсь и добавляю: – А, теперь понятно.
– Вот именно, – подтверждает он мои догадки. – Было просто невероятно сознавать, что ты остаешься со мной. По многим причинам. – Его руки перемещаются с моих плеч. – Я боялся, что могу навредить тебе при помощи твоей же собственной силы. И не был уверен в том, могу ли я абсорбировать ее так, чтобы случайно не сделать тебе больно. Но выходит так, что наши силы каждый раз уравновешиваются. Когда я забираю силу у тебя, потом могу всего лишь вернуть тебе ее назад.
У меня останавливается дыхание.
– Пошли отсюда, – говорит Уорнер. – Кенджи уходит из поля зрения, и я уже не смогу удерживать его энергию. Надо убираться.
– Я не могу уйти. Я не брошу Кенджи вот так запросто, нет…
– Тогда он попытается убить меня, любовь моя. И если я веду себя с тобой иначе, могу сообщить тебе, что в общих случаях я вряд ли буду спокойно стоять и просто наблюдать за тем, как кто-то совершает попытку отобрать у меня жизнь. Так что если ты не хочешь наблюдать, как я застрелю его первым, предлагаю поскорее удалиться отсюда. Я уже чувствую, как он сделал круг и теперь начинает снова приближаться к нам.
– Нет. Ты можешь уходить. Тебе действительно лучше уйти. Но я остаюсь здесь.
Уорнер все еще стоит у меня за спиной.
– Что?!
– Иди, – говорю я. – Тебе надо возвращаться – и есть чем заняться. Тебе лучше уйти. Но я должна быть здесь. Мне необходимо все выяснить: что случилось с теми, кого я знала. И двигаться вперед мне тоже нужно, начиная именно с этого места.
– Ты просишь меня, чтобы я оставил тебя здесь? – Говорит он, даже не пытаясь скрыть своего удивления. – На какое время?
– Я еще сама не решила. Но я не уйду отсюда, пока не узнаю ответы на некоторые вопросы. И кстати, ты совершенно прав, – добавляю я, – Кенджи действительно такой: он может сначала выстрелить, а уже потом начать задавать вопросы. Поэтому будет лучше, если ты сам уйдешь отсюда. Я поговорю с ним сама и попытаюсь рассказать ему обо всем, что произошло. Может быть, мы сможем тогда сотрудничать все вместе…
– Что?!
– Ведь совсем не обязательно, чтобы это были только ты и я. Ты же сам говорил, что хочешь помочь мне убить своего отца и избавить мир от Оздоровления, верно?
Он медленно кивает, и я чувствую это своим затылком.
– Отлично. Итак… – Я набираю в грудь побольше воздуха и произношу: – Я принимаю твое предложение.
Уорнер застывает на месте:
– Ты принимаешь мое предложение.
– Да.
– Ты понимаешь то, что говоришь?
– Я не стала бы произносить такие слова, если бы не понимала их значение. Но я не уверена, что смогла бы сделать все это сама без тебя.
Я чувствую, что ему не хватает воздуха, и сердце его при этом забилось быстро и тревожно.
– Но сейчас мне очень важно узнать, кому еще удалось выжить, – настаиваю я. – И наша группа могла бы работать вместе. Так мы станем сильнее, и все будем сражаться за одну цель…
– Нет.
– Это единственный путь…
– Мне нужно идти, – говорит он и поворачивает меня лицом к себе. – Кенджи уже близко. – Он вкладывает мне в ладонь какой-то твердый пластиковый предмет. – Активируй этот пейджер, когда будешь готова. Носи его с собой, и я буду знать, где тебя можно найти.
– Но…
– У тебя есть четыре часа, – продолжает он. – Если я не услышу тебя после того, как истечет этот срок, я пойму, что ты в опасности, и тогда приду за тобой сам. – Он все еще держит меня за руку, прижимая пейджер к моей ладони. Это просто невероятное чувство, когда тебя трогает кто-то, кого ты не видишь. – Ты все поняла? – шепчет он.
Я киваю. Мне непонятно только, куда я сейчас должна смотреть.
А в следующий момент я замираю, меня бросает то в жар, то в холод, потому что он касается губами моих пальцев. Это длится всего одно мгновение, но когда контакт прерывается, я чувствую, как у меня начинает кружиться голова и подкашиваются ноги.
И как только я понемногу прихожу в себя, слышу знакомый шум электродвигателя и понимаю, что это уезжает Уорнер.
И теперь мне становится особенно интересно, на что же только что я так торжественно дала свое согласие…
Кенджи тяжелым шагом приближается ко мне, глаза его пылают лютой ненавистью.
– Какого черта? Куда он запропастился? Ты сама видела, в каком направлении он хотя бы пошел?
Я отрицательно мотаю головой и бросаюсь вперед, хватаю его за руки, стараясь поймать его взгляд.
– Поговори со мной, Кенджи. Расскажи мне, что случилось. Куда все подевались…
– Нет никаких «все»! – отрезает он, пытаясь отделаться от меня. – «Омега пойнт» разрушен, все разрушено, все погибли, все…
Он падает на колени, шумно вздыхает и роняет голову в снег, упираясь лбом в холодную землю. – Я думал, что ты тоже погибла… Я думал…
– Нет! – отчаянно восклицаю я. – Нет, Кенджи! Не может быть, чтобы погибли буквально все. Не все, правда?
Только не Адам.
Только не Адам.
Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-только-не-Адам.
Я еще что-то говорю, то есть я уверена в том, что говорю, но мне кажется, весь мир вокруг меня начал захлебываться кровью.
Пожалуй, я слишком переполнена оптимизмом насчет сегодняшнего дня.
Значит, все это время я просто врала самой себе.
Я же в действительности не до конца поверила Уорнеру. Я не могла поверить в то, что все в реальности так уж плохо, как он об этом мне рассказывает. Но сейчас я вижу правду, наблюдая агонию Кенджи. И действительность так больно бьет меня по голове, что мне чудится, будто я падаю назад и оказываюсь сразу же в своей собственной могиле.
Мои колени больно ударяются о жесткую землю.
– Пожалуйста, – умоляю я Кенджи, – пожалуйста, скажи мне, что выжил еще кто-то… Адам должен был тоже остаться в живых…
– Я вырос здесь, – говорит мне Кенджи. Он совсем не слушает меня, и сейчас я не могу узнать его грубый голос, наполненный болью и страданиями. Я хочу, чтобы вернулся тот старый, прежний Кенджи. Тот самый, который всегда знал, что надо делать, как и когда. Тот, кто всегда контролировал ситуацию. А этот, который находится передо мной, это не он.
Этот Кенджи буквально пугает меня.
– Вот это и была вся моя жизнь, – продолжает он, глядя куда-то в центр кратера, где когда-то располагался «Омега пойнт». – Единственное место… и все его обитатели… – Он начинает задыхаться, и его пробивает сильный кашель. – Все они были моей семьей. Моей единственной семьей…
– Кенджи, прошу тебя… – Я пытаюсь встряхнуть его. Мне нужно, чтобы он вырвался из своего горя прежде, чем я сама поддамся его настроению и впаду в отчаяние. Мы должны двигаться вперед, а для этого надо хотя бы уйти отсюда, чтобы не видеть этого кошмара. Но тут я начинаю понимать, что Кенджи сейчас все равно, ему на все наплевать. Он умышленно ходит тут, ему хочется подвергать себя опасности. Он хочет принять бой. Он хочет погибнуть.
Но я не могу допустить этого.
Кто-то должен овладеть ситуацией и срочно принять необходимые меры, и, похоже, я тут – единственный человек, который в состоянии что-то исправить и помочь ему.
– Поднимайся! – рявкаю я, и мой голос оказывается намного грубее, чем я сама того ожидала. – Тебе надо встать на ноги. И кончай со своим безрассудством! Возьми себя в руки. Ты прекрасно понимаешь, что здесь находиться далеко не безопасно и нам надо поскорее куда-нибудь уйти. Где ты сейчас обитаешь? – Я хватаю его за руку и начинаю тянуть вверх, но он даже не шевелится в ответ. – Поднимайся! – снова ору я. – Под…
И тут я вспоминаю, что, по сути, у меня гораздо больше силы, чем у Кенджи, и так было всегда. Одна эта мысль заставляет меня чуть ли не улыбаться.
Я закрываю глаза и концентрируюсь, пытаясь вспомнить все то, чему он меня когда-то учил, все, что нужно знать о своей силе: как использовать, как управлять ею в нужный момент. Столько лет я словно хранила всю свою энергию в запаянных сосудах, спрятанных подальше от глаз в глубинах сознания, так, что теперь мне требуется приложить некоторые усилия, чтобы все припомнить. Но она все равно существует, эта сила, энергия. Она здесь и только ждет, чтобы я усмирила ее и использовала на свое благо. Вот я ощущаю, как она поднимается внутри меня, как разливается по всему телу. И этот потенциал настолько велик, что сейчас я кажусь сама себе непобедимой.
В следующую секунду я уже одним рывком отрываю Кенджи от земли и с легкостью перебрасываю его тело через плечо.
Я это делаю легко и непринужденно.
Да-да. Именно так.
Разумеется, в то же время из Кенджи изливается целый поток отборных ругательств, таких, какие я даже еще и не слышала. Он колотит меня руками и ногами, но я этого даже не замечаю. Я осторожно придерживаю его и слежу за тем, чтобы не навредить и не причинить боли своей энергией. Он очень зол на меня, но, по крайней мере, уже ругается. А это мне знакомо, значит, он снова становится прежним Кенджи.
Я прерываю его фонтан грязи, выплескивающийся на меня в виде обидных словечек:
– Говори, где ты сейчас живешь, – требую я. – И постарайся собраться. Я не хочу, чтобы ты начал разваливаться на кусочки прямо у меня в руках.
На пару секунд он замолкает.
– Эй, там, простите, не хотелось бы вас беспокоить, но все дело в том, что я сейчас как раз пытался разыскать свою подружку, – начинает он. – Вы ее случайно не видели? Это такая хрупкая стройная девушка, она часто плачет и постоянно копается в своих эмоциях…
– Заткнись, Кенджи.
– Ой, погоди-ка! – говорит он. – Так это же ты и есть!
– Куда нам надо идти?
– А когда ты собираешься опустить меня на землю? – отвечает он вопросом на вопрос. Похоже, ситуация его больше не развлекает. – То есть мне, конечно, отсюда открывается прекрасный вид на твою задницу, но если ты не против, что я постоянно на нее пялюсь…
Я бросаю его в тот же момент, ни о чем не задумываясь.
– Черт! Джульетта! Какого…
– А как тебе вид с этой точки? – Я стою над его распластанным на земле телом, скрестив руки на груди.
– Ненавижу тебя.
– Поднимайся, пожалуйста.
– Когда ты успела всему этому научиться? – ворчит он, неуклюже вставая с земли и потирая спину.
Я закатываю глаза к небу. Потом вглядываюсь вдаль и щурюсь. Никого и ничего впереди не видно.
– Ничему такому я не училась.
– Ах ну да, конечно, – кивает он. – Разумеется. Потому что это же так просто – схватить с земли взрослого мужчину, перекинуть его через плечо и отправиться в путешествие. Пустячок какой-то. Для тебя это вполне естественно.
Я только пожимаю плечами.
Кенджи остается только тихо присвистнуть.
– Она к тому же еще и наглая, как сто чертей.
– Да уж. – Я прикладываю ладонь ко лбу «козырьком» от холодного солнечного света. – Мне кажется, за все то время, которое я провела в твоей компании, у меня здорово поистрепались нервы.
– Ах вот как! – Он хлопает в ладоши. Мои шутки его не забавляют. – Принцесса, ты настоящий комедиант. Так бы тебе стоять и выдавать хохмы.
– Я и так стою.
– А надо бы на сцене.
– Так в какую сторону нам двигаться? – снова интересуюсь я. Потому что пошла прямо наугад, куда глаза глядят. – Послушай, мне действительно важно знать, куда именно мы направляемся.
– На неконтролируемую территорию. – Он быстро нагоняет меня и берет за руку, чтобы показывать путь. Мы тут же становимся невидимыми.
– Это было единственное место, куда мы могли бы отправиться…
– Мы?
– Ну да. Это там, где раньше обитал Адам, помнишь? Там я впервые…
Я останавливаюсь. Моя грудь взволнованно вздымается. Я крепко сжимаю ладонь Кенджи, он вскрикивает и рывком вырывается, одновременно громко чертыхаясь. Я становлюсь видимой.
– Адам жив? – спрашиваю я, пытаясь отыскать его.
– Конечно, жив. – Кенджи бросает на меня осуждающий недовольный взгляд и потирает поврежденную руку. – Ты, что же, меня не слушала, когда я с тобой разговаривал?
– Но ты сказал, что погибли все. – Теперь настала моя очередь возмущаться. – Ты же сам сказал…
– Так оно и есть, – грустно констатирует Кенджи и мрачнеет на глазах. – Нас было больше ста человек в «Омеге пойнт». А осталось всего восемь.
– Кто? – спрашиваю я, а сердце у меня в этот миг сжимается от боли. – Кто выжил? И как это получилось?
Кенджи долго выдыхает, запустив обе руки себе в волосы и проводя по ним пальцами. Он сосредоточил взгляд в какой-то точке где-то позади меня.
– Тебе требуется просто список? – спрашивает он. – Или ты хочешь узнать в подробностях, что произошло и как все это случилось?
– Я хочу знать все.
Он понимающе кивает. Смотрит куда-то вниз, грубо растаптывая небольшой снежный холмик. Потом снова берет меня за руку, и мы отправляемся в путь – два невидимых дитя, а вокруг нас – Великое Ничто.
– Наверное, – наконец начинает свое повествование Кенджи, – в каком-то смысле надо поблагодарить и тебя за то, что мы до сих пор еще живы. Потому что, если бы мы не отправились на твои поиски, возможно, мы тоже погибли во время сражения, как все остальные.
Он некоторое время молчит, потом продолжает.
– Адам и я довольно быстро обнаружили, что ты куда-то пропала, но пока пробивались к линии фронта, мы опоздали. Нам оставалось еще немного, может быть, десяток-другой метров, но в этот момент мы как раз и увидели, как тебя засовывают в танк. – Он в отчаянии мотает головой. – Ну не могли же мы просто так взять и побежать за тобой следом. Так бы нас сразу же подстрелили, а нам этого совсем не хотелось.
В ходе рассказа голос его становится грубее и мрачнее.
– Поэтому мы решили добраться до тебя другим маршрутом, избегая главных дорог, и таким образом выйти к базе, мы догадались, что тебя увезут именно туда. Но как только мы собрались в путь, почти сразу же наткнулись на группу. Там были Касл, Лили, Иан и Алия. Они сказали нам, что им удалось выполнить первую миссию. Они ворвались в Сектор 45 и похитили Уинстона и Брендана. Эти двое были полумертвы, когда Касл их обнаружил, – тихо поясняет Кенджи. – Группа отправлялась на следующее задание.
Тут Кенджи набирает в легкие воздух и резко выдыхает.
– Вот тогда Касл сказал нам, что они слышали, когда находились на базе, будто бы силы мобилизуют для воздушного налета на «Омегу пойнт». Они собирались забросать бомбами весь район, надеясь, что, если закидают ими все вокруг, тогда то, что находится под землей, разрушится само собой, земля просто «сложится». Никто не сможет выбраться наружу и спастись, а все, что мы строили долгие годы, будет уничтожено навсегда.
Я чувствую, как он весь напрягся, идя рядом со мной.
Мы ненадолго останавливаемся, но очень скоро я чувствую, как Кенджи снова начинает тянуть меня вперед. Мы снова ныряем в холод и ледяной ветер, я вся сжимаюсь изнутри, противясь погоде и создавая некую защиту от горечи и боли его слов.
– Очевидно, они пытали кого-нибудь из тех, кто был ранен в сражении, и выведали у него расположение нашего подпольного центра, – говорит он. – Ну а потом все равно добили всех. – Он горестно качает головой. – Мы понимали, что у нас мало времени, но все равно решили рискнуть. Мы находились уже недалеко от базы, и мне удалось завладеть одним из танков противника. Поэтому отправились сразу же в «Омегу пойнт», надеясь, что успеем предупредить своих. Хотя в глубине души, конечно, мы все понимали, что из этого у нас ничего не получится. Самолеты уже летели над нашими головами. Они стартовали раньше.
Неожиданно он начинает смеяться, но это, похоже, вызывает у него очередной приступ боли.
– И по какой-то дикой случайности, так сказать, по милости судьбы-злодейки, не успели мы проехать и пары километров, как наткнулись на Джеймса. Ему каким-то образом удалось выбраться наружу, и он торопился на поле боя принять участие в сражении. Бедный ребенок! Он намочил штаны, так ему было страшно, но нам гордо заявил о том, будто ему надоело, что его каждый раз оставляют, когда уходят на важное дело. И добавил, что тоже хочет воевать вместе со своим братом. – Голос у Кенджи предельно напряжен. – Самое страшное и невероятное, – продолжает он, – что если бы Джеймс послушался нас и остался в «Омеге пойнт», где, как мы считали, он будет в полной безопасности, погиб бы вместе со всеми остальными. – Кенджи снова нервно смеется. – Но получилось так, как получилось. Мы уже ничего поделать не могли. Нам пришлось остановиться и только молча наблюдать за тем, как они забрасывали бомбами наш тридцатилетний труд, как убивают всех тех, кто оказался слишком стар или слишком молод, чтобы оказать им сопротивление. Потом они расправились с теми, кто еще оставался на поле боя. – Он крепко сжал мне ладонь. – Я прихожу сюда каждый день, – говорит Кенджи. – Я надеюсь, что, возможно, кто-то все же может появиться. Или же мне повезет обнаружить нечто такое, что смогу забрать с собой и потом как-то использовать. – Он замолкает, его переполняют эмоции. – И вот тут появляешься ты. Такая дикость, что я до сих пор до конца не могу поверить во все это.
Я сжимаю в ответ его пальцы – на этот раз достаточно нежно, и прижимаюсь поближе к нему.
– С нами все будет в порядке, Кенджи. Я обещаю. Мы будем держаться вместе. Мы пройдем через все испытания.
Кенджи высвобождает свою руку, чтобы обхватить меня за плечи и прижать покрепче к себе. Он начинает говорить, и на этот раз голос его звучит более мягко:
– Что с тобой случилось, принцесса? Ты стала какая-то другая.
– В плохом смысле?
– В хорошем. Как будто ты подросла и стала носить лифчик, как взрослая.
Я громко смеюсь.
– Я вполне серьезно, – улыбается Кенджи.
– Ну… – Я молчу, потом добавляю: – Иногда становиться другой даже лучше, правда?
– Конечно, – подтверждает Кенджи. – Да, наверное, ты права. – Он снова замолкает. – Ну а теперь ты мне расскажешь, что случилось с тобой, да? Потому что последний раз, когда я тебя видел, тебя запихивали на заднее сиденье в танк противника, а вот сегодня ты приходишь сюда вся такая свежая – только что из-под душа, в беленьких новых кроссовках, причем прогуливаешься не одна, а с Уорнером, – говорит Кенджи, отпуская мои плечи и снова завладевая моей рукой. – Это все никак у меня в голове не укладывается.
Я медленно выдыхаю, чтобы успокоиться. Как странно слышать голос Кенджи, понимать, что он тут, рядом, но при этом не видеть его. Со стороны, наверное, похоже на то, будто я сейчас собираюсь исповедоваться ледяному ветру.
– Андерсон стрелял в меня, – говорю я.
Кенджи останавливается возле меня. Я слышу его тяжелое дыхание.
– Что?!
Я киваю, хотя он меня сейчас все равно не видит.
– Меня тогда повезли не на базу. Солдаты доставили меня к Андерсону. Он поджидал меня в одном из домов на неконтролируемой территории. Мне показалось, что ему хотелось встретиться со мной с глазу на глаз, чтобы рядом больше не было никого постороннего, – сообщаю я Кенджи, вместе с тем умышленно не упоминая про маму Уорнера. Такие семейные тайны мне не принадлежат и существуют не для передачи третьим лицам. Вместо этого я говорю: – Андерсону хотелось отомстить мне за то, что я сотворила с его ногами. Он стал калекой. Когда я увидела его, он был с тростью. Но прежде чем я успела разобраться, что к чему, он просто вынул откуда-то пистолет и выстрелил в меня. Прямо в грудь.
– Вот черт! – Кенджи шумно выдыхает.
– Я очень хорошо все это помню. – Тут я задумываюсь на секунду, но потом продолжаю: – Как я умираю. Это было самое невыносимое, самое болезненное мое состояние. Страшнее и хуже этого я ничего еще не испытывала. Я не могла кричать, потому что у меня были задеты легкие, и их заливала кровь. Ну, не знаю. Я просто должна была лежать там на месте, пытаясь вздохнуть, надеясь на то, что все это скоро кончится и я умру. И все это время, – говорю я, – все время я думала о том, что провела свою жизнь как трус, и это ни к чему не привело. И я уже тогда знала, что, если мне представится возможность повторить все с самого начала, я обещаю себе, что навсегда перестану малодушничать.
– Да, все это, конечно, замечательно и весьма трогательно, – замечает Кенджи, – но как тебе удалось выжить, черт побери, если тебе выстрелили прямо в грудь? – требует он ответа. – Ты сейчас должна быть трупом.
– Да, конечно. – Я прокашливаюсь. – Да, но дело в том, что Уорнер спас мне жизнь.
– Да ты шутишь?!
Я стараюсь не рассмеяться.
– Я вполне серьезно, – настаиваю я и в течение следующей минуты рассказываю ему о том, как в доме случайно оказались наши девушки и как Уорнер умолял их спасти меня и сам использовал для этого их силу. Как Андерсон преспокойно уехал по своим делам, оставив меня умирать, и как Уорнер забрал меня с собой на базу, где все это время прятал и помогал быстрее восстановиться. – Между прочим, – говорю я Кенджи, – совершенно очевидно, что Соня и Сара до сих пор живы. Андерсон взял их с собой в столицу. Он хочет заставить их служить себе в качестве своих личных целительниц. Возможно, он уже сделал все возможное, чтобы вынудить их вылечить ему ноги.
– Ну хорошо, знаешь, что? – Кенджи останавливается и берет меня за плечи. – Ты сдай немного назад, ладно? Ты обрушиваешь на меня за такое короткое время столько информации, что я не в состоянии переварить все это сразу. Придется тебе рассказать все с самого начала. Кроме того, мне нужно знать буквально все, – говорит он, постепенно повышая голос до верхних ноток. – Что это еще за чертовщина? Наши девушки живы? И что ты имела в виду, когда говорила про Уорнера, как он перенес их энергию через себя на твое тело? Это возможно, черт побери?
И я все это ему подробно описываю.
Наконец, он вынуждает меня рассказать ему о всем том, что мне пока не хотелось раскрывать. Я говорю ему о способности Уорнера и о том, почему получилось так, что Кенджи пострадал, выходя в тот роковой вечер из столовой. Рассказываю о том, что Уорнер тогда еще сам не сознавал, что владеет такой способностью, и я позволила ему потренироваться на себе в пустом коридоре, когда все остальные находились в медицинском отсеке. Я заканчиваю эпизодом, как мы вдвоем с ним проломили пол в коридоре.
– Вот это да! – шепчет Кенджи. – Значит, эта скотина пыталась меня убить!
– Это получилось у него не умышленно, – отмечаю я.
Кенджи бормочет себе под нос что-то очень неприличное.
И хотя я не упоминаю визит Уорнера в тот же вечер ко мне в комнату, я все же рассказываю Кенджи о том, как Уорнеру удалось сбежать, а так же что Андерсон специально ждал появления Уорнера перед тем, как выстрелить в меня. Потому что Андерсон знал, как Уорнер относится ко мне, и решил наказать его за это.
– Погоди-ка, – перебивает меня Кенджи. – Что ты хочешь этим сказать – «Андерсон знал, как Уорнер к тебе относится»? Мы все это знали, какая уж тут тайна? Он хотел сделать из тебя живое оружие. Тоже мне, откровение. Мне почему-то казалось, что папочка должен быть счастлив насчет такого отношения своего сыночка.
Я застываю на месте.
Как я могла забыть про эту часть моей истории, которая пока что должна была оставаться тайной. Я же никому и никогда не рассказывала ни слова о своей связи с Уорнером. Даже если Адам и мог подозревать, что у Уорнера был ко мне не только профессиональный интерес, я никогда ни с кем не делилась своими мыслями о личных встречах с Уорнером. И не передавала ничего из того, о чем мы с ним разговаривали.
Я шумно сглатываю.
– Джульетта, – произносит Кенджи с ноткой предупреждения в голосе, – ты больше не должна и не имеешь права ничего скрывать из всего того, что с тобой произошло. Ты должна сейчас же рассказать мне, что происходит.
Я чувствую, как меня начинает слегка покачивать.
– Джульетта…
– Он влюблен в меня, – шепчу я. Я никогда не произносила этих слов вслух, даже самой себе. Я, наверное, надеялась на то, что эту часть во всех ее подробностях каким-то образом можно было бы и пропустить. Просто проигнорировать, не упоминать. Позабыть о ней так, чтобы и Адам никогда ничего не узнал.
– Он… погоди-ка… что?!
Я глубоко вздыхаю. Внезапно я чувствую себя усталой и опустошенной.
– Прошу тебя, немедленно скажи мне, что ты шутишь, – просит Кенджи.
Я мотаю головой, снова забывая о том, что сейчас он меня не видит.
– Вот это да!
– Кенджи, я…
– Но это же дикость какая-то! Я-то все время подозревал, что Уорнер – самый настоящий псих. Ты меня понимаешь? – Он начинает смеяться от души. – Но вот теперь я вижу, что зря я в этом когда-то усомнился.
Я широко раскрываю глаза, и этот смех заражает меня. Я сильно толкаю его в невидимое плечо.
Кенджи хохочет еще сильнее, его позабавило мое признание. И еще он смеется от облегчения, потому что, конечно же, он мне не верит. Потом, успокаиваясь, набирает в легкие воздух и продолжает:
– Ну хорошо, ну допустим, но как ты узнала о том, что он любит тебя?
– То есть?
– Ну, то есть… он что же, назначал тебе свидания или как? Покупал конфеты или писал тебе дешевенькие стихи? Мне кажется, Уорнер не такой уж чувственный тип, если, конечно, ты понимаешь, что я имею в виду.
– Да? – Я прикусываю себе щеку изнутри. – Нет, ничего подобного, конечно, не было.
– Тогда как?
– Он просто… сказал мне об этом.
Кенджи так резко останавливается, что я чуть не падаю на землю.
– Нет, этого просто не может быть.
Я и не знаю, как мне реагировать на его слова и что ответить.
– Он действительно так и сказал? Прямо в лицо? То есть вот так, стоя рядом с тобой?
– Да.
– Ну и ну!.. Погоди-ка… Значит, он прямо вот так и говорит тебе, что влюблен… а ты что? Что ты ему сказала? – Кенджи ошарашен, но он требует ответа. – «Спасибо большое», так, что ли?
– Нет. – Я едва сдерживаю раздражение, вспоминая, что в действительности за такие слова я в первый раз стреляла в Уорнера. – То есть, конечно, нет, все не так. Я даже сама не знаю, Кенджи, для меня все это сейчас тоже кажется какой-то дикостью. Я до сих пор не знаю, как с этим справляться. – Тут мой голос переходит на шепот. – Уорнер на самом деле… очень впечатлительный. – В этот момент на меня накатывает волна воспоминаний, и мои чувства начинают путаться, наскакивая одно на другое и превращая общую картину в полный кавардак.
Его поцелуй на моем теле. Мои штаны на полу. Его отчаянные признания, от которых я начинаю растворяться.
Я крепко зажмуриваюсь. Мне становится жарко, меня качает, и все это происходит так внезапно.
– В этом определенно есть какой-то смысл, – замечает Кенджи, возвращая меня из воспоминаний на землю. Я слышу его вздох. – Значит, Уорнер пока даже не подозревает, что они с Адамом – братья?
– Нет, – отвечаю я, мгновенно приходя в себя.
Братья.
Братья, ненавидящие друг друга. Братья, мечтающие убить один другого. И я запуталась между ними. Господи, что же происходит в моей жизни?!
– И оба эти парня могут дотрагиваться до тебя?
– Да. То есть это не совсем так. – Я пытаюсь ему все объяснить. – Адам… в общем, то, что он может меня касаться, – это не совсем так. То есть, конечно, он может это делать. Только… – Тут я замолкаю. – Все это очень сложно. Ему для этого приходится активно работать, а перед этим еще и долго тренироваться, чтобы нейтрализовать мою энергию своей собственной. Что же касается Уорнера… – Я качаю головой и смотрю куда-то вниз, продолжая упрямо шагать вперед. – Уорнер может трогать меня сколько угодно, причем без всяких последствий. На него это никак не влияет. Он просто впитывает мою энергию в себя, и с ним ничего плохого не происходит.
– Черт! – реагирует через пару секунд Кенджи. – Черт, черт, черт! Чепуха какая-то.
– Понимаю.
– Значит… ну хорошо. Ты говоришь, что Уорнер спас тебе жизнь? И он действительно умолял девушек помочь ему исцелить тебя? А потом спрятал у себя в комнате и заботился о тебе? Кормил тебя, снабжал одеждой и даже разрешил спать в своей кровати?
– Да.
– Да-а-а… Ну, хорошо. Мне, конечно, очень трудно в это поверить.
– Понимаю, – снова говорю я, на этот раз сопровождая свою реплику долгим и шумным выдохом. – Но он действительно совсем не такой, каким вы привыкли его считать. Я знаю, что со стороны он кажется сумасшедшим, но на самом деле он очень даже…
– Ну-ка, ну-ка, погоди… ты что же, защищаешь его? – В голосе Кенджи слышится крайнее изумление. Он буквально шокирован. – Послушай, а мы с тобой сейчас вообще-то говорим об одном и том же типе? О том, который запер тебя на базе и пытался превратить в своего раба, вернее, военную машину, да?
Я мотаю головой. Мне очень хочется объяснить ему все то, что говорил мне Уорнер, но при этом не показаться наивной и доверчивой идиоткой.
– Это не так. – Я вздыхаю. – Он на самом деле не хотел меня так использовать…
Кенджи взрывается от смеха.
– Вот черт! – говорит он. – И ты действительно веришь ему, да? Ты купилась на всю эту чушь, которой он кормил тебя…
– Ты совсем не знаешь его, Кенджи, ты не справедлив…
– Боже мой, – выдавливает он сквозь смех. – Неужели ты серьезно пытаешься убедить меня в том, что я не знаю того человека, который вел меня в бой? Черт побери, он же был моим командиром, – напоминает мне Кенджи. – Уж я-то хорошо его знаю…
– Я больше не собираюсь с тобой спорить, хорошо? Я и не ожидала, что ты поймешь…
– Это же просто смешно, – хрипит Кенджи, не в силах подавить разобравший его хохот. – Ты сама ничего не понимаешь, вот оно что!
– Чего еще я не понимаю?
– Боже ты мой! – внезапно произносит Кенджи. – Вот уж Кент-то обра-а-адуется, – заканчивает он довольно весело и начинает тихонько хихикать.
– Погоди, что ты сказал? А при чем тут Адам?
– Ты не обратила внимания, что до сих пор еще не задала мне о нем ни одного вопроса, а? – Пауза. – То есть я пересказал тебе весь тот кошмар, который нам пришлось пережить, а ты в ответ только какое-то невнятное: «Ой, да уж, жуткая история, приятель, ну спасибо, что поделился». И все. Ты не ужаснулась, не перепугалась и даже не поинтересовалась, был ли Адам ранен. Ты не спросила меня, что вообще с ним произошло и как он сейчас себя чувствует. Особенно если учитывать, что он-то считает тебя погибшей и все такое.
Неожиданно мне становится плохо. Я останавливаюсь на месте. Меня охватывает страх. И бесконечное, необъятное чувство вины. Я виновата, виновата, виновата.
– И вот ты стоишь тут и защищаешь Уорнера, – продолжает Кенджи. – Того самого парня, который пытался убить Адама. И при этом еще ведешь себя так, как будто он твой близкий друг или что-то в этом роде. Как будто он самый обыкновенный парнишка, которого немного в чем-то недопонимают. Как будто все остальные неправильно его воспринимают, потому что мы – это всего лишь кучка завистливых болванов, которые только и знают, что критикуют и осуждают его и еще ненавидят, потому что у него такое миленькое личико.
Стыд обжигает мне кожу.
– Я не идиотка, Кенджи. У меня есть причины говорить то, что я говорю.
– Конечно, может быть, ты просто не совсем понимаешь, что именно говоришь.
– Как скажешь.
– Перестань. И прекрати свое «как скажешь».
– Как скажешь, – повторяю я.
– Боже ты мой! – вздыхает Кенджи, ни к кому конкретно уже не обращаясь. – Похоже, эта девчонка так и напрашивается на то, чтобы ее хорошенько отшлепали по попке.
– Ты не мог бы меня отшлепать, даже если бы у меня было десять попок.
Кенджи громко смеется:
– Это что – вызов?
– Это предупреждение, – отвечаю я.
– Ого! Значит, ты мне угрожаешь? Малютка плакса уже научилась угрожать?
– Заткнись, Кенджи.
– Заткнись, Кенджи, – писклявым голосом повторяет он, насмехаясь надо мной.
– Долго нам еще идти? – нарочито громко спрашиваю я, потому что меня охватывает раздражение, да и пора сменить тему.
– Уже почти пришли, – так же резко отвечает он.
Несколько минут мы идем молча.
И затем
– Кстати… почему ты весь этот путь проделываешь пешком? – спрашиваю я. – По-моему, ты сказал, что у вас имеется танк.
– Так оно и есть, – со вздохом подтверждает Кенджи, о нашем споре все уже забыли. – Вернее, даже два. Кент сказал, что один он угнал, когда вы впервые сбежали с базы. Так вот, он до сих пор стоит там, в гараже.
Ну конечно!
Как я могла о нем забыть?
– Но мне больше нравится ходить пешком, – продолжает Кенджи. – Мне на надо волноваться о том, что меня кто-нибудь увидит, и я каждый раз надеюсь на то, что, путешествуя пешком, могу заметить нечто такое, на что не обратил бы внимания, если бы явился сюда, скажем, на том же танке. Я до сих пор не теряю надежды, – добавляет он совершенно серьезно, – что мы найдем еще кого-нибудь из наших, кому удалось выжить и кто прячется где-то здесь неподалеку.
Я сжимаю ладонь Кенджи, прижимаюсь поближе к нему и шепчу:
– Я тоже.
Старый дом Адама ничуть не изменился с тех пор, как мы были здесь последний раз. Таким я его и запомнила.
Мы с Кенджи проникаем внутрь через подземный гараж, потом поднимаемся по лестнице на верхние уровни. Неожиданно я начинаю нервничать, да так, что мне кажется, будто не смогу сейчас вымолвить ни слова. Мне бы надо горевать по погибшим друзьям, а мой разум все еще не верит в то, что сейчас должно произойти. Но все, конечно, произойдет. Должно произойти.
Очень скоро я увижу Адама.
Я увижу его лицо.
И он будет настоящий.
– Первый раз, когда нас искали, они пытались вышибить дверь, – поясняет мне Кенджи, – поэтому она сейчас открывается не очень просто, ее заедает. Мы забаррикадировались мебелью изнутри, может быть, от этого ее и заклинивает… в общем, им может потребоваться некоторое время, чтобы справиться с ней. Но если не считать этого недостатка, данное местечко во всем остальном нас вполне устраивает. У Кента сохранился огромный запас продовольствия, канализация и водопровод тоже функционируют, потому что он вовремя успел за все заплатить до конца года. В общем, нам крупно повезло, – подытоживает он.
Я молча киваю, мне просто страшно открыть рот. Наверное, к этому можно добавить еще и действие утреннего кофе, потому что в животе у меня тоже ощущается дискомфорт. И еще очень тревожно на душе.
Адам.
Сейчас я увижу Адама.
Кенджи громко стучится в дверь.
– Открывайте! – кричит он. – Это я.
В течение минуты слышатся какие-то глухие звуки. Трещит дерево, скрипит металл, за этим следует серия глухих ударов. Дверная рама подрагивает, когда кто-то изо всех сил колотит по ней изнутри, пытаясь выбить дверь наружу. Но вот наконец она открывается. Очень медленно. Я переплетаю пальцы рук, чтобы хоть немного успокоиться.
В дверном проеме стоит Уинстон.
И смотрит на меня, выпучив глаза.
– Вот черт! – выдает он и снимает очки (я успеваю обратить внимание, что они обмотаны липкой лентой) и начинает быстро моргать. Лицо его покрыто синяками и царапинами, нижняя губа раздута и расщеплена. Левая рука перевязана, толстый слой бинта полностью закрывает его ладонь.
Я боязливо улыбаюсь.
Уинстон хватает Кенджи за рубашку и рывком увлекает его вперед, не сводя при этом с меня глаз.
– У меня что, снова начались галлюцинации? – спрашивает он. – Я очень расстроюсь, если меня опять будут мучить видения. Вот ведь незадача! – Но он не ждет от Кенджи ответа, а продолжает сам: – Если бы я знал, сколько страданий принесет мне это сотрясение мозга, сам бы выстрелил себе в голову при первом же удобном случае…
– Это не галлюцинация, – со смехом перебивает его Кенджи. – Ну а теперь дай нам пройти.
Уинстон не перестает часто моргать, глядя на меня, и отступает, чтобы мы смогли зайти в дом. Но в тот миг, как я только переступаю порог, я оказываюсь в другом мире, с другими воспоминаниями. Это дом Адама. Первое место, послужившее мне настоящим убежищем. Первое место в моей жизни, где я почувствовала себя в безопасности.
Теперь здесь много народу, а пространства слишком мало для такого количества людей. Здесь Касл и Брендан, а еще Лили, Иан, Алия и Джеймс. И все они сейчас застыли на месте, а их фразы замерли на полуслове. Они все смотрят на меня и не верят собственным глазам. А я собираюсь им сказать что-нибудь такое, что могу сказать только им, моим сраженным, морально надломленным друзьям. Но в этот момент из маленькой комнатки выходит Адам. В этой комнате раньше жил Джеймс, насколько я помню. Адам держит что-то в руках, он чем-то увлечен и поэтому не обращает внимания на то, что в комнате совершились некоторые перемены.
Но потом он все же отрывает взгляд от предмета, который несет с собой, и смотрит на меня.
Он чуть приоткрывает рот, словно готовясь произнести какие-то слова, и этот предмет выпадает у него из рук и с таким грохотом разбивается об пол на детали, что все остальные сразу же пробуждаются от своего «столбняка» и начинают шевелиться.
Адам пристально смотрит на меня, не отводя глаз. Грудь его взволнованно вздымается, а на лице отражаются самые разные эмоции. Он то ли испуган, то ли в нем воскресает надежда. Или, может быть, он как раз и напуган оттого, что она уже пробудилась.
Только теперь я понимаю, что, наверное, должна заговорить первой. И тут до меня доходит, что я не знаю, что именно нужно сказать.
Рядом со мной оказывается Кенджи, на его лице расцветает широкая улыбка. Он по-дружески кладет мне руку на плечо, сжимает его и заявляет:
– Глядите-ка, что я нашел.
Адам медленно проходит по комнате, но сейчас все это кажется мне каким-то странным, как будто все движения вокруг непостижимым образом замедлились. Как будто это все нереально. В его взгляде я вижу невыносимую боль.
Мне кажется, будто кто-то со всей силы пнул меня в живот.
Но вот он уже здесь, прямо передо мной, его руки ощупывают мое тело, как будто он хочет убедиться, что я настоящая, что я не призрак. Он внимательно изучает мое лицо, каждую черточку, потом гладит меня по волосам. Потом, кажется, он принимает за должное то, что я все-таки не привидение, и тогда быстро притягивает меня к себе. Это происходит так стремительно, что я не успеваю никак отреагировать на его действия.
– Джульетта, – тихо выдыхает он.
Его сердце бьется у моего уха, он обнимает меня, и я начинаю таять в этих объятиях. Я наслаждаюсь теплом такого знакомого тела, вдыхая аромат его кожи. Я сама обхватываю его руками, кладу ладони ему на спину. И даже не сознаю, что немые слезы уже заструились по моим щекам, пока он легонько не отстраняет меня, чтобы посмотреть мне в глаза. Он говорит, чтобы я не плакала, говорит, что все хорошо, что все будет в порядке, и я понимаю, что все это – чистая ложь, но мне все равно приятно слышать такие слова.
Он снова принимается изучать мое лицо, его ладони осторожно обхватывают мой затылок, так осторожно, чтобы не дотронуться до моей кожи. И тут воспоминания больно режут меня по сердцу.
– Не могу поверить, что ты действительно здесь, – говорит он надломленным голосом. – Не могу поверить, что все это происходит в реальной жизни…
Кенджи прокашливается и начинает:
– Эй, ребятки… Ваше исследование филейных частей друг друга не слишком приятно для глаз малышей.
– А я не малыш, – заявляет Джеймс, его явно обижают такие слова. – И ничего неприятного тут нет.
Кенджи резко поворачивается к нему:
– Разве тебя не раздражает это тяжелое дыхание, которое заполняет собой все вокруг? – И он делает небрежный жест в нашу сторону.
Я машинально отскакиваю от Адама.
– Нет, – так же категорично утверждает Джеймс, складывая руки на груди. – А тебя?
– Для меня это все просто отвратительно, да еще как!
– Ну, если бы ты сам в этом участвовал, то считал бы по-другому.
В комнате наступает тишина.
– А в твоих словах что-то есть, – наконец подхватывает Кенджи. – Может быть, ты поможешь мне найти достойную даму в этом дрянном райончике. Мне бы подошла любая в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти. – Он указывает на Джеймса. – Так почему бы тебе этим не заняться, заранее благодарю.
Похоже, Джеймс слишком серьезно и близко к сердцу принимает это задание. Он кивает несколько раз, после чего выдает свое решение:
– Хорошо. А как насчет Алии? Или Лили? – И он указывает на единственных женщин, присутствующих в комнате.
У Кенджи несколько раз открывается и закрывается рот, прежде чем он начинает говорить:
– Нет, малыш, спасибо, конечно. Эти две для меня уже как сестры.
– Как приятно это слышать, – говорит Лили, обращаясь к Кенджи, и я осознаю, что слышу ее голос впервые за все время. – Могу поспорить, что ты завоюешь всех подходящих по возрасту женщин только одним своим утверждением, что они для тебя стали как сестры. Уверяю тебя, что тут же выстроится целая очередь из желающих разделить ложе с твоей грязной задницей.
– Фу, как грубо, – фыркает Кенджи.
Джеймс хохочет.
– Ты видишь, с кем мне приходится иметь дело? – обращается к нему Кенджи. – Никто не любит бедолагу Кенджи. Я только все отдаю, отдаю и отдаю и ничего в ответ не получаю. Мне нужна такая женщина, которая сумеет оценить все это, – говорит он, проводя рукой вдоль своего туловища. Разумеется, что тут он явно преувеличивает. Ему просто хочется немного повеселить Джеймса, и его попытки пользуются успехом. Кенджи – единственная возможность немного посмеяться и расслабиться в этой тесной перенаселенной комнатенке. Мне кажется, что такое скопление людей и заставляет его каждый день совершать такие длительные пешие прогулки. Или, может быть, ему просто требуется горевать в одиночку и в тишине, там, где ни для кого он не покажется смешным.
Мое сердце стучит с перебоями, мне тревожно думать о том, как тяжело приходится Кенджи держаться молодцом, когда на самом деле он готов в любой момент распасться на части. Сегодня я впервые посмотрела на него с другой, неведомой мне ранее стороны, и это удивило меня даже больше, чем я могла бы предположить.
Адам сжимает мне плечо, и я поворачиваюсь к нему лицом. Он улыбается мне нежно и измученно, в глазах его светится одновременно и радость, и боль.
Из всех чувств, которые я могла бы и должна бы сейчас испытывать, сильнее всего меня пробивает чувство вины.
Каждый человек в этой комнате несет на себе тяжелейшее бремя. Короткие моменты легкости лишь изредка пронзают общее мрачное настроение, саваном окутывавшее весь дом. Но как только шутка проходит, горе возвращается на свое место. И хотя я знаю, что тоже должна скорбеть по погибшим, я не знаю, как именно это должно проявиться в моем случае. Они, в общем-то, все для меня были чужими. Я только-только начала дружить с Соней и Сарой.
Но, оглядевшись по сторонам, понимаю, что я единственная здесь, кто чувствует себя именно так. Я вижу, как линии печали от потери близких изменили лица моих друзей. Я вижу грусть, обволакивающую их до самых лбов, прорезанных морщинами. Что-то в глубине моей души подсказывает мне, что веду себя неправильно, должна стать одной из них, что я должна чувствовать себя такой же сломленной и побежденной, как и они.
Но я этого не ощущаю.
Я уже совсем не та девочка, какой была раньше.
Все эти годы я жила в постоянном страхе перед собой. Сомнения всегда сопутствовали страху и тоже переместились в мой мозг, где благополучно отстроили себе дворцы и замки, где они правили королевствами и мною, где они согнули мою волю. И это продолжалось до тех пор, пока я окончательно не превратилась в молчаливого и покорного раба, слишком напуганного для того, чтобы иметь способность ослушаться или высказать свое несогласие.
Я была закована в кандалы, пленница своего собственного рассудка.
Но наконец, наконец я вырвалась на свободу.
Я очень расстроена нашими потерями. Это ужасно. Но, помимо этого, я обеспокоена и готова действовать. Соня и Сара живы, и сейчас они во власти Андерсона. Им все еще нужна наша помощь. Вот поэтому я не понимаю, как можно просто бездействовать, грустить и печалиться, когда я, например, испытываю неумолимую и неослабевающую решимость сделать хоть что-то.
Я больше не боюсь страхов, и я не позволю им управлять собой.
Пусть страхи сами боятся меня.
Адам ведет меня к кушетке, но нас тут же перехватывает Кенджи.
– Вы, ребята, еще успеете насладиться обществом друг друга, я обещаю. Но пока что мы все должны быть вместе. Поздороваться друг с другом, узнать, как идут дела и так далее и тому подобное, и сделаем мы это все по-быстрому. У Джульетты есть важная информация, которую мы все должны внимательно выслушать.
Адам переводит взгляд от Кенджи на меня:
– Что происходит?
Я поворачиваюсь к Кенджи:
– О чем это ты?
Он закатывает глаза к потолку, потом смотрит на меня, отворачивается и говорит:
– Кент, ты присаживайся.
Адам отступает, любопытство пока что побеждает, и Кенджи тут же пользуется моментом. Он тянет меня за руку, и вот я уже стою посреди крохотной комнатки. Все с вниманием смотрят на меня, как будто сейчас я начну показывать фокусы или что-то в этом роде.
– Кенджи, какого…
– Алия, ты помнишь Джульетту, – говорит Кенджи, кивая в сторону худенькой блондинки, устроившейся в дальнем углу комнаты. Она коротко улыбается мне и тут же отворачивается, почему-то при этом густо краснея. Я помню ее – это она разработала мои уникальные кастеты. Я надевала их поверх перчаток оба раза, когда мы выходили на бой. Раньше я как-то не обращала на нее особого внимания, и теперь я понимаю почему. Она сама старается быть незаметной, почти невидимой. Это тихая, симпатичная девушка с нежным взглядом карих глаз. Между прочим, она превосходный дизайнер и способна разрабатывать уникальные вещи. Интересно, как она всему этому научилась.
– Лили – ты определенно должна помнить Джульетту, – обращается Кенджи ко второй девушке. – Мы все вместе вторгались на территорию продуктовых складов. – Он переводит взгляд на меня. – Ты ее должна помнить, да?
Я киваю. Улыбаюсь Лили. Я плохо с ней знакома, но меня потрясает ее энергия. Она в шутку отдает мне честь, широко улыбается, а ее тугие, как пружинки, каштановые локоны в это время закрывают ей пол-лица.
– Рада снова тебя видеть, – говорит она. – И спасибо, что ты не умерла. Мне тут тяжело быть единственной девушкой.
Алия на мгновение поднимает свою светлую головку, но лишь для того, чтобы еще дальше забиться в свой угол.
– Прости, – извиняется Лили, но, похоже, она не испытывает каких-то особых угрызений совести за сказанное. – Я имела в виду, что я единственная девушка, которая умеет разговаривать. Прошу тебя, скажи мне поскорее, что ты тоже умеешь это делать, – просит она меня.
– О да, она разговаривает, да еще как, – вступает в беседу Кенджи, стреляя в меня глазами. – И еще она ругается как матрос.
– Я не ругаюсь как…
– Брендан и Уинстон, – прерывает меня Кенджи, указывая на двух молодых мужчин, сидящих рядом на кушетке. Ну, эти двое уж точно не нуждаются в рекомендациях, но, как ты видишь, они сейчас выглядят несколько иначе. Заметь, как силы превращения действуют на хороших парней, когда они становятся заложниками у кучки садистов! – Он взмахивает рукой в их направлении, подкрепляя свой сарказм горькой усмешкой. – Теперь они похожи на парочку дикарей. Но, как ты сама видишь, по сравнению с ними я смотрюсь как самый настоящий король. Так что добрые вести у нас тоже иногда случаются.
Уинстон указывает на мое лицо. Наверное, он видит меня не совсем четко, потому что часто моргает и жмурится. Наконец он выдает:
– Ты мне нравишься. Как здорово, что ты не погибла.
– Я тебя в этом целиком поддерживаю, приятель. – Брендан хлопает Уинстона по плечу, но его улыбка предназначается мне. Глаза у него по-прежнему электрически-голубые, а волосы ослепительно белые. По его лицу от правого виска до подбородка пролегает уродливый шрам, причем он выглядит совсем свежим, и корка на ране только что начала образовываться. Я не хочу даже думать о том, в каких местах он еще покалечен. Наверняка Андерсон много чего натворил и с ним, и с Уинстоном. Внутри у меня становится как-то неприятно и пусто. Приходится крепко зажмуриться, чтобы стряхнуть с себя эти мерзкие ощущения.
– Как приятно снова увидеть тебя, – говорит Брендан, и я снова удивляюсь, слыша его британский акцент. – Прости, что мы выглядим слишком уж непрезентабельно.
Я ободряюще улыбаюсь им обоим.
– Я так рада, что теперь вы в порядке.
– Иан, – продолжает Кенджи, протягивая руку в направлении высокого костлявого парня, который устроился на подлокотнике диванчика. – Иан Санчес. – Я помню, что он тоже входил в состав нашей команды, когда мы воровали провизию со складов. Но, что более важно, я помню, что он как раз входил в четверку пленных, которых удалось захватить солдатам Андерсона. Это был как раз он, а еще Уинстон, Брендан и еще один парень, которого зовут Эмори.
Нам поначалу удалось вызволить из плена как раз Иана и Эмори, а не Брендана и Уинстона. Я помню, как Кенджи говорил, будто Иан и Эмори находятся в таком плачевном состоянии, что даже при активном участии наших девушек потребуется немало времени, прежде чем они окончательно придут в себя. Иан выглядит, как мне кажется, вполне здоровым, хотя я понимаю, что ему, конечно, тоже пришлось пережить немало. А вот Эмори, как я поняла, в комнате не присутствует.
Я шумно сглатываю, стараюсь как можно добродушнее улыбнуться Иану.
Но он почему-то не улыбается мне в ответ.
– Как же тебе удалось выжить? – без предисловий начинает он, требуя немедленного ответа. – Ты не выглядишь так, словно тебя там пытали или вообще издевались каким-то образом. То есть, разумеется, без обид, но я почему-то тебе не верю.
– Мы сейчас как раз к этому и подходим, – говорит Кенджи, жестом останавливая Адама, который уже открывает рот, чтобы вступиться за меня. – У нее есть прекрасное объяснение, я вам гарантирую. Лично я его уже выслушал во всех подробностях. – Он бросает на Иана строгий взгляд, но тот, похоже, его не замечает. Он продолжает вызывающе смотреть на меня, приподняв одну бровь и ожидая ответа.
Я наклоняю голову набок и в свою очередь внимательно изучаю его.
Кенджи резко щелкает пальцами прямо у меня под носом.
– Сосредоточься, принцесса. Мне все это уже начинает надоедать. – Он оглядывает комнату, оценивая ситуацию и глядя на присутствующих – а вдруг он забыл представить мне еще кого-нибудь. – Джеймс! – Наконец восклицает он, и его взгляд падает на смотрящего на него снизу вверх моего десятилетнего друга. – Ты ничего не хочешь сказать Джульетте перед тем, как мы приступим к делу?
Джеймс смотрит на меня своими удивительными голубыми глазами, на которые так и налезает его светлая, песочного цвета челка. Он неопределенно пожимает плечами.
– А я вообще никогда и не думал о том, что ты могла бы погибнуть, – просто, без затей, отвечает он.
– Неужели? – хохочет Кенджи.
Джемс утвердительно кивает.
– У меня было такое предчувствие, – поясняет он и стучит пальцем себе по голове.
Кенджи ухмыляется:
– Ну хорошо, значит, так оно и есть. А теперь давайте начинать.
– А как насчет Ка… – пытаюсь высказаться я, но тут же замолкаю, увидев, как на лице Кенджи появляются тревожные сигналы.
Я невольно перевожу взгляд на Касла и изучаю выражение его лица. Сейчас я делаю это внимательнейшим образом, совсем не так, когда увидела его впервые.
Взгляд его рассеян, лоб нахмурен, как будто его застали врасплох в середине какого-то бесконечного удручающего разговора с самим собой. Он сложил ладони, крепко сплел пальцы рук, и они неподвижно лежат у него на коленях. Его всегда идеальный «хвост», собранный на затылке, сейчас распущен, и дреды, оказавшись на свободе, теперь лезут ему в глаза и закрывают часть лица. Он давно не брился и выглядит так, как будто его насильно протащили по грязи. Создается такое впечатление, будто он сел на это кресло, как только вошел в комнату, да с той поры ни разу с него и не вставал.
И я вспоминаю, что из всей нашей группы удар, конечно же, сильнее всего пришелся именно по нему.
«Омега пойнт» представлял собой всю его жизнь, весь ее смысл. Его мечты таились в каждом кирпичике, в каждом эхо, звучавшем в нашем подземелье. И в одну ночь он потерял все. Все свои надежды и чаяния, все свое видение будущего, счастливую общину, которую он намеревался выстроить. И всю свою семью.
Все это сгинуло в никуда.
– Он очень плохо перенес последние события, – шепчет мне Адам. Я вздрагиваю от неожиданности, я и не знала, что все это время он стоял так близко от меня. – Касл уже давно вот такой, как ты его видишь.
Сердце у меня разрывается от боли.
Я пытаюсь встретиться взглядом с Кенджи, хочу молча, без всяких слов извиниться за все, сказать ему, что все хорошо понимаю. Но Кенджи не смотрит на меня. Ему требуется некоторое время, чтобы собраться с мыслями, и только теперь до меня начинает доходить, как, должно быть, тяжело он тоже перенес этот удар. И его страдания распространялись не только на сам «Омегу пойнт». И даже не только на каждого из погибших. И не на ту работу, которая была разрушена навсегда.
Большую роль сыграл и сам Касл.
Касл ведь был для Кенджи как родной отец, его наперсник и ближайший друг.
От него осталась одна оболочка.
На сердце становится тяжело от той глубокой боли, которую испытывает Кенджи. Как мне хочется хоть чем-то помочь ему. И в этот момент я мысленно обещаю себе, что непременно сделаю что-нибудь.
Я сделаю все, что только смогу.
– Хорошо. – Кенджи один раз хлопает в ладоши, несколько раз кивает, потом делает резкий вдох и выдох. – Теперь, я надеюсь, всем стало тепло и уютно? Да? Вот и отлично. – Он еще раз кивает. – А теперь позвольте мне пересказать вам историю о том, как нашей подруге стреляли прямо в грудь.
Все молча смотрят на меня.
Кенджи только что закончил свой рассказ, не упустив ни одной детали из того, что я сама поведала ему. Правда, он не стал распространяться на тему о том, что Уорнер любит меня, и я молча благодарю его за это. И хотя я уже давно сказала Адаму, что считаю, что мы не должны больше быть вместе, все же отношения между нами не совсем закончены. Многое осталось недоговоренным и нерешенным. Я пыталась двигаться вперед одна, отстраняться от него все дальше и дальше, потому что я хотела защитить его. И мне пришлось много пережить с потерей Адама. Причем все это происходило в самых разнообразных формах, так что теперь я и сама не знаю, как именно к нему отношусь и как мне следует себя вести в его присутствии.
И разумеется, я понятия не имею, что он сам думает обо мне.
Нам с Адамом так много всего нужно обсудить, у нас есть о чем поговорить. Тем предостаточно, и я не хочу, чтобы Уорнер становился одной из них. Он всегда был больным пунктом между нами, особенно сейчас, когда Адам узнал, что они братья. А я сейчас не в настроении спорить, особенно если учесть, что это первый день моего возвращения.
Но, кажется, так просто мне не отделаться.
– Уорнер спас тебе жизнь? – спрашивает Лили, даже не пытаясь скрыть ни своего удивления, ни отвращения. Даже Алия высунулась из своего уголка и внимательно смотрит на меня, не моргая. – Какого черта он это сделал? Зачем это ему вдруг понадобилось?
– Да черт бы с его намерениями! – вмешивается в разговор Иан. – Скажите лучше, что нам делать теперь и как реагировать на тот факт, что Уорнер может запросто красть у нас нашу энергию, наши способности и все такое прочее?
– Ну, у тебя-то никаких таких способностей не наблюдается, – бросает в сторону Иана Уинстон. – Тебе-то как раз не о чем беспокоиться.
– Ты меня прекрасно понимаешь, – огрызается Иан, чуть заметно краснея. – Когда такой психопат, как он, овладевает подобными силами, становится вовсе небезопасно. Мне, например, даже жутко просто слышать это.
– Он совсем не пси… – пытаюсь я возразить, но комната вдруг наполняется голосами присутствующих, которые почему-то решили заговорить все разом, стремясь при этом высказаться погромче, чтобы быть услышанными.
– Но что это может означать в целом…
– …опасно или нет?
– Получается, что Соня и Сара действительно еще живы…
– …на самом деле видела Андерсона? И как он выглядит?
– Но с какой стати он вообще…
– …допустим, но это еще не доказывает…
– ПОДОЖДИТЕ ВЫ! – обрывает Адам сразу всех одновременно. – Где, черт возьми, он находится сейчас, в данную минуту? – Он поворачивается, чтобы заглянуть мне в глаза. – Ты сама сказала, что Уорнер привел тебя на место трагедии, чтобы ты увидела, что случилось с «Омегой пойнт». Но в тот самый момент, когда появляется Кенджи, Уорнер каким-то таинственным образом исчезает. – Пауза. – Все так?
Я киваю.
– Ну так что? – продолжает он. – Куда он подевался? Просто ушел? – Адам поворачивается к слушающим. Медленно обводя их взглядом. – Ребята, а ведь ему известно, что по крайней мере один из нас остался в живых! Скорее всего, он отправился за подмогой, чтобы вместе со своими солдатами разделаться с тем, кто остался. – Он замолкает, отчаянно мотая головой. – Вот черт, – негромко произносит Адам. – ЧЕРТ!
Все замирают на своих местах. Все напуганы.
– Да нет же! – быстро отвечаю я, поднимая обе руки вверх. – Нет, ничего подобного он делать не собирается…
На меня пристально смотрят восемь пар глаз.
– Ему совершенно не нужно убивать вас, ребята. Ему так же, как и нам, не нравится Оздоровление. И он ненавидит своего отца…
– О чем ты говоришь? – встревоженно перебивает меня Адам. – Уорнер – самый настоящий зверь…
Я глубоко дышу, чтобы успокоиться. Мне нельзя забывать о том, как мало они знают об Уорнере, они же не слышали его точку зрения на определенные вещи. Значит, мне надо постоянно напоминать себе то, как я сама думала о нем всего несколько дней тому назад.
А откровения Уорнера еще так свежи в памяти, и они еще не до конца осели в моем мозгу. Я не знаю, как и что должна сейчас говорить в его защиту и как можно примирить такие разные мнения о нем. На секунду я даже начинаю злиться на него за то, что он сам создал свой идиотский имидж животного. И еще я сержусь на Уорнера за то, что именно из-за него я сейчас оказалась в таком затруднительном положении. Если бы он не строил из себя неадекватного извращенца, мне не пришлось сейчас стоять вот так, посреди комнаты, и оправдываться перед своими же друзьями.
– Он сам хочет свергнуть Оздоровление, – пытаюсь я что-то объяснить. – И еще он хочет убить Андерсона…
И снова комната оживает, потому что все сразу начинают спорить. Отпуская каждый свою реплику. Раздаются выкрики, резкие словечки, но в общем все сводится к тому, что мне, оказывается, никто не верит. Все считают, что я сама сошла с ума, потому что Уорнеру удалось хорошенько промыть мне мозги. И еще они уверены в том, что он самый настоящий убийца со стажем, который силой удерживал меня в своей комнате и пытался использовать меня в качестве орудия пыток.
У них, конечно, своя правда, в которой они твердо уверены. Ошибаются они только в одном – во всем.
Никто из них не знает правду, и мне не дают шанса что-то объяснить. Но когда я собираюсь открыть рот и начать говорить в свою защиту, краем глаза я замечаю Иана.
Он откровенно смеется надо мной.
Очень громко, хлопая ладонью о колену. Голова у него откинута назад, он даже подвывает, захлебываясь от смеха. Вероятно, так его развеселила моя глупость, и на секунду я и сама начинаю сомневаться в своей правоте и во всем том, что успел рассказать мне Уорнер.
Я крепко зажмуриваюсь.
Как же мне узнать, могу ли я на самом деле доверять ему? Как убедиться в том, что он не наврал мне, как это было раньше, когда он представлялся мне совсем другим человеком?
Я устала, мне становится плохо от этой неуверенности и неопределенности. Как же все это надоело!
В этот момент я начинаю быстро моргать, потому что понимаю, меня кто-то вырывает из этой толпы и тянет в сторону комнаты Джеймса, туда, где хранятся запасы провизии. Оказывается, это Адам втаскивает меня в комнатку, и он тут же закрывает за нами дверь, отрезая нас двоих от всеобщего безумия. Он держит меня за руки и смотрит мне в глаза. В его взгляде столько напряжения, что мне становится страшно.
Я попадаю в ловушку.
– Что происходит? – спрашивает он. – Почему ты так отчаянно защищаешь Уорнера? После всего того, что он сделал с тобой, ты должна была бы возненавидеть его… ты должна быть в ярости…
– Я не могу. Адам, я…
– Что ты хочешь этим сказать? Что означает это твое «не могу»?
– Я просто… все не так просто. – Я мотаю головой и пытаюсь объяснить необъясняемое. – Я даже не знаю, что сейчас о нем думать. Оказалось, что очень многое я понимала неправильно, а на кое-что вообще не могла себе ответить. – Я опускаю взгляд. – Он действительно… – Я колеблюсь, начиная противоречить сама себе.
Я не знаю, как мне рассказать ему все правду так, чтобы со стороны не показалось, будто я нагло вру.
– Ну, я не знаю, – наконец выдаю я, глядя на свои руки. – Не знаю. Он просто… ну, не такой плохой, как я считала раньше.
– Ух ты! – удивленно выдыхает Адам. – Значит, он не такой плохой, как ты считала раньше? Не такой плохой? Как, скажи на милость, он может быть лучше, чем ты думала?
– Адам…
– И о чем ты думала, Джульетта? Что ты считала?
Я смотрю на него и вижу в его взгляде нескрываемое отвращение.
Меня охватывает паника.
Мне срочно нужно найти способ все ему объяснить. Мне нужен неопровержимый пример, доказывающий, что Уорнер совсем не такой, каким он кажется всем остальным. Но я уже начинаю понимать, что я потеряла доверие Адама. Он мне больше не верит. Я задумываюсь и не знаю, что именно нужно сейчас сказать.
Он открывает рот, чтобы начать говорить, но мне удается его опередить.
– Ты помнишь тот самый день, когда ты нашел меня в душе, когда я рыдала? Ну, когда Уорнер заставил меня мучить того младенца?
Адам еще в чем-то сомневается, потом нехотя и очень медленно кивает.
– Это была одна из основных причин моей ненависти к нему. Я думала, что он на самом деле поместил в комнату маленького мальчика, ну, что он украл у кого-то для этого ребенка и хотел, чтобы я начала его пытать. Это было возмутительно. То есть настолько отвратительно и одновременно ужасающе. Я подумала, что он не человек, а чудовище. Настоящее, неприкрытое зло. Но… это все происходило не на самом деле, – добавляю я уже шепотом.
Адам выглядит так, будто его что-то смущает.
– Это была иллюзия, – пытаюсь объяснить ему. – Уорнер объяснил мне, что это была такая специальная камера-тренажер, а не камера пыток. Он рассказал мне, что все происходило только в моем воображении.
– Джульетта, – начинает Адам и вздыхает. Он отворачивается, потом снова смотрит на меня. – О чем ты вообще говоришь? Разумеется, это была иллюзия.
– Что?!
Адам смущенно смеется.
– Так ты знал, что это все происходило не на самом деле?.. – растерянно спрашиваю я.
Он молча смотрит на меня.
– Но как же так? В тот день, когда ты меня нашел, ты сказал только то, что в этом нет моей вины. Ты сказал, что уже слышал о случившемся и что я не виновата…
Адам проводит рукой по своему затылку.
– Я подумал, что ты так переживаешь, потому что сломала стену, – говорит он. – Ну, то есть я, конечно, предполагал, что эта иллюзия тебе покажется страшной, но мне показалось, что Уорнер должен был предупредить тебя о том, что это все-таки происходит не в реальной жизни. Я же не знал, что ты все это приняла за чистую монету. – Он на секунду закрывает глаза. – Я был уверен в том, что ты так расстраиваешься по поводу своего открытия – что у тебя обнаружилась вот такая чудовищная сила. И еще ты переживаешь за солдат и о том, что с ними потом случилось.
Я шокирована этим признанием. Я смотрю на него и часто моргаю.
Все это время в моей голове таилось крохотное сомнение – а вдруг все-таки Уорнер меня обманул, и тот малыш был настоящий. Ведь Уорнер раньше часто обманывал.
Но теперь я получаю подтверждение от самого Адама.
Я в тупике.
Адам качает головой:
– Настоящая скотина! Не могу поверить, что он мог так с тобой поступить.
Я опускаю взгляд.
– Уорнер совершал много безумных поступков, но он действительно думал, что помогает мне.
– Но при этом он не помогал тебе, – снова сердится Адам. – Он мучил тебя…
– Нет, это не так. – Я сосредотачиваю взгляд на какой-то трещинке в стене. – Как это ни странно прозвучит… но он очень здорово помог мне. – Я колеблюсь, не зная, могу ли сейчас посмотреть Адаму в глаза. – В тот день во время эксперимента в комнате-тренажере я впервые в жизни позволила себе рассердиться по-настоящему. Я даже не предполагала, на что я могу быть способна, что я даже физически обладаю огромной силой, вплоть до того самого момента.
Я отворачиваюсь в сторону.
Нервно сжимаю и разжимаю ладони.
– Уорнер просто поддерживает такой своеобразный имидж, – говорю я. – Он часто ведет себя так, будто он извращенец и бессердечный монстр, но он… я даже не знаю… – Я умолкаю, переводя взгляд куда-то вдаль, на какой-то предмет, который я практически не вижу со своего места. На меня накатывают воспоминания. Уорнер улыбается. Его нежные руки вытирают мои слезы. «Все хорошо, все хорошо», – говорил он мне. – Он на самом деле…
– Я не могу… – Адам тоже не в силах продолжать. Он неровно выдыхает и продолжает: – Я не могу понять, как я должен на все это реагировать. – Он неуверенно смотрит на меня. – Так он, что же… он теперь тебе нравится, что ли? Ты с ним подружилась? С тем самым парнем, который пытался убить меня? – Он с трудом скрывает боль в голосе. – Он же на бойне подвесил меня на мясной крюк, Джульетта. Или ты уже об этом успела забыть?
Я вздрагиваю. Опускаю голову от стыда.
Я действительно забыла об этом эпизоде.
Я забыла о том, что Уорнер чуть не убил Адама, что он стрелял в Адама прямо у меня на глазах. Он считал его предателем. Для него Адам был солдатом, который приставил ему к затылку пистолет, сумел противостоять своему командиру и в итоге похитил меня и увез в неизвестном направлении.
Мне становится плохо.
– Я… я совсем запуталась, – наконец выдавливаю я через силу. – Я хочу ненавидеть его, но теперь я не знаю даже, каким образом…
Адам смотрит на меня так, как будто видит впервые и понятия не имеет, кто я такая.
Нужно срочно сменить тему и поговорить о чем-то другом.
– А что происходит с Каслом? – спрашиваю я. – Он болен?
Адам колеблется, прежде чем ответить мне. Он понимает, что я пытаюсь убежать от темы. Наконец он уступает мне. Вздыхает и говорит:
– Он очень плох. На него все это подействовало куда хуже и сильнее, чем на всех остальных. И то, что он так болезненно реагирует, отразилось и на Кенджи тоже.
Я внимательно смотрю на Адама и ловлю себя на том, что мысленно пытаюсь представить себе, что в его лице может быть общего с Андерсоном и Уорнером.
– Он даже не встает со своего кресла, – продолжает Адам. – Он просиживает на нем весь день, до изнеможения. И даже тогда, когда он отключается, продолжает спать на том же месте, никуда не уходя. Потом он просыпается утром, и все повторяется снова. Он ест только тогда, когда мы насильно его заставляем делать это, а передвигается лишь в том случае, если ему надо пройти в туалет. – Адам печально качает головой. – Мы все надеемся на то, что очень скоро он как бы вырвется из этого состояния сам. Нам было достаточно страшно потерять такого лидера, как он. Касл заведовал буквально всем. А теперь ему, кажется, наплевать на все вокруг.
– Он, наверное, все еще никак не может оправиться от шока, – высказываю я свое предположение, вспоминая, что со дня сражения прошло всего-то трое суток. – Надеюсь, что со временем ему действительно станет лучше, и он обязательно поправится.
– Ну да, конечно, – кивает Адам и начинает рассматривать свои руки. – Но нам еще надо решить, что мы будем делать дальше. Я сам плохо себе представляю, как долго мы сможем существовать вот так, как сейчас. Самое большее, через несколько недель у нас закончатся продукты, – говорит он. – А кормить сейчас нужно почти десять человек. Кроме того, Уинстон и Брендан себя еще очень плохо чувствуют. Я, конечно, старался помочь им тем, что имел под рукой, но если по-хорошему, то им требуется настоящая медицинская помощь и лекарства, в том числе и обезболивающие средства. Не знаю, сможем ли мы все это доставать. – Он немного помолчал, но потом продолжил: – Я не знаю, что успел рассказать тебе Кенджи, но когда мы доставили их сюда, они были в ужасном состоянии. У Уинстона только что спала опухоль. Нам действительно нельзя задерживаться здесь надолго. Нам нужен какой-то план.
– Да, конечно. – Я с облегчением осознаю, что он проявляет активность, а это уже хороший знак. – Да, разумеется, нужна стратегия. Что ты думаешь по этому поводу? Ты уже что-то можешь предложить?
Но Адам только отрицательно качает головой.
– Нет, я ничего пока не придумал, – признается он. – Может быть, мы сможем проникать на склады, как мы это делали раньше, и будем воровать там время от времени все необходимое. А залечь нам придется где-то в более просторном помещении, но, конечно, только на неконтролируемой территории. Но нам навсегда при этом будет заказан путь в жилые кварталы. Слишком уж это рискованно. Нас всех перестреляют прямо на улице, если мы осмелимся высунуть нос наружу. Поэтому… Нет, пока что я ничего толкового предложить не могу. – Он выглядит так, как будто ему очень совестно за свою слабость, и он нервно смеется и робко добавляет: – Но я надеюсь, что свежие мысли здесь будут рождаться не только у меня одного… Что-то вроде того.
– Но… – Я сама смущена не меньше, чем он. – Вот так ты видишь будущее? Тебе не хочется больше сражаться и сопротивляться? Ты полагаешь, что самое главное – это найти способ выживания – и все? И продолжать существовать вот так? – Я жестом указываю на дверь, имея в виду все то, что происходит сейчас там, в тесной, набитой отчаявшимися людьми комнатке.
Адам смотрит на меня, удивленный такой реакцией.
– Нет, конечно, дело не в том, что я желаю такой жизни нам всем, – оправдывается он. – Но я слабо представляю себе, каким образом мы могли бы бороться, мы же все сразу и погибнем. Я смотрю на вещи трезво. – Он нервно проводит рукой по волосам. – Я один раз уже попробовал, – говорит он еле слышно. – Я пытался оказать сопротивление и наткнулся на то, что все это закончилось кровавой бойней, на которой погибли буквально все. Я и сам не должен был выжить. Но по какой-то безумной причине я остался жить. Да, это так. И Джеймсу тоже неслыханно повезло. И, слава богу, тебе тоже, Джульетта. И я не знаю, – продолжает он, отвернувшись и покачивая головой, – может быть, мне не просто так дарована жизнь. Я должен придумать новые способы, как добывать еду и обеспечить себе и другим крышу над головой. Я не зарабатываю денег. Я уже никогда не смогу стать солдатом в этом секторе, а так как я не являюсь зарегистрированным гражданином, то и на работу мне не устроиться. Вот почему сейчас для меня самое главное – это придумать, как мне накормить мою семью и моих друзей, когда закончатся эти несколько недель. – Мышцы у него на лице напрягаются. – Может быть, где-то найдется другая такая же группа сопротивления, которая окажется умнее нас и сильнее, но только, как мне кажется, это будем уже не мы. Не думаю, что у нас появится шанс проявить себя в этом направлении.
Я поражена. Я стою, тупо моргая и уставившись на него.
– Не могу поверить в услышанное.
– Во что именно ты не можешь поверить?
– Ты же сдаешься. – В моем голосе звучит обвинение, но я ничего не могу с собой поделать. – Ты открыто капитулируешь.
– А разве у меня остается выбор? – спрашивает он, и в глазах его сверкает гнев, хотя взгляд его при этом переполнен настоящей болью. – Я не пытаюсь изображать из себя мученика, – говорит он. – Мы совершили попытку и честно пытались сопротивляться, но посмотри, как дерьмово все это закончилось. Все, кого мы знали, все погибли, а та побитая и сломленная группка людей, которых ты только что видела, – все, что осталось от нашего центра. И что же, теперь надо рассчитывать на то, что эти девятеро спасут мир? – с вызовом произносит он. – Это была бы нечестная борьба, в первую очередь. Вот так, Джульетта.
Я понимающе киваю. Смотрю на свои руки. Стараюсь спрятать свое крайнее изумление, но у меня это плохо получается.
– Я не трус, – говорит он, прикладывая усилия к тому, чтобы голос его звучал нейтрально, – я просто хочу защищать свою семью. Я не хочу, чтобы Джеймс каждый день переживал за меня и боялся, что вот сегодня его брат не придет домой, потому что его убили. Ему тоже надо, чтобы я вел себя достаточно разумно.
– Но как же можно жить вот таким образом? – обращаюсь я к нему. – Как будто вы какие-то беженцы. Постоянно воровать, чтобы не умереть от голода, и при этом все время прятаться, чтобы вас никто не увидел. Неужели это лучше? Ты же все равно сам первый будешь каждый день волноваться, постоянно оглядываясь по сторонам. Тебе будет страшно даже от осознания того, что ты оставляешь Джеймса дома одного. Это будет жизнь несчастных забитых людей.
– Но при этом я буду живой…
– Это не называется «живой», – говорю я. – Такие люди не живые…
– Откуда тебе это знать? – резко бросает он. – Настроение его так быстро меняется, что я невольно замолкаю, сраженная такой переменой. – Что тебе известно о живых людях? – вопрошает он. – Ты вообще не могла произнести ни единого слова, когда я впервые увидел тебя. Ты боялась даже собственной тени. Ты была так погружена в собственное горе и чувство вины, что чуть не сошла с ума. Ты жила внутри себя самой, зарывшись в собственные ощущения так глубоко, что не видела и не слышала ничего, что происходило вокруг тебя в реальном мире.
Я содрогаюсь от того яда, которым пропитана вся его речь. Никогда еще не видела, чтобы Адам был таким жестоким и переполненным желчи. Это не тот Адам, которого я знаю. Мне хочется, чтобы он немедленно замолчал. Немного притормозил. Извинился. Чтобы он «перемотал пленку» назад и стер все то, что он только что сказал.
Но он этого не делает.
– Ты считаешь, что у тебя была тяжелая жизнь, – говорит он мне. – Тебе пришлось побывать в палате психушки, а то и в тюремной камере, и ты думаешь, что, да, вот это трудности. Но ты не понимаешь одного. При всех твоих неприятностях у тебя была постоянно и крыша над головой, и еда, которую тебе приносили по расписанию. – Он сжимает и разжимает ладони. – А это даже больше, чем имеют многие люди. Ты даже не представляешь себе, что это значит – жить вот тут, постоянно голодать и видеть, как вокруг тебя умирают твои родные. Тебе этого не прочувствовать. Ты не знаешь, что такое настоящие страдания. Иногда мне кажется, что ты живешь в какой-то фантастической стране, где все выживают благодаря собственному оптимизму. Только здесь это не пройдет. В этом мире ты либо живой, либо почти мертвый, либо мертвый. И никакой романтики в этом нет. И иллюзий тоже. Поэтому даже не пытайся делать вид, будто ты знаешь, что это такое – быть живым. Именно сейчас. Потому что ты ничего об этом не знаешь.
Слова, как мне кажется, это такие непредсказуемые существа…
Ни ружье, ни меч, ни армия, ни король никогда не будут иметь больше силы и власти, чем предложение. Меч может резать и убивать, а слова будут пронзать и оставаться в нашей плоти, вгрызаясь в нашу душу. Потом они становятся неким подобием трупов, которые мы понесем с собой в будущее, при этом стараясь вырыть им могилу, но всякий раз нам не будет удаваться отделаться от их скелетов и вырвать из себя навеки.
Я шумно сглатываю
один
два
три раза
и успокаиваюсь, чтобы твердо ответить ему. Четко подбирая каждое слово.
Он просто сильно расстроен. В этом я стараюсь убедить себя. Он просто напуган и перенес сильный стресс. И он совсем не то имел в виду, когда говорил. Все это я снова и снова повторяю про себя.
Он просто расстроен.
Он имел в виду совсем другое.
– Возможно, – начинаю я. – Может быть, ты и прав, и я действительно не знаю, что же это такое – жить и быть живым. Может быть, я еще не до конца стала человеком и плохо разбираюсь в том, что находится передо мной. – Я смотрю ему прямо в глаза. – Зато мне известно, что значит – прятаться от мира. Я знаю, что такое жить так, как будто меня вообще не существует. Я либо закрыта в клетке, либо в больничной палате, и в том и в другом случае я надежно изолирована от общества. Но больше этого не повторится, – говорю я. – Я уже не смогу так существовать. Потому что дошла до такого этапа в своей жизни, когда больше не боюсь говорить. И моя тень меня больше не преследует. Я вовсе не хочу терять свою свободу, ни за что. Назад я не поверну ни при каких обстоятельствах. Лучше пусть меня пристрелят, когда я буду во весь голос требовать справедливости, чем мне предоставят право умереть в тюрьме, в которую сама заперла себя.
Адам смотрит куда-то на стену и смеется, потом переводит взгляд на меня.
– Ты себя сейчас вообще-то слышишь? – спрашивает он. – Ты рассказываешь мне о том, что тебе так и хочется выскочить перед группой солдат и заявить, как ты ненавидишь Оздоровление. И все только для того, чтобы доказать им свою точку зрения? Чтобы они пристрелили тебя еще до твоего восемнадцатилетия? Это полная бессмыслица, – говорит он. – И ничему этот подвиг не послужит. Да и не похоже такое поведение на тебя. – Он качает осуждающе головой. – Мне казалось, что тебе хочется жить самой по собственным правилам. Тебе никогда не хотелось ввязываться в войну. Ты просто мечтала избавиться от Уорнера и психушки, и еще от своих ненормальных родителей. Я подумал, что теперь ты должна быть счастлива, когда борьба закончилась.
– О чем ты говоришь? – удивляюсь я. – Я всегда говорила, что хочу бороться. Причем утверждала это с самого начала, с того момента, когда сказала тебе, что мне обязательно нужно сбежать с базы. Вот это действительно похоже на меня, – настаиваю я. – Вот что я чувствую. И всегда чувствовала себя так и только так.
– Нет, – упирается он. – Мы сбежали с базы совсем не для того, чтобы начать войну. Мы сбежали, чтобы отделаться от Оздоровления, чтобы сопротивляться, но только по-своему. И – самое главное – чтобы жить вместе. Но потом возник Кенджи и увез нас в «Омегу пойнт», и сразу все изменилось. Вот тогда-то мы и решили присоединиться к борьбе. Потому что уж слишком хорошо все звучало, и казалось, что у нас есть шанс победить. Но вот только теперь, – он оглянулся на закрытую дверь, – что от всего этого у нас осталось? Восемь очень плохо вооруженных мужчин и женщин и один десятилетний мальчик, которые пытаются сразиться с целыми армиями. Это задание попросту невыполнимо, – говорит он. – И если мне суждено скоро умереть, я не хочу, чтобы это произошло из-за моей собственной глупости. Если мне предстоит отправиться на войну – если судьбе будет угодно еще раз испытать меня, то я рискну. Но это произойдет лишь в том случае, если я буду знать, что вероятность победы достаточно велика. Вот только так, и никак иначе.
– Я не считаю, что борьбу за человечество можно назвать «своей собственной глупостью»…
– Ты понятия не имеешь, о чем ты говоришь, – огрызается он, и я вижу, как он напрягся. – Сейчас пока что мы ничего не можем сделать.
– Всегда можно что-то сделать, Адам. Так должно быть. Потому что я так жить дальше не собираюсь. Никогда.
– Джульетта, прошу тебя, – говорит он, и в его голосе неожиданно я слышу полное отчаяние, смешанное со страданием. – Я не хочу, чтобы тебя убивали. Я не хочу снова потерять тебя…
– Ты тут ни при чем, Адам. – Мне очень сложно произнести эти слова, но он должен понять меня. – Ты для меня очень важен. Ты любил меня, и ты заботился обо мне в то время, когда всем другим было ровным счетом наплевать. Мне не хочется, чтобы ты думал, что я равнодушна к тебе, потому что это не так. Но мое решение не имеет никакого отношения к тебе. Оно касается только меня, – поясняю я. – А вот такая жизнь, – я указываю на дверь, – та, что происходит по ту сторону стены, это совсем не то, что я хочу и к чему стремлюсь.
Но мои слова, как мне кажется, только еще сильнее расстраивают его.
– Значит, ты скорее согласишься на то, чтобы они тебя убили? – спрашивает Адам, снова начиная сердиться. – Ты это хочешь мне сказать? Ты скорее умрешь, но не будешь строить новую жизнь здесь вместе со мной?
– Я скорее умру, – твердо произношу я, чуть отдаляясь от его протянутой руки, – но не вернусь к прежнему своему состоянию, когда я молчала и чувствовала, как все вокруг душит меня.
Адам собирается что-то ответить мне, вот он уже чуть приоткрыл рот, как вдруг до нас доносится невероятный шум и гам, возникший внезапно с другой стороны смежной стены. Мы в страхе переглядываемся и, резко распахнув дверь, перебегаем из спальни в жилую комнату.
Сердце у меня останавливается. Потом снова начинает колотиться. И снова останавливается.
Сюда явился Уорнер.
Он стоит у входной двери, небрежно засунув руки в карманы, а ему в лицо нацелено не менее шести самых разных пистолетов. Мозг лихорадочно работает, я пытаюсь придумать, что же делать дальше, и при этом выбрать лучший вариант из возникающих в моей голове. Но как только я оказываюсь в комнате, выражение лица Уорнера сразу меняется: холодная тонкая линия его губ переходит в широчайшую дружелюбную улыбку, которая так и расцветает на глазах у изумленных беженцев. Глаза его сияют. Он усмехается, глядя на меня, и, похоже, вовсе не имеет ничего против того, что в его сторону смотрит сразу несколько смертельных стволов.
Меня сразу удивляет то, каким образом ему удалось разыскать меня.
Я хочу пройти вперед, но Адам решительно хватает меня за руку. Я оглядываюсь и сама дивлюсь, почему это его инстинктивное движение вызывает у меня только раздражение. Я очень недовольна из-за того, что сумела разозлиться на Адама. Нет, не так я представляла себе встречу с ним. Мне хочется повторить этот момент снова, но уже совсем по другому сценарию.
– Что ты делаешь? – шипит на меня Адам. – Не приближайся к нему.
Я смотрю на его руку, схватившую меня за предплечье. Потом поднимаю глаза, чтобы встретить его взгляд.
Адам не двигается с места.
– Отпусти меня, – требую я.
Неожиданно его лицо проясняется, как будто он внезапно пересмотрел свою оценку данной ситуации. Он смотрит на свою руку и без лишних слов отпускает меня.
Я отхожу от него по возможности подальше, все это время ища глазами Кенджи. И тут же встречаю его острый взгляд. Он приподнял одну бровь и склонил голову набок. Всем своим видом он показывает, что следующий шаг за мной, и я должна хорошенько все просчитать, прежде чем отважусь на него. Я вздыхаю и начинаю пробираться через своих друзей, пока не оказываюсь непосредственно перед Уорнером. Я пытаюсь защитить его своим далеко не внушительным телом, стоя лицом к направленным пистолетам. Теперь я только надеюсь на то, что они не станут стрелять в меня вместо него.
Затем я сосредотачиваюсь, для того чтобы мой голос прозвучал спокойно:
– Пожалуйста, не стреляйте в него.
– А почему нет, черт побери? – требует ответа Иан, еще крепче сжимая рукоятку своего пистолета.
– Джульетта, любовь моя, – начинает Уорнер, прильнув губами к моему уху. Он говорит негромко, но все в комнате тем не менее хорошо слышат каждое его слово. – Я, конечно, сумел оценить твое желание защитить меня, но, поверь мне, я сам могу вполне адекватно справиться с данной ситуацией.
– Но их же восемь человек против тебя одного, – говорю я и забываю о страхе, потому что вся ситуация кажется нелепой. – И у каждого из них есть пистолет, причем все они уже нацелены в твою сторону. Я абсолютно уверена в том, что без моего вмешательства тут не обойтись.
Я слышу его смех у себя за спиной, и в следующее мгновение будто чья-то невидимая рука одновременно выдергивает пистолеты у всех присутствующих, и оружие дружно летит в направлении потолка, где и зависает прямо в воздухе. Я резко разворачиваюсь и вижу, что все как один, раскрыв в изумлении рты, пялятся на потолок, словно не веря собственным глазам.
– Почему вы всегда колеблетесь? – говорит Уорнер и, осуждающе покачивая головой, оглядывает присутствующих. – Стреляй, если решил стрелять. И не надо тратить попусту моего времени подобными театральными постановками.
– Но как, черт возьми, ты это сделал? – требует ответа Иан.
Уорнер не отвечает ему. Он аккуратно снимает перчатки, и делает это нарочито медленно, освобождая один палец за другим. Похоже, он что-то обдумывает.
– Все в порядке, – говорю я ему. – Они уже все знают.
Уорнер смотрит на меня, приподняв брови и чуть заметно улыбаясь:
– Правда?
– Да. Это я им рассказала.
На губах Уорнера появляется усмешка. Он отворачивается, глаза его искрятся от смеха, когда он начинает внимательно изучать потолок. Наконец он кивает в сторону Касла, который созерцает происходящее с едва заметным недовольством на лице.
– Я позаимствовал кое-что, – объясняет Уорнер Иану, – у вашей компании.
– Черт побери! – выдыхает Иан.
– Что тебе надо? – вызывающе бросает Лили, стоя в углу комнаты со сжатыми кулаками.
– От тебя – ничего, – отвечает ей Уорнер. – Я пришел сюда за Джульеттой. И у меня нет ни малейших намерений беспокоить вашу чудесную вечеринку с ночевкой, – добавляет он, оглядывая пол, на котором сложены одеяла и подушки.
Адам встревожен, он напрягается до предела.
– О чем ты говоришь? Она никуда с тобой не пойдет.
Уорнер задумчиво чешет затылок:
– Тебе самому еще не надоело быть такой несносной личностью? У тебя харизмы, пожалуй, столько же, сколько в раздавленном и гниющем на сельской дороге неопознанном грызуне.
Я слышу какой-то непонятный хрип и сопение и невольно поворачиваюсь на этот звук.
Кенджи прижал ладонь ко рту и теперь просто давится от смеха. Он трясет головой и поднимает вверх свободную руку, словно извиняясь за свое недостойное поведение. Но не выдерживает и хохочет во всю силу, изредка отфыркиваясь, чтобы поскорее успокоиться.
– Простите, – наконец удается выговорить ему, после чего он плотно закрывает рот, поджав губы, и снова начинает трясти головой. – Ничего смешного тут нет. Абсолютно. Я и не думал смеяться.
Адам смотрит на Кенджи так, словно готов сейчас хорошенько вмазать ему по лицу.
– Значит, ты не собираешься убивать нас? – на этот раз тишину нарушает Уинстон. – Я спрашиваю это потому, что если у тебя нет таких намерений, то мы просим немедленно убраться отсюда прежде, чем мы сами убьем тебя.
– Нет, – хладнокровно отвечает Уорнер. – Я вовсе не собираюсь вас убивать. И хотя я был бы не против отделаться вот от тех двоих, – он кивком указывает на Адама и Кенджи, – мне эта идея кажется бессмысленной. Меня больше не интересуют ваши жалкие никчемные жизни. Я пришел сюда с единственной целью – сопровождать Джульетту до дома. У нас с ней много важных дел, которыми мы должны заняться немедленно.
– Нет, – раздается неожиданно голос Джеймса. Он встает во весь свой небольшой рост и смотрит Уорнеру в глаза. – Теперь ее дом здесь. И ты никуда ее не заберешь. Я не хочу, чтобы кто-то причинял ей боль.
Уорнер крайне удивлен. При это он настолько озадачен появлением этого малыша, как будто он тут единственный, кто вообще осознает присутствие ребенка. Уорнер и Джеймс раньше никогда не видели друг друга, и никто из них не знает, что они братья.
Я смотрю на Кенджи. Он в свою очередь тоже не сводит глаз с меня.
Момент становится напряженным.
Уорнер с восхищением и обожанием рассматривает лицо мальчика. Он опускается на одно колено, чтобы их глаза оказались на одном уровне.
– А кто ты такой? – спрашивает он.
Все в комнате замирают и наблюдают за происходящим.
Джеймс часто моргает, но сразу не отвечает. Наконец он сует руки в карманы, опускает взгляд в пол и заявляет:
– Я Джеймс. Брат Адама. А ты кто такой?
Уорнер чуть склоняет голову набок.
– Это совершенно неважно, – отвечает он и пытается улыбнуться. – Но мне очень приятно познакомиться с тобой, Джеймс. Я рад слышать, что ты так заботишься о безопасности Джульетты. Однако тебе следует знать, что у меня нет никаких намерений причинять ей вред. Просто она мне кое-что пообещала, и я должен убедиться в том, что она готова сдержать свое обещание.
– А что она тебе обещала? – не отступает Джеймс.
– Вот именно, что она обещала? – неожиданно влезает в разговор Кенджи. Голос у него громкий и злой.
Я поднимаю на него глаза и оглядываю комнату. Все присутствующие молча уставились на меня и ждут моего ответа. Адам в ужасе вытаращил глаза, как будто не верит в происходящее.
Я встречаюсь взглядом с Уорнером и заявляю:
– Я никуда отсюда не уйду. Я не обещала тебе, что останусь с тобой на базе.
Он хмурится.
– Неужели тебе будет лучше оставаться здесь? Почему?
– Мне нужны мои друзья, – объясняю я. – А я нужна им. Кроме того, мы должны работать все вместе, чтобы вместе начать новое дело. И мне не хочется, чтобы меня каждый раз возили контрабандой с базы и назад, – добавляю я. – Ты можешь встречаться со мной здесь.
– Эй, погоди-ка, что ты хочешь этим сказать? Как это – работать вместе? – перебивает меня Иан. – И с какой стати ты приглашаешь его приходить сюда к нам? И вообще, о чем это вы, ребята, тут речь ведете?
– Какое обещание ты дала ему, Джульетта? – громко и осуждающе спрашивает меня Адам.
Я поворачиваюсь ко всей группе. Вот стою рядом с Уорнером, смотрю в злые глаза Адама и вижу смущенные лица моих друзей, которые в самое ближайшее время тоже обозлятся на меня.
Как же все это странно наблюдать! Как все изменилось за такое короткое время!
Я делаю короткий резкий выдох и начинаю.
– Я готова бороться, – говорю я, обращаясь ко всем сразу. – Я понимаю, что многие из вас чувствуют себя побежденными. Кое-кто из вас скажет, что не осталось никакой надежды, особенно после всего того, что случилось с «Омегой пойнт». Но Соня и Сара живы, и им тоже требуется наша помощь. Так же, как и всему остальному миру. Я прошла достаточно далеко, чтобы вдруг взять и повернуть назад. Я готова к действиям, а Уорнер предложил мне свою помощь.
Я перевожу взгляд на Кенджи:
– Я приняла это предложение. Я обещала ему стать его союзником, бороться вместе с ним бок о бок, чтобы убить Андерсона и свергнуть Оздоровление.
Кенджи щурится на меня, и я не могу определить, он сейчас просто зол или очень зол.
Потом я перевожу взгляд на остальных.
– Но мы ведь можем работать все вместе, – говорю я. – Я много и долго об этом думала. И считаю, что у нашей группы все еще остается шанс, в особенности если мы объединим свои усилия с силами и возможностями Уорнера. Он знает об Оздоровлении и своем отце достаточно много, причем владеет такой информацией, которая нам недоступна.
Я шумно сглатываю и вижу испуганные, крайне изумленные лица всех тех, кто сейчас находится в этой комнате.
– Но, – торопливо добавляю я, – если, конечно, вы больше не заинтересованы в том, чтобы сражаться, я смогу вас понять. И если вы решите, что мне здесь не место, я приму ваш выбор с уважением. Так или иначе, но свой я уже сделала. Я свергну Оздоровление или умру, пытаясь это сделать. Другого пути для меня не остается.
Долгое время в комнате царит тишина. Я опустила взгляд, потому что мне страшно смотреть на выражение их лиц.
Первой тишину нарушает Алия.
– Я буду сражаться вместе с тобой, – говорит она, и ее тихий голос уверенно звенит в полной тишине. Я поднимаю глаза, чтобы встретить ее взгляд, она улыбается мне. Щеки ее порозовели, она полна решимости.
Но прежде чем я успеваю что-нибудь ответить, Уинстон подскакивает со своего места.
– И я тоже, – говорит он. – Только чуть позже, когда у меня пройдут эти невозможные головные боли. Но тогда уж точно, да. Мне и терять-то больше нечего, – говорит он и пожимает плечами. – И я готов надрать задницу кому угодно, только чтобы выручить наших девушек, даже если при этом мы не сможем спасти весь остальной мир.
– Я согласен, – поддерживает приятеля Брендан. – Примите меня к себе.
Иан только качает головой и смотрит на меня так, будто я самая тупая на всей планете.
– Ну как, черт побери, мы можем ему доверять? Откуда нам знать, что он не готовит нам какое-то очередное дерьмо?
– Вот именно, – подхватывает Лили. – Что-то здесь не то. – Она сосредоточенно смотрит на Уорнера. – С какой стати тебе вдруг понадобилось помогать нам? – спрашивает она. – С каких пор ты стал считаться у нас заслуживающим доверия?
Уорнер проводит рукой по волосам. Ядовито улыбается и переводит на меня взгляд.
Все происходящее ему явно не нравится.
– Я вовсе не обязан заслуживать ваше доверие, – наконец говорит он, смотря Лили в глаза. – И мне совершенно не интересно помогать вам. По-моему, я ясно дал понять еще несколько минут назад, что пришел сюда с единственной целью – забрать Джульетту. Я не обещал ей сотрудничать с ее друзьями, и также не даю вам никаких заверений относительно вашей безопасности и вообще выживания. Так что, если вы ищете какие-то гарантии, – подытоживает он, – я вам их предлагать не собираюсь.
Иан продолжает улыбаться.
Лили, похоже, немного успокоилась.
Кенджи покачивает головой.
– Ну хорошо, – кивает Иан. – Это просто замечательно. – Он потирает лоб и продолжает: – Так какова будет стратегия?
– Да вы что, все с ума посходили, что ли?! – взрывается Адам. – Вы не забыли случайно, с кем вы разговариваете? Он врывается к нам без приглашения и заявляет, что забирает нашу Джульетту, а вы готовы стоять с ним бок о бок и сражаться? С тем, кто должен ответить за разрушение «Омеги пойнт»? Все наши друзья погибли из-за него!
– Я не несу никакой ответственности за это, – резко отвечает Уорнер, при этом лицо его становится мрачным. – Не я разрабатывал этот план. Да я даже не знал, что происходит. К тому времени, когда я сбежал из «Омеги пойнт» и находился в пути по дороге к базе, планы моего отца уже начали претворяться в жизнь. Я не принимал участия в сражении, тем более в атаке на «Омегу пойнт».
– Это правда, – подтверждает Лили. – Это Верховный приказал начать воздушную атаку на «Омегу пойнт».
– Да, и если я заочно ненавижу этого парня, – добавляет Уинстон, большим пальцем указывая на Уорнера, – его папашу я ненавижу гораздо, гораздо больше. Ведь это именно он похитил нас. И его люди держали нас в плену, а не солдаты из Сектора Сорок пять. Поэтому, да, – тут он сладко потягивается на диванчике, – я бы с удовольствием посмотрел, как Верховный умирает медленной и жуткой смертью.
– Должен признаться, – вступает в разговор Брендан, – что я не большой поклонник мести, но сейчас эти слова прозвучали для меня довольно заманчиво.
– Я бы тоже посмотрел, как сдохнет эта скотина, – высказался Иан.
– Как мило, что у нас с вами есть что-то общее, – раздраженно бормочет Уорнер. Он вздыхает и смотрит на меня. – Джульетта, одно слово, прошу тебя?
– Все это чушь собачья! – кричит Адам и оглядывается по сторонам. – Как просто вы готовы забыть всех и даже самих себя! Когда вы успели позабыть, что он сделал со мной, например, или, скажем, с Кенджи? – Адам поворачивается ко мне лицом. – Как ты можешь даже просто смотреть на него, зная, как он относился к нам? Он же чуть не убил меня – оставив умирать от потери крови, и намеревался замучить меня до смерти…
– Кент, приятель, сейчас тебе лучше помолчать, хорошо? – выступает вперед Кенджи. – Я понимаю, что ты сейчас злишься – мне тоже все происходящее не очень нравится – но последствия войны бывают непредсказуемыми. Случается, что формируются весьма странные союзы. – Он пожимает плечами. – Если это единственный шанс разобраться с Андерсоном, может быть, имеет смысл рассмотреть…
– Я не верю своим глазам и ушам, – останавливает его Адам, снова оглядываясь по сторонам. – Не могу поверить, что все это происходит наяву. Да вы все спятили. Вы просто сошли с ума, – заявляет он и хватается рукой за собственный затылок. – Этот парень – настоящий психопат, он же убийца…
– Адам, – пытаюсь я вставить хоть слово, – пожалуйста…
– Что с тобой случилось? – Он поворачивается ко мне. – Я уже и не знаю, кто ты такая на самом деле. Я думал, что ты погибла, посчитал, что он тебя убил, – говорит Адам, указывая на Уорнера. – И вот ты теперь стоишь здесь и говоришь, что ты в одной команде с парнем, который пытался разрушить всю твою жизнь?! Ты готова идти сражаться только потому, что тебе не остается ничего другого? А как же я? – требовательно спрашивает он. – Как насчет наших отношений? С каких пор это стало недостаточным для тебя?
– При чем тут мы и наши отношения? – пытаюсь я все объяснить ему по порядку. – Пожалуйста, Адам, позволь мне все тебе рассказать…
– Мне надо уйти отсюда, – внезапно заявляет он и направляется к двери. – Я больше не могу тут находиться. Я не сумею переварить всю эту информацию за один день. Для меня это слишком, – говорит он мне, – слишком много, чтобы я успел все впитать…
– Адам! – Я хватаю его за руку в последней попытке остановить его и спокойно поговорить, но он вырывается.
– А ведь все это, – говорит он, встречая мой взгляд, и голос его понижается до шепота, наполненного болью, – было оставлено для тебя. Я берег все это, потому что знал, что мы с тобой будем вместе. Я думал о том, что не ошибаюсь, что это будем мы – ты и я. – В глазах его поселилась обида. Я смотрю на него, и мне хочется сжаться в комочек, спрятаться где-нибудь и умереть. – Что же ты делаешь? – в отчаянии спрашивает он. – И о чем ты думаешь?
И я понимаю, что это не риторические вопросы.
Он ждет от меня ответа.
Он стоит на месте и ждет. Ждет, когда я заговорю, а все остальные наблюдают за нами, как будто мы разыгрываем перед ними интересную сценку из спектакля. Я не могу поверить, что он нарочно выставил меня в таком неприглядном виде. Вот прямо здесь и сейчас. Перед всеми моими друзьями.
И перед Уорнером.
Я пытаюсь встретиться с ним взглядом, но тут же понимаю, что не смогу долго смотреть в его глаза.
– Я не хочу больше жить в страхе, – говорю я, надеясь только на то, что голос у меня сейчас звучит достаточно громко и ровно. – И я должна сражаться. Мне казалось, что наши желания совпадают.
– Нет. Я хотел тебя, – говорит он, и я понимаю, что ему тоже необходимо приложить усилия к тому, чтобы голос не дрожал. – Вот и все, что мне было нужно. С самого начала, Джульетта. Ты была моим желанием и моей целью. Я хотел только тебя.
Я ничего не могу ответить ему.
Я не могу произнести ни слова.
Я не могу выдавливать из себя слова, потому что не хочу разбивать ему сердце. Но он продолжает ждать, он ждет и смотрит на меня. Наконец мне удается выдохнуть фразу:
– А мне требуется больше.
Потом я говорю уже более спокойно:
– Я тоже хотела быть с тобой, Адам. Но мне требуется больше, чем только это. Я должна быть свободной. Пожалуйста, попытайся понять меня…
– Остановись! – взрывается Адам. – Не заставляй меня слушать тебя, потому что я не хочу разбираться в этой куче дерьма! – кричит он. – Я не могу больше иметь с тобой дел. – Он хватает свою куртку с дивана, распахивает дверь и громко захлопывает ее за собой.
На секунду в комнате воцаряется полная тишина.
Я хочу убежать вслед за ним.
Кенджи хватает меня за пояс и рывком останавливает. Потом переводит на меня тяжелый взгляд:
– Я сам позабочусь о Кенте. А ты оставайся здесь и постарайся навести порядок в той неразберихе, которую ты тут устроила, – говорит он, многозначительно поглядывая в сторону Уорнера.
Я шумно сглатываю, но ничего ему не отвечаю.
И только когда Кенджи исчезает за дверью, я поворачиваюсь к остальным членам нашего маленького общества. И пока я подбираю правильные слова, чтобы обратиться к своим друзьям, внезапно в тишине раздается голос, который я сейчас меньше всего ожидала услышать.
– А, это вы, мисс Феррарс, – произносит Касл. – Это хорошо, что вы вернулись. С вами всегда было как-то намного веселее.
Иан смотрит на него и вдруг начинает открыто рыдать от счастья.
Все мгновенно собираются вокруг Касла. Джеймс тут же набрасывается на него, чуть не вышибая несчастного с кресла. Иан отталкивает их всех по очереди, чтобы не подходили слишком близко. Касл улыбается и даже посмеивается немного. Наконец-то он становится похож на того человека, которого я знала раньше.
– Я в порядке, – говорит он, но слова произносит с трудом, как будто для этого ему требуется приложить огромные усилия. – Огромное спасибо вам за вашу заботу. Но я скоро поправлюсь. Мне просто требуется для этого еще немного времени, вот и все.
Я встречаюсь с ним взглядом, но приближаться мне почему-то страшновато.
– Пожалуйста, – обращается Касл к Алии и Уинстону, поскольку они стоят ближе всего. – Помогите мне подняться. Мне хочется поприветствовать нашего последнего гостя.
Но сейчас он имеет в виду не меня.
Касл поднимается на ноги, испытывая при этом определенные трудности, даже несмотря на то что сейчас каждый из присутствующих пытается хоть как-то помочь ему. Все в комнате начинают чувствовать себя по-другому, и от этого в комнате становится светлее и легче. Я и предположить не могла, как болезнь Касла сказывается на самочувствии каждого из моих друзей. Причем в буквальном смысле.
– Мистер Уорнер, – произносит Касл, устремляя взгляд на визитера через всю комнату. – Как мило с вашей стороны присоединиться к нам.
– Но я не собираюсь присоединяться ни к кому из…
– Я всегда чувствовал, что так оно и получится, – не слушает его Касл и улыбается. – И мне это очень приятно.
Уорнер сдерживается, чтобы не закатить в отчаянии глаза к потолку.
– Вы уже можете опустить пистолеты, – говорит ему Касл. – Обещаю, что буду строго присматривать за ними в ваше отсутствие.
Мы все поднимаем глаза к потолку. Я слышу, как вздыхает Уорнер. И уже в следующее мгновение все пистолеты плавно опускаются вниз и аккуратно укладываются один за другим на ковер.
– Очень хорошо, – удовлетворенно констатирует Касл. – А теперь прошу извинить меня, но я чувствую, что мне необходимо принять душ. Надеюсь, вы не сочтете за грубость мое поведение, но мне нужно вас покинуть, – добавляет он. – К тому же у меня сложилось впечатление, что в ближайшее время мы с вами будем часто видеться.
Уорнеру приходится только стиснуть зубы вместо ответа.
Касл улыбается.
Уинстон и Брендан помогают Каслу дойти до ванной, а Иан радостно выкрикивает им вслед, что сейчас же подыщет свежий комплект белья. В комнате остаемся только я, Уорнер, Джеймс, Алия и Лили.
– Джульетта? – Уорнер вопросительно смотрит на меня.
Я устремляю взгляд на него.
– Можно поговорить с тобой наедине? С глазу на глаз?
Я колеблюсь.
– Вы можете поговорить в моей комнате, – вмешивается Джеймс. – Я не против.
Я смотрю на него и понимаю, что он в очередной раз сильно удивляет меня. Этот мальчик предоставляет свое личное пространство с такой легкостью для таких, как я и Уорнер! Особенно это странно, если учесть, как только что вел себя его старший брат.
– С Адамом будет все в порядке, – говорит мне Джеймс, и у меня снова создается такое впечатление, будто он читает мои мысли. – Он просто здорово напряжен. Постоянно беспокоится, волнуется, и ему есть о чем. Он же понимает, что очень скоро у нас кончится еда и все остальное, что требуется для нормальной жизни.
– Джеймс…
– Да все нормально, – отмахивается мальчик. – А я пока побуду тут с Алией и Лили.
Я смотрю на девушек, но по их лицам ничего понять не возможно. Алия чуть заметно и сочувственно улыбается мне. Лили внимательно смотрит на Уорнера, словно измеряя его взглядом.
Я вздыхаю и наконец уступаю.
Затем я следую за Уорнером в небольшое помещение, одновременно являющееся комнатой Джеймса и складом провизии, и закрываю за собой дверь.
Он не хочет терять времени и сразу начинает:
– Почему ты призываешь своих друзей присоединиться к нам? Я же сказал, что не хочу с ними сотрудничать.
– Но как ты вообще меня нашел? – отвечаю я ему вопросом на вопрос. – Я даже не нажимала на кнопку пейджера, который ты мне передал.
Уорнер внимательно изучает меня, его зеленые глаза словно впиваются в меня, как будто он хочет прочитать все то, о чем я сейчас думаю. Но его взгляд сильнее меня, очень скоро я просто отвожу глаза в сторону, и при этом чувствую себя почему-то более свободной.
– Это простая дедукция, – наконец объясняет он. – Кент из вашей группы был единственным, обладающим жильем вне «Омеги пойнт». Значит, только здесь они и могли остановиться, чтобы не вызвать подозрений. Ну, вот поэтому я первым делом и отправился сюда. – Он чуть заметно покачал головой. – В противоположность твоим мыслям, любовь моя, я отнюдь не идиот.
– Я никогда не считала тебя идиотом, – удивленно произношу я. – Я думала, что ты сумасшедший. Но только не идиот. – Я еще колеблюсь, потом признаюсь: – Я вообще-то считала, что ты гениален, и всегда мечтала уметь рассуждать, как ты. – Я отвожу взгляд в сторону, потом снова смотрю на него, думая о том, что надо бы сначала научиться почаще держать рот закрытым.
Лицо Уорнера проясняется. Он улыбается, и вокруг его глаз образуются крохотные морщинки, как будто сейчас он решил развлечься. При этом он заявляет мне:
– Я не хочу, чтобы твои друзья были в моей команде. Они мне не нравятся.
– А мне все равно.
– Но они будут только тормозить наш процесс.
– Они дадут нам преимущество, – настаиваю я. – Я знаю, что ты думаешь, будто в «Омеге пойнт» они занимались совсем не тем, чем было нужно, но зато они умеют выживать. И у каждого из них есть уникальный талант.
– Они полностью сломлены.
– У них случилось большое горе, – напоминаю я, начиная раздражаться. – Не стоит их недооценивать. Касл по природе лидер, – говорю я. – Кенджи – гений и отличный боец. Да. Иногда он ведет себя как самый настоящий кретин, но ты, как никто другой, понимаешь, что это все только чистой воды показуха. Он, как мне кажется, умнее всех нас, вместе взятых. Кроме того, Уинстон и Алия могут сконструировать для нас любое приспособление, какое только может понадобиться – лишь бы был исходный материал. Лили обладает невероятной фотографической памятью. Брендан творит чудеса с электричеством, а Уинстон способен удлинять свои конечности на огромные расстояния. Иан… – Тут я останавливаюсь. – Ну, Иан… наверняка тоже умеет делать что-то особенное.
Уорнер усмехается, потом его улыбка постепенно исчезает с лица. Я не понимаю, что означает его выражение лица.
– А Кент? – наконец спрашивает он.
Я чувствую, что начинаю бледнеть:
– А что с ним такое?
– Он чем отличается?
Я колеблюсь, прежде чем ответить:
– Адам хороший солдат.
– И это все?
Сердце у меня начинает очень громко стучать. Слишком уж громко.
Уорнер отводит взгляд, потом его голос и выражение лица становятся нейтральными, не выражающими абсолютно ничего.
– Тебе он не безразличен.
Я понимаю, что это не вопрос, а самое настоящее утверждение.
– Да, – с трудом выговариваю я. – Конечно, не безразличен.
– И что ж это означает, если выражаться точнее?
– Я не понимаю, что ты имеешь в виду, – тут же лгу ему.
Уорнер смотрит на стену и держится хладнокровно. Глаза его не показывают его истинных мыслей и настроения.
– Ты его любишь?
В этот момент я чувствую, что буквально остолбенела.
Я даже представить себе не могу, чего ему стоило задать этот вопрос вот так, напрямик. Не могу не восхититься его храбростью.
Но только почему-то именно сейчас я впервые не понимаю, что я должна ответить. Если бы этот вопрос мне был задан неделю или две назад, я бы ответила на него без колебаний. Я твердо знала, что определенно люблю Адама, и мне было бы ничуточки не страшно признаваться в этом. Но теперь я даже не могу с уверенностью сказать, что вообще понимаю, что такое любовь и что это значит – любить человека. Правда ли то, что я действительно любила Адама? Может быть, это чувство было просто смесью глубокой привязанности и физического влечения. Потому что, если бы я любила его – по-настоящему любила, – стала бы я сомневаться в этом сейчас? Смогла бы я так просто отстраниться от него и уйти из его жизни? Забыть про его боль?
Я так часто думала об Адаме в последние недели, постоянно волновалась, и на то были причины: то его тренировки, то известия об отце… Но вот только теперь я не знаю, происходило ли это от любви или просто из чувства вины и жалости. Он ведь бросил все на свете из-за меня, потому что искренне хотел быть только со мной. Но даже если мне сейчас и очень больно все это сознавать, я понимаю, что не могла бы уже сбежать, чтобы быть только с ним. Главной моей причиной был не Адам. Не он стал движущей силой для побега.
Я сбежала ради себя самой. Я хотела быть свободной.
– Джульетта…
Нежный шепот Уорнера возвращает меня в реальность, я сосредотачиваюсь на происходящем сейчас, в данную минуту. Но мне страшно обсуждать то, что я только что поняла про себя.
Я встречаюсь взглядом с ним:
– Что такое?
– Ты его любишь? – снова спрашивает он, на это раз тише.
И мне приходится заставить себя произнести эти слова, которые, как я думала раньше, я не произнесу никогда в жизни:
– Я не знаю.
Уорнер закрывает глаза.
Он выдыхает, и я замечаю напряжение во всем его теле. Я определяю это по плечам, по линии его подбородка, а когда он снова устремляет на меня взгляд, я вижу, что его глаза полны всего невысказанного, мыслей и чувств, чего раньше я никогда не замечала. В них прячется правда, в которой он раньше, возможно, не признавался даже себе самому. Здесь собрано все самое невероятное и невозможное наряду с чувствами, обладать которыми, как я считала раньше, он просто не мог. Все его тело постепенно расслабляется. Сейчас он должен испытывать невообразимое облегчение.
Я не знаю этого парня, стоящего сейчас возле меня. Он для меня – самый настоящий незнакомец. Я бы, наверное, никогда и не встретилась с такого рода человеком, если бы только мои родители не отказались от меня и не запрятали меня подальше.
– Джульетта, – шепчет он.
Только теперь я понимаю, как близко он стоит. Я бы могла прижаться лицом к его шее, если бы захотела. Или положила руки ему на грудь.
Если бы захотела.
– Я бы очень хотел, чтобы ты вернулась со мной, – говорит он.
– Я не могу, – говорю я, ощущая, как быстро у меня заколотилось сердце. – Я должна оставаться здесь.
– Но это нецелесообразно, – уверяет меня он. – Нам надо разрабатывать стратегию, составлять план действий. На это может уйти много дней…
– А у меня уже есть план.
Его брови удивленно приподнимаются, а я наклоняю голову набок и пристально смотрю на него, после чего направляюсь к двери.
По другую ее сторону меня уже ждет Кенджи.
– Какого черта? Что вы двое вообще тут делаете? – требует он ответа. – Ну-ка, шевелите попами и быстро мотайте отсюда! Немедленно!
Я быстро направляюсь в гостиную, стараясь увеличить расстояние между собой и всем тем, что сейчас творится в моей голове, когда Уорнер подходит так близко. Мне нужен свежий воздух. Мне нужен новый мозг. Я сейчас выпрыгну прямо из окна, оседлаю дракона и умчусь верхом на нем куда-нибудь очень-очень далеко.
Но когда я поднимаю взгляд и стараюсь успокоиться, я вижу Адама, так же внимательно смотрящего на меня. Он часто моргает, как будто ему не хочется видеть то, что он видит сейчас, и я понимаю, что начинаю стремительно краснеть. Очень странно еще и то, что я не рванулась сразу же в туалет, а продолжаю стоять на месте.
– Адам, – слышу я свой собственный голос. – Нет, все совсем не так, как ты мог бы…
– Я даже разговаривать сейчас с тобой не могу. – Он качает головой, голос его сдавлен. – Я даже не желаю находиться рядом с тобой…
– Прошу тебя, – пытаюсь продолжать я, – мы просто беседовали…
– Что ты хочешь мне этим сказать? Просто беседовали? Один на один, да еще в комнате моего брата?! – В руках он держит свою куртку. Бросает ее на кушетку. Смеется так, как будто разум вдруг покинул его. Проводит пятерней по волосам, потом смотрит в потолок. Переводит взгляд на меня. – Что тут вообще происходит, Джульетта? – спрашивает он, крепко сжимая зубы. – Что происходит вот прямо сейчас, в эту минуту?
– Может быть, мы поговорим с тобой об этом наедине…
– Нет. – Грудь его взволнованно вздымается. – Я хочу говорить сейчас. И мне плевать, кто еще нас услышит.
Мой взгляд перебегает на Уорнера в ту же секунду. Он прислонился к стене возле двери в комнату Джеймса, непринужденно скрестив руки на груди. И сейчас он смотрит на Адама спокойно, но с нескрываемым интересом.
Внезапно Уорнер замирает, как будто чувствует на себе мой взгляд.
Он смотрит на меня ровно две секунды и отводит глаза в сторону. Похоже, еще немного – и он рассмеется.
– Почему ты все время пялишься на него? – сверкая глазами, вопрошает Адам. – Почему ты вообще смотришь в его сторону? Почему тебя интересует свихнувшийся психо…
Как же я устала от всего этого!
Мне надоели эти бесконечные секреты и еще постоянные колебания внутри меня самой, это нескончаемое чувство вины и смущение, которое меня переполняет в обществе этих братьев. Но больше всего меня достает этот злющий Адам, который сейчас стоит передо мной.
Я пытаюсь поговорить с ним, но он меня не слышит, пытаюсь успокоить его, но он сам нападает на меня. Я пытаюсь быть с ним предельно откровенной, но он все равно не верит мне. У меня кончается терпение, я больше не знаю, что еще можно с ним поделать.
– Да что же на самом деле происходит между вами, ребята? – спрашивает меня Адам. – Что происходит на самом деле, Джульетта? Мне только очень нужно, чтобы ты перестала мне врать…
– Адам, – прерываю я его, сама удивляясь тому, насколько спокойно при этом звучит мой голос. – Мы должны обсудить с тобой очень многое. Но не это, – твердо говорю я. – Нашими личными проблемами я не собираюсь ни с кем делиться.
– Значит, ты признаешься, что они все-таки существуют, – заявляет он, становясь при этом еще злее. – И между вами происходит что-то не то…
– Какое-то время, наверное, все действительно было как-то не так, – измучившись, вынуждена согласиться я. – Но сейчас я даже не хочу вспоминать…
– Ну все правильно, как только мы перевезли этого кретина назад в «Омегу пойнт», – кивает Адам, поворачивается к Кенджи и, гневно сверкая глазами, продолжает: – Это ведь была твоя затея…
– Послушай, только вот не надо вмешивать меня в ваши отношения и неразбериху, ладно? – протестует Кенджи. – Не надо обвинять меня в своих промахах.
– У нас все было прекрасно, пока она не начала проводить массу времени в обществе вот с этим… – начинает Адам.
– Она проводила времени с ним не меньше, пока жила на базе, если ты успел обратить на это внимание, умник…
– Стоп! Пожалуйста, постарайтесь понять, что Уорнер здесь потому, что хочет нам помочь. Он только и мечтает о том, как бы свергнуть Оздоровление и убить Верховного, так же как и мы все… Он нам больше не враг…
– Он собирается нам помочь? – Адам округляет глаза, пытаясь изобразить крайнее удивление. – То есть еще раз помочь, как в тот раз, когда он многое наобещал, в том числе и то, что готов сражаться на нашей стороне? Ну как раз перед тем, как он сбежал из «Омеги пойнт». – Адам смеется, он не верит ни единому моему слову. – И ты вот взяла и приняла всю эту чушь за истину?..
– Ему пришлось немного схитрить, Адам, я же не настолько глупа, чтобы…
– Ты уверена?
– Что? – До меня не сразу доходит, что он только что оскорбил меня.
– Я спросил тебя, уверена ли ты в том, что не глупа! – огрызается он. – Потому что сейчас ты себя ведешь как самая настоящая дура. Вот поэтому я и не знаю, стоит ли мне доверять твоим суждениям и выводам.
– Да что с тобой не так?
– Это с тобой что не так?! – кричит он в ответ, сверкая глазами. – Ты так себя не ведешь. Ты так не поступаешь. Ты стала как будто совершенно другой личностью…
– Я? – Тут уже я не выдерживаю и повышаю на него голос. Я столько времени пыталась сдерживаться, но теперь чувствую, что силы мои на исходе. Значит, он уверен в том, что хочет говорить об этом в присутствии всех остальных?
Чудесно.
Значит, мы будем говорить при всех.
– Если я изменилась, – начинаю я, – то же самое можно сказать и о тебе. Потому что Адам, которого я помню, это добрый и нежный парень, который никогда бы не позволил себе оскорбить меня подобным образом. Я понимаю, что в последнее время тебе пришлось пережить очень многое, и я стараюсь тебя понять, предоставить тебе личное пространство. Но ведь последние три недели были тяжелыми для всех нас. Мы все потрясены случившимся, по при этом не стараемся унизить друг друга. Мы не стремимся причинить боль другим. А ты не можешь нормально себя вести даже с Кенджи, – продолжаю я. – Вы же с Кенджи были лучшими друзьями, разве ты забыл? Теперь же всякий раз, когда он пытается пошутить, чтобы немного встряхнуть тебя, ты смотришь на него так, будто готов буквально убить, разорвать на части. И я не понимаю, почему это происходит…
– Ты готова защищать всех, ты вступишься за любого в этой комнате. Но только не за меня, да? – спрашивает Адам. – Ты так полюбила Кенджи, вы ведь столько времени проводили вместе с этим – черт его побери – Кенджи!..
– Но он мой друг!
– А я твой бойфренд!
– Нет, – говорю я. – Уже нет.
Адама начинает трясти, он крепко сжимает кулаки.
– Я даже сейчас не могу тебе поверить.
– Мы расстались, Адам, – твердо произношу я. – Мы порвали отношения месяц назад.
– Конечно, – подтверждает он. – Мы порвали их только потому, что ты сама сказала, будто любишь меня и не хочешь делать мне больно. Будто ты не желаешь навредить мне.
– Так оно и есть, – говорю я. – Я не хочу причинять тебе боли. И никогда не хотела.
– Ну а что же тогда, по-твоему, ты делаешь со мной сейчас? – кричит он.
– Я уже не знаю, как с тобой разговаривать, – отвечаю я и в отчаянии мотаю головой. – Я не понимаю…
– Да ты вообще ничего не понимаешь, – огрызается Адам. – Ты не понимаешь меня, ты не понимаешь себя. И ты тем более не понимаешь, что ведешь себя как глупый ребенок, который позволил какому-то психопату хорошенько промыть себе мозги.
Похоже, время остановилось.
Все, что я хотела и хочу сказать, все начинает принимать некую форму, падая на пол, растекаясь там и пытаясь собраться снова. Абзацы выстраиваются вокруг меня стенами, закрывая вид, они соединяются вместе, когда подходят друг другу, слепливаются один с другим и не оставляют мне пути для отступления. А пустые места между невысказанными словами карабкаются мне в рот, проникают вниз по горлу в грудь, заполняя меня своей пустотой. Я становлюсь легкой, такой легкой, что могу улететь отсюда прочь.
Я дышу.
Очень тяжело.
И тут раздается ясный голос.
– Вы уж простите, что я перебиваю, – говорит Уорнер, выступая вперед, – но дело в том, Джульетта, что мне пора уходить. Ты уверена в том, что хочешь оставаться тут?
Я застываю, словно вмерзла в пол навсегда.
– Пошел вон! – орет Адам. – Пошел вон к черту из моего дома, кусок дерьма! И не вздумай возвращаться.
– Что ж, – замечает Уорнер, склонив немного голову в мою сторону. – Это хоть и неважно, но, похоже, у тебя не остается выбора. – Он протягивает мне руку. – Пошли?
– Нет, ее ты никуда отсюда не уведешь, – поворачивается к нему Адам. – Она с тобой не пойдет и сотрудничать тоже не будет. А теперь пошел вон.
– Адам, ПРЕКРАТИ. – Мой голос звучит злее, чем предполагалось, но я более не в силах сдерживаться. – Мне не требуется получать твое разрешение. Я не буду жить вот так. И не собираюсь больше ни от кого прятаться. Тебе не надо идти со мной, тебе даже не требуется меня понимать, – говорю я. – Но если бы ты меня любил, то не стал бы стоять у меня на пути.
Уорнер улыбается.
Адам замечает это.
– Ты что-то хотел сказать? – обращается Адам к Уорнеру.
– Боже, конечно, нет, – отвечает Уорнер. – Джульетте вовсе не требуется моя помощь. И еще вот что: может быть, ты этого еще и не заметил и не осознал, но для всех остальных совершенно очевидно. Ты проиграл свой бой, Кент.
Адам срывается.
Он бросается вперед, отводит назад кулак, чтобы ударить, и все это происходит так быстро, что я успеваю только открыть рот. И тут же слышится какой-то треск.
Кулак Адама застывает в нескольких сантиметрах от лица Уорнера. Уорнер поймал его рукой.
Адам удивлен. Он молчит, но все его тело лихорадит нерастраченной энергией. Уорнер наклоняется ближе к лицу своего брата и шепчет:
– Ты же не собираешься сражаться со мной, идиот. – В следующее мгновение он резко отбрасывает Адама назад, да так стремительно, что тот едва успевает удержать равновесие, чтобы не свалиться на пол.
Адам выпрямляется. Быстро пересекает комнату, снова приближаясь к Уорнеру… Сейчас он стал еще злее.
Кенджи пытается задержать его.
Адам кричит на Кенджи и требует, чтобы тот его отпустил, и Кенджи тоже рывком возвращает Адама на середину комнаты. Потом он каким-то образом умудряется открыть входную дверь и вместе с Адамом исчезает за ней.
Дверь со стуком захлопывается за ними обоими.
«Джеймс!» – неожиданно вспоминаю я.
Я резко поворачиваюсь, чтобы отыскать его где-нибудь поблизости, и если это так, то мне остается лишь надеяться, что он спокойно перенес эту сцену. Но тут я замечаю, что Лили позаботилась о нем раньше и уже успела отправить мальчика в его комнату.
Все остальные в молчании смотрят на меня.
– Что это было такое, черт побери? – первым тишину нарушает Иан.
Он, Брендан и Уинстон смотрят на меня, раскрыв рты. Алия стоит в сторонке, обхватив себя руками. Касл, наверное, еще не вышел из ванной.
Кто-то трогает меня за плечо, и я от неожиданности вздрагиваю.
Это Уорнер.
Он наклоняется к моему уху и говорит так тихо, что слышать его могу только я одна:
– Я уже опаздываю, любовь моя. Мне действительно нужно возвращаться на базу. – Пауза. – Прости, что я вынужден спросить тебя еще раз: но все же, ты уверена, что тебе хочется оставаться здесь?
Я встречаюсь с ним взглядом и киваю.
– Мне необходимо поговорить с Кенджи, – объясняю я. – Я уже не знаю, что думают и чувствуют все остальные, но мне не хотелось бы начинать все это без Кенджи. – Я колеблюсь, потом добавляю: – То есть, конечно, я могу справиться и без него, если придется. Но мне бы этого не хотелось.
Уорнер понимающе кивает. Сейчас он смотрит куда-то мимо меня в дальнюю точку комнаты. – Ясно. – Он чуть заметно хмурится. – Надеюсь, настанет когда-нибудь тот день, когда ты все же объяснишь мне, что ты находишь в нем такого привлекательного?
– В ком? В Кенджи?
И снова кивок.
– А, это. – Я удивлена и часто моргаю. – Он мой лучший друг.
Уорнер удивленно приподнимает брови, глядя на меня.
– С этим может возникнуть проблема? – спрашиваю я и смотрю на него в ожидании ответа.
Он разглядывает свои ладони, потом качает головой.
– Конечно, нет, – тихо произносит Уорнер и прокашливается. – Значит, я приду завтра. Время – тринадцать часов.
– Тринадцать часов… начиная от этого момента?
Уорнер смеется и смотрит на меня.
– Ровно в час дня.
– Хорошо.
И он снова заглядывает мне в глаза. Улыбается чуть дольше, чем следует, потом поворачивается и уходит, не сказав напоследок никому ни единого слова.
Иан опять уставился на меня с раскрытым ртом.
– Я… ну, понятно, я в смущении, – часто моргая, замечает Брендан. – Но… что тут вообще произошло? Он что же – улыбался тебе? Искренне улыбался?
– А мне показалось, что он влюблен в тебя, – хмурится Уинстон. – Но это, наверное, потому, что у меня голова еще не до конца прошла, правда, и все в ней до сих пор путается, да?
Я пялюсь на стену, не сводя с нее глаз.
Кенджи резко распахивает входную дверь.
Заходит к нам.
Он один.
– Ты, – говорит он мне, щуря глаза. – Выметайся отсюда. Вместе со мной, – вдруг добавляет он и заканчивает: – Нам надо серьезно поговорить.
Еле передвигая ногами, приближаюсь к двери. Кенджи тут же хватает меня за руку выше локтя и тянет наружу. Перед тем как выйти из комнаты, он поворачивается и кричит оставшимся:
– Сообразите себе какой-нибудь ужин.
Мы стоим на площадке сразу за дверью дома, где живет Адам, и только сейчас я замечаю, что наверх тут тоже ведет какая-то лестница. Куда, мне пока неизвестно.
– Пошли, принцесса, – говорит Кенджи. – Иди за мной.
И мы начинаем подъем.
Четыре, пять пролетов. Может быть, их уже восемь. Или даже пятьдесят. Я понятия не имею. Мне известно только одно: когда мы доходим до крыши, я понимаю, что окончательно выдохлась, и меня это сильно смущает.
Когда я начинаю дышать как нормальный человек, пробую оглядеться.
Невероятно.
Мы находимся на крыше, на свежем воздухе, где весь мир черный, кроме звезд и щепочки-луны, которые кто-то повесил где-то очень далеко. Иногда я задумываюсь над тем, а остались ли там, в вышине, другие планеты, и если да, то как они ведут себя после всего того, что произошло здесь? Может быть, нам стоило бы в чем-то поучиться друг у друга.
Ветер крутится вокруг нас, и я начинаю дрожать, пока тело привыкает к такой низкой температуре.
– Иди сюда, – велит мне Кенджи. Он приглашает меня к самому краю крыши, сам присаживается, свесив ноги в неизвестность, которая в любой момент может стать его кратчайшим путем к смерти. – Не волнуйся, – сразу заявляет он, заметив выражение моего лица. – Все будет нормально. Я много раз тут уже сидел.
Когда я наконец устраиваюсь рядом с ним, я осмеливаюсь заглянуть вниз. Мне кажется, что ноги у меня свисают с крыши мира. Кенджи по-дружески обхватывает меня одной рукой. Потирает мне плечо, чтобы я поскорее согрелась.
– Ну и как? – начинает он. – Когда же все случится? Ты уже установила для себя точную дату?
– Что? – удивляюсь я. – Какую дату?
– Ну, месяц и число, когда ты перестанешь наконец быть такой дурочкой, – бросает он и очень строго смотрит на меня.
– А-а-а… – Я вся съеживаюсь. – Ну, этого, наверное, не произойдет никогда.
– Да, тут ты, скорее всего, права.
– Заткнись.
– А знаешь что? – говорит Кенджи. – Я сейчас и сам понятия не имею, где находится Адам.
Я напрягаюсь и выпрямляюсь:
– Он в порядке?
– Да, все будет хорошо, – вздохнув, кивает Кенджи. – Он просто здорово разозлился. И обиделся. И смутился. Ну, в общем, эмоции его захлестнули и все такое прочее.
Я снова опускаю взгляд. Кенджи привлекает меня к себе, прижимает плотнее. Я спокойно кладу голову ему на грудь.
Минуты воспоминаний пробегают между нами. Наконец он первым нарушает тишину:
– А я действительно думал, что у вас, ребята, крепкие отношения.
– Да, – шепчу я, – я тоже поначалу так считала.
Еще несколько секунд словно спрыгивают с края крыши.
– Я такая ужасная личность, – негромко заявляю я.
– Ну-ну, – вздыхает Кенджи.
Я начинаю стонать. Потом закрываю лицо руками.
Кенджи снова вздыхает:
– Не волнуйся. Кент сам был порядочным болваном, не меньше тебя. – Он набирает в легкие воздуха. – Но, черт побери, принцесса. – Кенджи внимательно смотрит на меня, чуть заметно качает головой и снова устремляет взгляд в ночь. – Уорнер? Это ты серьезно?!
Я поднимаю на него взгляд:
– Это ты о чем сейчас?
Кенджи удивленно приподнимает брови:
– Я точно знаю, что ты девушка не глупая, поэтому веди себя соответственно.
Я закатываю глаза:
– Я больше не хочу даже разговаривать на эту тему…
– Мне все равно, хочешь ты обсуждать это или не хочешь. Тебе все равно придется со мной поговорить. Ты не можешь вот просто так взять и влюбиться в Уорнера, а должна сказать мне, почему это произошло. Я должен убедиться в том, что он не вшил тебе в мозги чип или еще что-то в этом роде.
Я молчу, и так проходит почти что целая минута.
– Я не влюбилась в Уорнера, – спокойно отвечаю я.
– Ну конечно.
– Нет, – настаиваю я. – Я просто… – тут я вздыхаю. – Я сама не знаю, что со мной происходит.
– Это называется «гормоны».
Я бросаю на него укоряющий взгляд:
– Я серьезно говорю…
– Я тоже. – Он наклоняет голову набок. – Ну, в общем, тут замешана биология и все такое. Это объясняется с научной точки зрения. Может быть, твои женские части организма сбиты с толку, если говорить о науке.
– Женские части организма?!
– Ну прости. – Он делает вид, что обижается на меня. – Мне, что же, называть эти анатомические термины, как и полагается? Потому что твои женские части организма лично меня ничуть не пугают…
– Нет уж, спасибо. – Я пытаюсь засмеяться, моя попытка развеять грусть тут же растворяется в последующем вздохе.
Боже, все меняется…
– Он просто… совершенно другой, – слышу я свой собственный голос. – Уорнер. Он совсем не такой, каким вы, ребята, привыкли его считать. Он милый. И добрый. А его отец ужасно с ним обращался. Ты даже представить себе не можешь… – Тут я замолкаю, вспоминая шрамы, которые я видела на спине Уорнера. – Но самое главное… Я не знаю. – Я смотрю в темноту. – Он правда… верит в меня. – Я перевожу взгляд на Кенджи. – Разве это звучит глупо?
Кенджи смотрит на меня с сомнением:
– Адам тоже верит в тебя.
– Да. – Я продолжаю смотреть в темноту. – Наверное.
– Что это значит – «наверное»? Он вообще считает, что ты самая лучшая. Ты – богиня, это же ты придумала воздух и все остальное, да?
Я почти улыбаюсь:
– Я не знаю, какую версию меня самой любит Адам. Я теперь другая, я не такая, какой была тогда, в школе. Я уже совсем не та девочка. А ему, наверное, хочется именно ту, – говорю я, снова глядя на Кенджи. – Мне кажется, он хочет по-прежнему считать меня той самой девочкой, которая почти никогда не разговаривает и большую часть времени проводит в страхе. Ну, такая девочка, которую он должен защищать и о которой надо постоянно заботиться. Я не уверена в том, нравлюсь ли я ему такая, какой стала сейчас. Не знаю, сможет ли он принять меня такой.
– Значит, как только ты раскрыла рот, ты просто разрушила все его мечты, да?
– Я сейчас тебя с крыши столкну.
– Ну конечно. Кажется, я начинаю понимать, почему ты можешь не понравиться Адаму.
Я только закатываю глаза.
Кенджи смеется. Ложится на спину и увлекает меня за собой. Теперь вокруг нас одно только небо. Как будто меня уронили в бочонок с чернилами.
– Знаешь, а в этом есть свой смысл, – наконец заявляет Кенджи.
– В чем именно?
– Я и сам еще толком не понял. Ну, то есть ты ведь почти всю жизнь провела взаперти, так? И у тебя, соответственно, не могло быть много парней, с которыми ты могла бы мутить и постоянно до них дотрагиваться.
– ЧТО?!
– Короче, Адам оказался первым парнем, который… обошелся с тобой достаточно мило. Да он вообще был первым человеком во всем мире, который нормально к тебе отнесся. И он может дотрагиваться до тебя. Кроме того, он не такой уж и урод. – Он молчит и добавляет: – Нет, я тебя ни в чем не обвиняю. Тяжело чувствовать себя одиноким. Нас всех иногда охватывает отчаяние.
– Ну допустим, – медленно отвечаю я.
– Я просто хочу сказать вот что, – говорит Кенджи. – Становится понятным, почему ты в него влюбилась. Просто по умолчанию, так сказать. Если не в него, тогда в кого еще?! У тебя всегда был весьма ограничен выбор возможностей.
– Ну да, – еще тише произношу я. – Вот именно. По умолчанию. – Я пытаюсь засмеяться, но у меня из этого ничего не получается. Я шумно сглатываю, меня переполняют эмоции, горло перехватывает. – Иногда мне кажется, я вообще перестаю понимать, что происходит в действительности, а что мне только мерещится.
– То есть?
Я качаю головой и шепчу, скорее обращаясь к себе самой:
– Я и сама не знаю.
Наступает долгая пауза.
– Ты его на самом деле любила?
Я колеблюсь, прежде чем ответить. Что я сейчас должна сказать ему: «Думаю, что да?» Или: «Я не знаю?» Я вздыхаю и говорю:
– А возможно такое, что ты сначала любишь человека, а потом перестаешь его любить? Теперь мне кажется, что я вообще не знаю даже, что такое любовь.
Кенджи шумно выдыхает. Проводит ладонью по волосам.
– Вот дерьмо-то! – бормочет он себе под нос.
– А ты сам когда-нибудь любил? – спрашиваю я и поворачиваюсь на бок, чтобы видеть его.
Он уставился в небо, и я замечаю, что он часто моргает.
– Не-а.
Я снова перекатываюсь на спину и разочарованно вздыхаю:
– А, понятно.
– Это печально, – констатирует Кенджи.
– Ага.
– Даже очень.
– Ага.
– И все же, скажи мне снова, почему же тебе так нравится Уорнер? Он что же, полностью раздевался перед тобой или как-то еще сумел тебя поразить?
– Что?! – задыхаюсь я. Как хорошо, что сейчас вокруг темно, и он не заметит, как я краснею. – Нет, – быстро добавляю я. – Нет, он…
– Черт, принцесса, я же не знал! – смеется он.
Я пихаю его в руку у плеча.
– Эй, поосторожнее со мной! – возмущается он, потирая больное место. – Я же слабее тебя!
– Ничего, я теперь в состоянии контролировать себя, – утверждаю я, разглядывая бесконечное небо. – Я могу управлять уровнем своей силы.
– Это хорошо. Как только в мире все наладится, я обязательно куплю тебе воздушный шарик.
– Спасибо, – удовлетворенно отвечаю я. – Ты хороший учитель.
– Я хорош во всем, – замечает он.
– И скромен.
– И симпатичен.
Я едва сдерживаю смех.
– Но ты так и не ответила на мой вопрос, – напоминает мне Кенджи. Он меняет позу. Подкладывая сложенные руки под голову. – Чем тебе понравился этот богатенький мальчик?
Я шумно выдыхаю, сосредотачивая взгляд на самой яркой звезде ночного неба.
– Мне нравится, как я себя чувствую в его обществе, – спокойно начинаю я. – Уорнер считает, что я сильная и умная и весьма способная, и он действительно ценит мое мнение. Я чувствую себя равной рядом с ним, как будто я могу сделать все то, что может сделать он. И даже больше. А если у меня получается совершить что-то невероятное, его это даже не удивляет. Он как будто уверен во мне и ожидает именно такого эффекта. Он не считает меня слабенькой хрупкой девочкой, которую надо постоянно оберегать.
Кенджи фыркает.
– Это потому, что ты никакая не хрупкая, – говорит он. – Наоборот, всех остальных надо тщательно оберегать от тебя. Ты же как дикий необузданный зверь, – продолжает он и добавляет: – Ну то есть при этом еще и очень умный и хитрый зверь. Маленький такой звереныш, который способен разорвать и расколоть все на свете, который сотрясает всю планету и вытягивает жизненные соки из людей.
– Как мило.
– Да пожалуйста, сколько угодно.
– Представляю себе.
– Значит, – подытоживает Кенджи, – тебе он просто нравится как личность, да?
– Что?
– Ну вот все это, – пытается объяснить мне Кенджи, обводя в воздухе некий контур человека, – не имеет отношения к его сексуальности или, например, к тому, что он спокойно дотрагивается до тебя?
– Ты считает Уорнера сексуальным?
– Я этого не говорил.
Я смеюсь:
– Но лицо его мне нравится.
– А прикосновение?
– Какое еще прикосновение?
Кенджи заглядывает мне в лицо и приподнимает брови:
– Я тебе не Адам, понятно? Меня не проведешь своим невинным удивлением. Ты говоришь, что этот парень может сколько угодно дотрагиваться до тебя, при этом он влюблен и ты в него тоже. Ты провела всю прошлую ночь в его кровати, потом я нахожу вас двоих у нас в каморке… то есть не совсем в каморке, а скорее, у нас в детской. И ты хочешь мне сказать, что между вами ничего такого не было? – Он внимательно смотрит на меня, не отводя глаз. – Вот это ты хочешь мне серьезно сказать?
– Нет, – говорю я, а лицо мое уже пылает огнем.
– Послушай, я ведь только пытаюсь убедить тебя в том, что ты растешь слишком уж быстро. Тебя так возбуждает тот факт, что к тебе кто-то может прикасаться, я просто должен убедиться в том, что вы соблюдаете определенные санитарные нормы…
– Перестань быть таким вредным.
– Что, я ведь только забочусь о…
– Кенджи…
– Да?
Я набираю в легкие воздух и пытаюсь сосчитать звезды.
– Что же мне делать?
– Ты это насчет чего?
Я колеблюсь, потом говорю ему:
– Насчет всего.
Кенджи издает какой-то непонятный звук, после чего изрекает:
– Черт, а мне-то откуда это знать?
– Я не хочу ничего начинать без тебя, – шепчу я.
Он откидывается на спину.
– А кто сказал, что ты будешь что-то начинать без меня?
Мое сердце тревожно стучит. Я снова перевожу взгляд на Кенджи.
– Что такое? – Он опять приподнимает брови. – Тебя это удивляет?
– Ты будешь сражаться вместе со мной? – я спрашиваю, чувствуя, что мне становится трудно дышать. – Ты пойдешь в бой со мной рядом? Даже если я при этом буду с Уорнером?
Кенджи улыбается и смотрит куда-то в небо.
– Черт, ну конечно же.
– Правда?!
– Я же здесь и сейчас только ради тебя, крошка. А для чего же еще нужны друзья?
Мы возвращаемся в дом. Касл стоит в дальнем углу комнаты и о чем-то беседует с Уинстоном.
Кенджи замирает в дверях.
Я и забыла о том, что Кенджи еще не видел, что Касл поднялся со своего места, и теперь у меня защемило сердце, когда я взглянула на него. Какой же из меня получается плохой и эгоистичный друг! Я забросала его своими проблемами и даже не спросила о его собственных. А ведь у него тоже было тяжело на душе.
Кенджи бредет по комнате как в тумане. Он не останавливается, пока не доходит до Касла. Осторожно кладет ему руку на плечо. Касл поворачивается. И все те, кто находится в комнате, молча наблюдают за происходящим.
Касл улыбается и кивает.
Кенджи крепко обнимает его, но объятия длятся всего пару секунд, потом он чуть отстраняется, чтобы налюбоваться своим кумиром. Они оба смотрят друг на друга, после чего Касл кладет ладонь на руку Кенджи.
Кенджи ухмыляется.
Потом он резко поворачивается и улыбается мне, и я вдруг понимаю, что меня охватывает самое настоящее ощущение счастья. Я испытываю невероятное облегчение и возбуждение одновременно. Я так рада оттого, что знаю: сегодня ночью Кенджи отправится спать с легким сердцем. Мне кажется, что еще немного – и я разорвусь на кусочки.
В этот момент резко распахивается входная дверь.
Я поворачиваюсь на этот звук.
Входит Адам.
Сердце у меня щемит.
Но Адам даже не смотрит в мою сторону.
– Джеймс, – обращается он к брату, проходя через комнату. – Пойдем со мной, приятель. Пора спать.
Джеймс понимающе кивает и бегом бросается к себе в комнату. Адам следует за ним и закрывает за собой и мальчиком дверь.
– Он дома, – с облегчением констатирует Касл.
В течение нескольких секунд никто не произносит ни единого слова.
– Вот и хорошо, а нам тоже всем пора готовиться ко сну, – говорит Кенджи, оглядывая присутствующих. Потом он направляется в угол комнаты, где сложены одеяла, хватает их и передает остальным.
– У вас все спят на полу? – интересуюсь я.
Кенджи кивает:
– Да. Уорнер в чем-то оказался прав. Это действительно чем-то напоминает вечеринку с ночевкой.
Я пытаюсь рассмеяться.
Но у меня ничего не получается.
Все заняты тем, что расстилают по полу свои одеяла. Уинстон, Брендан и Иан располагаются на одной половине комнаты, Алия и Лили – на другой. Касл спит на диванчике.
Кенджи указывает на середину комнаты:
– А мы с тобой расположимся здесь.
– Как романтично!
– А то!
– А где спит Адам? – очень тихо спрашиваю я.
Кенджи замирает с одеялом в руке и смотрит на меня:
– Кент сюда уже не вернется, – говорит он. – Он остается спать с Джеймсом. Мальчику каждую ночь снятся кошмары.
– Ах, вот оно что, – говорю я, и мне становится стыдно, что я совсем про это забыла. – Ну да, конечно. – Конечно, так и должно быть. И Кенджи сам прекрасно это знает. Они же спали все втроем в одной комнате, когда жили в «Омеге пойнт».
Уинстон поворачивает выключатель, и свет гаснет. Слышно, как люди устраиваются на своих одеялах.
– Если я только услышу, что кто-то разговаривает, – предупреждает Уинстон, – я пришлю Брендана, и он хорошенько вмажет вам.
– Я не собираюсь никому вмазывать.
– Вмажь лучше сам себе, Брендан.
– И как я могу дружить с таким человеком!
– Заткнитесь вы, наконец, – кричит из своего угла Лили.
– Все слышали, чего требует дама? – спрашивает Уинстон. – Все быстро заткнулись.
– Да, кроме тебя, никто и не разговаривает, дубина, – замечает Иан.
– Брендан, вмажь ему, пожалуйста.
– Заткнись-ка, приятель. Я никому не собираюсь…
– Спокойной ночи, – раздается голос Касла.
И все затаивают дыхание.
– Спокойной ночи и вам, сэр, – шепчет Кенджи.
Я перекатываюсь на бок и оказываюсь лицом к лицу с Кенджи. Он ухмыляется мне в темноте, и я тоже отвечаю ему такой же ухмылкой.
– Спокойной ночи, – проговариваю я одними губами.
Он подмигивает мне.
И в тот же миг у меня сами собой закрываются глаза.
Адам меня игнорирует.
Он не сказал ни слова насчет вчерашнего дня и сегодня ничем не проявляет и намека на злость или отчаяние. Он со всеми спокойно разговаривает, смеется с Джеймсом, помогает приготовить завтрак. И еще он старается делать вид, будто меня тут вообще нет.
Я поздоровалась с ним утром, но он притворился, будто не слышит меня. А может быть, он и вправду не расслышал моих слов. Не исключено, что он натренировал свой мозг так, чтобы больше не видеть и не слышать меня.
Я чувствую себя так, как будто меня сразили в сердце.
И не один раз.
– И чем же вы тут занимаетесь днями напролет? – спрашиваю я, пытаясь хоть как-то завести разговор. Мы все сидим на полу и поедаем гранолу из небольших тарелок. Мы проснулись поздно и поздно завтракаем. Никто не торопится убирать после себя одеяла, а Уорнер должен прийти сюда в час дня.
– Ничем, – отвечает Иан.
– В основном только тем, что стараемся не умереть, – добавляет Уинстон.
– И это очень скучное занятие, – подхватывает Лили.
– А что такое? – заинтересовывается Кенджи. – Ты уже что-то придумала?
– Нет, просто… – Я колеблюсь, прежде чем ответить. – Нет, просто через час сюда придет Уорнер, и я не была уверена в том, что…
С кухни доносится звук падающей посуды или что-то вроде того. Это тарелка. В раковине. Повсюду мелькают вилки и ложки.
В гостиную входит Адам.
Я вижу его глаза!
– Он сюда больше не войдет. – Именно эти пять слов Адама обращены исключительно ко мне.
– Но мы с ним уже договорились, – пытаюсь я как-то объясниться. – Он…
– Это мой дом, – сверкая глазами, напоминает мне Адам. – И я его сюда не впущу.
Я смотрю на Адама, а сердце колотится так, словно вознамерилось пробить мне грудь. Я никогда бы не подумала, что он способен смотреть на меня так, будто ненавидит меня всей душой. Да-да, теперь мне кажется, что он действительно ненавидит меня.
– Кент, дружище, – доносится до меня голос Кенджи.
– Я сказал: НЕТ.
– Послушай, брат, может, не надо уж прямо так?..
– Если тебе так необходимо повидаться с ним, – говорит мне Адам, – можешь катиться ко всем чертям из моего дома. Но он сюда больше не войдет. Никогда.
Я начинаю часто моргать.
Нет, этого просто не может быть.
– И куда она, по-твоему, должна сейчас идти? – говорит ему Кенджи. – Ты хочешь, чтобы она вышла отсюда и просто встала. Допустим, на противоположной стороне улицы? Так? Чтобы на нее тут же донесли и ее расстреляли? Ты что же, совсем спятил?!
– Мне совершенно наплевать! – орет Адам. – Она может убираться отсюда ко всем чертям, куда только ей заблагорассудится. – Он снова поворачивается ко мне. – Хочешь быть с ним? – И тут он указывает мне на дверь. – Пошла вон. Сгинь!
Мое тело словно обложено льдом.
Я неловко барахтаюсь и поднимаюсь на ноги. Они плохо держат меня. Я киваю, только не понимаю зачем. Но остановиться уже не могу. Я осторожно перемещаюсь в направлении двери.
– Джульетта…
Я резко оборачиваюсь, хотя зовет меня вовсе не Адам, а Кенджи.
– Никуда не уходи, – говорит он мне. – Даже не вздумай. Это же просто смешно.
Все пошло не так. Это уже не борьба. В глазах Адама я вижу неподдельную ненависть, и я застигнута ею врасплох. Я не понимаю, как я должна реагировать на все это. Я не могла даже предвидеть такой ход событий. Нет, такого не должно было произойти. Никогда.
Настоящий Адам ни за что бы не стал вышвыривать меня вот так из своего дома. И не стал бы разговаривать со мной подобным образом. Это уже не тот Адам, которого я когда-то знала. Вернее, думала, что знала.
– Кент, – снова начинает Кенджи, – тебе нужно успокоиться. Между ней и Уорнером не происходит ничего предосудительного. Это понятно? Она просто поступает так, как считает нужным…
– Чушь собачья! – взрывается Адам. – Это все чушь собачья, и тебе это все прекрасно известно, и ты просто идиот, раз пытаешься это отрицать. Она мне постоянно врала все время…
– Ребята, вы уже давно не вместе, и ты не имеешь никакого права обвинять ее…
– Мы не расставались с ней! – кричит Адам.
– Еще как расставались, – парирует Кенджи. – Да все до единого в «Омеге пойнт» слушали вашу чертову мелодраму, когда вы рвали отношения в этом чертовом туннеле. И всем было хорошо известно, что вы решили больше не быть вместе. Поэтому перестань говорить ерунду.
– Это не разрыв, и не может им считаться, – хрипит Адам. – Мы все равно продолжали любить друг друга…
– Ну ладно, а знаешь что? Считай, как тебе хочется. Мне уже и самому наплевать. – Кенджи отмахивается от него и закатывает глаза. – Но только не забывай, что сейчас идет война. Да пойми же ты, что ее ранили в грудь буквально пару дней назад, и она чуть не погибла. Неужели ты не можешь понять, что сейчас ей есть о чем подумать, и это «что-то» куда более грандиозное, чем ваши личные отношения? Возможно, Уорнер и безумен, но он в состоянии помочь…
– Она смотрит на этого безумца так, будто влюблена в него, – орет Адам. – Ты думаешь, я не понимаю таких взглядов? Ты думаешь, я совсем ничего не соображаю? Она когда-то и на меня смотрела именно вот так. Я ее знаю, я ее очень хорошо знаю…
– А может быть, ты ошибаешься.
– Прекрати защищать ее!
– Ты сам не соображаешь, что сейчас говоришь, – заявляет Кенджи. – Ты сам ведешь себя как сумасшедший…
– Мне было гораздо лучше, – заявляет Адам, – когда я думал, что она умерла.
– Нет, нельзя так говорить, приятель. Подумай хорошенько, прежде чем произносить подобные слова…
– Да, это действительно так, – уверенно кивает Адам. – Я говорю то, что думаю и в чем уверен сам. – Наконец он переводит взгляд на меня. Руки сжаты в кулаки, глаза так и сверкают от злости и боли, сердечной боли. – Мне было куда спокойнее думать, что ты погибла, – говорит он. – Во всяком случае, я не испытывал такой боли, как сейчас.
Стена передо мной шевелится. Я вижу только какие-то пятнышки, сколько ни моргаю, пытаясь сосредоточиться.
«Нет, этого не может быть», – повторяю я про себя снова и снова.
Это просто какой-то очередной ночной кошмар, и когда я проснусь, Адам снова будет добрым и милым. Потому что он совсем не такой жестокий, каким кажется сейчас. Во всяком случае, не в отношении меня. Никогда раньше он таким не был.
– Уж кто-то, но чтобы ты! – обращается ко мне Адам. Он смотрит на меня с отвращением. – Я же доверял тебе, говорил такое, что никому не должен был бы говорить, а теперь ты уходишь, бросая мне в лицо все то, что было между нами. Я не могу в это поверить. Не может быть, чтобы ты так поступила со мной. Не может быть, чтобы ты полюбила его. Что с тобой произошло, черт побери?! – Его голос почти срывается. – Ты просто больна на всю голову.
Я боюсь даже открыть рот.
Или просто пошевелить губами.
Я так напугана, что мне кажется, если я сдвинусь с места хоть на сантиметр, мое тело разорвется пополам, и тогда все увидят, что внутри меня ничего нет, только пустота да те слезы, которые я продолжаю и продолжаю проглатывать.
Адам укоризненно качает головой. Потом горько смеется.
– Ты даже не в состоянии отрицать этого, – говорит он. – Просто невероятно.
– Оставь ее в покое, Кент, – неожиданно и очень резко произносит Кенджи. – Я вполне серьезно тебе говорю.
– Это вообще не твое дело…
– Ты ведешь себя как полный идиот…
– Ты думаешь, меня волнует твое мнение? – поворачивается к нему Адам. – Это не твое дело и не твоя жизнь. А вот только из-за того, что она молчит из-за собственной трусости, тебе вовсе не стоит так ревностно защищать ее…
Теперь мне кажется, будто я вышла из своего собственного тела. Как будто мое тело лежит на полу, а я продолжаю при этом смотреть на Адама, который почему-то превращается в кого-то другого. Меняя свою внешнюю форму. Каждое слово и каждое оскорбление, брошенное в меня, калечит мне кости. Очень скоро я становлюсь просто лужей крови, в центре которой все еще продолжает биться мое сердце.
– Я ухожу, – заявляет Адам. – Я ухожу, но когда я вернусь, чтобы и ноги ее здесь не было.
«Только не плачь», – приказываю я себе снова и снова.
Не плачь.
Это все тебе только кажется.
– Между мной и тобой, – резко и грубо говорит мне Адам, – все кончено. Это ясно? – огрызается он. – Я больше не желаю тебя видеть. Никогда и нигде. И уж, разумеется, не в моем собственном доме. – Он сверлит меня взглядом, а его грудь вздымается и опускается. – Поэтому убирайся отсюда ко всем чертям. Чтобы к моему возвращению тебя и след простыл.
Он резко поворачивается и чеканным шагом направляется к выходу, хватая на ходу свое пальто. Распахивает дверь и с грохотом захлопывает за собой.
Я стою посреди комнаты и смотрю в никуда.
Внезапно мне становится очень холодно, я буквально замерзаю. Кажется, что у меня так же неожиданно затряслись руки. А может быть, эта дрожь идет изнутри. Я передвигаюсь чисто машинально и очень медленно, а мозг мой словно по-прежнему находится в тумане. До меня с трудом доходит, что кто-то что-то говорит мне, но сейчас это уже не так важно. Главное – забрать свое пальто, потому что очень уж тут стало холодно. Да, причем настолько, что мне обязательно надо что-то накинуть на себя. И еще, возможно, не мешало бы надеть перчатки. Я никак не могу унять эту дрожь.
Я надеваю пальто. Сую руки в карманы. Мне опять кажется, что кто-то обращается ко мне, но я никак не могу разобрать слова из-за этого жуткого тумана, который путает все мои чувства. Я сжимаю руки в кулаки и только теперь понимаю, что нащупала в одном из карманов какой-то пластмассовый предмет.
Пейджер. Я почти что забыла про него.
Я достаю его из кармана. Это крошечная вещичка: тонкий черный четырехугольник, с мигающей кнопочкой посередине. Я нажимаю на кнопку снова и снова, потому что это действие чуточку успокаивает меня. Я почему-то перестаю волноваться. Щелк, щелк. Мне нравится это повторяющееся действие. Щелк, щелк, щелк. Я не знаю, чем мне еще можно сейчас заняться.
Щелк.
Кто-то кладет сзади мне руки на плечи.
Я поворачиваюсь. За мной стоит Касл, в глазах его искренняя озабоченность.
– Тебе не надо уходить отсюда, – говорит он мне. – Мы что-нибудь придумаем. Все будет в порядке.
– Нет. – Мой язык как будто окаменел, и мне трудно говорить. А зубы словно раскрошились и вообще отсутствуют. – Мне нужно идти.
Я никак не могу перестать нажимать на кнопку пейджера.
Щелк.
Щелк, щелк.
– Иди сюда, присядь, – предлагает мне Касл. – Адам расстроен, но с ним тоже все будет в порядке. Я уверен, что он совсем не имел в виду то, что успел наговорить.
– А вот мне кажется, что как раз наоборот, – высказывает свое мнение Иан.
Касл бросает на него строгий взгляд.
– Ты не можешь бросить нас, – подхватывает Уинстон. – Мне показалось, что мы вместе собираемся надрать кое-кому задницу. Ты же обещала.
– Точно! – заводится Лили, стараясь, чтобы голос ее прозвучал достаточно жизнерадостно. – Но в ее глазах я замечаю и настороженность и страх и понимаю, что она беспокоится за меня. И боится.
Не меня саму.
А за меня.
У меня возникают какие-то странные ощущения.
Щелк, щелк, щелк.
Щелк, щелк.
– Если ты уйдешь, – продолжает она, пытаясь улыбнуться, – то нам придется всю оставшуюся жизнь существовать вот так, как сейчас. А мне не хочется постоянно жить в одном помещении вместе с мужчинами, от которых не всегда хорошо пахнет.
Щелк, щелк.
Щелк.
– Не уходи, – просит Джеймс. Он кажется мне сейчас таким грустным и очень серьезным. – Прости, мне очень жаль, что Адам был таким сердитым на тебя. Но я не хочу, чтобы ты погибала, – говорит он. – И никогда этого не желал. Клянусь тебе, никогда.
Джеймс. Милый кроха Джеймс. Его глаза просто разрывают мое сердце.
– Я не могу оставаться здесь. – Мой надломленный голос удивляет даже меня саму. – Он действительно имел в виду все то, что успел сказать мне…
– Если ты уйдешь, тут без тебя останется грустная и жалкая компания, – перебивает меня Брендан. – А еще я полностью согласен с Лили. Я тоже не хочу больше жить вот так, как мы.
– Но как…
В этот момент резко распахивается входная дверь.
– ДЖУЛЬЕТТА! Джульетта…
Я резко оборачиваюсь.
У двери стоит Уорнер. Лицо его раскраснелось, грудь взволнованно вздымается и опускается, и он смотрит на меня так, будто я самое настоящее привидение. Он быстрым шагом проходит через комнату и, прежде чем я успеваю что-то сказать ему, осторожно берет мое лицо в свои ладони, быстро оглядывая меня.
– С тобой все в порядке? – спрашивает он. – Боже, ты в порядке? Что случилось? Все нормально?
Он вернулся.
Он здесь, и мне теперь хочется распасться на части. Но я этого не делаю.
И не буду делать.
– Спасибо, – с большим трудом выдавливаю я. – Спасибо, что пришел…
Он заключает меня в свои объятия, и ему наплевать, что на нас сейчас смотрят семь пар внимательных глаз. Он просто не выпускает меня, одной рукой обхватив меня за талию, а другую прижав к моему затылку. Я уткнулась лицом ему в грудь. О, как знакомо мне его тепло! Оно успокаивает меня каким-то непостижимым образом. Он водит рукой вверх и вниз по моей спине, наклоняет голову ко мне.
– Что стряслось, любовь моя? – шепчет он. – Что произошло? Прошу тебя, расскажи мне…
Я непонимающе моргаю.
– Ты хочешь, чтобы я забрал тебя назад с собой?
Я ничего не отвечаю ему.
Я уже и сама не знаю, чего хочу и что мне нужно сделать. Все просят меня остаться, но ведь этот дом не принадлежит им. Это дом Адама, а он меня ненавидит, и теперь мне это совершенно очевидно. Но при этом мне так не хочется бросать своих друзей. И еще мне очень не хочется оставлять здесь Кенджи.
– Может быть, ты хочешь, чтобы я сам ушел? – не отступает Уорнер.
– Нет, – быстро отвечаю я. – Нет.
Уорнер чуть-чуть отстраняется от меня.
– Тогда скажи, чего ты хочешь, – в отчаянии произносит он. – Скажи, что я должен делать, – добавляет он, – и я все сделаю.
– Да уж, пожалуй, это самая невероятная сценка, которую мне приходилось наблюдать за всю мою жизнь, – доносится голос Кенджи. – Никогда бы не поверил в такое, не увидь я все своими собственными глазами. Да за тысячу лет такое больше не повторится.
– Напоминает мыльную оперу, – понимающе кивает Иан. – Правда, актеры никудышные.
– А по-моему, очень мило, – высказывается Уинстон.
Я отхожу назад, наполовину разворачиваясь при этом в сторону. Все присутствующие уставились в нашу сторону. Причем улыбается сейчас один только Уинстон.
– Что происходит? – спрашивает их Уорнер. – Почему она выглядит так, будто вот-вот разрыдается?
Никто ему не отвечает.
– А где Кент? – прищурившись, продолжает свой допрос Уорнер, стараясь прочитать ответ в их глазах. – Что он сотворил с ней?
– Он вышел, – отвечает Лили. – Буквально несколько минут назад.
Уорнер переваривает данную информацию, и глаза его темнеют. Он поворачивается ко мне:
– Прошу тебя, скажи мне, что ты не намерена здесь больше оставаться.
Я закрываю ладонями лицо.
– Все хотят помогать, все хотят сражаться, кроме Адама. Но они не могут уйти отсюда. И я тоже не хочу бросать их тут.
Уорнер вздыхает и закрывает глаза.
– Тогда оставайся, – говорит он, – если тебе этого хочется. Оставайся здесь. Я всегда смогу встретиться с тобой.
– Нет, так не получится, – говорю я. – Мне нужно уходить. И мне не разрешили возвращаться сюда. Никогда.
– Что?! – Ярость и гнев пылают в его глазах. – Что ты хочешь этим сказать. Как это: не разрешают?!
– Адам не хочет, чтобы я оставалась тут. И мне нужно уйти до его возвращения.
Я вижу, как играют желваки на его скулах. Он слишком уж долго смотрит на меня, дольше, чем это было бы необходимо. Я почти вижу, как он думает. Его мозг лихорадочно что-то рассчитывает и прикидывает. Он ищет допустимо рациональное решение проблемы.
– Хорошо, – наконец произносит он. – Хорошо. – И медленно выдыхает.
– Кишимото! – вдруг выпаливает он, не сводя с меня взгляда.
– Здесь, сэр.
Уорнер старается не закатывать глаза, поворачиваясь к Кенджи.
– Я устрою вашу группу в моем личном тренировочном отсеке на базе. Мне потребуются сутки, чтобы все продумать для этой операции, но я смогу гарантировать вам свободный проход по территории, когда вы будете готовы прибыть. Ты станешь невидимым и сделаешь такой же всю группу, после чего вы все последуете за мной. Вы сможете оставаться на этой территории до тех пор, пока мы не подготовим первую стадию своей стратегии. – Он немного помолчал и добавил. – Такой план тебя устроит?
Кенджи смотрит на него чуть ли не с отвращением:
– Черт побери, конечно же, нет.
– Почему нет?
– Вы собираетесь запереть нас в своем так называемом «личном отсеке», да? – говорит Кенджи, одновременно пальцами показывая кавычки. – Почему же честно не признаться и не сказать, что вы просто вознамерились закрыть нас в клетке, чтобы потом постепенно убить одного за другим? Вы считаете, что я настоящий идиот? У меня нет ни единой причины, чтобы поверить вам.
– Я проверю лично, чтобы вас регулярно и достаточно кормили, – отвечает Уорнер. – Условия проживания там, конечно, довольно примитивные, удобств минимум, но, разумеется, они все равно несравнимы вот со всем этим, – говорит он, обводя рукой комнату. – Зато мы будем иметь возможность часто встречаться и обдумывать каждый наш следующий шаг. Вы все должны помнить, что подвергаете себя огромному риску, продолжая оставаться здесь, на неконтролируемой территории. И ты сам, и твои друзья будут в большей безопасности рядом со мной.
– Но зачем вам так стараться ради нас? – удивляется Иан. – Зачем вам нужно помогать нам, кормить и сохранять нам всем жизнь? Это же какая-то бессмыслица…
– А здесь и не надо искать никакого смысла.
– Надо, и еще как! – возражает ему Лили. Глаза у нее злые, она буквально сверлит Уорнера своим тяжелым взглядом. – Мы не собираемся добровольно заходить на военную базу, чтобы нас тут же и пристрелили, – огрызается она. – Это какая-то ловушка.
– Прекрасно, – отвечает ей Уорнер.
– Что именно прекрасно? – спрашивает Лили.
– Не ходите туда.
– Да? – Лили часто моргает, теряя нить разговора.
Уорнер поворачивается к Кенджи.
– Могу я это понимать, что вы официально отказываетесь от моего предложения?
– Да. Спасибо, конечно, но нам оно не подходит, – кивает Кенджи.
Уорнер кивает ему в ответ и переводит взгляд на меня:
– Мы идем?
– Подожди… нет… – Я начинаю паниковать, переводя взгляд от Уорнера на Кенджи и снова на Уорнера. – Я не могу уйти просто вот так… Ведь может случиться так, что я их больше вообще никогда не увижу…
Я поворачиваюсь к Кенджи.
– А ты остаешься здесь? – спрашиваю я. – И мы больше никогда не встретимся?
– Ты можешь оставаться с нами. – С этими словами он скрещивает руки на груди. – Тебе не нужно никуда уходить.
– Ты же знаешь сам, что это невозможно. – Тут я начинаю сердиться, мне сейчас очень обидно и больно. – Ты понимаешь, что Адам говорил то, что имел в виду. Он с ума сойдет, если увидит меня тут, когда вернется…
– Значит, ты уйдешь отсюда просто так? – резко произносит Кенджи. – Уйдешь и бросишь всех нас? – Он обводит рукой присутствующих. – И только из-за того, что Адам повел себя как самый последний… И ты променяешь нас всех на Уорнера?
– Кенджи… Я не… Мне больше негде жить! И что я должна, по-твоему, теперь делать?
– Оставайся.
– Адам вышвырнет меня…
– Ничего подобного, – возражает Кенджи. – Мы ему это не позволим.
– Я не стану навязывать себя силой. И умолять его сжалиться над собой тоже не буду. Разреши мне, по крайней мере, уйти отсюда с достоинством…
Кенджи в отчаянии вздымает руки:
– Но это полный бред!
– Пошли со мной, – предлагаю я. – Пожалуйста… Я хочу, чтобы мы оставались вместе…
– Это невозможно, – отвечает он. – Мы не можем так рисковать, Джульетта. Я, конечно, не знаю, что происходит между вами обоими, – добавляет он, жестом указывая на меня и Уорнера, – и, не исключено, что с тобой он становится совершенно другим, не знаю. Но я не имею никакого права рисковать своей жизнью и судьбой всех остальных, только руководствуясь эмоциями и основываясь на неких предположениях. Может быть, он готов заботиться о тебе, – говорит Кенджи, – но на всех остальных ему ровным счетом наплевать. – Он переводит взгляд на Уорнера. – Так ведь?
– Что именно так? – переспрашивает Уорнер.
– Тебе же наплевать на всех нас. Ну, то есть тебе ведь все равно, выживем мы или нет, и если да, то в каких условиях и как именно?
– Совершенно верно.
Кенджи едва сдерживает горький смех:
– Ну, по крайней мере, это честно.
– Тем не менее мое предложение остается в силе. И если ты откажешься, то будешь полным идиотом, – добавляет Уорнер. – Здесь вы уж точно все погибнете. И тебе самому это известно не хуже, чем мне.
– Мы постараемся использовать все свои возможности, чтобы остаться в живых.
– Нет, – задыхаюсь я, – Кенджи, послушай…
– Все будет хорошо, – отвечает он мне. – Лоб у него нахмурен, взгляд тяжелый. – Я уверен, мы что-нибудь обязательно придумаем и как-нибудь встретимся снова. А ты поступай так, как считаешь необходимым.
«Нет!» – снова хочется выкрикнуть мне. Я пытаюсь дышать. Мои легкие напрягаются, сердце колотится с бешеной скоростью так, что я слышу его стук в ушах. Мне становится жарко, потом холодно, потом очень жарко и сразу же очень холодно. Я думаю только об одном: «Нет, так не должно происходить, не должно все вокруг меня разваливаться на куски снова и снова…»
Уорнер хватает меня за руки выше локтя:
– Прошу тебя, – взволнованно говорит он. – Не надо ничего делать, не надо, я не хочу…
– Проклятье, Кенджи! – взрываюсь я и отталкиваю Уорнера в сторону. – Прошу тебя, ради всего святого, не будь же ты идиотом. Ты должен пойти со мной… ты мне очень нужен…
– Мне требуется гарантия, Джульетта. – Кенджи расхаживает по комнате, запустив в волосы обе руки. – Я не могу поверить просто в то, что все якобы будет хорошо…
Я поворачиваюсь к Уорнеру, кулаки у меня сжаты, грудь вздымается.
– Предоставь им все то, что они хотят. Мне все равно, что бы это ни было, – говорю я ему. – Прошу тебя, ты должен обо всем договориться. Ты должен сделать это. Он мне нужен. Мне нужны все мои друзья.
Уорнер долго и пристально смотрит на меня.
– Пожалуйста, – шепчу я.
Он отворачивается, потом снова смотрит на меня.
Наконец, он встречается взглядом с Кенджи. Вздыхает:
– Так что вы хотите?
– Мне нужна горячая ванна, – слышу я голос Уинстона.
После чего он тихонько хохочет.
Он действительно хохочет, иначе я никак не могу воспринять эти звуки.
– Двое наших больны, они серьезно покалечены, – начинает Кенджи, мгновенно сориентировавшись. Голос его становится строгим и официальным. Все эмоции отброшены в сторону. – Им нужны лекарства и медицинская помощь. Мы не хотим, чтобы нас постоянно контролировали, нам не нужен комендантский час, и мы рассчитываем на нормальное питание, а не то, что полагается как минимум и продается в автоматах на улице. Нам нужны настоящие белки. Фрукты. Овощи. Мы хотим иметь возможность принимать душ на постоянной основе. Нам потребуется новая одежда. И мы хотим быть вооружены постоянно.
Уорнер стоит рядом со мной, и он настолько спокоен, что я даже не слышу его дыхания. В моей голове шумит, а сердце никак не успокоится в груди. Но я уже немного прихожу в себя, потому что сознаю, что могу, по крайней мере, нормально дышать.
Уорнер смотрит на меня.
Через мгновение он закрывает глаза. Резко выдыхает. Переводит взгляд куда-то вверх.
– Хорошо, – говорит он.
Кенджи с удивлением спрашивает, глядя на него:
– Погоди-ка, что «хорошо»?
– Я вернусь сюда завтра в четырнадцать ноль-ноль и провожу вас на новое место жительства.
– Вот это да! – подпрыгивает Уинстон на диванчике. – Вот черт! Черт!
– У тебя все твои вещи с собой? – обращается Уорнер ко мне.
Я киваю.
– Отлично, – говорит он. – Тогда пошли.
Уорнер держит меня за руку.
Я могу сосредоточиться только на этом странном факте, а он уже ведет меня вниз по лестнице, и мы заходим в гараж. Он открывает дверь танка, помогает мне усесться внутри и захлопывает за мной дверцу.
Потом сам забирается внутрь с другой стороны.
Заводит двигатель.
Мы уже выехали на дорогу, а я успела моргнуть всего шесть раз с того момента, как мы покинули дом Адама.
Я до сих пор не могу поверить во все то, что только произошло. Я не верю, что мы будем работать все вместе. Не верится мне и в то, что я сказала Уорнеру, что нужно сделать, и он меня послушался.
Я поворачиваюсь к нему. Как странно, что я никогда еще раньше не чувствовала себя в такой безопасности рядом с ним, как сейчас. Я испытываю невероятное облегчение. Вот уж никогда бы не подумала, что смогу так комфортно ощущать себя в его обществе.
– Спасибо тебе, – шепчу я с благодарностью, хотя одновременно еще я испытываю некоторое чувство вины за все то, что случилось сегодня. Ну, это относится хотя бы к тому, что я оставляю тут Адама. Мне кажется, что я совершила сейчас нечто такое, что уже будет невозможно исправить. Мое сердце все еще разрывается на части. – Правда, – повторяю я, – я тебе очень благодарна. За то, что ты приехал сюда за мной. Я оценила…
– Пожалуйста, – просит он, – умоляю тебя, остановись.
Я замираю.
– Я не могу вынести твоей боли, – говорит он. – Я так ясно ощущаю ее, что это начинает сводить меня с ума. Так что, пожалуйста… Не грусти. И забудь о своей боли. И ни в чем ты не виновата. Ты не сделала ничего такого, о чем должна была бы сейчас сожалеть.
– Прости…
– И прощения просить тоже не нужно, – продолжает он. – Боже! Единственная причина, почему я до сих пор не разделался с Кентом, так это то, что я знаю, как сильно это бы тебя расстроило.
– Вот тут ты абсолютно прав, – через секунду отвечаю я. – Но дело не только в нем.
– То есть? – спрашивает он. – Что ты имеешь в виду?
– Я не хочу, чтобы ты вообще кого-то убивал, – говорю я. – А не только Адама.
Он как-то странно и резко смеется, но выглядит так, будто сейчас ему стало легко на душе:
– Другие условия у тебя имеются?
– В общем, нет.
– Значит, ты не хочешь меня менять? Ты так и не составила длинный список того, над чем мне нужно будет работать?
– Нет. – Я смотрю в окошко. Там, снаружи, все выглядит каким-то тусклым и неуютным. Холодно. Земля покрыта снегом и льдом. – У тебя нет таких недостатков, которыми не обладала бы я сама, – тихо произношу я. – И если бы я была поумнее, сначала бы подумала о том, как переделать саму себя в лучшую сторону.
Некоторое время мы молчим. Постепенно в этом тесном пространстве начинает нарастать напряжение.
– Аарон? – начинаю я, наблюдая за тем, как проносится за окном печальный пейзаж.
Я слышу, как у него на секунду замерло дыхание, ведь я впервые обращаюсь к нему именно так.
– Да?
– Я хочу, чтобы ты знал вот что, – продолжаю я. – Я не считаю тебя безумцем.
– Что? – Он даже вздрагивает от неожиданности.
– Я не считаю, что ты сумасшедший. – Там, за окном, мир кажется каким-то размытым и неясным. – И я не считаю тебя психопатом. И еще я не думаю, что ты – извращенный, больной на голову монстр. И что ты бессердечный убийца. И я не считаю, что ты заслуживаешь смерти, и еще вовсе не считаю тебя жалким. Или глупым. Или трусом. Я не разделяю мнение всех остальных и не верю в то, что они о тебе успели наговорить.
Я поворачиваюсь к нему.
Он пристально смотрит вперед на дорогу.
– Ты так не считаешь? – голос у него тихий и какой-то испуганный, так что я с трудом слышу его.
– Да, – киваю я. – Я так не считаю. И мне просто показалось, что тебе следует об этом знать. Я не пытаюсь изменить тебя, мне кажется, ты в этом не нуждаешься. Я не хочу превращать тебя в кого-то другого. Я хочу, чтобы ты оставался тем, кто ты есть. Потому что, как мне кажется, я успела узнать, какой ты на самом деле. Мне кажется, я видела тебя настоящего.
Уорнер ничего не говорит в ответ, я вижу, как взволнованно вздымается и опускается его грудь.
– И мне все равно, кто и что говорит про тебя, – продолжаю я. – Лично мне думается, что ты хороший человек.
Уорнер начинает быстро моргать, и мне становится слышно его дыхание.
Вдох – выдох.
Такие неровные.
Он молчит.
– Ты мне… веришь? – спрашиваю я через некоторое время. – Ты чувствуешь, что я говорю тебе правду? Я действительно так считаю.
Он крепко держится за руль. Костяшки его пальцев побелели от напряжения.
Он кивает.
Всего один раз.
Уорнер до сих пор не сказал мне ни слова.
Мы уже находимся у него в комнате, где оказались благодаря помощи Делалье, которого Уорнер, правда, тут же отпустил. Мне здесь странно, но уютно, потому что все вокруг знакомо. Именно в этой комнате мне довелось испытывать и страх, и комфорт.
А теперь мне тут даже нравится.
Это комната Уорнера. А Уорнер теперь не представляет для меня никакой угрозы, и бояться его не стоит.
За последние месяцы он сильно изменился в моих глазах, да и за прошедшие два дня произошло столько всего, было столько всевозможных откровений, так что я до сих пор окончательно не пришла в себя. Не буду отрицать и того, что теперь он кажется мне совсем другим человеком.
И возможно, что я начала понимать его так, как никогда раньше.
Он напоминает мне испуганного и измученного зверя. Некое создание, которое провело всю свою жизнь в постоянных побоях, оскорблениях, в изоляции от всех остальных. Его насильно заставили жить такой жизнью, которую он сам не хотел, и ни разу не предоставили выбора. И хотя у него есть все для того, чтобы убить человека, он слишком измучен эмоционально, чтобы использовать свои способности против своего собственного отца – того самого человека, который сам и научил его быть убийцей. Потому что каким-то образом, самым непостижимым, может быть, все получилось так, что он до сих пор хочет, чтобы отец все же полюбил его.
И я это понимаю.
И еще как понимаю…
– Что случилось? – наконец обращается ко мне Уорнер.
Я сижу у него на кровати, он стоит у двери и рассматривает стену.
– Что ты имеешь в виду?
– С Кентом, – поясняет он. – Чуть раньше. Что он тебе наговорил?
– А, ты про это. – Я смущена и начинаю краснеть. – Он вышвырнул меня из своего дома.
– Но почему?
– Он сильно разозлился, – начинаю я свои объяснения. – За то, что я постоянно защищаю тебя. И еще потому, что я пригласила тебя вернуться туда, в дом.
– А, понятно.
В наступившей тишине я почти слышу, как бьются наши сердца.
– Значит, ты меня защищала, – наконец произносит Уорнер.
– Да.
Он молчит.
Я тоже ничего не говорю ему.
– И он сказал, чтобы ты ушла, – продолжает Уорнер, – потому что меня защищала.
– Да.
– Это все?
Мое сердце начинает бешено колотиться. Неожиданно я начинаю нервничать.
– Нет.
– Было еще что-то?
– Да.
Уорнер часто моргает, глядя на стену, и не двигается с места.
– Правда?
Я киваю.
Он молчит.
– Он был расстроен, – шепчу я. – Потому что я не согласилась с ним в том, что ты якобы безумен. И обвинял меня… В том, что я влюблена в тебя.
Уорнер резко выдыхает. Дотрагивается до дверной рамы.
Сердце у меня бьется все громче и громче.
Он не сводит глаз со стены.
– И ты ответила ему, что он идиот.
Я шумно дышу.
– Нет.
Уорнер поворачивается, но только наполовину. Я вижу его профиль и еще то, как неровно вздымается и опускается его грудь. Сейчас он смотрит непосредственно на дверь, и я понимаю, чего ему стоит сейчас заговорить.
– Тогда ты ему сказала, что он сам безумец. Или то, что он просто выжил из ума, раз говорит такие вещи.
– Нет.
– Нет, – эхом отзывается он.
Я стараюсь не шевелиться.
Уорнер нервно вдыхает.
– Тогда что же ты ему все-таки сказала?
Проходит семь бесконечных секунд.
– Ничего, – шепчу я.
Уорнер замирает на месте.
Я затаиваю дыхание.
Никто из нас ничего не говорит целую вечность.
– Ну разумеется, – наконец произносит Уорнер. Он бледен, и я вижу, как он разнервничался. – Ты ничего ему не ответила. Разумеется.
– Аарон… – Я поднимаюсь со своего места.
– Мне до завтра надо успеть сделать еще очень многое, – заявляет он. – Особенно если принять во внимание, что твои друзья присоединятся к нам и будут жить на базе. – Его руки дрожат, и я успеваю заметить это за мгновение, которое ему требуется, чтобы дойти до двери. – Прости меня, – подытоживает он, – но сейчас я должен идти.
Я решаю принять ванну.
Я раньше никогда этого не делала.
Я медленно брожу по ванной комнате, пока ванна наполняется горячей водой, и разглядываю сложенные стопками разнообразные душистые брикеты мыла. Они все разные. Все разных размеров. Каждый завернут в кусочек пергаментной бумаги и перевязан бечевкой. К разным кускам приклеена отдельная этикетка, чтобы отличать один сорт от другого.
Я выбираю один кусок наудачу.
ЖИМОЛОСТЬ
Я крепко сжимаю этот брусок в руке и не могу не думать о том, как же сильно отличалась от всего этого процедура принятия душа в «Омеге пойнт». У нас не было подобной роскоши. Наше мыло выглядело иначе и пахло как-то странно. Да и почти не мылилось и ничего не смывало. Кенджи приносил такие брусочки в комнату для тренировок и бросал в меня, если я не могла как следует сосредоточиться.
Эти воспоминания вызывают у меня в памяти целую цепь других событий и эмоций.
Сердце у меня начинает щемить, потому что я вспоминаю еще и о том, что завтра же мои друзья уже будут здесь. Это произойдет на самом деле, как мне кажется. И когда мы объединимся, нас уже будет не остановить. Я не могу дождаться этого момента.
Я начинаю более пристально всматриваться в этикетку.
Тонкие нотки аромата жасмина с оттенком винограда. Мягкий запах сирени, жимолости, розы и корицы. Добавлен аромат цветков апельсина. Композицию завершает основа, обладающая пудровым ароматом.
Звучит поразительно.
Я не могу удержаться и похищаю один кусочек мыла, принадлежащий Уорнеру.
Я чувствую свежесть после принятия ванны. К тому же я переоделась в новое белье.
Я не перестаю принюхиваться к своей коже. Мне странно и приятно, что она пахнет цветами. Никогда еще не ощущала такого приятного аромата. Я провожу пальцами по рукам, раздумывая над тем, какие чудесные превращения могут произойти с человеком благодаря одному-единственному кусочку хорошего мыла. Никогда еще в жизни не чувствовала себя такой чистой. Раньше я и подумать не могла, что мыло способно создавать такое количество пены и так положительно влиять на мою кожу. Как правило, прежде, когда я им пользовалась, оно только сушило мою кожу, и чувство дискомфорта длилось еще в течение нескольких часов после душевой. Но сейчас совсем другое дело. Это настоящее чудо. Моя кожа стала мягкой, гладкой, и меня не покидает ощущение свежести.
И еще мне совершенно нечем заняться.
Я сажусь на кровать Уорнера, поджимаю под себя ноги. Начинаю сверлить взглядом дверь в его кабинет.
Меня так и подмывает проверить – а что, если дверь не заперта?
Но моя порядочность, разумеется, тут же берет верх над любопытством.
Я со вздохом опускаюсь на подушки. Ногами подтаскиваю поближе к себе одеяла и зарываюсь в них.
Закрываю глаза.
И тут же перед моим мысленным взором возникает рассерженное лицо Адама, его трясущиеся кулаки, в голове звучат эти обидные слова. Я пытаюсь отогнать от себя неприятные воспоминания, но у меня из этого ничего не получается.
Глаза у меня открываются сами собой.
Я думаю о том, увижу ли я еще когда-нибудь его самого и Джеймса.
Может быть, это как раз и есть то, что нужно Адаму. Он может теперь спокойно вернуться к своей жизнь, которая у него заключается в его маленьком братишке. И ему больше не придется делиться своими запасами с восемью другими людьми, и он, таким образом, сможет продержаться долгое время.
Но меня мучает еще одна мысль: а что потом?
Он остается совсем один. Без еды. Без друзей. Без каких-либо доходов.
У меня сердце разрывается на части, когда я начинаю размышлять об этом. Только подумать, как он борется в одиночку, чтобы найти способ выжить и достать еды для себя и брата. И хотя, как кажется, Адам ненавидит меня, я думаю, что никогда не смогу ответить ему такой же ненавистью.
Наверное, я даже не смогу понять, что же все-таки произошло между нами.
Мне кажется невозможным, чтобы в наших с ним отношениях сначала произошел раскол, а потом мы и вовсе расстались, причем как-то стремительно. Мне же он вовсе не безразличен. Он заботился обо мне еще тогда, когда всем остальным было на меня наплевать. И он дал мне надежду, когда я больше всего нуждалась в ней. Он любил меня один, всем остальным было все равно. Он совсем не тот человек, которого бы мне хотелось вычеркнуть из памяти.
Я хочу, чтобы он был рядом. Я хочу вернуть себе своего друга.
Но только теперь мне становится понятно, что Кенджи был абсолютно прав.
Адам был первым и единственным человеком, который проявил ко мне сострадание. И к тому же на то время он оказался единственным, кто мог до меня дотронуться. Меня захватила невозможность такого совпадения, и я подумала, что сама судьба соединила нас. А его татуировка была словно фотоснимком моего повторяющегося сна.
Я решила, что нам суждено было всегда быть вместе. К тому же вскоре произошел мой побег. И мы, по моему мнению, должны были бы дальше прожить долгую счастливую жизнь.
Все было так.
И не так.
Теперь оставалось только посмеяться над моей слепотой.
Да, все это связало нас, безусловно. Особенно эта татуировка. Она сблизила нас, но не потому, что мы были созданы друг для друга. И не потому, что она символизировала мой полет в свободу. А лишь потому, что это было единственное наше связующее звено. Надежда на мечту, которую не видел ни один из нас.
Уорнер.
Белая птица с золотым хохолком на голове, напоминающим корону.
Юноша с белоснежной кожей и золотистыми волосами, лидер Сектора 45.
Всегда это был только он.
Птица – это связующее звено.
Уорнер, брат Адама, тот, кто взял меня в плен, а теперь становился боевым товарищем. Он сам, неумышленно, сблизил меня и Адама. А когда я очутилась рядом с Адамом, это придало мне новых сил. Конечно, я все еще оставалась запуганной и сломленной, но Адам заботился обо мне, и у меня появилась причина научиться постоять за себя, ведь тогда я была еще слишком слаба, чтобы понять, что эта причина существовала всегда. Это нежность и отчаянное желание физической близости. Две вещи, которых я была лишена и о которых ничего не знала. Мне не с чем было сравнивать их.
Разумеется, я приняла наши отношения за любовь.
Но хотя мне известно не очень многое, я знаю одно: если бы Адам на самом деле любил меня, он никогда бы не повел себя так, как это случилось сегодня. Он никогда бы не сказал, что предпочитает мою смерть.
Я уверена в этом, потому что видела доказательство противоположного отношения.
Потому что я умирала вполне реально.
А Уорнер не мог этого допустить. Он сердился, обижался и имел на то все причины. Я буквально вырвала ему сердце из груди, дав ему надежду на то, что из наших отношений может что-то получиться. Я разрешила ему признаться в своих чувствах ко мне. Позволила ему касаться меня так, как не было дозволено даже Адаму. И при этом я не просила его останавливаться.
Каждый сантиметр моего тела говорил ему «да».
Потом все изменилось. Потому что я была напугана и смущена. И еще причиной стал Адам.
Уорнер сказал, что любит меня, а я в ответ оскорбила его и наврала, накричала на него и оттолкнула. Он-то как раз имел причину стоять и смотреть, как я умираю, но он повел себя по-другому.
Он нашел способ спасти меня.
И при этом ничего от меня не потребовал. И ни на что не рассчитывал. Он был уверен в том, что я люблю не его, и, спасая мою жизнь, понимал, что это означает лишь одно: он возвращает меня другому.
И вот теперь я хочу сказать, что не знаю, как бы поступил Адам, если бы я умирала у него на глазах. Я уже не уверена в том, что он бросился бы спасать меня. И эта неуверенность заставляет меня задуматься над тем, что между нами все было не так уж и безоблачно. Чего-то нам явно не хватало.
Может быть, мы влюбились не друг в друга, а в некую иллюзию, в которой заключалось нечто большее.
Мои глаза сами широко раскрываются.
Вокруг темным-темно. И тихо. Я резко сажусь в кровати.
Наверное, я все же заснула. Сейчас я и понятия не имею, который час, но, пробежавшись по комнате беглым взглядом, понимаю, что Уорнера тут нет.
Я выскальзываю из постели. Замечаю, что до сих пор в носках, и внезапно я даже радуюсь этому. Холодный зимний воздух, легко проникающий через тонкую ткань моей футболки, заставляет меня обхватить себя обеими руками, чтобы немного согреться. Волосы у меня еще влажные после ванны.
Дверь в кабинет Уорнера чуточку приоткрыта.
Из этой щели в спальню просачивается полоска света. И мне становится интересно, случайно ли он забыл плотнее закрыть дверь или нет. А может, он только что прошел туда? Или его там вообще нет? На этот раз любопытство одерживает верх над примерным поведением.
Мне хочется узнать, где же он работает и на что похож его письменный стол. Мне важно знать, как он его содержит – в полном порядке или же он полностью завален бумагами, и есть ли на нем какие-то его сугубо личные вещи? Например, фото, где он совсем маленький.
Или фото его матери.
Я прохожу внутрь на цыпочках, в животе у меня все перехватило. Однако я не должна нервничать, и об этом постоянно напоминаю себе. Но ведь я не делаю ничего противозаконного или предосудительного. Мне только хочется узнать, здесь ли он, а если его тут нет, я сразу же уйду. Я зайду всего на секундочку. Я не собираюсь рыться в его вещах.
Конечно же, нет.
Около двери я останавливаюсь в сомнении. Вокруг так тихо, а мое сердце колотится так громко, что я почти уверена в том, что он может услышать. Непонятно, чего я так боюсь.
Я дважды стучу в дверь и открываю ее пошире.
– Аарон, ты з…
Раздается какой-то звук, будто что-то падает на пол.
Я еще шире распахиваю дверь и влетаю внутрь, но тут же останавливаюсь, едва одолев порог. Я поражена.
Кабинет у него огромный.
Он даже больше, чем спальня и гардеробная, сложенные вместе. Гораздо больше. Здесь столько места – как в зале заседаний директоров крупной фирмы, как я его себе представляю. Тут стоит колоссальный стол, с каждой стороны которого выстроилось по шесть стульев. В углах кабинета есть и еще несколько отдельных столов и диван. Одна стена представляет собой гигантский стеллаж, все его полки уставлены книгами. Причем плотно, одна к одной. Книги тут и старые и совсем новые, есть такие, у которых почти отваливаются корешки.
Вся мебель тут из темного дерева.
Она темно-коричневая, почти черная. Мебель классическая, минимум прямых линий, в строгом стиле. Никаких украшений, она совсем не кажется массивной или очень тяжелой. Тут нет кожаной обивки, стульев с высокими спинками или резных деталей.
На центральном столе для заседаний множество различных папок, тетрадей и отдельных листов с какими-то записями. На полу лежит мягкий ковер с восточным орнаментом, похожий на тот, что я уже видела в гардеробной. В самом дальнем углу расположился личный стол Уорнера.
Он сам смотрит на меня так, будто не верит собственным глазам.
Он наполовину раздет, на нем только брюки и носки, рубашки и ремня нет. Он стоит перед своим столом и что-то сжимает в руке, но что именно, мне пока что не видно.
– Что ты тут делаешь? – интересуется он.
– Дверь была открыта, – говорю я, осознавая, что это, наверное, самый дурацкий ответ, какой только можно было придумать в свое оправдание.
Он внимательно смотрит в мою сторону.
– Который час? – осведомляюсь я.
– Половина второго ночи, – машинально произносит он.
– А, понятно.
– Тебе лучше вернуться в кровать. – Я не понимаю, почему он так нервничает. И почему его взгляд перебегает от меня к двери и назад.
– Но я уже не чувствую усталости.
– Ах вот оно что. – Он перекладывает из одной руки в другую какой-то небольшой флакончик или что-то вроде того. Потом ставит его за собой на стол, даже не оглянувшись при этом.
Мне кажется, что сегодня он какой-то рассеянный. И совсем не похож на самого себя. Обычно он предельно собран и всегда уверен. Но в последнее время он стал каким-то дерганым в моем присутствии. И меня это тоже делает нервной.
– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я.
Между нами расстояние метра в три, но никто из нас не собирается уменьшить этот промежуток. И разговариваем сейчас так, будто вообще не знаем друг друга. Как будто мы незнакомцы, оказавшиеся в весьма неловкой ситуации. Но это же просто смешно.
Я начинаю двигаться вперед по ковру, чтобы подойти поближе к нему.
Он застывает на месте.
Тогда я сама останавливаюсь.
– Все в порядке?
– Да, – тут же отвечает он.
– Что это такое? – продолжаю я допрос, указывая на флакончик.
– Тебе надо идти спать, любовь моя. Ты, наверное, сильно устала, просто не ощущаешь этого…
Я подхожу к нему и резко хватаю со стола флакон прежде, чем он успевает остановить меня.
– Это нарушение моего уединения, – резко произносит он, и это становится больше похоже на него. – Отдай мне эту штуку назад…
– Лекарство? – удивленно спрашиваю я. Я поворачиваю флакончик, читая этикетку. Смотрю на него и наконец до меня начинает доходить смысл прочитанного. – Это для обработки шрамов.
Он проводит ладонью по волосам, глядя при этом куда-то в сторону, возможно, на стену.
– Да, – отвечает он. – А теперь верни мне его, пожалуйста.
– Может быть, тебе помочь?
Он замирает.
– Что?
– Это же для твоей спины, да?
Он проводит пальцами по губам, потом по подбородку.
– Я не знала, что ты обрабатываешь свои шрамы.
И я делаю один шаг вперед.
Он отступает на шаг назад.
– И не думал.
– Тогда зачем тебе вот это? – Я поднимаю флакончик повыше. – Откуда ты вообще его достал?
– Это так, ерунда… – Он мотает головой. – Делалье мне принес. Смешно, да? Я чувствую себя дураком.
– Потому что сам не можешь обработать себе спину?
Он внимательно смотрит на меня, потом вздыхает.
– Повернись, – требую я.
– Нет.
– Ты делаешь проблему на пустом месте. Я уже видела твои шрамы.
Я не могу удержаться, чтобы не улыбнуться.
– Что такое? Что тут смешного?
– Мне кажется, ты не такой человек, чтобы стесняться чего-то подобного.
– Я и не стесняюсь.
– Я уже поняла.
– Прошу тебя, иди спать.
– Но я не хочу спать. Ни чуточки.
– А вот это уже не моя проблема.
– Повернись, – снова прошу я.
Он подозрительно прищуривается.
– А зачем тебе вообще это лекарство? – снова интересуюсь я. – Оно тебе совершенно не нужно. И не надо его употреблять, если у тебя это вызывает такие неудобства.
Он молчит некоторое время, потом спрашивает:
– Ты считаешь, оно мне не нужно?
– Конечно, нет. Зачем?.. Они разве болят? Эти шрамы – разве они вызывают у тебя боль до сих пор?
– Иногда, – тихо отвечает он. – Но уже, конечно, не так, как раньше. И вообще, я на спине мало что чувствую.
Как будто что-то холодное и острое бьет меня в живот.
– Правда?
Он кивает.
– А ты расскажешь мне, откуда они у тебя? – шепчу я, отводя глаза в сторону, не в силах выдержать его взгляд.
Но он молчит, и эта пауза длится так долго, что я вынуждена снова поймать его взгляд.
По глазам невозможно прочесть никаких эмоций, его лицо тоже не выражает ровным счетом ничего. Он прокашливается и начинает:
– Это были подарки мне на день рождения. Каждый год, с тех пор как мне исполнилось пять лет. И так до восемнадцати. На мое девятнадцатилетие он просто не пришел.
Я застываю на месте от ужаса.
– Вот так. – Уорнер смотрит на свои ладони. – Так что…
– Он резал тебя? – хриплым голосом выдавливаю я.
– Это от кнута.
– Боже мой, – задыхаюсь я, закрывая рот ладонью. Мне надо теперь глядеть на стену, чтобы скорее прийти в себя. Я начинаю часто моргать и сглатываю боль и ярость, которые просыпаются во мне. – Прости, – с трудом проговариваю я.
– Я не хочу, чтобы ты испытывала ко мне отвращение, – тихо говорит он.
Я резко поворачиваюсь к нему. Мне немного страшновато.
– Надеюсь, ты это не серьезно?
Но его глаза говорят мне о том, что сейчас он не намерен шутить.
– Ты вообще когда-нибудь смотрел на себя в зеркало? – спрашиваю я, начиная злиться.
– Не понимаю…
– Ты просто идеальный мужчина, – говорю я, сразу забывая обо всем остальном. – Целиком и полностью. Твое тело. Оно пропорционально. Симметрично. С точки зрения математики ты до абсурда идеален. Это просто какое-то безумие – быть таким безупречным, как ты. То есть, – подытоживаю я, тряся головой, – не тебе вообще произносить подобные слова…
– Джульетта, прошу тебя, не надо со мной так говорить.
– Что? Но почему?
– Потому что это жестоко, – говорит он, теряя самообладание. – Это жестоко и бессердечно, и ты сама не понимаешь…
– Аарон…
– Я беру свои слова назад. Я больше не хочу, чтобы ты называла меня Аарон…
– Аарон, – повторяю я, на этот раз более настойчиво, – прошу тебя, ответь мне – ты ведь не думаешь о том, что я могу испытывать к тебе отвращение, да? Ты же не считаешь, что твои шрамы могут отпугнуть меня или что-то в этом роде…
– Не знаю, – отвечает он. Он ходит взад-вперед возле своего письменного стола, уставившись в пол.
– Я думала, что ты разбираешься в чувствах, – говорю я. – Мне казалось, что мои, во всяком случаи, были тебе вполне очевидны.
– Я не всегда думаю четко, – поясняет он, потирая лоб, потом и все лицо. – Тем более в тех случаях, когда затрагиваются мои собственные эмоции. Я не всегда могу быть объективным, а иногда мне приходится ограничиваться только лишь предположениями, – говорит он. – А они не всегда оказываются справедливыми. И теперь… теперь я вообще не могу полагаться на свои выводы. Потому что уже однажды мои действия привели к совершенно обратным результатам. Это было ужасно.
Наконец он поднимает взгляд и смотрит прямо на меня.
– Ты абсолютно прав, – шепчу я.
Он отворачивается.
– Ты сделал много ошибок, – говорю я. – Почти всегда ты поступал неправильно.
Он проводит ладонью по лицу.
– Но еще не поздно все поправить… И ты можешь это сделать…
– Пожалуйста…
– Еще не поздно…
– Не говори так со мной! – взрывается он. – Ты меня не знаешь – ты не знаешь, что я делал и что мне нужно сделать, чтобы все встало на свои места…
– Разве это не очевидно? И вообще, это теперь неважно, ты можешь сам выбрать свой путь и все изменить…
– А мне казалось, ты сама говорила, что не собираешься менять что-либо во мне!
– Я и не пытаюсь менять тебя, – негромко произношу я. – Я только хочу, чтобы ты понял одно: твоя жизнь на этом не заканчивается. Тебе совсем не обязательно быть таким, каким был раньше. Ты можешь сделать другой выбор. Ты можешь стать счастливым…
– Джульетта! – Он произносит всего одно слово. Его зеленые глаза впиваются в меня.
Я замираю на месте.
Я смотрю на его трясущиеся руки: он нервно сжимает и разжимает кулаки.
– Иди, – спокойно говорит он. – Я не хочу, чтобы ты сейчас оставалась тут.
– Тогда зачем ты привез меня сюда к себе? – сержусь я. – Если ты не хочешь видеть меня…
– Как ты не можешь понять! – Он смотрит на меня. И в его глазах я вижу столько боли и отчаяния, что у меня перехватывает дыхание.
У меня тоже начинают дрожать руки.
– Что я должна понимать?
– Я люблю тебя.
Он сломлен, и теперь я ясно вижу это.
У него ломается все и сразу. Голос. Позвоночник. Колени. Лицо.
Он сломлен.
Ему приходится схватиться за край стола. Он не может выдержать мой взгляд.
– Я люблю тебя, – говорит он, его слова такие жесткие и такие мягкие одновременно. – Я люблю тебя, но этого еще недостаточно. Я думал, что этого хватит, но ошибался. Я думал, что буду драться за тебя, но снова ошибся. Я не могу. Больше не могу даже смотреть на тебя…
– Аарон…
– Скажи мне, что это не так, – просит он. – Скажи, что я ошибаюсь. Скажи, что я просто ослеп. Скажи мне, что ты любишь меня.
Сердце у меня плачет от боли и разрывается на части.
Но я не могу лгать ему.
– Я не… я не понимаю сама, что чувствую сейчас, – пытаюсь я объяснить ему свое состояние.
– Прошу тебя, – шепчет он. – Прошу тебя, прости и уходи…
– Аарон, прошу тебя, пойми… Мне казалось, что я всегда понимала, что такое любовь, но я ошибалась… И я не хочу повторять эту ошибку…
– Пожалуйста, – умоляет он, – ради бога, Джульетта. Я уже потерял свое чувство собственного достоинства…
– Хорошо, – быстро киваю я. – Хорошо, прости. Хорошо.
Я отступаю назад.
Потом поворачиваюсь к двери.
И не оглядываюсь.
– Через семь минут мне нужно будет уйти.
Уорнер и я полностью одеты, мы разговариваем сейчас друг с другом как хорошие знакомые, будто вчерашнего ночного разговора и не было вовсе. Делалье принес завтрак, и мы подкрепились в разных комнатах. Никаких больше разговоров о нем, или обо мне, или о нас с ним, о том, что могло бы произойти с нами, или о том, чего нам можно ждать в дальнейшем.
Нет такого понятия, как «мы с ним».
Есть отсутствие Адама и есть борьба с Оздоровлением. Вот и все, что теперь важно.
И мне это понятно.
– Я бы взял тебя с собой, – говорит он. – Но, как мне кажется, в этой поездке было бы чрезвычайно трудно скрыть тебя от окружающих. Если хочешь, можешь подождать в тренажерном зале, я приведу их всех сразу туда. Там ты с ними сможешь поздороваться и все такое, как только они прибудут. – Наконец он поднимает на меня взгляд. – Так годится?
Я киваю.
– Вот и хорошо. А сейчас я тебе покажу, как можно туда попасть.
Мы возвращаемся к нему в кабинет и проходим в один из углов возле дивана. Тут есть выход, который я почему-то вчера ночью не заметила. Уорнер нажимает на кнопку в стене. Двери плавно раздвигаются.
Это потайной лифт.
Мы заходим в кабину, и он нажимает на другую кнопку, чтобы переместиться на первый этаж. Двери закрываются, и кабина приходит в движение.
Я смотрю на него.
– Я и подумать не могла, что у тебя в кабинете имеется свой лифт.
– Мне требуется личный вход в мой тренажерный зал.
– Ты уже говорил об этом помещении, – напоминаю я. – Тренажерный зал. А как он выглядит?
Лифт останавливается.
Двери плавно раздвигаются.
Он пропускает меня вперед:
– Сюда.
Никогда еще в жизни я не видела столько специальных приспособлений для занятий спортом.
Беговые движущиеся дорожки, специальные аппараты для тренировки отдельных групп мышц – для рук и ног, для плеч, для живота. Есть тренажеры, внешне напоминающие настоящие велосипеды. Я понятия не имею, как они все называются. Один тренажер я узнала – это скамейка со штангой для накачивания пресса. И еще я помню, что такое гантели. Тут ими заполнены сразу несколько полок, и все гантели разных размеров. Еще здесь есть «блины» для штанги, по-моему, их называют именно так. Я вижу какие-то перекладины, приделанные прямо к потолку. Но мне трудно представить, как и для чего их можно использовать.
И каждая стена здесь имеет свое предназначение.
Одна, кажется, сделана из камня. Похожа на скалу. На ней вырублены бороздки, рядом с которыми прикреплены яркие разноцветные кусочки из пластика. Другая стена сплошь обвешана оружием. Здесь сотни ружей и пистолетов, каждый закреплен на своем крючке. Они идеальные. Вычищены и смазаны, а сверкают так, словно каждый день их кто-то приводит в порядок. В этой же стене имеется дверь, интересно, куда она ведет?.. Третья стена покрыта тем же необычным материалом, похожим на черную губку, которым застлан весь пол. По виду этот материал кажется мягким и чуть пружинистым. А последняя стена как раз та самая, через которую мы и попали сюда. Здесь размещается лифт, еще одна дверь и больше ничего.
Размеры зала поражают меня. Эта комната раза в два или даже три больше спальни Уорнера, его гардероба и кабинета, сложенных вместе. Невероятно, чтобы все это предназначалось только для одного человека.
– Поразительно, – говорю я, поворачиваясь к нему. – И ты всем этим как-то пользуешься?
Он кивает.
– Да, я прихожу сюда каждый день не менее двух-трех раз, – поясняет он. – Ну, пришлось немного пропустить, когда я был ранен. Но, как правило, все так и есть. – Он делает шаг вперед и дотрагивается до черной губчатой стены. – В этом заключается моя жизнь, насколько я себя помню. Постоянные тренировки. Я тренируюсь без передышки. Здесь же мы начнем заниматься и с тобой тоже.
– Со мной?
Он кивает.
– Но мне не нужны тренировки, – говорю я. – Во всяком случае, не такие.
Он пытается встретиться со мной взглядом, но у него ничего из этого не получается.
– Мне пора, – говорит он. – Если тебе здесь наскучит, можешь вернуться назад на лифте. Он перемещается только до моих апартаментов и назад, так что заблудиться тут невозможно. – Он застегивает пуговицы на своем блейзере. – Я вернусь как можно скорее.
– Хорошо.
Я жду, что он сейчас уйдет, но Уорнер замешкался.
– Ты останешься здесь, – наконец произносит он, – когда я вернусь.
И это не вопрос.
Так или иначе, мне остается только кивнуть ему в ответ.
– Это кажется просто невозможным, – тихо произносит он. – Ты никуда не стремишься убежать.
Я ничего не отвечаю ему.
Он резко выдыхает. Потом резко разворачивается на каблуках и уходит.
Я сижу на одной из скамеек и дурачусь, вертя в руках двухкилограммовые гантели. Внезапно до меня доносятся какие-то голоса.
– Вот это да! – говорит кто-то. – Черт, это местечко мне кажется правильным.
Я вскакиваю со своего места, чуть ли не выпуская гантели из рук. Еще мгновение – и они могли бы упасть прямо мне на ноги. Кенджи, Уинстон, Касл, Иан, Брендан, Алия и Лили – все они входят через дополнительную дверь в оружейной стене.
Кенджи видит меня, и лицо его буквально озаряется каким-то волшебным светом.
Я бегу вперед, и он тут же ловит меня в свои объятия, крепко прижимает и только потом нехотя отпускает.
– Черт меня побери! – восклицает он. – Он тебя не убил. А это уже очень хороший знак.
Я шутливо толкаю его, едва сдерживая довольную ухмылку.
Потом быстро здороваюсь со всеми по порядку. Я так рада видеть тут всех, что мне хочется прыгать на месте. А они все почему-то изумленно оглядываются по сторонам. Как будто они и в самом деле могут думать о том, что Уорнер заманил их в ловушку.
– Вот отсюда вы сможете попасть в раздевалку с индивидуальными шкафчиками, – поясняет им Уорнер, указывая на дверь рядом с лифтом. – Там много ванн, душевых кабинок и всего остального, что вам понадобится, чтобы от вас не пахло, как от свиней. Ну, там, полотенца разные, мыло, стиральные машины. Это все, повторяю, вы найдете вон там.
Я так сосредоточенно смотрю на Уорнера, что не сразу замечаю стоящего в углу Делалье.
Из моего горла вылетает сдавленный вскрик.
А он спокойно стоит на своем месте, сложив ладони за спиной, и наблюдает за тем, как Уорнер раздает инструкции вновь прибывшим. Уже не в первый раз я задумываюсь над тем, кто же он такой на самом деле – этот таинственный лейтенант? И почему Уорнер так ему доверяет?
– Кормить вас будут три раза в день, – говорит Уорнер. – Если вы откажетесь от еды или пропустите время, а потом выяснится, что вы голодны, можете поплакать в душевой кабинке по этому печальному поводу. А потом научитесь, пожалуйста, соблюдать распорядок дня. И ко мне с жалобами не приходите.
– У вас уже имеется личное оружие, – продолжает он, – но, как вы видите, в этом зале найдется еще кое-что, поэтому…
– Как мило, – замечает Иан. Похоже, вид оружия приводит его в некоторое возбуждение, и он делает шаг в стороны стены с винтовками.
– Если вы притронетесь к моему оружию, я сломаю вам обе руки, – предупреждает Уорнер.
Иан застывает на месте.
– Эта стена для вас – запретная зона. Касается всех, – добавляет он, оглядывая присутствующих. – Все остальное – в вашем распоряжении. Только попрошу вас не портить оборудование. Пожалуйста, пусть все остается в том же виде, в каком вы его наблюдаете сейчас. А если вы не станете принимать душ, я попрошу не подходить ко мне ближе чем на три метра.
Кенджи презрительно фыркает.
– Сейчас мне нужно заняться другими делами, – поясняет Уорнер. – Я вернусь в девятнадцать ноль-ноль, тогда мы сможем снова собраться и начать обсуждение нашей программы. А пока что используйте это время и начинайте здесь устраиваться. Вы можете использовать маты в углу и спать на них. Надеюсь, для большего удобства вы не забыли прихватить с собой свои личные одеяла?
В этот момент сумка у Алии сваливается с плеча и с глухим стуком падает на пол. Все поворачиваются на этот звук. Девушка краснеет.
– Вопросы есть? – интересуется Уорнер.
– Да, – отзывается Кенджи. – Где лекарства?
Уорнер кивает в сторону Делалье, который все так же стоит в углу.
– Передайте моему лейтенанту полный отчет о имеющихся увечьях и других недугах. Он обеспечит вас необходимыми медикаментами.
Кенджи кивает, удовлетворенный ответом. Он на самом деле благодарен Уорнеру.
– Спасибо, – совершенно искренне произносит он.
Уорнер выдерживает взгляд Кенджи лишь на секунду:
– Пожалуйста.
Кенджи изумленно приподнимает брови.
Такое поведение Уорнера удивляет даже меня.
Затем Уорнер переводит взгляд на меня, правда, лишь на долю секунды, потом отворачивается. И, не говоря ни слова, он нажимает на кнопку лифта.
Заходит в кабину.
Я наблюдаю, как двери за ним плавно закрываются.
Кенджи озабоченно смотрит на меня:
– Черт побери, что это было?
Уинстон и Иан тоже глядят в мою сторону, даже не пытаясь скрыть свое смущение. Лили начинает разбирать свои вещи. Касл буквально сверлит меня взглядом. Брендан и Алия заняты каким-то важным разговором.
– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я. Стараясь казаться беспечной, но, как мне кажется, мои уши в тот же момент заметно порозовели.
Кенджи хлопает себя по шее у затылка и неопределенно пожимает плечами.
– Вы подрались или что-то еще произошло?
– Нет, ничего, – поспешно отвечаю я.
– Понятно, – замечает Кенджи и многозначительно наклоняет голову набок.
– Как там Адам поживает? – спрашиваю я, надеясь сменить тему.
Кенджи шумно и протяжно выдыхает. Он отворачивается, потирает глаза и кидает свою сумку на пол. Затем прислоняется спиной к стене.
– Не буду тебе врать, Джей, – говорит он, понижая голос. – Но вся эта ерунда с Кентом меня сильно расстраивает. Из-за вашей драмы все так сильно запуталось. Нам было не так-то просто уйти.
– Что? Но почему? Он же сам сказал, что больше не хочет бороться…
– Ну да, конечно, – кивает Кенджи. – Но это еще не означает, что он готов сразу потерять всех своих друзей.
Я качаю головой:
– С его стороны это, по крайней мере, нечестно.
– Согласен, – снова вздыхает Кенджи. – Но, как бы там ни было, мне приятно снова видеть тебя, принцесса. Хотя я устал как черт. И еще голоден. И сердит. Ну, ты меня понимаешь. – Он делает рукой какое-то неопределенное движение и опускается на пол.
И больше ничего. Теперь он молчит.
– Что-то не так? – Я присаживаюсь на пол напротив него и понижаю голос.
Он встречает мой взгляд.
– Ну, я скучаю по Джеймсу, ясно? Мне тоскливо без него, – устало произносит Кенджи. Я вижу по глазам, как он измучен. – Я не хочу, чтобы он там оставался.
У меня замирает сердце.
Ну да, конечно же…
Джеймс.
– Мне так жаль, что мы так и не нашли способа, чтобы взять его с нами сюда.
Кенджи щелчком сбивает невидимую пылинку со своей рубашки.
– Возможно, там, где он сейчас, ему будет безопаснее, – говорит Кенджи, но я вижу, что он сам не верит в свои слова. – Мне только очень хочется, чтобы Кент перестал вести себя как последний болван.
Я съеживаюсь.
– Было бы просто замечательно, если бы мы смогли как-то исправить эту ситуацию, – говорит Кенджи. – Но нет же, ему это не нужно, а нужно, чтобы все летело к чертовой матери, чтобы все превратилось в сумасшествие и драму. – Он резко выдыхает. – Он такой эмоциональный, чтоб его! – неожиданно выдает Кенджи. – Все для него имеет громадное значение. Не может он хоть что-то пропустить мимо и оставаться хладнокровным, ведь жизнь продолжается. Я просто… ну, не знаю. Как бы там ни было. Просто я хочу, чтобы Джеймс был с нами. Я по нему очень скучаю.
– Мне так жаль, – повторяю я.
Кенджи морщится и машет рукой в пустоту.
– Все в порядке. Это пройдет.
Я оглядываю комнату и замечаю, что все остальные уже начали понемногу обживаться.
Касл, Иан, Алия и Лили направляются в раздевалку, а Уинстон и Брендан разгуливают по залу. Они трогают стену, похожую на скалу и о чем-то говорят, но мне их не слышно.
Я придвигаюсь ближе к Кенджи.
– Итак, – начинает он, – я не вижу тебя всего сутки, и за это время ваши отношения из «давай откровенно обниматься» перерастают в нечто вроде «вот тебе мое ледяное плечо»? Интересная история.
– Сомневаюсь.
– Ты серьезно не хочешь мне ничего поведать? – Он выглядит обиженным. – А вот я тебе рассказываю все до конца.
– Уверена, что это не так.
– Ну, не оригинальничай.
– Да что с тобой происходит, Кенджи? – Я внимательно смотрю на него, стараясь понять его тонкий юмор. – Ты сегодня какой-то не такой. Не похож на себя.
– Ерунда, – бормочет он. – Я уже сказал, что мне очень не хотелось оставлять там Джеймса.
– Но это еще не все, правда?
Он молчит.
Я смотрю на свои колени.
– Ты можешь говорить мне все, что хочешь. Ты всегда выслушивал меня, и я тоже готова выслушать тебя, если захочешь.
Кенджи закатывает глаза к потолку.
– Почему ты заставляешь меня испытывать чувство вины за то, что мне не хочется участвовать в твоей передаче под названием «давай делиться своими чувствами».
– Я не…
– У меня… просто ужасное настроение, и все, понятно? – Он смотрит куда-то вбок. – Жуткое настроение. Мне хочется злиться. Хочется дать кому-нибудь в морду просто так.
Я подтягиваю колени к груди и кладу на них подбородок. Киваю.
– Ты пережил сложный день.
Он ворчит что-то, кивает и смотрит на стену. Ударяет кулаком по мату.
– Иногда я действительно здорово устаю, понимаешь? – Он внимательно смотрит на кулак и на то, как костяшки его пальцев вдавливаются в материал, напоминающий губку. – И я уже сыт этим по горло. – Внезапно голос его становится тихим, как будто он разговаривает сейчас не со мной. Я вижу, как нервно двигается его кадык, как эмоции прячутся в груди. – Я все время теряю кого-нибудь из друзей, – говорит он. – У меня такое впечатление, что это происходит чуть ли не каждый день. Каждый божий день. Я устал от всего этого, я устал, мне все надоело…
– Кенджи… – начинаю я, но он прерывает меня.
– Я тосковал и без тебя тоже, Джей. – Он продолжает изучать маты. – Жаль, что тебя вчера вечером с нами не было.
– И я по тебе тоже скучала.
– Мне ведь больше не с кем поговорить.
– Мне казалось, что ты не любишь говорить о своих чувствах, – я начинаю поддразнивать его, стараясь немного разрядить обстановку.
Но он не хватает мою приманку.
– Просто иногда становится слишком уж трудно. – Он отворачивается. – Чересчур трудно. Даже для меня. Бывают такие дни, когда мне совсем не хочется смеяться. Не хочется смеяться самому и веселить других. Тогда становится на все плевать. А случается, что хочется усесться где-нибудь в уголке и поплакать от души. И вот так весь день напролет. – Он перестает водить рукой по мату. – Я сумасшедший, да? – тихо спрашивает он, все еще не смотря мне в глаза.
У меня щиплет глаза, и я начинаю часто моргать.
– Нет, – говорю я. – Нет, никакой ты не сумасшедший.
Он уставился в пол.
– Когда мы с тобой тогда поговорили, у меня возникло какое-то странное состояние, Джей. Я просто потом долго сидел один и размышлял о своих чувствах. Спасибо тебе за все.
Я подползаю вплотную к нему и обхватываю его за пояс. Он мгновенно реагирует и тоже прижимает меня к себе. Я зарылась лицом ему в грудь и теперь слышу, как бьется его сердце. Ему сейчас действительно очень плохо, он еще не до конца оправился после того случая, я все время почему-то об этом забываю. Хотя мне обязательно нужно забыть об этом.
Я продолжаю прижиматься к нему, и мне очень хочется, чтобы я смогла хоть как-то уменьшить его боль. Мне хочется забрать на себя его бремя, пусть оно лучше станет моим.
– Дико как-то, да? – вдруг произносит он.
– Что именно дико?
– Если бы мы сейчас были голые, я бы уже умер.
– Заткнись! – говорю я и смеюсь ему в грудь. Мы оба в одежде с длинными рукавами и в штанах. И пока я касаюсь лицом ткани, а не непосредственно его кожи, Кенджи находится в полной безопасности.
– Ну да, это так.
– Интересно, в какой альтернативной вселенной я окажусь голым рядом с тобой и при этом буду в безопасности? Всякое бывает, – подтверждает он. – Кто его знает?
– Мне кажется, тебе нужно завести девчонку.
– Не-а, – он мотает головой. – Мне достаточно объятий от друга.
Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза и прочитать, что же таится сейчас в них.
– Ты мой лучший друг, Кенджи. Ты это знаешь ведь сам, да?
– Конечно, крошка. – Он довольно ухмыляется. – Знаю. Сам не могу поверить, как это получилось. Особенно если учесть, какая у тебя худенькая попка.
Я высвобождаюсь из его объятий и подозрительно прищуриваюсь.
Он смеется.
– Ну и как твой новый бойфренд?
Улыбка тут же исчезает с моего лица:
– Он не мой бойфренд.
– А ты в этом уверена? Я, например, абсолютно уверен в том, что этот Ромео никогда бы не привел нас сюда живыми, если бы не был безумно влюблен в тебя.
Я начинаю разглядывать свои ладони.
– Может быть, настанет такой день, когда мы с Уорнером сможем стать настоящими друзьями.
– Серьезно? – Кенджи озадачен. – Я думал, ты в него влюблена.
Я пожимаю плечами.
– Я… ну, я к нему привязана.
– Но?
– Но ему предстоит еще долгий путь.
– Это точно, – соглашается Кенджи, выдыхает и ложится на мат. – Точно сказано.
Некоторое время мы просто молчим.
– Все равно это как-то странно, – неожиданно произносит Кенджи.
– Что ты имеешь в виду? – интересуюсь я. – В какой части?
– Я про Уорнера, – поясняет Кенджи. – Сейчас Уорнер кажется мне каким-то особенно странным. – Кенджи смотрит на меня, глаза в глаза. – Понимаешь, когда я еще служил у него, ни разу за все время не видел, чтобы Уорнер разговаривал с кем-нибудь из солдат. Ни разу. Он был как льдышка. Холодный. Как лед, – повторяет он. – Никогда не улыбался. Не смеялся. Никогда не демонстрировал эмоций. И никогда ничего не говорил, а только давал приказы. Он больше напоминал робота. А вот этот? – Кенджи кивает в сторону лифта. – Что это за парень, который только что был здесь? А тот, что вчера приходил к нам? Я, черт возьми, понять не могу, кто это такой. Я ничего не могу сообразить. Все происходящее мне кажется нереальным.
– Я этого не знала, – удивленно произношу я. – Я и не знала, каким он был раньше.
– Разве с тобой он не был таким, как я описал его только что? – спрашивает Кенджи. – Ну, когда ты в первый раз появилась на базе?
– Нет, – говорю я. – Он всегда был достаточно… оживленным, всегда энергичный со мной… Даже довольно милый, – уточняю я. – Нет, даже не так… Ну, я не знаю. Но говорил он всегда очень много. – Я замолкаю, погружаясь в воспоминания. – Да он без конца говорил, только и делал, что болтал без умолку. И постоянно улыбался мне. – Пауза. – Я думала, что он все это нарочно делает. Чтобы посмеяться надо мной самому или выставить на посмешище перед остальными. Или, наоборот, запугать меня еще больше.
Кенджи подкладывает руки под голову.
– Не может быть.
– Так все и было, – говорю я, сосредоточившись на какой-то точке в дальнем углу зала.
Кенджи вздыхает:
– Но он хотя бы… хорошо ведет себя с тобой, да?
Я перевожу взгляд на свои ноги.
– Да, – шепчу я. – Он очень милый.
– Но вы не пара, что ли, да?
Я недовольно морщусь.
– Хорошо, я понял, – быстро отвечает Кенджи, поднимая обе руки вверх, словно сдаваясь. – Хорошо-хорошо, мне просто было интересно узнать. Мне же разрешается иметь свое мнение и интересоваться чужими, Джей.
Я фыркаю:
– Разумеется.
Кенджи немного успокаивается.
– Ты знаешь, а вот Адам на самом деле считает, что вы с Уорнером вместе.
Я закатываю глаза к потолку.
– Это глупо. Адам дурак.
– Тише, принцесса. Зачем так выражаться?
– Адаму нужно сказать Уорнеру про то, что они братья.
Кенджи встревожен.
– Тише, прошу тебя, – шепчет он. – Нельзя об этом так открыто говорить. Ты же знаешь, что Кент думает по этому поводу.
– Мне кажется, что это нечестно. А Уорнер имеет право это узнать.
– Почему? – удивляется Кенджи. – Ты полагаешь, что они с Кентом тут же станут лучшими друзьями ни с того ни с сего?
Я долго смотрю на него, серьезно и уверенно:
– Между прочим, Джеймс и его брат тоже, Кенджи.
Кенджи напрягается, но на его лице не проявляется никаких эмоций. Только глаза становятся чуть больше.
Я наклоняю голову набок и приподнимаю брови.
– Я об этом даже как-то… Ух ты! – Он прижимает ко лбу кулак. – Я почему-то не подумал об этом.
– Это нечестно по отношению к ним обоим, – продолжаю я. – И я действительно считаю, что Уорнер обрадуется, когда узнает, что в этом мире у него есть настоящие братья. По крайней мере, Джеймс и Адам знают, что они братья, – добавляю я. – А Уорнер всегда был один.
Кенджи мотает головой. Он не может поверить в это.
– Все станет еще более запутанным, – говорит он. – И еще больше усложнится, а потом что? Потом – бац! – и все полетит к чертовой матери.
– Но он заслуживает права узнать правду, – вновь начинаю я. Он должен хотя бы узнать про это. Это его право. И его кровь, между прочим.
Кенджи поднимает взгляд к потолку, вздыхает:
– Проклятие!
– Если Адам ему не скажет, – говорю я, – это сделаю я.
– Ты не посмеешь.
Я бросаю на него тяжелый взгляд.
– Все запуталось и без того, Джей, – удивленно произносит Кенджи. – Не надо этого делать.
– Почему ты начал называть меня Джей? – спрашиваю я. – И когда это все вообще началось? Ты успел придумать для меня уже с полсотни прозвищ, наверное.
Он пожимает плечами:
– Это должно тебе льстить.
– Неужели? – усмехаюсь я. – Получается, что прозвище – это должно быть весьма лестно, по-твоему?
Он кивает.
– Ну а если я начну называть тебя, скажем, Кенни?
Он складывает руки на груди и оглядывает меня с головы до ног.
– Ни чуточки не смешно.
Я снова усмехаюсь:
– Немного смешно.
– А если я буду называть твоего нового бойфренда Король Прилипала?
– Он не мой бойфренд, Кенни.
Кенджи бросает на меня предупреждающий взгляд и указывает в мою сторону пальцем:
– Мне не смешно, принцесса.
– Послушай, а тебе не требуется принять душ? – внезапно спрашиваю я.
– Ну вот, теперь ты утверждаешь, что от меня плохо пахнет.
Я закатываю глаза к потолку.
Он медленно поднимается с пола и начинает обнюхивать свою рубашку.
– Вот проклятье! По-моему, так оно и есть, да?
– Иди, – говорю я. – Туда и обратно, и побыстрее. У меня такое чувство, что нам предстоит очень длинная ночь.
Мы сидим на скамейках в тренажерном зале. Уорнер устроился возле меня, и я делаю все возможное, чтобы наши плечи случайно не соприкоснулись.
– Ну хорошо, начнем с самого важного, правильно? – говорит Уорнер, оглядывая собравшихся. – Нам нужно вернуть Соню и Сару. Вопрос – как это сделать. – Пауза, потом: – Мы понятия не имеем, как нам добраться до Верховного.
Все смотрят на Уорнера.
Он смотрит на свои часы.
– Ну и?.. – вопросительно начинает Кенджи.
– Что «ну и»? – устало интересуется Уорнер.
– Ну и ты собираешься нам помогать? – резко бросает Иан. – Это твоя территория.
Уорнер впервые за весь вечер смотрит на меня.
– Ты абсолютно уверена, что этим людям можно доверять? – спрашивает он. – Всем-всем?
– Да, – тихо отвечаю я. – Именно так.
– Очень хорошо. – Он набирает в легкие побольше воздуха и продолжает совершенно спокойно: – Мой отец находится на корабле. Посреди океана.
– Он на корабле? – изумленно переспрашивает Кенджи. – Значит, столица – это судно?
– Не совсем так. – Уорнер колеблется. – Но все дело заключается в том, что мы должны заманить его сюда. Добираться до него не имеет смысла. Но нам здесь нужно создать достаточно серьезную проблему, чтобы он был вынужден сам явиться сюда. – Он поворачивается ко мне: – Джульетта уверяет меня, что у нее уже есть определенный план.
Я киваю. Глубоко вдыхаю. Изучаю лица сидящих передо мной.
– Я думаю, нам надо захватить Сектор Сорок пять.
Тишина кажется мне неестественной, настолько все потрясены моим сообщением.
– Я думаю, что все вместе, – продолжаю я, – сумеем убедить солдат в том, чтобы они сражались на нашей стороне. В конце концов, получается все так, от правления оздоровленцев никто не выигрывает, кроме их крупных начальников. А солдаты устали, они голодны и пошли на службу только потому, что у них не было никакого выбора. – Я делаю небольшую паузу и продолжаю: – Мы можем объединить солдат и гражданских. Всех, кто живет в этом секторе. Мы должны всех объединить. Они меня уже знают, – говорю я. – Эти солдаты. Они видели меня и знают, на что я способна. А если мы будем все вместе? – Я качаю головой. – Это будет удивительно. Мы покажем им свою силу. Дадим надежду – и у них появится причина бороться. И тогда, – говорю я, – как только мы заручимся их поддержкой, начнут распространяться новости, и тогда Андерсону придется явиться сюда лично. Он попытается подавить нас – другого варианта не будет. И как только он вернется – мы с ним разберемся. Мы будем сражаться с его армией и обязательно победим. А потом отвоюем и всю остальную страну.
– Боже мой!
Первым заговорил Касл.
– Мисс Феррарс, – начинает он, – вы, наверное, долго обдумывали свой план.
Я киваю.
Кенджи смотрит на меня так, будто не знает, аплодировать мне или же просто посмеяться.
– Ну, что вы думаете? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.
– А вдруг этот план не сработает? – спрашивает Лили. – А вдруг солдаты настолько перепуганы, что не захотят изменять своему начальству и переходить на нашу сторону? А что, если они просто убьют тебя, и на этом все закончится?
– Такая возможность не исключается, – соглашаюсь я. – Я думаю, если мы сумеем объединиться, учитывая все наши способности, они все же поверят, что мы представляем собой уникальную силу.
– Да, но как мы продемонстрируем им свою силу? – спрашивает Брендан. – Что, если они попросту нам не поверят?
– Мы покажем им, на что мы способны.
– Если они начнут стрелять? – возражает Иан.
– Я могу выступить и одна, если вам страшно. Я не возражаю. Кенджи учил меня проецировать свою энергию еще до того, как разразилась война. И полагаю, что если я смогла овладеть этим искусством, то теперь я способна творить действительно жуткие вещи. Я покажу им такое, что произведет на них неизгладимое впечатление, и тогда они с радостью присоединятся к нам.
– Ты научилась проецировать свою силу? – удивляется Уинстон и широко раскрывает глаза. – То есть теперь ты можешь, используя свою способность высасывать жизненные соки из людей, совершать массовые убийства?
– Ну… м-м-м… нет… то есть, конечно, да, такое, наверное, я тоже смогу, но сейчас говорю не об этом. Я только хочу сказать, что могу проецировать свою силу. А не… свою способность высасывать энергию из других…
– Погоди, какую еще силу? – смущается Брендан. – Я думал, что прикосновение к твоей коже смертельно, и в этом заключается твоя особенность, разве не так?
Я уже собираюсь ответить, и тут вспоминаю, что Брендана, Уинстона и Иана захватили в плен как раз до того, как я начала серьезно тренироваться. Наверное, им еще ничего не известно о моем прогрессе.
Поэтому я начинаю с самого начала.
– Моя… сила, – говорю я, – заключена не только в свойствах моей кожи. – Я смотрю на Кенджи и указываю на него рукой. – Мы работали вместе какое-то время, пытаясь разобраться, что же все-таки это такое. И на что я вообще способна. Наконец, после многочисленных занятий со мной, Кенджи пришел к выводу, что моя энергия хранится где-то глубоко внутри меня, а не на поверхности. Она находится и в моей крови, и в костях, и, конечно же, в коже. – Я пытаюсь донести до них главное. – Моя сила заключается в безумном количестве некоей суперэнергии. Моя кожа представляет собой только определенную часть этой силы, – поясняю я. – Это, если можно так выразиться, внешняя часть моей силы, своеобразная, безумная форма самозащиты. Как если бы мое тело выстроило вокруг себя некий щит. Или обмотало меня такой вот необычной колючей проволокой. И никто не может поэтому до меня дотронуться. – Мне хочется рассмеяться. Оказывается, это так просто – говорить об этом. Я чувствую себя комфортно в роли лектора. – Но кроме этого, я обладаю такой чудовищной силой, что могу проломить абсолютно любое препятствие. Причем так, что сама при этом себя ничуть не травмирую. Это может быть что угодно. Бетонная стена. Кирпичи. Стекло…
– Земля, – подсказывает Кенджи.
– Да, – улыбаюсь я ему. – Даже сама земля.
– Она вызвала землетрясение, – охотно подхватывает Алия, и я удивлена слышать ее голос. – Во время первого сражения, – обращается девушка к Брендану, Уинстону и Иану. – Когда мы пытались выручить вас, ребята. Она ударила кулаком в землю и расколола ее. Именно поэтому нам и удалось спастись самим.
Ребята откровенно таращатся на меня.
– Итак, вот что я хочу вам сказать, – подытоживаю я. – Если я научилась проецировать свою энергию и полностью управлять своими способностями, то… Ну я не знаю. – Тут я пожимаю плечами и заканчиваю: – Возможно, теперь мне по силам двигать горы.
– Ну это ты хватанула, – ухмыляется довольный Кенджи. Он гордится своей ученицей, как родитель одаренного ребенка.
– Может быть, но такой вариант тоже не исключается, – усмехаюсь я в ответ.
– Ух ты! – восхищенно замечает Лили. – Значит, ты можешь… разрушать все вокруг?
Я киваю и перевожу взгляд на Уорнера.
– Ты не возражаешь?
– Нет-нет, – уверяет он, и я вижу, что в его глазах таится что-то загадочное.
Я поднимаюсь со своего места и направляюсь к полке с гантелями, одновременно готовя себя к тому, что сейчас мне нужно будет резко уменьшать свою силу. Это до сих пор остается самой трудной частью моих тренировок: усмирять мою энергию до нужной величины.
Здесь я выбираю «блин» в двадцать пять килограммов и несу его назад.
На секунду я задумываюсь над тем, тяжело ли мне нести его или нет, учитывая, что эта железка весит примерно половину моего собственного веса, но я совершенно не чувствую ее в своей руке.
Я возвращаюсь на свое место и кладу «блин» на пол рядом с собой.
– И что ты собралась сотворить с этой штуковиной? – интересуется Иан, тараща на меня глаза.
– А что бы тебе хотелось увидеть? – в свою очередь спрашиваю я.
– Ну, ты вот только что рассказывала, что можешь, например, разорвать эту штуковину пополам или еще чего-то такое с ней сделать, да? – предлагает Уинстон.
Я киваю.
– Ну так покажи им, – поддерживает его Кенджи. Он чуть ли не подпрыгивает на скамейке, так ему не терпится все увидеть самому. – Давай же, давай!
И я «даю».
Я поднимаю «блин» и буквально превращаю его в комок искореженного металла, просто сжимая между ладонями. А ведь он весит двадцать пять килограммов. Потом разрываю это металлическое месиво надвое и швыряю половинки на пол.
Скамейки трясутся.
– Простите, – быстро извиняюсь я, оглядываясь. – Я не ожидала такого эффекта…
– Проклятье, – произносит Иан. – Вот это да! Класс!
– А еще что-нибудь покажи, – просит Уинстон. Глаза у него горят.
– Мне кажется, будет лучше, если она все же оставит в покое мою собственность, – вмешивается Уорнер.
– Ну-ка, погодите, – вступает Уинстон, вспоминая что-то и глядя на Уорнера. – Ты ведь тоже это все можешь, да? Ты в состоянии позаимствовать у нее силу и продемонстрировать нечто подобное, так?
– Я могу забрать силу у вас всех, – поправляет его Уинстон. – И делать с этой энергией все, что захочу.
Ужас, возникший в зале, становится почти осязаемым.
Я хмурюсь и обращаюсь к Уорнеру:
– Пожалуйста, не надо их так пугать.
Он ничего не отвечает и смотрит куда-то в пустоту.
– Итак, получается, что вы двое, – Иан пытается говорить спокойно, – то есть если вы объединитесь, то вы, в принципе, могли бы…
– Завоевать весь мир? – помогает ему Уорнер, глядя на стену.
– Я хотел сказать, что вы могли бы серьезно надрать кое-кому задницу, но и то, что ты сказал, да, тоже очень важно, конечно. – Иан качает головой.
– Ты точно доверяешь ему? – спрашивает меня Лили, указывая большим пальцем на Уорнера. На ее лице отражается озабоченность. – А что, если ты ему нужна только для того, чтобы самому использовать твою силу?
– Я доверяю ему свою жизнь, – тихо произношу я. – Я уже доверяла и сделаю это снова.
Уорнер смотрит на меня и отворачивается, и на долю секунды я успеваю заметить бурю эмоций в его взгляде.
– Тогда позвольте мне разобраться в этом деле до конца, – говорит Уинстон. – Значит, в наш план входит переманить солдат и гражданских Сектора Сорок пять на свою сторону, так, чтобы они сражались за нас?
Кенджи скрещивает руки на груди и заявляет:
– Да, мы, как павлины, распустим хвосты и покажем, какие мы красивые и пушистые, чтобы им захотелось с нами совокупиться.
– Как грубо! – хмурится Брендан.
– Ну, как бы дико Кенджи ни обрисовал перспективы, – говорю я, бросая в его сторону строгий взгляд, – в общем он, конечно, прав. В основном. Мы должны обеспечить группу, вокруг которой они могли бы сплотиться. Сначала мы должны заручиться поддержкой армии, потом – гражданского населения. И только потом мы поведем их в бой. Мы сможем дать противнику достойный отпор.
– А если вы победите? – спрашивает Касл. Все это время он молчал. – Что вы планируете делать дальше?
– Что вы имеете в виду? – прошу я его уточнить свой вопрос.
– Ну, предположим, что у вас получилось то, что вы наметили сделать, – поясняет он. – Вы одерживаете верх над Андерсоном. Убиваете его и его приспешников. А что потом? Кто займет место Верховного главнокомандующего?
– Я сама.
В комнате раздаются удивленные возгласы. Я чувствую, как Уорнер рядом со мной напрягся всем телом.
– Черт, вот это сюрприз, принцесса! – негромко реагирует Кенджи.
– А что дальше? – продолжает Касл, не обращая внимания больше ни на кого, кроме меня. – Что будет потом? – В глазах его читается волнение. Он обеспокоен, может быть, даже напуган. – Вы начнете убивать всех тех, кто попытается встать у вас на пути? Всех остальных главарей секторов, и так повсеместно? Получится, вы развяжете пятьсот пятьдесят четыре войны…
– Некоторые секторы будут сдаваться добровольно, – говорю я.
– А остальные, – не отступает он. – Как ты можешь повести страну в нужном направлении, когда только что убивала всех тех, кто шел против тебя? Как ты сможешь тогда отличаться от тех, кого недавно победила?
– Я себе доверяю, – отвечаю я. – Я достаточно сильна, чтобы совершать правильные поступки. Наш мир в настоящее время умирает. Вы сами говорили, что у нас имеется достаточно средств, чтобы вернуть себе утраченные земли и изменить все, чтобы земля стала такой, как была раньше. Как только власть попадет к правильным людям – и мы будем в их числе, – вы сами сможете снова начать строить все то, о чем мечтали еще в «Омеге пойнт». У нас будет свобода выполнить все то, что поможет ускорить перемены в земле, воде, чтобы изменились и животные, и атмосфера. Мы спасем миллионы жизней, и новое поколение получит надежду на другое будущее. Мы должны попытаться, – говорю я. – Нам нельзя просто так вот сидеть и наблюдать, как другие умирают, в то время как мы обладаем достаточной силой, чтобы все изменить.
В зале становится тихо. Очень тихо.
– Черт! – решается Уинстон. – Я пойду за тобой.
– И я тоже, – присоединяется к нему Алия.
– И я, – вторит им Брендан.
– Ну, ты знаешь, что я уже давно с тобой, – подхватывает Кенджи.
– И я, – одновременно произносят Лили и Иан.
Касл набирает в легкие побольше воздуха.
– Возможно, – начинает он, потом складывает руки на коленях и продолжает: – Возможно, как раз ты и сделаешь правильно все то, где я в свое время ошибался. – Он качает головой. – Я на двадцать семь лет старше тебя, но у меня никогда не было такой уверенности, которой обладаешь ты. Но я могу тебя понять. Я верю и в то, что ты веришь в себя. – Он замолкает, внимательно смотрит на меня и добавляет: – Мы все поддержим тебя. Но только помни, что отныне ты взяла на себя громадную ответственность. И последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Может быть, и результаты будут противоположными тому, на что ты так рассчитываешь.
– Я все это прекрасно понимаю, – тихо отвечаю я.
– Что ж, отлично, мисс Феррарс. Удачи тебе и Бог в помощь. Наш мир в твоих руках.
– Ты ничего не сказал мне насчет моего плана.
Уорнер и я только что вернулись в его комнаты, но он до сих пор не сказал мне ни слова. Он стоит у двери, ведущей в его кабинет, и смотрит куда-то в пол.
– А я и не знал, что тебе интересно мое мнение.
– Конечно, интересно. И очень важно.
– Мне действительно сейчас нужно поработать, – говорит он и поворачивается, чтобы уйти.
Я дотрагиваюсь до его руки.
Он каменеет. Стоит, не шевелясь, и смотрит на мою ладонь.
– Пожалуйста, – шепчу я. – Я не хочу, чтобы между нами развивались вот такие отношения. Я хочу, чтобы мы могли разговаривать, как раньше. Чтобы мы узнавали друг друга получше, чтобы мы были друзьями…
Уорнер издает какой-то глубокий горловой звук и отходит от меня на несколько шагов.
– Я стараюсь изо всех сил, любовь моя. Но я не знаю, как это возможно – просто быть твоим другом.
– Не надо жить по формуле «или все – или ничего», – пытаюсь я объяснить ему. – Между этими точками есть промежуточные стадии. Мне просто требуется некоторое время, чтобы понять тебя такого, какой ты есть сейчас, ты ведь стал другой…
– Вот в этом-то все и дело. – Голос его еле слышен. – Тебе нужно время, чтобы воспринимать меня как другого человека. Ты должна перестроить свое восприятие меня.
– И что же в этом плохого?..
– Да дело в том, что я не стал другим человеком, – твердо произносит он. – Я все тот же самый, каким и был раньше, и никогда не стремился становиться другим. Ты меня неправильно поняла, Джульетта. Ты судила меня и воспринимала меня по-другому, считая тем, кем я никогда не был. Но в этом нет моей вины. Я ничуть не изменился, и не собираюсь меняться…
– Но ты действительно изменился.
Он крепко сжимает зубы.
– Тебе хватает смелости так убедительно говорить о вещах, в которых ты вообще не разбираешься.
Я нервно сглатываю.
Затем он подходит так близко ко мне, что мне становится самой страшно пошевелиться.
– Ты как-то раз обвинила меня в том, будто бы я не знаю, что такое любовь, – говорит он. – Но ты ошибалась. Сейчас, наверное, ты винишь меня за то, что я так сильно люблю тебя. – Его глаза такие зеленые. И такие холодные. – Но я, по крайней мере, не обманываю свое собственное сердце.
– И при этом тебе кажется, что я обманываю свое, – шепчу я.
Он опускает взгляд и молчит.
– Ты не понимаешь одного, – говорю я срывающимся голосом. – Я сейчас сама не понимаю своего сердца. И не знаю, как называется все то, что я испытываю, и мне нужно время разобраться и сориентироваться в собственных чувствах. Тебе хочется от меня большего, причем именно сейчас, а мне нужно сейчас, чтобы ты был моим другом…
Уорнер вздрагивает.
– У меня нет друзей, – говорит он.
– Почему тебе не попытаться завести их?
Он отрицательно качает головой.
– Почему? Почему бы не попробовать…
– Потому что я боюсь, – наконец произносит он дрожащим голосом, – что твоя дружба будет означать конец для меня.
Я все еще не могу сдвинуться с места, а дверь в его кабинет уже захлопнулась за ним.
Никогда не думала, что мне придется увидеть Уорнера в брюках от тренировочного костюма.
Или, например, в кроссовках.
А вот сейчас на нем как раз и то, и другое. Плюс футболка.
Теперь, когда вся наша группа живет в тренажерном зале Уорнера, у меня появилась веская причина отправляться туда вместе с ним по утрам. Я всегда знала, что он много работает, но мне было не известно, сколько времени он проводит за отработкой физических упражнений. Он исключительно дисциплинированный человек, и весь день у него расписан по минутам. Это просто удивительно.
Утренние занятия начинаются рано утром со стационарного велотренажера, а заканчиваются по вечерам на беговой дорожке. При этом каждый день недели посвящен отдельной части его тела.
– Понедельник я отдаю ногам, – как-то услышала я его объяснения Каслу. – По вторникам работаю над грудными мышцами. Среда посвящена плечам и спине. Четверг – для трицепсов и дельтовидных мышц. В пятницу я занимаюсь бицепсами и предплечьями. Кроме того, каждый день я посвящаю время брюшному прессу и всей сердечно-сосудистой системе в целом. А по выходным я занимаюсь еще и учебной стрельбой, – закончил он.
Сегодня вторник.
А это означает, что он занимается на специальной скамейке со штангой весом около ста килограммов. С каждой ее стороны надето по три тяжелых «блина», да еще и сама перекладина имеет определенный вес. Я не могу отвести от него взгляд. По-моему, никогда он еще раньше так не притягивал к себе моего внимания, как сейчас.
Ко мне подходит Кенджи. Кивает в сторону Уорнера:
– Значит, вот это тебя и заводит, да?
Я застываю на месте.
Кенджи давится от смеха.
– Никогда раньше не видела его в спортивном костюме, – говорю я, стараясь сделать все так, чтобы голос у меня прозвучал спокойно. – Да я его и в шортах тоже не видела.
Кенджи удивленно приподнимает брови:
– Могу поспорить, что тебе доводилось наблюдать его и в меньшем количестве одежды.
Мне хочется провалиться на месте.
Мы с Кенджи должны серьезно заняться моими тренировками по утрам в течение этого месяца. Таков наш план. Я должна научиться использовать свою силу так, чтобы больше никто не смог одолеть меня. Теперь нам нельзя рисковать, и мы должны быть уверены в каждом своем дальнейшем шаге. А так как миссию буду возглавлять я сама, то мне и предстоит еще очень много работы над собой. Я должна научиться получать мгновенный доступ к своей энергии, управлять ею в любой момент. Другими словами, мне придется полностью овладеть своей собственной силой.
Кенджи тоже продолжает свои тренировки. Он хочет отточить свои способности проецировать свою энергию. Ему нужно достичь такого состояния, чтобы он мог делать невидимым человека, не прикасаясь к нему, то есть без непосредственного физического контакта. Правда, мы с ним – это единственные, кому надо долго и усердно работать. Касл умеет управлять своей силой уже не первый десяток лет, а у остальных несколько другие способности, и подобные тренировки им попросту не требуются. Что же касается конкретно меня, то мне нужно разделаться со своей психологической травмой, которая длилась ни много ни мало – целых семнадцать лет.
Мне надо разрушить эти стены, которые я выстроила вокруг себя сама.
Сегодня Кенджи начинает с несложного задания. Он хочет, чтобы я заставила гантель проползти по залу одним только усилием воли. Но у меня получилось только сделать так, что она чуточку покрутилась на месте. И то я не уверена, что это движение она совершила из-за моих усилий.
– Ты не можешь сосредоточиться, – говорит мне Кенджи. – Ты должна полностью ощутить себя изнутри и вытянуть свою силу из самого ее центра. – А все потому, что твое тело привыкло хранить эту энергию внутри. Даже еще хуже, ты сама всю свою жизнь старалась не выпускать ее наружу. Теперь ты должна как бы дать ей разрешение выходить из своего тела. Перестань постоянно ущемлять ее. Найди и выпусти наружу, но при этом, конечно, не забывай контролировать ее каждую секунду.
Он твердит мне одно и то же снова и снова.
И я начинаю очередную попытку, и это тоже повторяется опять и опять.
Я считаю до трех.
Я закрываю глаза и действительно пытаюсь хорошенько сосредоточиться. Я прислушиваюсь, поднимаю руки и расставляю ноги на ширину плеч. Потом шумно выдыхаю и крепко зажмуриваюсь. Я чувствую, как поднимается внутри меня волна энергии, она проходит сквозь мои кости, течет в крови, трансформируется в нечто ощутимое и осязаемое. Она становится некой массой, настолько мощной, что я более не в силах удерживать ее. Я понимаю, что ей необходимо выплеснуться наружу, и сделать мне это необходимо прямо сейчас.
Но вот один вопрос: как?
Прежде мне нужно было до чего-нибудь дотронуться, и энергия выбрасывалась на этот предмет.
Мне никогда не приходило в голову, что можно выплеснуть эту энергию на какой-то предмет, находящийся от меня на некотором расстоянии. К тому же мне почему-то казалось, что конечным пунктом моей энергии при этом обязательно должны быть мои руки. Я никогда и не думала о том, что они могут служить передатчиком для энергии, которая просто проходит через них. И вот теперь я стараюсь вытолкнуть эту силу через руки, через кожу рук. И возможно, если мне повезет, я научусь управлять своей энергией и направлять куда угодно, ни к кому и ни к чему при этом не прикасаясь.
Внезапное осознание этой возможности придает мне уверенности. Я возбуждена, мне хочется поскорее убедиться в этой новой теории. Я сосредотачиваюсь и тут же ощущаю поток энергии, снова возрастающей во мне. Плечи у меня напрягаются, энергия окутывает ладони, запястья и предплечья. Она кажется мне такой теплой, и при этом ее так много, что она становится почти осязаемой: это такая сила, которая будто бы оплетает мне пальцы.
Я сжимаю ладони в кулаки.
Отвожу руки назад.
И резко выбрасываю их вперед, одновременно раскрывая ладони.
Тишина.
Потом осторожно приоткрываю один глаз, чтобы посмотреть на гантель. Она по-прежнему лежит на своем месте.
Вздох разочарования.
– ЛОЖИСЬ! – орет Кенджи, дергая меня за руку и притягивая к полу лицом вниз.
Я слышу, как все остальные с криками и шумом падают на пол по всему залу. Чуть приподнявшись, я вижу, что все присутствующие действительно лежат на полу, закрывая головы руками. Я осматриваюсь по сторонам.
И тут меня саму охватывает паника.
Стена, похожая на скалу, дала трещины и собирается расколоться кусков на сто, не меньше. Раздается страшный треск, больше напоминающий стон. Я вижу, как один особенно большой кусок начинает дрожать, грозя выпасть наружу.
Под ним стоит Уорнер.
Я открываю рот, чтобы пронзительно завизжать, но тут вижу, как он поднимает руки вверх, в направлении стены, которая вот-вот обвалится прямо на него. Стена тут же перестает вибрировать. Куски замирают, словно не решаясь – падать им или становиться на свои прежние места.
Я раскрыла рот и замерла.
Уорнер смотрит направо. Кивает.
Я слежу за его взглядом и вижу Касла, который стоит у другого конца стены и удерживает ее при помощи своей уникальной способности. Вдвоем они делают все так, что куски плавно опускаются на пол один за другим, не причиняя никому вреда и не вызывая особого шума.
Все начинают осторожно поднимать головы, осознавая, что опасность миновала. Мы по одному встаем на ноги, с удивлением наблюдая за тем, как Касл и Уорнер осторожно «укладывают» куски стены в одну сторону. Кроме этого, в зале нет никаких других повреждений. Никто не пострадал. Я не могу отвести глаз от Уорнера и Касла, и смотрю на них с благоговением широко раскрытыми глазами.
Когда работа заканчивается, Касл и Уорнер обмениваются взглядами, полными признательности, после чего расходятся в противоположные стороны.
Уорнер направляется ко мне, а Касл идет к своей группе.
– С тобой все в порядке? – спрашивает меня Уорнер. Тон у него деловой, и только глаза выдают его истинное настроение. – Ты ничего себе не повредила?
Я отрицательно качаю головой:
– Это было просто невероятно.
– Я тут почти ни при чем, – поясняет он. – Я же позаимствовал силу у Касла.
– Но у тебя это здорово получается, – восхищенно произношу я, совершенно забывая, что мы с ним, как предполагается, находимся в страшной ссоре. – Ты же совсем недавно обнаружил у себя эту способность, но уже научился управлять ею. И у тебя все получается так естественно! А вот стоит мне что-нибудь попробовать, как все чуть ли не заканчивается катастрофой. Того и гляди, я кого-нибудь пришибу. – Я опускаю голову. – Ничего у меня толкового не выходит, – бормочу я. – Я самая плохая из нас всех.
– Не надо так о себе думать, – негромко произносит он. – Все у тебя со временем получится.
– А тебе это было трудно? – с надеждой в голосе интересуюсь я. – Ты сразу понял, что нужно делать, чтобы контролировать свои силы?
Он удивленно смотрит на меня:
– Нет. Впрочем, мне все удается достаточно просто.
Я снова опускаю голову и вздыхаю.
Уорнер смеется, а я украдкой смотрю на него.
Он широко улыбается.
– Что такое?
– Ничего, – шепотом отвечает он.
Рядом со мной раздается резкий свист. Я оглядываюсь.
– Эй, там! – недовольно кричит Кенджи. – Умелые ручки! Продолжаем работу! Иди сюда. – Он старается казаться раздраженным, хотя это у него плохо получается. – Только теперь я попрошу тебя нормально сосредоточиться. Ты же не обезьяна, в конце концов. Не надо гадить повсюду, где только ты находишься.
Уорнер не выдерживает и уже хохочет в открытую.
На глазах у всех.
Я смотрю на него, а он уставился на стену и пытается подавить смех, проводя пальцами по волосам.
– Ну, хоть кто-то ценит мое чувство юмора, – замечает Кенджи и тянет меня за руку. – Пошли, принцесса. Давай-ка попробуем еще разок. И пожалуйста, не надо больше пытаться тут убить всех нас.
Мы упражняемся всю неделю.
Я так устала, что едва стою на ногах. Зато у меня такие достижения, на которые я прежде и не рассчитывала. Кенджи до сих пор работает со мной, а Касл контролирует этот процесс. Все остальные тоже постоянно работают со всевозможными тренажерами.
У Уинстона и Брендана, похоже, настроение улучшается изо дня в день. Они выглядят гораздо лучше, оба стали намного жизнерадостнее, а шрам на лице у Брендана постепенно бледнеет. Мне нравится наблюдать за такими переменами. Делалье радуется этому даже больше, чем я, ведь это ему удалось подобрать для них нужные лекарства.
Оба они большую часть дня едят, спят и занимаются то на велотренажерах, то на беговой дорожке. Лили работает на разных тренажерах понемногу, сегодня она упражняется с медболами, выбрав себе для этого удобное местечко в углу зала. Иан предпочитает штанги и гантели, а заодно присматривает за Каслом. Что касается Алии, она целыми днями делает какие-то зарисовки в своем блокноте. Сейчас она выглядит более счастливой, чем раньше. Похоже, она успокоилась и целиком отдалась своей работе. Мне остается только надеяться на то, что Адам и Джеймс тоже чувствуют себя неплохо. Надеюсь, что с ними все в порядке.
Уорнер в течение всего дня где-то отсутствует.
Время от времени я поглядываю в сторону лифта, втайне надеясь, что вдруг двери плавно разъедутся в стороны, и вернут его в тренажерный зал. Иногда он и в самом деле появляется здесь, чтобы немного потренироваться на велосипеде или беговой дорожке, но большую часть времени все же проводит где-то в другом месте.
Я вижу его только рано утром, а еще по вечерам, когда он занимается тренировками, посвященными сердечно-сосудистой системе. Больше всего я люблю вечера, кода мы все садимся в кружок после тренировок и обсуждаем свои достижения. Уинстон и Брендан выздоравливают, я становлюсь сильнее, а Уорнер докладывает нам о том, какие перемены имеются в настроениях гражданских лиц и солдат, что нового у оздоровленцев и так далее. Пока что, как кажется, там, снаружи, все тихо и спокойно.
Потом мы с Уорнером отправляемся в его апартаменты, там принимаем душ и отправляемся по разным комнатам. Я сплю в его кровати. Он выбрал для себя диван в кабинете.
Каждую ночь я приказываю себе набраться храбрости и постучаться к нему, но этого до сих пор так и не произошло.
Я пока не знаю, что ему сказать.
Кенджи тянет меня за волосы.
– Ой! – Я дергаюсь и хмурюсь. – Что это на тебя нашло?
– Я сегодня тобой совершенно не доволен.
– Что? А мне показалось, ты сказал, что все хорошо…
– Так оно и есть. Но ты недостаточно сосредоточена. Ты постоянно смотришь на лифт, как будто он сейчас начнет выполнять три твоих заветных желания.
– А, ты про это… – Я отворачиваюсь. – Ну прости, больше не буду.
– Не извиняйся. – Он вздыхает и сам хмурится. – Что же происходит между вами обоими? Я когда-нибудь узнаю или нет?
Я вздыхаю и шлепаюсь на маты.
– Я сама не знаю, Кенджи. Он то горячий, то холодный. – Я неопределенно пожимаю плечами. – Наверное, так и надо. Мне сейчас требуется немного личного пространства.
– Но он ведь тебе нравится, да? – Кенджи приподнимает брови.
Я молчу, но чувствую, что слегка покраснела.
Кенджи закатывает глаза к потолку:
– Знаешь, я и подумать никогда не мог, что Уорнер способен сделать тебя счастливой.
– А разве я выгляжу счастливой? – парирую я.
– Верно замечено. – Он вздыхает. – Я хотел сказать, что с Кентом ты всегда казалась счастливой со стороны. Так что сейчас я ничего не могу понять. – Он колеблется, потирает лоб. – Ну конечно, когда вы были вместе с Кентом, ты отличалась от того, что я вижу сегодня. Ты все время все драматизировала. И была более плаксивая. Ты постоянно плакала, чтоб тебя!.. – Он морщится. – Боже, я даже не могу определить, какое из этих двух состояний мне нравится больше.
– Ты полагаешь, что я и сейчас все драматизирую? – спрашиваю я, широко распахнув глаза. – А ты себя-то хоть самого знаешь?
– Ну, я-то уж точно ничего не драматизирую, понятно? Просто в настоящий момент мне требуется обращать особое внимание на…
Я презрительно фыркаю.
– Эй, послушай, – говорит он, указывая на меня, – я только хотел сказать, что уже и сам не знаю, во что мне верить. Я уже катался на этой карусели. Сначала Адам. Теперь Уорнер. Глядишь, через недельку-другую ты решишь и со мной замутить…
– А тебе бы этого хотелось, да?
– Как скажешь. – Он отворачивается. – Но ты мне даже внешне не нравишься.
– Но ты же сам говорил, что я симпатичная.
– Ты несешь полный бред, вот это точно. Причем довольно часто.
– Я сама не могу в себе разобраться, Кенджи. – Я встречаюсь с ним взглядом. – Вот в чем проблема. И не знаю, как это все объяснить. И еще я не могу понять глубины своих чувств. Могу сказать лишь одно: то, что испытываю сейчас, я никогда не испытывала, когда была с Адамом.
У Кенджи от удивления и испуга глаза, кажется, сдвигаются в одну точку. Он молчит, сраженный моим ответом. Потом медленно выдыхает:
– Ты это серьезно?
Я киваю.
– Правда? Серьезно-серьезно?
– Ну да. Я чувствую себя… так легко. Как будто я могла бы… Ну, даже не знаю. – Я замолкаю. – Как будто то, что я чувствую, происходит со мной впервые в жизни. Но все будет в порядке. Я окрепну.
– Но то, что ты мне сейчас говоришь, похоже, относится только к тебе. При чем тут Уорнер?
– Это верно, – соглашаюсь я. – Но иногда люди могут как бы тянуть нас вниз. Я понимаю, что Адам этого не хотел, но он именно тащил меня куда-то вниз. Мы были с ним грустной парой.
– Вот оно как… – задумывается Кенджи.
– Когда я была с Адамом, возникали постоянные препятствия – какие-то сложности плюс обязательно чья-то боль, – объясняю я. – И Адам при этом всегда оставался таким серьезным. Он был всегда напряжен, и это меня тоже изводило. Мы без конца то прятались, то скрывались, то находились в бегах. У нас почти и не было таких моментов, чтобы нам никто не мешал, когда мы находились с ним вдвоем. Как будто сама Вселенная пыталась подсказать мне, что я слишком уж стараюсь сделать все так, чтобы наши отношения сложились.
– Ну, Кент совсем не плохой парень, – хмурится Кенджи. – Ты немного несправедлива к нему. Конечно, в последнее время он ведет себя как последний кретин, а вообще-то он ничего. Ты сама это знаешь. Просто сейчас для него наступили очень уж плохие времена.
– Понимаю, – вздыхаю я, начиная грустить. – Но наш мир продолжает разваливаться на части. Даже если мы выиграем войну, все еще вокруг будет продолжать ухудшаться, и только потом дела пойдут на лад. – Я замолкаю и начинаю разглядывать свои ладони. – Я считаю, что люди становятся настоящими именно тогда, когда у них наступают сложные времена. Я сама через это проходила. У меня есть яркий пример – я, мои родители и окружавшее меня общество. Ну, конечно, Адам – совсем неплохой парень. Но просто из того, что он хороший малый, еще вовсе не следует, что он был создан именно для меня.
Я отрываю взгляд от своих рук.
– Теперь я другая. Я больше не подхожу ему, а он – мне.
– Но он до сих пор любит тебя.
– Нет. Не любит.
– Это жестокое обвинение.
– Это не обвинение, – говорю я. – Когда-нибудь Адам и сам поймет, что чувства, которые он испытывал ко мне, это всего лишь какая-то безумная форма отчаяния. Мы просто нуждались в поддержке другого человека, а наше прошлое заставило нас подумать о том, что мы будем совместимы и в дальнейшем. Но этого оказалось недостаточно. Потому что если бы это было не так, я не смогла бы так просто уйти от него. – Я опускаю взляд и уже тише добавляю: – Уорнер не соблазнял меня, Кенджи. Он не выкрадывал меня и никуда не прятал. Я просто… достигла того момента, когда для меня все вокруг резко изменилось. Все, что я знала об Уорнере, оказалось неправдой. Все, что я думала сама о себе, тоже оказалось ложным. И при этом я понимала, что меняюсь, – продолжаю я. – Я хотела двигаться вперед. Хотела злиться и пронзительно кричать впервые в жизни, но не могла. Я хотела, чтобы люди перестали меня бояться, поэтому я пыталась запереться и исчезнуть, надеясь, что так всем остальным будет комфортнее. При этом я ненавидела себя за то, что была настолько пассивной всю свою жизнь. Теперь я понимаю, насколько все могло было быть по-другому, если бы поверила в себя, когда это было так необходимо. Но мне больше не хотелось туда возвращаться. И я не вернусь. Ни за что.
– А тебе и не нужно этого делать, – замечает Кенджи. – Зачем? Я думаю, что и Кент бы сам не захотел, чтобы ты постоянно была пассивной.
Я только пожимаю плечами.
– Мне кажется, он хочет видеть меня такой, какой я была при нашей первой встрече.
– А это так плохо?
– Но я уже не такая, Кенджи. Неужели тебе кажется, что я такая?
– Откуда мне знать, черт возьми?
– Ты и не знаешь, – утомленно произношу я. – Поэтому ничего и не понимаешь. Ты не можешь знать, какая я была тогда и что у меня творилось в голове. Я жила в сплошной темноте, – говорю я. – Я не чувствовала себя в безопасности даже в своем собственном мире. Просыпаясь по утрам, я надеясь, что умерла, а потом весь оставшийся день думала, умерла я все же или нет, потому что никакой разницы не чувствовала. – Эти слова я, возможно, произношу более резко, чем хотелось бы. – У меня оставалась тоненькая ниточка надежды, к которой я тянулась, но в основном все время уходило на ожидание того момента, когда же появится хоть кто-то, кто пожалеет меня.
Кенджи продолжает смотреть мне прямо в глаза.
– Тебе не кажется, – говорю я уже более сердито, – что если бы я позволила себе сойти с ума еще давным-давно, я бы обнаружила тот факт, что обладаю достаточной силой развалить этот сумасшедший дом голыми руками?
Кенджи вздрагивает.
– Ты не думаешь, что как раз это и занимало все мое время? – дрожащим голосом продолжаю я. – Меня убивает сознание того, что только мое собственное нежелание признавать себя полноценным человеком держало меня так долго в этой ловушке? Двести шестьдесят четыре дня, Кенджи, – говорю я и нервно сглатываю. – Я находилась взаперти двести шестьдесят четыре дня, и я могла бы запросто вырваться, но этого не сделала, потому что не знала о своих способностях. И даже не пыталась убежать. Потому что я позволила миру научить меня возненавидеть саму себя. Я была самым настоящим трусом, – говорю я, – и мне был необходим такой человек, который сказал бы мне о том, что я нечто особенное. А потом я уже могла бы и предпринять самостоятельные шаги для своего спасения.
– И Адам или Уорнер тут ни при чем, – продолжаю я. – Это только про меня и про то, чего я хочу. Наконец я поняла, чего хочу достичь и где оказаться, скажем, лет через десять. Потому что я буду живой, Кенджи. Я буду живая через десять лет, и буду счастливая. Я буду сильная. И мне больше не нужен человек, который будет мне об этом говорить. Мне уже этого достаточно, и больше не надо.
Я нервно дышу, стараясь успокоить сердце.
Кенджи смотрит на меня с неким страхом.
– Я хочу, чтобы Адам тоже был счастлив, Кенджи. Это действительно так. Но мы с ним вместе как пара не состоимся никогда. Мы будем похожи на стоячую воду.
– То есть?
– На воду, в которой нет течения, – поясняю я. – Некоторое время она, может быть, и кажется нормальной. Ты можешь выпить ее, и она действительно будет поддерживать твои жизненные силы. Но через некоторое время она все равно испортится. Протухнет и станет ядовитой. – Я качаю головой. – Мне нужны волны. Мне нужны водопады. Мне нужно сильное течение.
– Проклятие, – бормочет Кенджи. Он нервно хихикает и чешет затылок. – Мне кажется, эту речь стоит даже записать, принцесса. Потому что вот все это тебе придется рассказать ему самостоятельно.
– Что? – внезапно все мое тело каменеет.
– Именно так, – откашливается Кенджи. – Адам и Джеймс скоро сами будут здесь.
– Что? – Я чувствую, что начинаю задыхаться.
– Да. Неловко как-то, да? – Он пытается рассмеяться. – Ужасно неловко.
– Но почему? Как это получилось, что он будет здесь? Откуда ты это знаешь?
– Я… ну, в общем, бывал там, так сказать. – Он снова откашливается. – Ну, чтобы проверить их, что ли. В основном, из-за Джеймса. Ну, ты сама понимаешь. – Он отворачивается и оглядывается вокруг.
– Проверить их?
– Да. Ну, чтобы убедиться, что с ними там все в порядке. – Он кивает, неизвестно зачем. – В общем, я рассказал ему, что мы разработали колоссальный план, – продолжает Кенджи, указывая на меня, – благодаря, разумеется, тебе. Потрясающий план. Вот. И еще добавил, что кормят тут совсем неплохо. В душевых всегда есть горячая вода. Так что он в курсе, что Уорнер нас не обманул и не подставил. Ну потом я еще кое-что добавил.
– Что еще? – с подозрением в голосе интересуюсь я. – Что еще ты ему понарассказал?
– М-м-м? – Он что-то невнятно мычит, рассматривая край своей рубашки.
– Кенджи!
– Ну, хорошо, слушай, – вздыхает Кенджи и поднимает обе руки вверх. – Только не злись на меня, ладно?
– Да я уже просто с ума схожу…
– Они бы там одни погибли. Я не мог допустить, чтобы они оставались в том жутком месте. Особенно Джеймс. И тем более сейчас, когда у нас разработан такой могучий план…
– Что ты ему еще сказал, черт побери, Кенджи?! – Мое терпение уже не исходе.
– Ну, может быть, – нехотя начинает он, попятившись, – я упомянул еще, что ты стала спокойной, рациональной, очень милой девушкой, и тебе совсем не хочется обижать людей, особенно своего симпатичного друга Кенджи…
– Проклятие, Кенджи, скажи мне наконец…
– Мне требуется расстояние метра в два, – заявляет он.
– Что?
– Два метра, – поясняет он, – чтобы между нами оставалось расстояние в два метра.
– Два сантиметра.
Кенджи нервно сглатывает.
– Ну хорошо, – сдается он. – Возможно… возможно, я еще сказал ему… что ты… скучаешь без него. Очень скучаешь.
Я чуть не падаю назад от этих слов.
– Ты что наделал? – шепчу я.
– Это был единственный способ, чтобы заполучить его сюда, понимаешь? Он думал, что ты влюблена в Уорнера, а он такой гордый, что лучше об этом даже не говорить…
– Что с тобой стряслось? – кричу я. – Они же поубивают друг друга!
– Наоборот, у них будет прекрасная возможность все уладить между собой, – говорит Кенджи. – И тогда все станут друзьями, как раз так, как ты хотела…
– Боже мой. – Я в изнеможении провожу пальцами по глазам. – Ты спятил, в самом деле? Зачем все это? Я же снова разобью ему сердце!
– Ну, я подумал, что ты, может быть, хотя бы временно притворишься, будто Уорнер тебя совершенно не интересует, а? Ну, пока эта война не закончится. Тогда все было бы не так страшно. А потом все как-нибудь само собой уладится. Ну, зато Адаму и Джеймсу не придется медленно умирать в полном одиночестве. Понимаешь? Вот тебе и счастливый конец.
Я разозлилась, и меня начинает трясти.
– И ты сказал ему еще кое-что, да? – прищурившись, спрашиваю я. – Ты ведь еще ему что-то сказал. Про меня. Да?!
– Что? – Кенджи продолжает медленно отступать. – Я не…
– Это все, что ты ему сказал? – требую я ответа. – Только то, что я скучаю по нему? Или еще что-то добавил?
– Ну, раз уж ты сама заговорила на эту тему, то… возможно, я еще мог добавить, что ты до сих пор любишь его…
В моей голове раздается пронзительный крик.
– И… ну, что ты постоянно его вспоминаешь и только о нем постоянно говоришь. Ну, и еще, что ты все время плачешь, потому что сильно тоскуешь по нему. Может, я не помню уже, потому что о многом с ним разговаривали, так что…
– Я УБЬЮ ТЕБЯ…
– Нет, – говорит он, пятясь назад. – Плохая девочка Джульетта. Ты ведь не любишь убивать людей, правда? Ты против этого, помнишь? Ты любишь поговорить о чувствах и еще о радугах…
– Зачем, Кенджи? – Я закрываю лицо руками. – Зачем ты так врал ему?
– Потому что, – в отчаянии говорит он, – все это ерунда. Все в этом мире умирают. И уже успели потерять дома, семьи, короче, все то, что когда-то любили. А вы с Кентом должны наконец разобраться в своей драме, а то ведете себя как два школьника. А вы ведь уже вполне взрослые люди. Мы не должны терять людей вот так просто. Мы уже достаточно потеряли, – сердито добавляет он. – Они живы, Джей. Они еще живы. – Он смотрит на меня, глаза его сверкают, он едва сдерживает свои эмоции. – И этой причины достаточно для того, чтобы я попытался оставить их в своей жизни. – Он отворачивается и говорит уже тише: – Прошу тебя. Все это такая чепуха. То, что я наговорил. Я чувствую себя как ребенок, который услышал, что его родители разводятся. Я же вовсе не хотел врать ему. Не хотел. Зато я убедил его вернуться к нам. И надеюсь, что, появившись здесь, он захочет остаться.
– Когда они будут у нас? – интересуюсь я, в ответ бросая на него испепеляющий взгляд.
Кенджи берет паузу в пару секунд и заявляет:
– Я приведу их завтра утром.
– Но ты ведь знаешь, что я обязана буду сообщить обо всем Уорнеру, верно? Ты не сможешь оставить их тут и постоянно делать невидимыми.
– Я понимаю, – кивает он.
– Прекрасно. – Я настолько взбешена, что уже и не знаю, что еще ему сказать. Я даже не могу смотреть на него спокойно.
– Ну… вот и поговорили.
Я поворачиваюсь вокруг своей оси. Голос у меня ровный и удивительно спокойный, мое лицо находится в нескольких сантиметрах от его:
– Если они убьют друг друга, я сверну тебе шею.
– Проклятие, принцесса. С каких пор ты стала такой яростной?
– А ведь я не шучу, Кенджи. Они и раньше пытались убить друг друга, и один раз у них это почти получилось. Я полагаю, ты не забыл об этой подробности, когда составлял свои радужные планы. – Я испепеляю его взглядом. – Это история не просто про двух парней, которые недолюбливают друг друга. Они мечтают убить один другого.
Кенджи вздыхает. Смотрит куда-то на стену.
– Все будет хорошо, – говорит он. – Все обойдется. Мы все устроим.
– И не просто обойдется, – уточняю я, – а ты лично это устроишь.
– Неужели ты не понимаешь, к чему я веду? Неужели ты сама не видишь, что будет гораздо лучше, когда мы все станем друзьями? Никого больше не осталось. Есть только мы. И все не обязаны страдать только потому, что вы с Кентом больше не пара. Мы не должны дальше так жить.
Я закрываю глаза, глубоко вздыхаю и стараюсь успокоиться.
– Хорошо, – говорю я. – Я все прекрасно понимаю. Да, это так. Я люблю тебя за то, что ты стараешься, чтобы всем было хорошо. За то, что ты заботишься обо мне, даже за то, что тебе хочется видеть нас с Адамом снова вместе. Я хорошо понимаю, сколько всего ты для этого вынужден был предпринять. И мне очень жаль, Кенджи, что из этого ничего не получится. Поэтому мне непонятно, зачем тебе так нужно, чтобы они были вместе. Ты намерен оставить их вдвоем в одной комнате, в замкнутом помещении. А я-то думала, что ты не желаешь им смерти.
– Мне кажется, ты чересчур пессимистична в этом вопросе.
– Проклятие, Кенджи! – Я выкидываю вперед руку и не совсем понимаю, что при этом происходит, пока не слышу какой-то треск. Я смотрю вперед и понимаю, что повалила полку с гантелями, расположенную в противоположном конце зала.
Я просто девушка-катастрофа.
– Мне нужно остыть, – сообщаю я, одновременно стараясь сделать все так, чтобы мой голос прозвучал достаточно ровно. – Но я обязательно вернусь и побрею тебе голову, пока ты будешь спать.
Впервые Кенджи, кажется, пугается по-настоящему:
– Ты этого не сделаешь.
Я направляюсь к противоположной стене. Нажимаю на кнопку, чтобы вызвать лифт.
– Ты ведь крепко спишь, верно?
– Это не смешно, Джей. Совершенно не смешно…
Лифт подъезжает и с характерным звуком приветливо раздвигает двери. Я захожу в кабину.
– Спокойно ночи, Кенджи.
Двери плавно закрываются, но я еще слышу, как он кричит на меня.
Когда я вхожу в комнату, то понимаю, что Уорнер находится в душевой.
Я смотрю на часы. Очень скоро он отправится в тренажерный зал. Обычно мы встречаемся с ним именно там, когда начинается подведение итогов дня.
Но сейчас вместо этого я падаю на кровать, зарываясь лицом в подушку.
Я не знаю теперь, что мне делать.
Адам прибудет сюда уже завтра утром, и мне до сих пор кажется, что я хочу быть вместе с ним. Я не хочу больше бросать его, не хочу видеть боль и обиду в его глазах. Я не хочу становиться причиной этой боли. И никогда не хотела.
Я все же убью Кенджи.
Потом я кладу подушки на голову и прижимаю их к ушам и затылку и делаю это до тех пор, пока у меня не создается такое впечатление, что я отключила для себя весь окружающий мир. Я не хочу сейчас думать ни о чем. Именно сейчас. Почему всегда все у меня начинает усложняться? Почему?
Я чувствую на спине чью-то ладонь.
Я дергаюсь, и подушки разлетаются в разные стороны. И делаю это с такой силой, что чуть не падаю с кровати. В это же время последняя подушка падает сверху и попадает мне прямо в лицо.
Я начинаю стонать и прижимаю ее к груди. Потом прижимаюсь к подушке лбом и зажмуриваюсь. Никогда у меня еще так сильно не болела голова.
– Джульетта, – кто-то осторожно произносит мое имя. – Ты в порядке?
Я опускаю подушку и часто моргаю.
Уорнер обернулся полотенцем и стоит рядом.
Кроме полотенца, на нем ничего нет.
Мне хочется спрятаться под кровать.
– Адам и Джеймс будут здесь завтра утром, – сразу же сообщаю я. Просто довожу до него данную информацию, и все.
Уорнер удивленно приподнимает брови:
– Я и не знал, что они получили приглашение.
– Кенджи приведет их сюда. Он уходил и проверял, как они там справляются, а завтра приведет их. Утром.
На лице Уорнера не отображается никаких эмоций. Голосом он тоже никак себя не выдает. С таким же видом он мог бы обсуждать цвет стен в комнате.
– Мне показалось, что его больше не интересует сопротивление, и он не собирался присоединяться к борьбе.
Мне кажется, что это не я сижу на полу с этой дурацкой подушкой у груди. И это не Уорнер в одном только полотенце стоит рядом. Я даже не могу серьезно воспринимать эту ситуацию.
– Кенджи сказал Адаму, что я до сих пор влюблена в него.
Вот. Началось!
Вспашка гнева. Возникла и тут же потухла. Глаза у Уорнера загорелись и сразу как-то погасли. Он смотрит на стену и несколько секунд молчит. Потом начинает спокойным ровным голосом, полностью взяв себя в руки:
– Понятно.
– Он понимал, что это единственный способ заставить Адама прийти сюда.
Уорнер не отвечает мне.
– Но я, ты ведь знаешь, не люблю его. – Я сама удивлена тем, как легко слетают эти слова у меня с губ. Еще больше меня поражает то, что я чувствую необходимость произнести их вслух. Я должна доказать это всем, и в первую очередь Уорнеру. – Конечно, он не безразличен мне, в том смысле, что мне не безразличны все люди, которые были добры ко мне. Но все остальное… прошло.
– Я понимаю, – говорит он.
Я ему не верю.
– И что ты будешь делать? – спрашиваю я. – Насчет завтра? И Адама?
– А что надо делать?
Я вздыхаю.
– Я поговорю с ним. Мне придется разрывать с ним отношения уже в третий раз. – Я начинаю тихо стонать. – Это так глупо, так глупо! – И я снова прижимаю подушку к лицу.
Наконец я швыряю ее на пол. Мои руки бессильно опускаются.
Но когда я поднимаю взгляд, то вижу, что Уорнера рядом со мной уже нет.
Я оглядываюсь по сторонам.
Он стоит в углу комнаты и надевает брюки.
Я стараюсь не смотреть на него и забираюсь на кровать.
Здесь я сбрасываю ботинки и устраиваюсь под одеялом, снова зарываясь головой в подушки. Затем я чувствую, что на кровать опускается какой-то груз, и понимаю, что это Уорнер присаживается ко мне на постель. Он снимает у меня с головы подушку и наклоняется надо мной так, что между нашими носами остается расстояние лишь в несколько сантиметров.
– Ты совсем не любишь его? – спрашивает Уорнер.
Мое сердце снова начинает бешено колотиться. И я задаю глупейший вопрос:
– Как женщина мужчину? В смысле романтики?
Он кивает.
– Нет.
– И тебя к нему не влечет?
– Меня влечет к тебе.
– Я серьезно.
– Я тоже.
Уорнер продолжает смотреть на меня. Потом он моргает, но только один раз.
– Ты мне не веришь? – спрашиваю я.
Он отворачивается.
– Неужели ты сам не можешь себе ответить? – не отступаю я. – Неужели ты ничего не чувствуешь?
И тут мне начинает казаться, что я либо схожу с ума, либо Уорнер немного покраснел.
– Ты слишком хорошо думаешь обо мне, любовь моя. – Он сосредоточенно смотрит на одеяло, но голос у него такой нежный. – Должен тебя разочаровать. Я ведь как раз и есть тот самый неполноценный человек, в которого ты никак не можешь поверить.
Я сажусь в кровати и внимательно смотрю на него.
– Ты другой, – шепчу я. – Одновременно и другой, и точно такой же.
– То есть?
– Ты сейчас такой нежный. И очень… спокойный, – пытаюсь я объяснить ему. – Намного спокойнее и нежнее, чем это было раньше.
Долгое время он молчит. Потом встает с кровати и строго произносит:
– Ну хорошо. Я уверен, что ты вместе с Кишимото найдете способ, как это все уладить. А теперь извини меня.
После этого он уходит.
А я остаюсь одна со своими мыслями и никак не могу понять, какой же он на самом деле.
Адам уже здесь.
Уорнеру совершенно не интересно заниматься им. Мне так и не удалось перехватить его и выяснить, как он относится к Адаму. Каким-то образом он ускользнул от меня и отправился по своим делам, даже пропустив из-за этого сегодня свою утреннюю тренировку в зале.
И вот я осталась одна.
Я только что вышла из кабины лифта, и звук открывающихся дверок тут же привел в состояние «боевой готовности» всех присутствующих. Адам стоит в углу, он только что разговаривал с Джеймсом. А теперь повернулся в мою сторону.
Сейчас, глядя на него, я испытываю какие-то дикие ощущения. Во мне не просыпаются никакие экстремальные эмоции. Нет какой-то бурной радости или чрезмерной грусти. Я чувствую себя совершенно нормально. Я не расстроена и не ликую. Его лицо мне знакомо, так же как и его тело. И эта неуверенная улыбка при виде меня тоже хорошо мне знакома.
Как странно, что мы можем переходить от состояния дружбы к неразлучной паре, потом испытывать ненависть и наконец дойти до обычных повседневных отношений – и все это происходит в течение всего одной человеческой жизни.
– Привет, – начинаю я.
– Привет. – Он отворачивается.
– Здравствуй, Джеймс, – улыбаюсь я.
– Привет! – Он жизнерадостно машет мне рукой. Мальчик стоит рядом с Адамом. Глаза у него горят, он действительно рад очутиться снова со всеми нами. – Тут так здорово!
– Это точно, – соглашаюсь я. – А ты уже принимал душ? Тут всегда есть теплая вода.
– Да, я знаю, – скромно кивает он. – Мне Кенджи про это говорил.
– А почему бы тебе не помыться? А то скоро Делалье принесет нам завтрак. Думаю Брендан с удовольствием проводит тебя в раздевалку и все там покажет. У тебя будет свой личный шкафчик, куда ты сможешь сложить свои вещи, – говорю я, поглядывая в то же время на Брендана. Тот сразу же понимает мой намек и вскакивает на ноги.
– Правда? – радуется Джеймс. – Отлично. Значит, еду вам прямо сюда приносят? И мыться можно, кто когда захочет? А комендантский час тут есть?
– Ответы будут такие: «да», «да» и «нет», – вступает в беседу Брендан. Он берет Джеймса за руку и подхватывает его небольшую сумку с вещами. – Можно не спать хоть всю ночь напролет, – продолжает он. – Может быть, после обеда я покажу тебе, как пользоваться велотренажерами и еще много чем, – объясняет он, и его голос постепенно затихает вдали, когда он уводит мальчика в раздевалку.
Когда Джеймс исчезает из виду, все облегченно выдыхают.
Я собираюсь с духом и делаю шаг вперед.
– Прости меня, – первым начинает Адам, подходя ко мне. – Ты и представить себе не можешь…
– Адам, – сразу же обрываю его возбужденным голосом. Я должна сказать ему все, и сделать это нужно прямо сейчас. – Кенджи наврал тебе.
Адам останавливается и каменеет.
– Я не плакала из-за тебя, – заявляю я, одновременно размышляя о том, возможно ли донести до него эту информацию так, чтобы при этом не унизить и не разбить ему сердце в очередной раз. Я чувствую себя самым настоящим чудовищем. – Но я очень, очень счастлива видеть тебя здесь. Хотя я не думаю, что мы снова должны быть вместе.
– Ах, вот оно что, – говорит он, чуть заметно покачиваясь. Он опускает взгляд, проводит обеими ладонями по волосам. – Понятно.
Краем глаза я замечаю, что Кенджи смотрит на меня и машет рукой, пытаясь привлечь мое внимание, но я до сих пор сержусь на него, а потому мне сейчас не до разговоров с ним. Сначала надо уладить все с Адамом.
– Адам, – продолжаю я, – прости меня…
– Не надо, – перебивает он, поднимая руку, чтобы остановить меня. Он как будто находится в каком-то затуманенном состоянии. Это очень странно. – Все в порядке. На самом деле. Я знал, что ты мне скажешь все именно так. – Он как-то неуверенно смеется. – Я еще подумал, что, раз уж все знаю заранее, мне будет проще перенести это, я не почувствую себя так, будто меня с силой пнули в живот. – Он морщится. – Но нет, я ошибался. Оказалось, это больно, и еще как больно. – Он подходит к стене, прислоняется к ней спиной и медленно оседает на пол.
На меня он больше не смотрит.
– Откуда? – спрашиваю я. – Откуда ты мог знать, какие слова я тебе скажу?
– Я все сам рассказал ему как раз перед тем, как ты появилась здесь, – объясняет мне Кенджи, выступая вперед. Он бросает на меня пронзительный взгляд. – Я решил поступить по-честному. Рассказав ему, о чем мы беседовали с тобой вчера. И передал все то, что ты мне говорила.
– Тогда почему он еще до сих пор здесь? – удивленно спрашиваю я и поворачиваюсь к Адаму: – Мне показалось, ты говорил, что больше не желаешь меня видеть. Никогда.
– Мне не надо было так говорить. – Адам продолжает смотреть в пол.
– Ну и… с тобой все в порядке? – интересуюсь я. – И насчет Уорнера тоже все в порядке?
В мгновение выражение его лица меняется, и он с отвращением поднимает на меня взгляд.
– Ты с ума сошла, что ли? Я готов ему голову проломить хоть сейчас.
– Тогда почему ты все еще здесь? – повторяю я свой вопрос. – Я не понимаю…
– Потому что я не хочу умирать, – отвечает он мне. – Потому что я голову себе сломал, пытаясь придумать, что мне делать дальше, как прокормить себя и своего маленького братишку, но, черт побери, так ничего и не смог придумать. Там, снаружи, холодно, как не знаю где, а он все время хочет есть. И еще потому, что очень скоро у нас в доме отключат электричество. – Адам задыхается. – Я не знаю, что еще мог бы сделать. Вот почему я здесь, а свою гордость спустил в толчок. Я надеюсь, что мне удастся пожить у своей бывшей девчонки, в берлоге у ее нового бойфренда, хотя сейчас мне очень хочется убить самого себя. – Он нервно сглатывает. – Но я смогу пережить и это. Если при этом выживет Джеймс, если он будет находиться в безопасности. И вот теперь я жду, когда тут наконец появится твой бойфренд и попытается убить меня.
– Он не мой бойфренд, – спокойно отвечаю я. – И он не собирается тебя убивать. Ему вообще все равно, тут ты или тебя нет.
– Чушь собачья! – заявляет Адам и начинает громко смеяться.
– Я говорю совершенно серьезно.
Адам поднимается на ноги и внимательно изучает мои глаза.
– Ты хочешь сказать, что я могу свободно оставаться вот здесь, в этом зале, есть его еду, и он вот так запросто все это мне позволит? – Он широко раскрывает глаза, не веря самому себе. – Ты до сих пор никак не можешь понять этого парня. Он никогда не поступает так, как тебе это кажется, Джульетта. И не может думать как нормальный человек. Он урод и психопат. А ты не в своем уме, – добавляет он, – если считаешь, что это в порядке вещей – быть вместе с таким типом, как он.
Я съеживаюсь, меня больно ранили его слова.
– Будь осторожнее, когда разговариваешь со мной, Адам. Я больше не потерплю от тебя никаких оскорблений.
– Я даже тебе не могу поверить, – говорит он. – Я не верю, что ты можешь стоять вот тут передо мной и вести себя подобным образом. – Он корчится, и лицо его становится удивительно непривлекательным.
Это злость.
– Но я не пытаюсь обидеть тебя…
– Наверное, тебе надо было подумать об этом чуть раньше, еще до того, как ты ринулась в объятия к психопату!
– Успокойся, черт бы тебя побрал, Кент! – слышу я строгое предупреждение Кенджи откуда-то из угла зала. – Мне помнится, ты обещал мне, что будешь вести себя хладнокровно.
– А я совершенно хладнокровен, – говорит он, сверкая глазами и повышая голос. – Да я святой, чтоб меня!.. Потому что я не знаю, кто бы смог проявить больше великодушия в подобной ситуации, чем я. – Он смотрит на меня. – Ты врала мне постоянно, когда мы еще были вместе. Ты мне изменяла…
– Ничего подобного.
– Это дерьмо началось не только что, – кричит он. – Ты не могла мгновенно вот так взять и разлюбить одного и влюбиться в другого, тем более в такого…
– Между нами все кончено, Адам, и я не собираюсь больше возвращаться к этой теме. Ты можешь оставаться здесь. Добро пожаловать, – говорю я. – Тем более что ты делаешь это в основном из-за Джеймса. Но только я не позволю тебе жить с нами и постоянно меня оскорблять. Ты не имеешь на это никакого права.
Адам крепко сжимает зубы. Потом он хватает свои вещи и решительным шагом направляется в раздевалку.
– Я тебя сейчас убью.
– Когда я к нему приходил, он вел себя совершенно не так, – пытается оправдаться передо мной Кенджи. – Клянусь тебе. Он вел себя нормально. Ну, может быть, немного грустил.
– Ну да, очевидно, созерцание моего лица не вызывает в нем счастливых воспоминаний.
Кенджи вздыхает. И отворачивается.
– Ну прости, – говорит он. – Я клянусь, все так и было. Но он мне не лгал. В последний раз, когда я был у них, сам видел, что запасы еды у них практически заканчивались. Кент сказал мне, что половина продуктов испортилась, когда их склад пострадал после взрыва. Многие банки треснули, ну и, конечно, крысы тоже постарались. А Кент и Джеймс оставались совершенно одни там. Там ужасно холодно, и сразу начинается депрессия. Ну, ты сама понимаешь, как я расстроился, увидев все это. В особенности Джеймса…
– Я все понимаю, Кенджи. – Я шумно выдыхаю и опускаюсь на пол. – На самом деле все понимаю.
Я поднимаю взгляд и осматриваю зал. Все занимаются своими делами. Кто-то бежит по движущейся дорожке, кто-то делает зарисовки, кто-то поднимает штангу. Мне кажется, все уже устали от нашей с Адамом затянувшейся драмы. Никто больше не хочет обсуждать наши отношения.
Кенджи садится на пол напротив меня.
– Он не должен так относиться ко мне, – наконец произношу я. – И я не желаю вести с ним один и тот же разговор. – Я поднимаю на него взгляд. – Ты привел его сюда, и ты теперь за него отвечаешь. У нас остается три недели до того, как мы начнем осуществлять наш план. И уже подошли к нему вплотную. Мне необходимо иметь возможность приходить сюда и тренироваться каждый день, и я не хочу каждый раз беспокоиться о том, что он снова подойдет ко мне и начнет орать.
– Понимаю, – говорит он. – Все понимаю.
– Вот и отлично.
– Послушай, а ты это серьезно говорила, – вдруг спрашивает Кенджи. – Ну, о том, что Уорнеру все равно на присутствие Адама здесь.
– Ну да. А что такое?
Кенджи удивленно приподнимает брови:
– Дико как-то все это.
– Когда-нибудь настанет тот день, – говорю я, – и ты поймешь, что Уорнер совсем уж не такой сумасшедший, каким вы привыкли представлять себе.
– Да-да, – подтвердил Кенджи. – Или же такой день, когда мы все-таки найдем возможность перепрограммировать тот самый чип, который он вживил тебе в голову.
– Заткнись, – хохочу я и слегка подталкиваю его в бок.
– Договорились. А теперь подъем. Нам пора работать.
Алия создает для меня новый костюм.
Мы сидим на матах, как уже привыкли по вечерам, и вот сейчас Алия показывает свои наброски.
Я никогда не видела ее такой оживленной раньше.
Она говорит уверенно о своих расчетах и дизайне моего костюма, обсуждает с нами все размеры и детали. Особое место занимает материал.
Здесь будет присутствовать углерод.
Вернее, волокна из него. Алия объяснила, что они настолько прочные, что их придется связывать между собой каким-то более гибким материалом, и она предлагает на выбор сразу несколько вариантов. Ей хочется экспериментировать. Она объясняет нам что-то насчет полимеров и еще о чем-то синтетическом. При этом употребляет массу терминов, которые я слышу от нее впервые. По ее рисункам видно, как волокна будут сочетаться с тканью, буквально вплетаясь в нее. Таким образом, она изобретает совершенно новый материал, удивительно прочный, что, собственно, меня больше всего и устраивает.
Идея возникла после того, как она внимательно изучила движение моих кастетов.
Она первоначально вообще хотела сделать костюм из огромного количество крошечных кусочков металла, но потом поняла, что у нее нет такого прибора, который мог бы измельчать металл до состояния нитей или даже еще тоньше. К тому же такой костюм в итоге получится довольно увесистым. Мне было бы тяжело в нем передвигаться. Но то, что она предлагает сейчас, звучит просто замечательно.
– Этот костюм дополнит и увеличит твою силу, – объясняет мне Алия. – Именно эти чудесные волокна придают ему прочность, их так просто не разрушить, и ты сможешь свободно путешествовать по любой территории. Только помни, что ты должна постоянно находиться в состоянии «электрикум», и твое тело станет в буквальном смысле неразрушимым.
– Что ты хочешь этим сказать?.. – Я перевожу взгляд на Касла, словно ищу у него подтверждение ее слов. – Как же такое возможно?
– Возможно, – кивает она. – Так же, как ты умеешь проходить через бетонные стены, одновременно не оставив на себе ни царапинки. Так ты выдержишь и любую атаку на себя. И тогда даже пули станут для тебя не опасными. – Она улыбается. – Это твоя собственная сила делает тебя непобедимой.
Вот это да!
– А костюм выполняет роль меры предосторожности, – продолжает она. – В прошлом мы уже видели, что именно ты можешь сделать. Но если при этом не полностью контролировать свою силу, ты можешь повредить, например, свою собственную кожу. Помнишь, когда ты начала разрушать нашу лабораторию? Мы поначалу решили, что ты поранила себе руку от очень сильного удара. Но потом, когда мы с Каслом более тщательно изучили эту проблему, то поняли, что все совсем не так.
– Наша энергия имеет свой рисунок, – подхватывает Касл. – И тут наблюдается практически математическая точность. Если ты смогла остаться целой и невредимой, когда проходила через бетонную стену, то что же случилось потом, когда ты наносила удары по земле? – Он смотрит на меня. – Все зависит от того, насколько ты в состоянии контролировать свою энергию, управлять ей. Если ты выходишь из состояния «электрикум», даже пусть на секунду, именно в этот момент становишься уязвимой. Помни об этом, это состояние должно у тебя быть постоянно в положении «включено». И если тебе это удастся, то да, ты действительно станешь непобедимой. И никакие ножи или даже пули тебе не страшны.
– Ну какая же ты все-таки противная! – бормочет Кенджи себе под нос. – Практически непобедимая!
– Тебе завидно? – смеюсь я.
– Даже смотреть на тебя не хочется.
– Ты не должна этому удивляться. – Уорнер только что присоединился к нам. Я резко поворачиваюсь и вижу, что он уже шагает к нашей группе, дежурно улыбаясь, но эта улыбка ни кому конкретно не предназначена. Он садится напротив меня. Встречается со мной взглядом и добавляет: – Я всегда знал, что как только ты научишься управлять своей энергией, так сказать, укротишь ее, равных тебе уже не будет.
У меня перехватывает дыхание.
Наконец Уорнер начинает осматриваться по сторонам.
– Всем добрый вечер. – Он кивает Каслу. Это у них теперь некий особый знак признательности.
У Адама имеется на этот счет свой собственный.
Он смотрит на Уорнера с нескрываемой ненавистью. Сверля его взглядом так, будто и в самом деле вознамерился убить. Внезапно я начинаю испытывать непонятное волнение. Я перевожу взгляд от Уорнера на Адама и обратно, и теперь уже не знаю, что мне делать. Я вполне допускаю, в данный момент может что-то произойти, и мне только остается надеяться на то, что эти двое все же поведут себя как вполне цивилизованные люди…
– Привет! – внезапно говорит Джеймс, да так громко, что мы все вздрагиваем от неожиданности. Он смотрит на Уорнера. – А что ты тут делаешь?
Уорнер удивленно приподнимает брови:
– Я тут живу.
– Значит, это твой дом? – теперь наступает очередь Джеймса удивляться.
Как странно. Интересно, а как Адам и Кенджи объяснили мальчику, куда они направляются.
Уорнер кивает:
– В каком-то смысле, да. Это помещение служит мне домом. Но вообще-то я сам живу наверху.
– Как клево! – добродушно усмехается Джеймс. – Здесь все такое клевое. – Потом он хмурится. – Послушай, кажется, мы должны были тебя ненавидеть.
– Джеймс! – Адам бросает на брата предупреждающий взгляд.
– Что? – спрашивает тот.
– Ты вполне свободный человек и можешь ненавидеть меня, сколько тебе заблагорассудится, – отвечает Уорнер. – Я не возражаю.
– Почему? Ты должен возражать, – отвечает смущенный мальчик. – Я бы здорово расстроился, если бы узнал, что меня кто-то ненавидит.
– Ты еще слишком молод.
– Мне почти двенадцать, – сообщает Джеймс.
– А мне говорили, что тебе только десять.
– Я же сказал, что «почти» двенадцать. – Джеймс закатывает глаза. – А тебе сколько лет?
Все взгляды устремлены на эту пару. Все замерли, слушают их бесхитростный диалог, и не в силах отвести глаз.
Уорнер изучает Джеймса. Он не торопится отвечать. Наконец он произносит:
– Мне девятнадцать.
У Джеймса округляются глаза.
– Ты всего на один год старше Адама, – говорит он. – Но откуда у тебя так много всего, если ты всего на один год старше Адама? Я не знаю никого, кому было бы столько лет, и чтобы у него при этом было столько всяких вещей, как у тебя.
Уорнер смотрит на меня. Потом снова переводит взгляд на Джеймса. И опять на меня.
– Ты ничего не хочешь сказать? Ну, дополнить нашу беседу, любовь моя?
Я отрицательно мотаю головой и улыбаюсь.
– Почему ты называешь ее «любовь моя»? – интересуется Джеймс. – Я и раньше слышал, как ты это говоришь. Часто. Ты ее любишь? Адам ее любит. А Кенджи не любит. Я его уже спрашивал.
Уорнер часто моргает, смотря на мальчика.
– Ну? – не отступает Джеймс.
– Что «ну»?
– Так ты ее любишь?
– А ты сам ее любишь?
– Что?! – Джеймс краснеет. – Нет. Она же на сто лет старше меня.
– Может быть, кто-то еще захочет поддержать этот разговор? – спрашивает Уорнер, оглядывая присутствующих.
– Ты так и не ответил мне на вопрос, – наседает Джеймс. – Откуда у тебя столько много вещей? Пойми, я не хочу показаться тебе грубым. Правда. Мне просто очень интересно. Я ведь раньше никогда не принимал душ и не стоял под горячей водой. И еды у тебя полным-полно. Наверное, это здорово – всегда иметь много еды.
Внезапно Уорнер вздрагивает и внимательно смотрит на Джеймса.
– Нет, – говорит он, – это не такая уж и редкость – постоянно иметь еду и горячую воду.
– А когда ты ответишь на мой другой вопрос? Откуда у тебя все это?
Уорнер вздыхает.
– Я командую Сектором Сорок пять, – объясняет он. – Сейчас мы находимся на военной базе, и в мои обязанности входит следить за солдатами и гражданским населением, за теми, кто живет неподалеку. И мне платят за то, что я живу здесь.
– А, понятно. – Джеймс бледнеет, он чего-то пугается. – Так ты работаешь на Оздоровление?
– Все в порядке, приятель, – успокаивает мальчика Кенджи. – Ты здесь в безопасности. Понятно? Никто тебя не обидит.
– Так ты в этого типа влюбилась, да? – огрызается на меня Адам. – В того, кто пугает маленьких ребятишек?
– Приятно снова увидеть тебя, Кент. – Уорнер смотрит на Адама. – Как тебе здесь нравится?
Адаму хочется наговорить ему всяких гадостей, но он сдерживает себя.
– Так ты правда работаешь на них? – снова спрашивает Джеймс, его слова похожи на выдох, взгляд застыл, он не отводит глаз от Уорнера. Мальчик так дрожит, что у меня сердце разрывается смотреть на него. – Ты работаешь на Оздоровление?
Уорнер колеблется. Отворачивается, потом снова смотрит на Джеймса.
– Теоретически – да, – говорит он.
– А что это значит?
Уорнер начинает рассматривать свои руки.
– Что такое «теоретически»? – требует ответа мальчик.
– Ты спрашиваешь об этом, потому что тебе действительно требуется все выяснить? – вздыхает Уорнер. – Или тебе нужно узнать смысл слова «теоретически»?
Джеймс колеблется, его страх перерастает в отчаяние. Он чешет рукой затылок и произносит:
– Ну хорошо. Допустим, я интересуюсь словом.
– Теоретически, – начинает объяснения Уорнер, – в данном случае означает то, что я должен работать на Оздоровление. Но так как я разместил в качестве гостей у себя целую группу повстанцев, причем не где-нибудь, а – ни много ни мало – на государственной военной базе, и я всячески поддерживаю их, чтобы у них появилась возможность свергнуть существующий режим, я бы сказал – что нет, я на них не работаю. В общем, я совершил предательство. Такое преступление карается смертью.
Джеймс долгое время смотрит на него.
– И это означает «теоретически»?
Уорнер смотрит на стену и снова вздыхает.
Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.
– В таком случае… погоди-ка… получается, что ты совсем не плохой парень, – неожиданно выпаливает Джеймс. – Ты же на нашей стороне, правильно?
Уорнер медленно поворачивается к Джеймсу, смотрит ему в глаза, но ничего не отвечает.
– Ну? – Джеймсу не терпится узнать ответ. – Разве ты не с нами?
Уорнер моргает. Потом еще раз.
– Похоже на то, – говорит он таким тоном, словно сам не верит в свои слова.
– Наверное, нам все же стоит вернуться к обсуждению костюма, – вмешивается Касл. Он смотрит на Уорнера и торжествующе улыбается. – Алия потратила массу времени на его разработку, и я уверен, ей еще есть чем поделиться с нами.
– Конечно, – подхватывает Кенджи. – Алия, ты превзошла сама себя. Я тоже такой хочу. Ты можешь создать примерно такой же для меня?
Интересно, кто-нибудь, кроме меня, заметил в этот момент, что руки у Уорнера немного дрожат?
– Ударь меня.
Уорнер стоит прямо напротив меня, чуть склонив голову набок. Все остальные смотрят на нас.
Я сразу же начинаю отрицательно качать головой.
– Ничего не бойся, любовь моя, – говорит он. – Я просто хочу, чтобы ты попробовала это сделать.
Его руки расслабленно свисают по бокам. Сейчас субботнее утро, а это означает, что у него выходной, и ему не надо спешить по своим рабочим делам. И еще это означает, что вместо будничной рутины он решил позаниматься со мной.
Я снова качаю головой.
Он смеется.
– Ваши тренировки с Кенджи были замечательные, – говорит он, – но мои будут не менее важными. Тебе надо научиться драться. Ты должна уметь защищать себя.
– Но я и без этого могу защищаться, – отвечаю я. – Я достаточно сильная.
– Сила – это отлично, – говорит он, – но только грош ей цена, если при этом ты не владеешь необходимой техникой. И если кто-то может одержать над тобой верх, значит, ты недостаточно сильная.
– Не думаю, чтобы кто-то смог одержать надо мной верх, – говорю я. – Это невозможно.
– Я просто восхищаюсь твоей уверенностью.
– Тем не менее это правда.
– Вспомни, когда впервые ты встретилась с моим отцом, – говорит он, – разве тогда он сразу же не одержал над тобой верх?
У меня кровь стынет в жилах.
– А когда ты отправилась сражаться за «Омегу пойнт» после того, как я оттуда сбежал? Разве над тобой не одержали верх еще раз?
Я сжимаю руки в кулаки.
– И даже после того, как тебя взяли в плен, – тихо напоминает он, – разве мой отец не одержал над тобой верх еще раз?
Я опускаю голову.
– Я хочу, чтобы ты научилась защищать себя, – уже тише повторяет Уорнер. – Я хочу, чтобы ты научилась драться. Кенджи на днях был совершенно прав, когда говорил, что нельзя просто вот так разбрасывать свою энергию во все стороны. Ты должна проецировать ее, причем очень точно. Твои движения должны быть продуманы и просчитаны. Кроме того, ты должна предугадать действия оппонента, причем и ментальные, и физические. Сила – это только первый шаг.
Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом.
– Теперь ударь меня.
– Я не знаю как, – смущенно признаюсь я.
– Тебе нужны добровольцы? – слышу я голос Кенджи. Он делает шаг вперед. – Потому что я-то с удовольствием нашлепаю тебе задницу, если Джульетта отказывается.
– Кенджи! – восклицаю я, резко поворачиваясь к нему и прищуриваясь.
– Что?
– Ну, давай же, любовь моя, – продолжает Уорнер. Его не взволновал комментарий Кенджи, и он смотрит на меня сейчас так, как будто, кроме нас двоих, в зале больше никого нет. – Я хочу, чтобы ты просто попробовала. Используй всю свою силу, которая в тебе только имеется. А потом ударь меня.
– Я боюсь сделать тебе больно.
Уорнер снова смеется. Отворачивается. Кусает губу, чтобы не расхохотаться.
– Ты ничего плохого мне не сделаешь. Поверь мне.
– Из-за того, что ты отведешь мою силу?
– Нет. Потому что ты сама не сможешь причинить мне боль. Ты не знаешь, как нужно это делать.
Я хмурюсь, все это начинает меня доставать.
– Ладно.
Я замахиваюсь на него, сжимая руку в кулак. Но движение получается какое-то шаткое и жиденькое, что ли. Это так унизительно, что мне хочется остановиться, так и не ударив его как следует.
Уорнер легко перехватывает мою руку. Он встречается со мной взглядом.
– Сосредоточься, – просит он. – Представь себе, что ты сильно напугана. Тебя загнали в угол. Ты сейчас сражаешься за свою жизнь. Защищай себя! – требует он.
Я замахиваюсь уже более уверенно, и на этот раз намерена показать ему, что я умею делать, но Уорнер сразу же останавливает меня. Хватает за локоть. Немножко трясет.
– Это не игра в бейсбол. Ты же не хочешь сама получить удар, поэтому нет никакой необходимости задирать локоть до уха. И не давай своему оппоненту такого преимущества, он же сразу увидит, что ты намереваешься сделать. Удар должен получиться неожиданным.
Я пробую еще раз.
– Мое лицо в центре, любовь моя, вот здесь, – говорит он, пальцем постукивая себя по подбородку. – Зачем тебе понадобилось бить меня в плечо?
Еще одна попытка.
– Уже лучше. Следи за рукой. Левый кулак вверх, защищай свое лицо…
Я бью со всей силы, наметив удар по больному месту, вроде бы должно получиться неожиданно.
Но у него великолепные рефлексы.
Его кулак первым настигает мою руку. Он хватает меня и дергает вперед и вниз, пока я не теряю равновесие и не оказываюсь на нем. Между нашими лицами остается несколько сантиметров.
Я в смущении смотрю на него.
– Это было хитро задумано, – говорит он серьезным тоном и отпускает меня. – Попробуем еще раз.
Я пробую.
Он блокирует мой удар тыльной стороной ладони и мгновенно отводит мою руку в сторону.
Еще одна попытка.
Он той же рукой хватает мою, пока она находится высоко в воздухе и снова притягивает меня к себе.
– Не позволяй никому хватать себя за руки вот таким образом, – говорит он. – Потому что как только это произойдет, дальше противник точно овладеет тобой. – И, чтобы доказать справедливость своих слов, он сначала еще ближе привлекает меня к себе, потом с силой отшвыривает назад.
Но не слишком сильно, конечно.
Но все же…
Я начинаю раздражаться, и он это видит и понимает.
Он улыбается.
– Ты и вправду хочешь, чтобы я ударила тебя? – прищурившись, спрашиваю я.
– Мне думается, что у тебя ничего не получится.
– Ты слишком самоуверен.
– Докажи, что я не прав, любовь моя. – Он приподнимает брови, бросая мне вызов. – Прошу тебя.
Я пытаюсь нанести удар.
Он его блокирует.
Я снова бью.
Он блокирует.
Его руки, похоже, сделаны из стали.
– Я думала, что ты учишь ударам меня, – говорю я, потирая ушибленные места. – А в итоге сам каждый раз бьешь.
– Твой кулак не несет в себе твоей силы, – говорит он. – Это всего лишь инструмент.
Я снова пытаюсь ударить его, но в последнее мгновение уверенность покидает меня.
Он перехватывает мою руку. Тут же отпускает ее.
– Если уж ты собралась сомневаться, – говорит он, – делай это умышленно. Если ты собралась ударить кого-то, делай это сознательно. Если ты уж решила проиграть бой – тоже делай это целенаправленно. Везде преследуй свою цель.
– Я просто… не умею правильно наносить удар, – говорю я. – У меня пальцы дрожат, и руки уже начинают болеть…
– Смотри, что буду делать я, – говорит он. – Смотри и запоминай.
Он стоит уверенно, ноги немного расставлены – примерно на ширину плеч и немного согнуты в коленях. Левый кулак поднят и чуть отведен назад, чтобы защищать лицо, правый кулак работает, он расположен чуть выше и по диагонали от левого. Локти прижаты к туловищу, зависая возле груди.
Он медленно показывает мне движение удара, чтобы я могла подробно изучить его.
Тело его напряжено, цель выбрана, каждое движение полностью контролируется. Сила исходит откуда-то изнутри. Это та сила, которая является следствием его многолетних тренировок. Его мышцы сами знают, как надо двигаться. И как драться.
Он нежно касается костяшками пальцев моего подбородка.
Со стороны кажется, что это так просто – ударить кого-то. Я даже и не знала, насколько это сложно.
– Хочешь поменяться ролями?
– Как это?
– Ну, если я попробую ударить тебя, ты сама сможешь защититься от удара?
– Нет.
– Попробуй, – говорит он. – Заблокируй мой удар.
– Хорошо, – говорю я, правда, при этом совершенно не горю желанием это делать. Я чувствую себя глупой и немного обиженной.
Он снова наносит удар, и снова медленно, чтобы я училась.
Я шлепаю его по предплечью.
Он опускает руки. Пытается не засмеяться.
– Ну, здесь у тебя дела совсем плохи, я даже и предположить не мог как.
Я бросаю на него сердитый взгляд.
– Используй предплечья, – советует он. – Блокируй удар. Вышибай руку с ее пути и одновременно меняй позу. Помни, что голова тоже должна перемещаться в тот момент, когда ты ставишь блок. Тебе надо уходить от опасности. Не надо просто так стоять и шлепать меня.
Я киваю.
Он начинает производить удар.
Я ставлю блок слишком быстро и попадаю рукой прямо ему под кулак. Довольно больно.
Я морщусь.
– Хорошо, что ты предугадываешь, – говорит он. – Только не надо увлекаться.
Еще один удар.
Я хватаю его за предплечье. Пытаюсь отклонить его руку вниз, как он это делал со мной, но она буквально не сдвигается с места. Вообще не шевелится. Ни на сантиметр. Это все равно что тянуть наполовину забетонированный металлический шест.
– Это было… неплохо, – улыбается Уорнер. – Попробуй еще раз. Сосредоточься. – Он изучает мои глаза. – Сосредоточься, любовь моя.
– Я уже сосредоточена, – настаиваю я, испытывая некоторое раздражение.
– Смотри на свои ноги, – продолжает он. – Ты переносишь вес на переднюю часть своих стоп, со стороны кажется, что ты сейчас кувыркнешься вперед. Займи уверенную позицию. Но будь готова двигаться. Вес должен быть сконцентрирован на пятки, – говорит он и для убедительности хлопает себя по задней части стопы.
– Прекрасно, – огрызаюсь я, начиная злиться. – Я уже стою на пятках. И никуда кувыркаться не собираюсь.
Уорнер снова ловит мой взгляд.
– Никогда не дерись, если ты злишься, – спокойно говорит он. – Гнев сделает тебя слабой и неуклюжей. Он будет отвлекать твое внимание. Не даст сосредоточиться. Инстинкты тебя подведут.
Я прикусываю щеку изнутри. Мне становится стыдно за себя.
– Попробуй еще раз. Сохраняй хладнокровие. Верь в себя. Если этой веры не будет, ты не победишь. Никогда.
Я киваю, немного смягчившись. Пытаюсь сконцентрировать внимание.
Говорю ему, что готова.
Он наносит удар.
Моя левая рука сгибается в локте идеально под углом в девяносто градусов и врезается в его предплечье с такой силой, что останавливает его движение. В то же время голова уходит из-под потенциального удара, ноги повернуты в ту же сторону, и я продолжаю уверенно держать принятую позу.
Уорнер доволен.
Он наносит удар другой рукой.
Я перехватываю его руку в воздухе, кулак закрывается на его руке чуть выше запястья. Я пользуюсь его удивлением, тяну руку вниз и дергаю вперед так, что он теряет равновесие. Он чуть ли не обрушивается на меня, его лицо оказывается перед моим.
Я сама удивлена ничуть не меньше, и поначалу даже не знаю, что нужно делать дальше. Я продолжаю смотреть в его глаза.
– Толкай меня, – шепчет он.
Я сжимаю его руку сильнее и толкаю в зал.
Он отлетает назад и едва успевает восстановить равновесие, иначе бы он грохнулся на пол.
Я замираю на месте. Я шокирована.
Кто-то свистит.
Я оборачиваюсь.
Кенджи аплодирует.
– Это было великолепно, принцесса, – говорит он, сдерживая смех. – Я и не знал, что ты на такое способна.
Я усмехаюсь, наполовину от смущения, наполовину от гордости за себя.
Я встречаюсь взглядом с Уорнером. Он кивает и широко улыбается.
– Хорошо, – говорит он. – Очень хорошо. Ты быстро учишься. Но нам предстоит еще много работы.
Я отвожу от него взгляд и только теперь замечаю в зале Адама.
Похоже, он чем-то недоволен и злится.
День за днем улетают прочь, как воздушные змеи.
Теперь Уорнер работает со мной каждое утро. После того, как поупражняется сам и после моей тренировки с Кенджи. Таким образом, он выделяет два часа из своего дня, чтобы провести их со мной. И так каждый день, семь дней в неделю.
Он удивительно талантлив как учитель.
Он исключительно терпелив со мной. И всегда учтив. Никогда не раздражается и никогда не торопит меня, если какой-то прием удается мне далеко не сразу, досконально объясняя мне логику каждого движения, каждой позы. Он хочет, чтобы я понимала то, что делаю, на всех уровнях. Потом он обязательно должен убедиться, усвоила ли я информацию и могу повторить то, что мы сегодня проходили, самостоятельно, применяя творческий подход, а не просто подражая его собственным движениям.
Наконец у меня начинает все получаться. Я знаю, как быть еще сильнее.
Странно. Никогда не думала, что если знать, как производить удар, то при этом прибавляется уверенности. Во всяком случае, когда научилась защищать себя, я стала больше верить в себя.
И начала лучше понимать себя.
Я хожу и реально чувствую силу в своих конечностях. Я знаю названия различных мышц своего тела и прекрасно понимаю, как нужно правильно их использовать и как можно неправильно использовать, принося им, таким образом, вред, чего я не знала раньше. Рефлексы у меня оттачиваются, чувства обостряются. Я начинаю точнее воспринимать окружение, предчувствовать опасность, распознавать по языку тела и малейшим его движениям гнев и агрессию.
Проецировать свою энергию стало для меня вообще привычным делом.
Уорнер приносил мне самые разнообразные вещи, которые я должна была разрушать и заодно учиться «прицеливаться». Куски дерева и металла, старые стулья и столы. Бетонные блоки. Все то, что могло бы мне помочь подготовиться. Касл тренируется, поднимая эти предметы в воздух силой мысли, а моя задача – уничтожить их, находясь в противоположном углу зала. Поначалу мне все это казалось невозможным. Это очень сложное упражнение, которое требует от меня постоянной сосредоточенности. Я должна все время контролировать себя.
А теперь это стало моим любимым развлечением.
Я могу остановить любой предмет, летящий по воздуху, и разрушить его. С любого расстояния в этом зале. Мне требуются только мои руки, чтобы управлять энергией. Я могу перемещать свою энергию, куда захочу, сосредоточив ее сначала на маленьком предмете, а потом расширить и увеличить до любых размеров.
Я могу перемещать любые предметы в зале, не прикасаясь к ним. Это тоже для меня не представляет никакого труда.
Кенджи считает, что мне пора переходить на новый уровень.
– Я хочу потренироваться с ней вне пределов нашего зала, – говорит Кенджи. Он ведет переговоры непосредственно с Уорнером. Они мирно беседуют, но мне это пока что все же странно наблюдать. – Мне кажется, ей пора потренироваться на свежем воздухе. Здесь слишком много ограничений.
– А что ты сама думаешь по этому поводу? – спрашивает меня Уорнер.
– Это будет безопасно? – спрашиваю я.
– Ну, это уже, собственно, не имеет большого значения. Через неделю мы все равно начнем действовать открыто.
– Это верно, – киваю я и пытаюсь улыбнуться.
Последние две недели Адам ведет себя на удивление тихо.
Не знаю, происходит ли это оттого, что Кенджи серьезно с ним поговорил и объяснил, что ему следует быть осторожнее. Или же он действительно все понял и смирился с ситуацией. А может, он увидел, что ничего романтического между мной и Уорнером не происходит. Это одновременно радует и разочаровывает меня.
Похоже, между Уорнером и мной достигнуто какое-то молчаливое соглашение, и мы пришли к обоюдному пониманию. Между нами сложились цивильные, формальные отношения, которые можно определить как сочетание дружбы с чем-то еще, что не поддается пока никакому описанию.
Не могу сказать, что меня это сильно радует.
Однако Адам больше не вмешивается, когда Джеймс начинает разговаривать с Уорнером. Кенджи объяснил мне, что Адам не хочет травмировать брата и объяснять ему все подробно, чтобы не напугать мальчика.
А это привело к тому, что Джеймс стал постоянно разговаривать с Уорнером.
Он очень любознательный, и, конечно, Уорнер стал мишенью для его бесконечных вопросов. Мы все любим слушать их познавательные беседы. Джеймс стал храбрее по сравнению с любым из нашей группы, кто осмелился бы побеседовать с Уорнером или даже поспорить с ним.
В общем, это неплохо.
Все мы добиваемся определенного прогресса, каждый по-своему. Брендан и Уинстон окончательно выздоровели. У Касла настроение улучшается с каждым днем. Лили оказалась самодостаточной девушкой, и ей не требуется никаких развлечений со стороны, хотя, как мне кажется, она предпочитает общество Иана – они как будто находят некое утешение в компании друг друга.
Наверное, такая изоляция предполагает, что люди начнут тянуться друг к другу.
Как произошло с Адамом и Алией.
В последние недели он проводит много времени с ней, и я не знаю, что это означает. Может быть, всего лишь дружба. Но очень часто, когда я нахожусь в тренажерном зале, я вижу, что они сидят рядышком, и он внимательно наблюдает за тем, как она что-то рисует в своем блокноте, изредка задавая ей вопросы.
Она при этом всякий раз почему-то краснеет.
Она во многом мне напоминает меня, какой я была когда-то.
Я обожаю Алию, но иногда, когда смотрю на них вдвоем, я задумываюсь над тем, что, может быть, это и есть как раз то, чего всегда хотел сам Адам. Милую, спокойную, нежную девушку. Ту, которая сгладила бы всю грубость и жестокость, которые ему пришлось наблюдать в своей жизни. Я помню, он как-то говорил мне об этом. И добавил, что как раз это ему и нравится во мне. То, что я была такая хорошая. И милая. Что я была единственным хорошим моментом, оставшимся в его жизни.
Я всегда понимала, что это не так.
Может быть, теперь он тоже начал это понимать сам.
– Я должен сегодня навестить свою мать.
Именно с этих слов начинается наше утро.
Уорнер только что вышел из своего кабинета. Его золотистые волосы взлохмачены, а глаза такие зеленые и одновременно прозрачные, что не поддаются никакому описанию. Он не позаботился о том, чтобы застегнуть рубашку на груди, и брюки пока что с незатянутым ремнем свободно висят у него на бедрах. Он выглядит совершенно растерянным. Не думаю, что он выспался, а мне так хочется знать все происходящее в его жизни. Но я понимаю, что не должна ни о чем его спрашивать. Не теперь. Что еще хуже, он мне все равно бы не ответил, даже если бы я осмелилась поинтересоваться его делами.
Между нами уже нет никакой близости.
Наши отношения так стремительно развивались, а потом застыли на месте. Все наши чувства, мысли, эмоции – они просто замерзли. И мне становится страшно – что если я совершу неверное движение, и тогда они разобьются, как кусочки льда?..
И я тоскую без него.
Он стоит передо мной каждый день, мы вместе тренируемся и работаем, как коллеги, но теперь мне этого недостаточно. Мне не хватает наших непринужденных бесед, его открытых улыбок и еще взгляда, каким он всегда встречал меня.
Мне не хватает его самого.
И я должна обязательно поговорить с ним, но я не знаю, как это сделать. И когда. И что при этом говорить.
Трусиха.
– Но почему именно сегодня? – осторожно начинаю я. – Что-то случилось?
Долгое время Уорнер молчит, уставившись в стену.
– Сегодня у нее день рождения.
– Ах вот оно что, – тихо шепчу я, чувствуя, как у меня разрывается сердце.
– Ты хотела потренироваться за пределами базы, – говорит он, продолжая смотреть куда-то прямо перед собой. – Вместе с Кенджи. Я могу забрать вас с собой, когда буду уезжать, если только он пообещает сделать тебя невидимой. Я высажу вас где-нибудь на неконтролируемой территории, а потом, на обратном пути, подберу. Так тебя устраивает?
– Да.
Больше он ничего не добавляет, но глаза у него какие-то дикие и не сосредоточенные. Он глядит на стену так, как будто смотрит в окно и за чем-то наблюдает.
– Аарон?
– Да, любовь моя.
– Ты чем-то напуган?
Он набирает в легкие воздуха и медленно выдыхает.
– Я каждый раз не могу даже предположить, что я увижу, когда еду к ней, – спокойно объясняет он. – Каждый раз она другая. Иногда бывает так накачана лекарствами, что даже не шевелится. Временами у нее только открыты глаза, и она просто смотрит в потолок. А бывает и так, что у нее начинается истерика, и она при этом тоже, конечно, ничего не понимает.
У меня сердце кровью обливается.
– Но это хорошо, что ты ее навещаешь, – замечаю я. – Ты же это тоже понимаешь, верно?
– Разве? – Он нервно смеется. – Иногда я в этом уже бываю не так уверен.
– Нет-нет, так оно и есть, – киваю я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал убедительно.
– А ты откуда знаешь? – Теперь он смотрит на меня, причем так, словно боится услышать ответ.
– Потому что если она осознает, что ты находишься рядом с ней в комнате, пусть даже на секунду, это равносильно самому дорогому подарку, – говорю я. – И она это понимает. Пусть не всегда, пусть даже она этого и не показывает. Но понимает, что ты был рядом. И я знаю, что для нее это значит очень многое.
Он неровно дышит и теперь смотрит куда-то в потолок.
– С твоей стороны очень мило говорить мне такое.
– Но это правда. Я так считаю.
– Я знаю, – кивает он. – Я знаю, что ты именно так и думаешь.
Я задерживаю на нем взгляд, размышляя, не стоит ли мне сейчас задать ему пару вопросов о его матери. Или хотя бы один, который мне давно уже хотелось задать ему. И я осмеливаюсь.
– Это ведь она подарила тебе кольцо, да?
Уорнер застывает на месте. Мне кажется, что я с кровати слышу, как колотится у него сердце.
– Что?
Я быстро подхожу к нему и беру его левую ладонь в руки.
– Вот это, – поясняю я, указывая на маленькое нефритовое колечко, которое он никогда не снимает с левого мизинца. Оно постоянно с ним, и в ду́ше, и ночью, во время сна. Всегда.
Он медленно кивает.
– Но… ты не хочешь об этом говорить, – подхватываю я, вспоминая, как это было всякий раз, когда я расспрашивала его про это кольцо.
Я просчитываю ровно десять секунд, и он продолжает.
– Мне никогда не было разрешено получать подарки. – На этот раз голос его звучит очень тихо. – Ни от кого. Отец ненавидел саму идею дарить подарки. Он ненавидел дни рождения и праздники. Не позволял никому дарить мне хоть что-нибудь, особенно это касалось матери. Он пояснял это тем, что принятие подарков сделает меня слабым, что, принимая их, я стану рассчитывать на милосердие других людей.
– Но мы с матерью прятались, – продолжает он. – Вдвоем. – Он смотрит куда-то вдаль, его взгляд и мысли сейчас находятся где-то совсем в другом месте. – Был мой шестой день рождения, и она захотела спрятать меня, потому что знала, что он задумал сделать со мной. – Он часто моргает. Голос его переходит в шепот, почти лишенный эмоций. – Я помню, как у нее дрожали руки. Я хорошо это запомнил, потому что все время смотрел на ее руки. Она прижимала мои ладони к своей груди. И она носила это кольцо. – Он немного успокаивается, вспомнив что-то. – Я не очень много украшений видел в своей жизни и не совсем понимал, что это такое. Но она увидела, как я смотрю на него, и ей захотелось отвлечь меня. Она хотела меня чем-то отвлечь.
Я понимаю, что еще немного, и мне станет плохо.
– И тогда она рассказала мне одну историю. Про мальчика, который родился с ярко-зелеными глазами, и про мужчину, которого так поразили эти глаза, что он объездил весь свет, чтобы найти камень точно такого же цвета. – Голос его снова переходит на шепот, такой тихий, что я едва его слышу. – Она сказала тогда, что этот мальчик – я. И что кольцо было сделано из того самого камня, и тот мужчина отдал ей его в надежде, что оно когда-нибудь достанется мне. Она добавила, что это был подарок на мой день рождения. – Он замолкает и тяжело дышит. – Потом она сняла кольцо и надела мне на указательный палец, добавив при этом: – Если ты спрячешь свое сердце, он никогда его у тебя не отнимет.
Уорнер смотрит на стену.
– Это единственный подарок, – говорит он, – который я получал в своей жизни.
Я сглатываю слезы, которые медленно прожигают мне горло.
Весь день я чувствую себя как-то странно.
Как будто у меня образовался выходной. Кенджи возбужден, ему очень хочется хоть на время вырваться с базы. Он горит желанием проверить мои возможности на открытом воздухе, в новом месте, все остальные тихо завидуют нам. Поэтому предполагается, что я должна быть счастливой и с нетерпением ждать этого момента.
Но я всего-навсего чувствую себя как-то странно.
Мой мозг представляет собой какое-то дикое, невероятное место, и это, я полагаю, потому, что до сих пор не могу вытряхнуть из головы рассказ Уорнера. Я все время представляю его таким, каким он был давно. Маленьким перепуганным мальчонкой.
Никто не знает, куда он направляется сегодня. Никто не знает глубины его чувств. И он внешне ничем себя не выдает. Он спокоен, как всегда, контролирует каждое свое движение и слово.
Кенджи и я должны очень скоро встретиться с ним.
Мы проходим через выход в стене с оружием, и я впервые вижу тот путь, которым Уорнер привел их всех сюда. Мы пересекаем стрельбище.
Вдали я вижу маленькие кабинки с мишенями, расположенными в нескольких сотнях метров от нас. Но сейчас тут никого нет. Наверное, именно здесь Уорнер тренируется в стрельбе.
В конце дорожки находится дверь, и Кенджи распахивает ее. Теперь ему не нужно даже дотрагиваться до меня, чтобы я стала невидимой, и так путешествовать нам гораздо удобнее. Мы можем свободно перемещаться, только я не должна отдаляться от него более чем на двадцать метров. Это позволит нам чувствовать себя спокойнее, когда мы будем работать в условиях, подобных сегодняшним.
И вот мы оказываемся уже с другой стороны двери.
Мы находимся в огромном складском помещении.
В длину оно, наверное, метров двести и высотой в два раза больше. Я еще в жизни не видела такое количество коробок и ящиков. Понятия не имею, что в них находится. Да сейчас мне и некогда размышлять на эту тему.
Кенджи ведет меня по лабиринту проходов.
Мы минуем всевозможные коробки, осторожно перешагивая через провода от механизмов, которые передвигают тяжелые грузы. Тут бесконечные ряды ящиков, и снова ряды, и опять ряды… Но все это сложено достаточно аккуратно, и я заметила, что повсюду имеются таблички. Правда, они находятся далеко от меня, и нет возможности прочитать, что там на них написано.
Когда мы подходим к концу этого гигантского склада, я вижу две огромные двери. Здесь, очевидно, начинается зона разгрузки танков и грузовиков. Тут Кенджи хватает меня за руку и держит поближе к себе, потому что сейчас мы проходим мимо охраны, выставленной у самых дверей. Затем мчимся по гаражу мимо многочисленных грузовиков, и наконец попадаем именно в то место, где у нас назначена встреча с Уорнером.
Как жаль, что Кенджи не было рядом, когда мне чуть раньше нужно было сначала уходить с базы, а потом снова возвращаться сюда же. Как было бы здорово – просто и с достоинством пройти мимо охранников, а не чувствовать себя неизвестно кем, прячась под скатертью тележки на колесиках и с ужасом цепляясь за ее ножки.
Уорнер прислонился к танку в ожидании нас.
Двери его открыты. Уорнер оглядывается по сторонам, создавая впечатление, что следит за какими-то погрузочными работами вдалеке. Мимо него проходят солдаты, и он приветственно кивает им.
Мы незамеченно проникаем внутрь танка.
И только я собираюсь прошептать Уорнеру, что мы на месте, как он сам подходит к пассажирскому месту и, произнеся «Береги ножки, дорогая», просто захлопывает дверцу.
Потом сам забирается внутрь с другой стороны. И мы двигаемся с места.
Мы с Кенджи до сих пор невидимы.
– Откуда тебе известно, что мы уже здесь? – тут же интересуется Кенджи. – Ты что же, обладаешь способностью различать невидимых людей?
– Нет, – отвечает Уорнер, глядя вперед на дорогу. – Я только чувствую ваше присутствие. В большей степени, ее присутствие, конечно.
– Правда? – удивляется Кенджи. – Дико как-то даже слышать. Ну и как чувствуется мое присутствие? Как арахисовое масло?
Но Уорнер даже не улыбается.
Кенджи прокашливается:
– Джей, давай поменяемся с тобой местами.
– Зачем?
– Мне кажется, твой бойфренд дотрагивается до моей ноги.
– Не льсти себе, – отзывается Уорнер.
– Нет, давай все-таки поменяемся, Джей. У меня почему-то по всему телу мурашки бегают. Дерьмо какое-то! Мне кажется, он вот-вот пырнет меня ножом.
– Ну хорошо, – вздыхаю я и пытаюсь перелезть через него, но это очень сложно сделать, особенно если принять во внимание, что я не вижу ни своего тела, ни его.
– Ой! Проклятие!.. Ты сейчас чуть не лягнула меня прямо в лицо.
– Прости! – Я пробираюсь у него между колен.
– Двигайся вперед, – советует он. – Боже, сколько же ты весишь…
Он вдруг дергается сам и выскальзывает из-под меня и уже со своего нового места подталкивает меня вперед.
Я падаю на колени Уорнеру лицом вперед.
Мне слышно, как он тихонько охнул, и я тут же пытаюсь слезть с него. При этом я жутко краснею, и благодарю небо за то, что сейчас меня никто не видит.
Мне хочется щелкнуть Кенджи по носу.
После этого никто больше не произносит ни слова.
Мы приближаемся к неконтролируемой территории, и пейзаж начинает меняться. Простые дороги, наполовину мощеные, без дорожных знаков, уступают место старым дорогам нашего прежнего мира. Дома покрашены в такие оттенки, которые когда-то были достаточно яркими, по обеим сторонам дороги расположились тротуары, по которым дети могли в полной безопасности путешествовать из школы до дома. Сейчас эти дома разваливаются.
Впрочем, все тут заброшено и все распадается на части. Окна заколочены. Лужайки заросли и покрыты инеем. Зимний ветер несет с собой свежесть, и даже если вид данной местности кажется слишком мрачным, остается надежда, что вот пройдет зима и, кто знает, может быть, все здесь будет выглядеть по-другому.
Пока что этого не знает никто.
Уорнер останавливает танк.
Он выбирается наружу и подходит к нашей дверце, на всякий случай, может, тут кто-то есть из посторонних. Он принимает озабоченный вид, словно ему просто необходимо сейчас открыть именно эту дверцу. Чтобы проверить, что у него там внутри. Чтобы решить какую-то внезапно возникшую проблему.
Впрочем, это уже не имеет никакого значения.
Кенджи выпрыгивает первым, и Уорнер, похоже, понимает, что его уже в танке нет.
Я беру Уорнера за руку сама, потому что понимаю, что сам он этого сделать не может, поскольку не видит меня. Его пальцы тут же обхватывают мою ладонь. Он смотрит куда-то вниз.
– Все будет хорошо, – говорю я. – Да?
– Да, – отвечает он. – Уверен, что все так и будет, ты права.
Я колеблюсь, потом спрашиваю его:
– Ты скоро приедешь?
– Да, – шепчет он. – Я вернусь за вами ровно через два часа. Этого времени вам хватит?
– Вполне.
– Отлично. Тогда встретимся здесь же. На этом месте.
– Договорились.
Он молчит, потом говорит мне:
– О’кей.
Я сжимаю его руку.
Он улыбается, глядя вниз.
Я встаю, и он отходит в сторону, освобождая место для меня. Я касаюсь его, проходя мимо, но лишь мимолетом. Просто как напоминание о себе.
Он вздрагивает от неожиданности и отступает на шаг назад.
После этого снова забирается в танк и уезжает.
Уорнер опаздывает.
У нас с Кенджи прошло наполовину удачное занятие. В основном мы занимались тем, что спорили о том, где именно сейчас находимся и какие участки местности каждому видны. В следующий раз надо будет подыскать местность получше, где будет много предметов-ориентиров. Потому что провести занятие, где учитель и ученик оба невидимы, – это задание чрезвычайно сложное. Сделать это оказалось гораздо труднее, чем можно было представить.
Теперь мы оба устали, немного разочарованы, так как почти никуда и не продвинулись. Теперь мы стоим на том самом месте, где нас высадил Уорнер, и ожидаем его.
А он опаздывает.
Это крайне необычно по многим причинам. Первая – эта та, что Уорнер вообще никогда и никуда не опаздывает. И вторая – если ему и придется куда-то опоздать, это будет какое-то менее важное событие, чем наше сегодняшнее. Ситуация для нас создается крайне опасная, и расслабляться нельзя ни на секунду. Он не мог поступить с нами настолько легкомысленно. Я в этом абсолютно уверена.
Поэтому я нервно расхаживаю взад-вперед.
– Я уверен, что с ним все в порядке, – успокаивает меня Кенджи. – Скорее всего, его задерживают дела, куда он направлялся. Ну, кем или чем он там командовает, или как это называется.
– Правильно говорить «командует». «Командовает» – что это за слово?
– В нем есть буквы, этого достаточно. Значит, слово как слово, как и все остальные.
Я слишком сильно нервничаю, и его шуточки сейчас мне кажутся неуместными.
Кенджи вздыхает. Я слышу, как он топает ногами от холода.
– Сейчас он приедет.
– Я чувствую что-то не то, Кенджи.
– Я тоже не очень хорошо себя чувствую, – поддерживает он меня. – Я голоден как черт.
– Уорнер ни за что бы не опоздал просто так. На него это совсем не похоже.
– Откуда ты знаешь? – парирует Кенджи. – Ну, сколько времени ты с ним знакома? Пять месяцев? И ты уже считаешь, что хорошо его знаешь? Может быть, он состоит членом тайного джаз-клуба, где поет a cappella, одевается в блестящие жилеты и обожает сам танцевать канкан.
– Уорнер ни за что бы не надел блестящий жилет, – фыркаю я.
– Но насчет канкана ты не возражаешь.
– Кенджи, я тебя обожаю, да, это так, но сейчас я очень сильно волнуюсь, и мне так плохо, что чем больше ты болтаешь, тем больше мне хочется убить тебя на месте.
– Ну, только не таким сексуальным голосом, Джей.
Я начинаю просто раздраженно пыхтеть. Боже, я так разнервничалась!
– Сколько сейчас времени?
– Два сорок пять.
– Тут что-то не так. Мы должны идти искать его.
– Но мы даже представления не имеем, где он может находиться.
– Я знаю, где он.
– Что? Откуда?
– Ты помнишь тот день, когда мы впервые встретились с Андерсоном? – спрашиваю я. – Ты помнишь, как попасть на улицу Платанов?
– Да… – медленно произносит Кенджи. – И что?
– Это примерно в двух кварталах отсюда.
– Ну да. Какого черта? С какой стати он должен быть там?
– Ты пойдешь туда со мной? – волнуюсь я. – Пожалуйста! Только пошли сразу!
– Ну, хорошо, – он говорит, и по его тону я понимаю, что мои слова его ничуть не убедили. – Но только потому, что мне сейчас и самому стало любопытно. И еще потому, что тут очень холодно, и я должен двигаться, чтобы не замерзнуть до смерти.
– Спасибо. Ты сейчас где?
Мы идем друг к другу, ориентируясь по голосам, пока не сталкиваемся в буквальном смысле. Кенджи подхватывает меня под руку. Мы обнимаемся, борясь с холодом.
Кенджи ведет меня на улицу Платанов.
Вот он.
Этот темно-голубой дом. Такого же цвета малиновка откладывает яйца. В этом доме я уже однажды просыпалась. Здесь когда-то жил Уорнер. Теперь здесь держат его мать. Мы стоим перед ним, и он выглядит точно так же, как и в те оба раза, когда я бывала в нем. Он красивый и пугающий одновременно. Порывы ветра обдувают его то сзади, то спереди.
– Какого черта Уорнер подался сюда? – удивляется Кенджи. – Что это за место?
– Я на самом деле не могу тебе сказать, – говорю я.
– Почему?
– Потому что это не моя тайна, и я ее рассказать не имею права.
Кенджи молчит, потом спрашивает:
– И что ты теперь от меня хочешь?
– Можешь подождать меня здесь? Кстати, я останусь невидимой, если войду внутрь? Или я в этом случаю выпадаю из зоны твоего воздействия?
Кенджи вздыхает.
– Я не знаю. Но определенно ты можешь попробовать. Никогда раньше не пробовал это делать, находясь снаружи помещения. – Он колеблется, потом добавляет: – Но если ты все же пойдешь туда без меня, пожалуйста, не задерживайся надолго, ладно? Я уже, кажется, отморозил себе задницу.
– Хорошо, я обещаю. Я быстро. Мне только надо убедиться, что с ним все в порядке, или даже удостовериться в том, там ли он вообще или нет. Потому что если его там нет, он, скорее всего, уже ждет нас в условленном месте.
– Все это, как мне кажется, напрасная трата времени.
– Ну прости. Прости, пожалуйста, но мне необходимо все проверить самой.
– Иди, – говорит он. – Иди и возвращайся скорей.
– Хорошо, – шепчу я. – Спасибо тебе.
Я ухожу от него и быстро взбираюсь по ступенькам крыльца. Проверяю дверную ручку. Дверь не заперта. Я поворачиваю ручку, толкаю дверь. Шагаю в дом.
Вот здесь в меня и стреляли.
Пятно от крови, которое оставалось на том месте, где я лежала, уже вычищено. А может быть, они поменяли ковер. Я не знаю. Так или иначе, но воспоминания тут же нахлынули на меня. Я не могу больше сделать ни шага в этом доме, мне даже физически плохо находиться здесь. Все здесь как-то не так. Поэтому быстрей отсюда!
Тут что-то случилось.
Я чувствую это.
Я осторожно закрываю за собой дверь. Потом медленно поднимаюсь по скрипучим ступенькам. Вспоминаю, как они выдавали мое присутствие, когда я очутилась здесь впервые. Самые скрипучие ступеньки я прохожу, наступая на них с краю, остальные выдают не очень громкие звуки, которые, слава богу, можно принять за завывания ветра.
Вот я уже наверху. Я насчитала здесь три двери. Здесь три комнаты.
Та, что слева, – старая комната Уорнера. Та самая, в которой я просыпалась.
В середине находится ванная. Та самая, в которой меня купали.
В дальнем конце коридора и направо – комната его матери. Та самая, которую я ищу.
Сердце в груди начинает бешено колотиться.
Я с трудом дышу, на цыпочках подбираясь к нужной двери. Я не знаю, чего мне ожидать там. Я не знаю, на что надеюсь. Я даже не уверена в том, встречу ли там Уорнера.
И я представить себе не могу, что со мной будет, когда увижу его мать.
Но что-то продолжает тянуть меня вперед, словно приказывая мне открыть дверь и все проверить самой. Я должна это знать. Мне нужно это знать. Иначе я никогда не успокоюсь.
Поэтому я медленно перемещаюсь вперед. Несколько раз глубоко вдыхаю и выдыхаю. Хватаюсь за дверную ручку и машинально начинаю поворачивать ее. Я уже потеряла свою невидимость, потому что вижу свои ноги, перешагивающие через порог.
В тот же миг меня охватывает паника, мозг лихорадочно разрабатывает резервный план, и хотя я даже думаю о том, не стоит ли мне развернуться и бегом броситься прочь отсюда, мои глаза успевают просканировать комнату.
И я понимаю, что теперь не смогу отсюда уйти.
Здесь стоит кровать.
Узкая кровать, односпальная. Рядом стоит медицинская аппаратура, приспособления для внутривенного питания, различные склянки и пузырьки и совершенно новые подкладные судна. Я вижу стопки простыней, одеял. В этой комнате очень красивые книжные шкафы и повсюду видны расшитые подушки и восхитительные мягкие игрушки. Я насчитала пять ваз с цветами. Стены ярко покрашены, в углу стоит небольшой письменный стол и стул рядом с ним. Еще тут есть большое растение в горшке, набор художественных кистей и фотографии в рамках – они тут повсюду. На стенах, на письменном столе, на тумбе возле кровати.
Женщина-блондинка. Маленький светловолосый мальчик. Они повсюду вместе.
Они везде одного и того же возраста, мальчик не взрослеет, как я успеваю заметить. Он так и был запечатлен в своем развитии. Мальчик на этих снимках всегда маленький и всегда испуганный. И постоянно держится за руку дамы, стоящей рядом с ним.
Но самой дамы здесь нет. И ее сиделки тоже.
Аппаратура отключена.
Свет тоже выключен.
Кровать пуста.
Уорнер съежился в углу.
Он подтянул колени к груди, обхватил руками ноги и опустил голову. И он весь дрожит.
Тремор настолько сильный, что все его туловище тихонько раскачивается.
Я никогда не видела, чтобы он выглядел вот так, как маленький ребенок. Ни разу у меня не было шанса узнать его с этой стороны. Но вот сейчас он действительно похож на маленького мальчика. Испуганного. Ранимого. Одинокого.
Не надо долго думать, чтобы понять, отчего это случилось.
Я опускаюсь перед ним на колени. Я знаю, что он должен почувствовать мое присутствие, только не уверена в том, хочет ли он меня видеть именно сейчас. Не могу представить, как он отреагирует, если я проявлю себя.
Но попробовать все же стоит.
Я дотрагиваюсь до его рук, но очень нежно. Потом осторожно глажу его по спине, по плечам. Потом я набираюсь храбрости и обнимаю его. И он сдается и разворачивается, выползая из своей скорлупы.
Он поднимает голову.
Глаза у него покраснели, и этот удивительный зеленый сейчас сияет едва сдерживаемыми эмоциями. Его лицо – это одна сплошная боль.
Мне становится трудно дышать.
В моем сердце происходит землетрясение, и оно разрывается пополам. И мне кажется, что вот сейчас в нем одном чувства больше, чем любой другой человек способен был бы в себя вместить.
Я хочу прижать его к себе плотнее, но он сам обхватывает мои бедра, опуская голову мне на колени. Я инстинктивно наклоняюсь над ним, закрывая его тело своим собственным.
Я прижимаюсь щекой к его лбу. Целую его в висок.
И он снова не выдерживает.
Он весь дрожит, трясется в моих руках, он задыхается, и я пытаюсь удержать миллион его всхлипываний и сдерживаемых рыданий. И в этот момент я даю себе обещание, что буду держать его вот так всегда, до тех пор, пока не пройдет вся его боль и страдания, пока у него не появится шанс жить такой жизнью, где никто уже не сможет так глубоко и больно ранить его. Никогда.
Мы становимся неким подобием кавычек, одной простой и одной перевернутой. Мы жмемся друг к другу в самом конце этого пожизненного заключения, похожего на предложение длиной в жизнь. Мы заключены в жизни, которые не сами выбираем.
Но все же наступает время, и нам пора освобождаться.
Кенджи ждет нас в танке, когда мы возвращаемся вдвоем. Он умудрился отыскать его.
Он сидит на пассажирском месте, выключив свою невидимость, и не произносит ни единого слова, пока мы с Уорнером забираемся внутрь.
Я пытаюсь встретиться с ним взглядом и заодно сочинить какую-нибудь безумную историю насчет того, почему мне потребовалось так много времени, чтобы выманить Уорнера из дома, но в этот момент Кенджи сам смотрит на меня. И как смотрит!
И я закрываю рот, так ничего и не произнеся.
Уорнер тоже молчит. Не слышно даже, как он дышит. Когда мы добираемся до базы, он выпускает нас с Кенджи уже невидимыми, и все равно ничего не говорит, даже лично мне. Мы выбираемся из танка, он закрывает дверь и снова залезает внутрь.
Я наблюдаю за тем, как он уезжает, а Кенджи в это время берет меня под руку.
Мы легко пробираемся назад через лабиринт склада. Спокойно минуем стрельбище. Но когда мы уже подходим к личному тренажерному залу Уорнера, Кенджи отводит меня в сторону.
– Я пошел тогда за тобой в дом, – говорит он мне безо всяких предисловий. – Тебя не было очень долго, и я решил последовать за тобой. – Пауза. Длинная пауза. – Я видел вас обоих, – тихо добавляет он. – В той комнате.
Уже не в первый раз сегодня я поблагодарила Бога за то, что Кенджи сейчас не видит моего лица.
– Хорошо, – шепчу я, потому что не знаю, что тут можно еще сказать. Я же не знаю, как Кенджи может поступить с услышанной информацией.
– Я просто… – Кенджи глубоко вздыхает. – Я смущен, скажем так. Мне вовсе не нужно знать всех подробностей… Я прекрасно понимаю, все, что там происходило, – это не моего ума дело. Но только я должен знать – с тобой-то все в порядке? Что-то случилось?
Я выдыхаю. Закрываю глаза и произношу:
– Его мама сегодня умерла.
– Что? – Кенджи ошеломлен. – Как? У него там была мама?
– Она долгое время болела, – говорю я, и слова как будто сами выливаются из меня. – Андерсон держал ее там взаперти, и сам бросил ее уже давно. Он оставил ее там умирать. Уорнер пытался помочь ей, но только не знал как. Она не могла ни к кому прикасаться, так же как и я не могу, но она при каждом касании, даже к самой себе, испытывала жуткую боль, и эта боль постепенно убивала ее. – Я теряю над собой контроль, я больше не в силах сдерживать свои чувства. – Уорнер никогда не намеревался использовать меня в качестве оружия, – говорю я. – Он выдумал эту историю для отца, чтобы оправдать свои поступки. Он случайно нашел меня. Потому что пытался найти решение проблемы для своей матери. Он просто хотел ей помочь. Все эти годы.
Кенджи резко выдыхает.
– Я и подумать не мог. Вот уж не знал, что он так любил свою маму.
– Ты совсем его не знаешь, – говорю я, и мне уже неважно, что в моем голосе так явно слышится отчаяние. – Тебе только кажется, что ты знаешь его, но на самом деле это совсем не так. – Мне очень больно, как будто с меня содрали кожу до самых костей.
Он ничего мне не отвечает.
– Пойдем, – говорю я. – Мне нужно немного отдышаться. И кое о чем подумать.
– Да, – соглашается он и выдыхает. – Да-да, конечно. Пошли.
Я поворачиваюсь, чтобы идти.
– Джей, – останавливает он меня.
Я жду.
– Прости меня. Мне действительно жаль, что я так думал. Но я же ничего не знал.
Я думаю о том, что у меня жжет в глазах. Я сглатываю эмоции, растущие у меня прямо в горле.
– Все в порядке, Кенджи. Ты и не должен был ничего знать.
Наконец у меня получается собраться с мыслями и отправиться в тренажерный зал. Уже поздно, но я не жду, что встречу там сегодня Уорнера. Я думаю, ему сейчас нужно время, чтобы побыть одному.
Я целенаправленно продвигаюсь вперед.
С меня достаточно.
Я была так близко к цели, я могла убить Андерсона, и теперь позабочусь о том, чтобы такой шанс мне представился еще раз. Но на этот раз я доведу дело до конца.
В прошлый раз я не была готова. Я бы не знала, что делать дальше, даже если бы его убила. Я бы передала власть Каслу и спокойно наблюдала бы за тем, как кто-то другой пытался бы исправить наш мир. Но теперь я вижу, что Касл ошибался и был полностью не прав. Он слишком нежен и щепетилен. Ему хочется угодить сразу всем.
Я же, с другой стороны, не имею больше никаких проблем.
Я буду безжалостна. Никаких больше сожалений. Я проникну в центр Земли, вырву оттуда всю несправедливость и раскрошу ее в прах голыми руками. Я хочу, чтобы Андерсон боялся меня, я хочу, чтобы он молил меня о пощаде, и тогда скажу ему: «Нет. Только не для тебя. Никогда».
И мне плевать, жестоко это или нет.
Я встаю со своего места.
Адам разговаривает с Уинстоном и Ианом в дальнем углу тренажерного зала. Все замолкают, увидев, что я подхожу к этой группе. И если Адам испытывает ко мне какие-то чувства, он этого сейчас не показывает.
– Ты должен рассказать ему, – начинаю я безо всяких предисловий.
– Что? – удивляется Адам.
– Ты должен рассказать ему правду, – говорю я. – И если ты этого не сделаешь, тогда я сама все расскажу.
В долю секунды глаза Адама превращаются в два замерзших океана, холодные и недоступные.
– Не дави на меня, Джульетта. И не говори такие глупости, о которых ты потом еще пожалеешь.
– У тебя нет никакого права хранить от него эту тайну. У него в этом мире нет ни души, и он заслужил того, чтобы узнать все.
– Это не твое дело, – огрызается Адам. Он сжал руки в кулаки и зловеще нависает надо мной. – Держись от меня подальше. И не заставляй меня делать то, к чему я сам не расположен.
– Ты, что же, реально мне угрожаешь? – спрашиваю я. – Ты, наверное, с ума сошел.
– Может быть, ты забыла, – усмехается он, – но я единственный в этом зале, кто способен «отключать» твою силу. Но я этого не делаю. Так что у тебя против меня нет ничего.
– Еще как есть! – отвечаю я. – Мое прикосновение буквально убивало тебя еще тогда, когда мы были вместе…
– Да-да. Помнится, как же, но с той поры многое изменилось. – Он хватает меня за руку и с такой силой дергает, что я чуть не оказываюсь на полу. Я пытаюсь высвободиться из его хватки, но тщетно.
Он слишком сильный.
– Адам, немедленно отпусти меня…
– Чувствуешь? – беснуется он, и глаза его становятся цвета грозового неба.
– Что? Что я должна была чувствовать?
– Вот именно, ничего. Нет ничего. Ты пустышка. Ни мощи, ни огня, никакой суперсилы в тебе нет. Обычная девчонка, которая и ответить-то как следует не в состоянии. А со мной все в полном порядке. И никаких повреждений не наблюдается.
Я нервно сглатываю и встречаю его ледяной взгляд.
– Значит, тебе все же это удалось? – спрашиваю я. – Ты научился управлять своей силой?
– Разумеется, научился, – сердито бросает он. – А ты не могла подождать, хотя я и говорил тебе, что обязательно всему научусь. Тебе же не терпелось ни минуты, хотя ты знала, что я обучаюсь, причем специально для того, чтобы мы опять могли быть вместе…
– Это уже не имеет никакого значения. – Я смотрю на свою руку, которую он все равно отказывается отпускать. – Мы все равно рано или поздно расстались бы с тобой.
– Это неправда, и вот тебе доказательство! – говорит он, поднимая мою руку повыше. – У нас все могло отлично получиться…
– Но теперь мы слишком разные. И хотим разного. Что касается вот этого, – говорю я, кивая на наши руки, – то данный факт лишь подтверждает, что ты отлично научился «выключать» меня, как ты выразился.
Адам крепко стиснул зубы.
– А теперь отпусти мою руку.
– Послушайте, можно хотя бы сегодня избавить нас всех от просмотра вашего дрянного спектакля? – звенит во весь зал голос Кенджи. Он шагает к нам, и по всему видно, что он крайне недоволен происходящим.
– Лучше уйди подальше, – бросает Адам.
– Это называется «вежливость и уважение». Между прочим, в этом зале живет еще несколько человек, болван, – говорит Кенджи, подойдя к нам. Он сразу хватает Адама за руку. – Отпускай ее.
Адам бросает на него сердитый взгляд.
– Не прикасайся ко мне.
– Знаешь что? – Адам злится все сильнее. – Ты одержим ею, постоянно дергаешься из-за нее, бросаешься спасать, влезаешь в наши разговоры… Она тебе так нравится? Прекрасно. Можешь ее забирать.
Время вокруг нас замерзает.
Сцена готова.
Адам с бешеными глазами, в ярости, с покрасневшим лицом.
Кенджи стоит рядом с ним, раздражен и немного смущен.
И я. Моя ладонь зажата, как в тисках, в руке Адама, его прикосновение возвращает меня назад, в то состояние, в котором я находилась в момент нашей первой встречи.
Я абсолютно беззащитна.
И вдруг в одно мгновение все меняется.
Адам хватает обнаженную руку Кенджи и вставляет ее в мою свободную ладонь.
На достаточно долгое время.
Проходит секунды две, прежде чем мы успеваем сообразить, что же произошло, и Кенджи быстро отдергивает руку. В тот же момент он совершенно машинально бьет ею Адама в лицо.
Все присутствующие в зале теперь с испугом смотрят на нас. Касл немедленно бросается к нам, Иан и Уинстон, которые и без того находились неподалеку, – тоже торопятся присоединиться. Брендан стремится сюда из раздевалки с полотенцем в руках, взглядом отыскивая источник всеобщего волнения. Лили и Алия спрыгивают с велотренажеров и тут же окружают нас.
Нам еще повезло, что сейчас уже достаточно поздно, и Джеймс ничего этого не видит, потому что уже спокойно спит в своем уголке.
Адама отбросило назад от удара Кенджи, но он устоял на ногах и очень быстро пришел в себя. Он тяжело дышит, проводит тыльной стороной ладони по окровавленной губе. Но извиняться он не собирается.
Вообще-то, я должна была бы сейчас истошно завизжать, но из моего горла не выходит ни единого звука. Я просто напугана до смерти.
– Скажи ты, бога ради, что на тебя нашло? – Голос у Кенджи негромкий, но предельно четкий, правый кулак еще не разжат. – Ты собирался убить меня?
Адам закатывает глаза к потолку.
– Я же знал, что это тебя не убьет. Ну, не так быстро. Я раньше тоже это чувствовал, – говорит он. – Немного обжигает, и все.
– Возьми себя в руки, идиот, – резко бросает Кенджи. – Ты ведешь себя как сумасшедший.
Адам ничего не отвечает. Он смеется, отмахивается от Кенджи и направляется в свою раздевалку.
– Эй, с тобой все в порядке? – спрашиваю я Кенджи, одновременно пытаясь рассмотреть его руку.
– Да, все хорошо, – отвечает он, провожая взглядом удаляющегося Адама, потом переводит его на меня. – Но челюсть у него крепкая, как черт знает что. – Он начинает разминать кулак.
– Я имею в виду мое прикосновение – тебе не было больно?
Кенджи отрицательно мотает головой.
– Не-а, я даже ничего не почувствовал, – признается он. – Я бы сразу понял, произойди что-нибудь. – Он чуть не хохочет, но потом начинает хмуриться. Я съеживаюсь от воспоминаний, что с ним случилось в последний раз, когда была задействована моя сила. – Мне кажется, что это Кент сам отклонил твою энергию каким-то образом, – говорит Кенджи.
– Нет, он ничего не делал, – шепчу я. – Он отпустил мою вторую руку. И я почувствовала, как энергия влилась обратно в меня.
Мы оба смотрим на Адама, который почти исчез из нашего поля зрения.
Кенджи пожимает плечами.
– Но тогда каким образом…
– Я не знаю, – говорит Кенджи и вздыхает. – Наверное, мне просто повезло. Послушай, – тут он оглядывает всех присутствующих. – Я не хочу сейчас ничего обсуждать, ты не обидишься? Я хочу спокойно посидеть в сторонке. Мне нужно еще прийти в себя.
Все собравшиеся успокаиваются и начинают потихоньку расходиться по своим углам.
Но я не могу уйти просто так. Я стою на своем месте как окаменевшая.
Я чувствовала, как моя кожа касается кожи Кенджи, и такой момент проигнорировать я не в состоянии. Такие случаи настолько редки, что я прекрасно помню каждый, и забыть их не так-то просто. Я не могу находиться в близком контакте с людьми без серьезных последствий. Но я чувствовала силу внутри себя. Кенджи должен был почувствовать ее.
Мой мозг лихорадочно работает, пытаясь решить невероятно сложное уравнение, и где-то в глубине моего сознания рождается безумная теория, о которой я раньше и подумать бы не могла.
Сейчас я постоянно занимаюсь тем, что учусь управлять своей энергией, сосредотачивать ее, но я никогда не задумывалась над тем, что можно ведь еще и отключать ее. Почему меня это не волновало?
У Адама была похожая проблема: его организм постоянно находился в состоянии «электрикум». Но теперь он научился управлять своей силой. Снижать ее и сводить на нет, когда это требуется.
Почему я не могу научиться делать то же самое?
Кенджи может становиться видимым или невидимым по своему желанию. Он сам этому научился долгими тренировками, когда понял, что можно по своей воле менять свое состояние. Он мне рассказывал одну историю из своего детства: от страха за свой проступок он сделался невидимым и пробыл в таком состоянии два дня, просто не зная, что делать, чтобы вернуться в нормальное положение. Но постепенно все у него наладилось.
Касл, Брендан, Уинстон, Лили – все они могут включать и выключать, когда потребуется, свои способности. Касл случайно не двигает предметы силой воли. Брендан не убивает электричеством всех, к кому притрагивается. Уинстон по собственному желанию удлиняет и укорачивает свои конечности, а Лили может смотреть на вещи, ничего при этом не «фотографируя» своим волшебным взглядом.
Почему получилось так, что я среди них единственная, кто не может отключать свои способности?
Я раздумываю о безграничных возможностях, которые могут раскинуться передо мной, если только овладеть этим действием. Если хорошенько подумать, я же никогда и не пыталась аннулировать свою энергию. Я почему-то полагала, что это попросту невозможно. Считала, что это мой рок, моя судьба и будет со мной на всю жизнь. И моя кожа станет для меня проклятием, в результате чего я должна буду всегда находиться вдали от всех остальных.
Но сейчас все изменилось.
– Кенджи! – кричу я и бегу к нему.
Кенджи только поворачивается ко мне. Он не успевает даже посмотреть на меня, потому что в ту же секунду я буквально обрушиваюсь на него, хватаю его за руки и сжимаю их в своих ладонях.
– Не отпускай! – кричу я, и глаза мои наполняются слезами. – Не отпускай. Теперь этого не надо делать.
Кенджи застыл, на его лице отображается настоящий шок и какой-то интерес. Он смотрит на свои руки. Потом на меня.
– Ты научилась управлять ею? – спрашивает он.
Я не в силах произнести ни слова. Мне удается кивнуть, а слезы уже ручьями струятся у меня по щекам.
– Мне кажется, я ее просто хранила в себе, не сознавая этого. Но у меня не хватало храбрости тренироваться на ком-либо.
– Черт возьми, принцесса! – сияя от счастья, произносит он. – Я так горжусь тобой.
Вокруг нас собираются наши друзья.
Касл крепко обнимает меня, а все остальные – Брендан, Уинстон, Лили, Иан и Алия прыгают на него сверху, прижимая меня под своим весом. Они громко кричат, смеются, хлопают в ладоши. Все по очереди пожимают мне руку и поздравляют меня. Никогда я еще не чувствовала столько поддержки. Теперь я окончательно осознала, насколько дружна и сильна наша маленькая группа. Пожалуй, это самый замечательный эпизод во всей моей жизни.
Когда общее ликование стихает и все начинают желать друг другу спокойной ночи, я отвожу Кенджи в сторонку, чтобы перед сном в последний раз обнять его.
– Итак, – заявляю я, – теперь я могу дотрагиваться, до кого захочу.
– Да, это здорово. – Он смеется, приподняв брови.
– Ты знаешь, что это означает?
– Ты решила назначить мне свидание?
– Я на самом деле спрашиваю, ты понимаешь, что это означает?
– Мне, конечно, лестно все это слышать, но будет лучше, если мы останемся просто друзьями…
– Кенджи! – Мне хочется немного пристыдить его.
Он усмехается, ерошит мне волосы.
– Нет, не знаю. И что же это означает?
– Это означает миллион всего, – поясняю я, стоя на цыпочках и заглядывая ему в глаза. – Главное, что я больше никогда не буду заводить отношения с человеком «автоматически». Теперь я могу делать все, что захочу. Я могу касаться всех. И теперь это будет мой выбор.
Кенджи долгое время смотрит на меня. Улыбается. Наконец он опускает взгляд в пол и кивает.
– Ну, так иди и сделай то, что ты хочешь, Джей.
Когда я выхожу из кабины лифта и вступаю в кабинет Уорнера, я вижу, что свет везде выключен. Везде плавает чернильная темнота, и мне требуется некоторое время, чтобы глаза к ней привыкли. Я осторожно передвигаюсь по кабинету, пытаясь обнаружить тут самого хозяина комнаты, но никого не нахожу.
Тогда я направляюсь в спальню.
Уорнер сидит на краю кровати, его китель сброшен на пол, ботинки валяются рядом. Уорнер сидит очень тихо, он смотрит на свои ладони так, будто пытается там что-то найти, и никак не может этого сделать.
– Аарон! – шепчу я, продвигаясь вперед.
Он поднимает голову. Смотрит на меня.
И что-то внутри меня начинает вибрировать.
Каждый позвонок, сустав, обе коленные чашечки, бедра. Я просто груда костей на полу, но никто, кроме меня, этого не знает. Я просто сломанный скелет с бьющимся сердцем.
«Дыши», – приказываю я себе.
Дыши.
– Мне так жаль. – Это мои первые слова, которые я шепчу ему.
Он кивает и поднимается со своего места.
– Спасибо, – говорит он куда-то в пустое пространство и выходит из комнаты. Я следую за ним из спальни в его кабинет. Зову его по имени.
Он останавливается возле стола, стоит спиной ко мне, одной рукой ухватившись за край стола.
– Прошу тебя, Джульетта, только не сейчас, я не могу…
– Ты прав, – наконец произношу я. – Ты всегда был прав.
Он медленно поворачивается.
Я заглядываю в его глаза и замираю на месте. Неожиданно я начинаю нервничать, мне кажется, что сейчас все пойдет не так. И может быть, это и нужно как раз сделать очень неправильно, потому что больше я не могу ничего держать в себе. Я должна так много рассказать ему. Должна признаться во всем, а я такая трусиха, даже себе во многом боюсь признаваться.
– В чем прав? – Он широко раскрыл глаза. Он чем-то напуган.
Я прижимаю пальцы к губам, мне страшно говорить.
Я делаю этими губами очень многое. Вот о чем думаю сейчас.
Я ощущаю ими вкус и целуюсь, прижимаюсь к самым нежным участкам его кожи. Этими губами я давала обещание, лгала и внедрялась в чужие жизни – все это при помощи этих губ и слов. Но теперь они хотят, чтобы он просто прочитал мои мысли. Правда такова, что лучше не высказывать ее словами, не оформлять в звуки и не произносить эти слова вслух.
– Я действительно хочу тебя, – говорю я дрожащим голосом. – Я так сильно хочу тебя, что мне самой становится страшно.
Я вижу, как он хочет что-то сказать, вижу, как он старается оставаться неподвижным. В глазах его отражается ужас.
– Я врала тебе, – продолжаю я, и слова одно за другим, толкаясь и спотыкаясь одно о другое, вырываются из меня. – В ту ночь. Когда я сказала, что не хочу быть с тобой. Я врала. Потому что ты оказался прав. Я трусиха. Я не могла признаться в правде даже самой себе. И чувствовала огромную вину за то, что предпочла тебя, что захотела провести всю жизнь рядом с тобой, когда весь мир вокруг нас продолжает разваливаться на части. Меня смущало состояние Адама. Меня смущало и сознание того, кто я такая. Я не понимала, что творю, и это казалось мне глупым. В общем, я сама вела себя глупо и еще старалась во всем обвинить тебя, и обидела, причем обидела сильно. – Я пытаюсь дышать ровно. – И я так виновата перед тобой. Прости меня.
– Что… – Уорнер часто моргает. Голос его неровный, он срывается и дрожит. – Что ты такое говоришь?
– Я люблю тебя, – шепчу я. – Я люблю тебя именно таким, какой ты есть.
Уорнер смотрит на меня так, как будто он оглох и ослеп одновременно.
– Нет, – выдавливает он одно-единственное слово, больше напоминающее хрип. Он мотает головой и не смотрит на меня. Он запускает руку в волосы, поворачивается к столу и повторяет: – Нет. Нет, нет…
– Аарон…
– Нет, – говорит он, отступая назад. – Нет, ты не понимаешь, что говоришь…
– Я люблю тебя, – снова сообщаю ему я. – Я люблю тебя, и я хочу тебя, и я тогда еще хотела тебя. Я очень сильно хотела тебя и до сих пор хочу. И я хочу тебя прямо сейчас…
Стоп.
Время, остановись.
Планета, остановись.
Все замирает на тот момент, когда он идет через всю комнату и заключает меня в свои объятия, прижимая к стене. Передо мной все кружится, а я стою на месте и даже не дышу, но я живая, очень живая, я даже слишком живая
и он целует меня.
Страстно и отчаянно. Его руки обхватывают меня за талию, он дышит так тяжело, и поднимает меня, и тогда мои ноги оказываются вокруг его бедер, и он целует меня в шею, в горло, и сажает на край своего огромного стола.
Одной рукой он поддерживает меня за шею, другая рука оказывается у меня под рубашкой. Его пальцы перемещаются по моей спине, и вдруг его бедро помещается у меня между ног, а рука скользит за коленом и вверх, и он прижимает меня сильнее к себе, и тут он отрывает губы, заканчивая поцелуй, а я дышу так часто и быстро, и пытаюсь не нарушать эту близость.
– Вверх, – говорит он, задыхаясь, – подними руки вверх.
Я повинуюсь.
Он стягивает с меня рубашку через голову и бросает ее на пол.
– Ложись на спину, – просит он, тяжело дыша, помогая мне устроиться на столе, а его пальцы скользят по моей спине и ягодицам. Он расстегивает мои джинсы, сначала пуговицу, потом молнию. Говорит:
– Приподними бедра, любовь моя.
И запускает руку вокруг талии, одновременно стягивая с меня и штаны, и трусики.
Мне становится трудно дышать.
Я лежу на столе, и на мне остается один только бюстгальтер.
Потом он избавляется и от него тоже.
Его руки перемещаются по моим ногам и внутренней части бедер, а губы проделывают свой путь вниз по груди, он убирает последние остатки моего самообладания и разума. И мне больно везде, и это самая приятная боль, я ощущаю цвета и звуки, о существовании которых раньше даже не подозревала. Моя голова прижата к столу, а руками я хватаю его за плечи. Он такой горячий, везде-везде, нежный и почему-то очень торопится, а я изо всех сил стараюсь не завизжать что есть мочи, а он уже передвигается еще ниже по моему телу, как будто уже наметил те места, куда он будет меня целовать. И как меня целовать.
И он не собирается останавливаться.
Я не могу больше соображать рационально. Я нахожусь на территории за пределами слов и понятных мыслей. Секунды сливаются в минуты, а сердца останавливаются. И руки переплетаются, а я путешествую по планете, о которой мне ничего не известно. Я вообще ничего больше не знаю, потому что эти мгновения не могу сравнить ни с чем. Ничто больше не захватит меня так, как это происходит сейчас.
Ничто больше не имеет для меня значения.
Только этот момент и его губы на моем теле, его руки на моей коже, его поцелуи в совершенно новых местах, отчего я становлюсь абсолютно и гарантированно сумасшедшей. Я кричу, прижимаюсь к нему, я умираю и вновь возвращаюсь к жизни каким-то чудодейственным образом, и все это происходит в один миг, на одном дыхании.
Он стоит на коленях. Я едва сдерживаю стон, застрявший у меня в горле, а он уже поднимает меня снова и несет на кровать. В одно мгновение он оказывается сверху, и целует меня с такой страстью, что я удивляюсь, почему я еще не умерла, не загорелась огнем и не очнулась от такого прекрасного сна. Он проводит рукой сверху вниз по моему телу, и вот его ладонь уже снова у моего лица, а он целует меня один раз, потом еще, его зубы нежно прикусывают мою нижнюю губу, но всего на долю секунды, и я не могу не прижиматься к нему опять и опять. Я обнимаю его за шею, провожу пальцами по волосам и притягиваю к себе. Он такой сладкий на вкус. Такой горячий и такой сладкий, и мне хочется произнести его имя, но у меня нет времени даже на то, чтобы дышать, не говоря уже о том, чтобы произносить какие-то слова.
Я толкаю его вверх и в сторону, чтобы он свалился с меня.
Я быстро расстегиваю его рубашку, при этом руки у меня трясутся, я никак не могу справиться с этими противными пуговицами. Тогда я просто разрываю рубашку, и пуговицы летят по всей спальне в разные стороны, но у меня не остается времени на то, чтобы сбросить с него эту ненужную ткань, а он уже тянет меня к себе на колени. Он располагает мои ноги вокруг своих бедер и отклоняет меня назад, пока матрас не оказывается у меня под головой, а сам наклоняется надо мной, держа ладонями мое лицо. Его большие пальцы становятся двумя скобками у моего рта, он привлекает меня к себе и целует, целует до тех пор, пока сам не опрокидывается на меня, и моя голова улетает куда-то в забытье.
Это невероятный, долгий и страстный поцелуй.
От такого поцелуя звезды загораются на небе и освещают весь мир. Такой поцелуй длится вечность и вообще находится вне времени. Он держит руками мои щеки, а сам немного отстраняется, но лишь для того, чтобы заглянуть мне в глаза. Его грудь вздымается, и он произносит:
– Я думаю, что у меня сейчас разорвется сердце.
Как мне хочется научиться запоминать такие моменты, чтобы потом можно было бы мысленно повторять их бесконечное число раз.
Потому что это…
Это – все.
Уорнер спит все утро.
Он не стал подниматься, чтобы отправиться на занятия в тренажерный зал. Не стал просыпаться, чтобы идти под душ. Вообще ничего не стал делать. Сейчас он лежит на животе, обхватив руками подушку.
Я сама проснулась в восемь утра и смотрю на него вот уже два часа.
Как правило, он просыпается в половине шестого. Иногда даже раньше.
Я беспокоюсь о том, не пропустил ли он сегодня какие-нибудь свои важные дела. Я же понятия не имею, были ли у него запланированы какие-нибудь встречи на сегодня или он должен был куда-то поехать сам. Я не знаю, нарушил ли он свое расписание и повестку дня на сегодня тем, что проспал так долго. Я не знаю, придет ли сюда кто-нибудь, чтобы проверить, все ли у него в порядке. Я вообще ничего этого не знаю.
Я знаю только то, что мне не хочется будить его.
Мы вчера долго не засыпали.
Я провожу пальцами по его спине. Меня все еще немного смущает слово ЗАЖГИ, вытатуированное у него на коже. Я пытаюсь привыкнуть к его шрамам и смотреть на них уже по-другому, не вспоминая о тех страданиях и мучениях, которые он вынужден был терпеть всю свою жизнь. Я просто не смогу вытерпеть ужас всего этого. Я сворачиваюсь клубочком возле него, кладу лицо на его спину, обнимая его обеими руками. Потом целую его в позвоночник. Я чувствую, как он дышит. Вдох – выдох. Так спокойно и ровно.
Уорнер шевелится. Чуть-чуть.
Я сажусь в кровати.
Он медленно перекатывается, все еще находясь в полусне. Кулаком протирает глаза. Несколько раз моргает. И тут он видит меня.
Улыбается.
Такой сонной-сонной улыбкой.
Я не могу удержаться и улыбаюсь ему в ответ. Я чувствую себя так, как будто меня разломили на две половинки и наполнили до отказа солнечным светом. Никогда раньше я еще не видела сонного Уорнера. Никогда мне не приходилось просыпаться в его объятиях. Я всегда видела его собранным и бодрствующим, готовым к любым свершениям.
Сейчас он мне кажется даже немного ленивым.
Это восхитительно.
– Иди сюда, – говорит он, протягивая ко мне руки.
Я оказываюсь в его объятиях и прижимаюсь к нему. Он целует меня в макушку и шепчет:
– Доброе утро, любимая.
– Мне нравится, – отвечаю я и улыбаюсь, хотя он этого сейчас не видит. – Мне нравится, что ты называешь меня любимой.
Он смеется, и его плечи при этом немного подрагивают. Он перекатывается на спину, руки вытянуты по бокам.
Боже, как великолепно он выглядит без одежды.
– Никогда еще так чудесно не высыпался, – негромко произносит он. Усмехается, но глаза у него еще закрыты. Ямочки появляются сразу на обеих щеках. – Я чувствую себя так странно…
– Ты очень долго спал, – говорю я и переплетаю свои пальцы с его.
Он смотрит на меня через щелочки глаз:
– Правда?
Я киваю:
– Уже поздно. Половина одиннадцатого.
Он напрягается:
– Да?!
Я снова киваю:
– Мне не хотелось будить тебя.
Он вздыхает:
– Боюсь, что придется вставать и заниматься делами. У Делалье, наверное, уже был инфаркт.
Пауза.
– Аарон, – осторожно начинаю я. – А кто он такой, этот твой Делалье? Почему ты ему настолько доверяешь?
Он глубоко вздыхает:
– Я знаю его очень долго. Много-много лет.
– И это все?.. – спрашиваю я, немного отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. – Он знает о нас так много, и о нас самих, и о том, чем мы занимаемся, что мне иногда становится как-то тревожно. Помнится, ты говорил мне, что все твои солдаты тебя ненавидят. Разве он не вызывает у тебя подозрений? Может быть, стоит доверять ему чуточку поменьше?
– Наверное, тебе действительно кажется, что я должен так поступить.
– Но ты же меня не послушаешь.
Уорнер встречает мой взгляд. Голос его становится нежным.
– Он отец моей матери, любовь моя.
Я застываю на месте и даже немного отклоняюсь назад:
– Что?!
Уорнер смотрит в потолок.
– Он твой дедушка? – Я резко сажусь в кровати.
Уорнер кивает.
– И давно ты это узнал? – Я не знаю, как мне успокоиться после такого признания.
– Всю свою жизнь, – отвечает Уорнер, пожимая плечами. – Он всегда был рядом со мной. Я знаю его в лицо с детства. Я видел его в доме, потом на собраниях за Оздоровление, организованных моим отцом.
Я так поражена, что не знаю, что и сказать.
– Но… ты относишься к нему как…
– Как к своему лейтенанту? – Уорнер потягивается. – Но он и есть мой лейтенант.
– Но он член твоей семьи…
– В этот сектор его взял мой отец, и я считал, что он такой же, как и тот, кто наделил меня половиной моего ДНК. Он никогда не навещал мою мать. Никогда не спрашивал про нее. Он вообще ею не интересовался. Делалье потребовалось девятнадцать лет, чтобы завоевать мое доверие, и я лишь однажды позволил себе такую слабость, потому что сумел прочувствовать его искренность, которой он не изменил с годами. – Уорнер молчит, потом добавляет: – И хотя мы даже немного стали фамильярничать друг с другом, он никогда не признается в том, что мы с ним родственники.
– Почему нет?
– Потому что он точно такой же мой дедушка, как я – сын своего отца.
Я долгое время смотрю на Уорнера, но потом все же понимаю, что продолжать этот разговор не имеет никакого смысла. Мне кажется, я сумела его понять. У него с Делалье нет ничего общего, кроме как странного официального уважения соответственно статусу каждого из них. А то, что у них одна и та же кровь, еще не делает их одной семьей.
Уж кому об этом знать, как не мне.
– Значит, тебе уже пора уходить? – шепчу я, втайне сожалея, что вообще начала этот разговор о Делалье.
– Нет, еще не сейчас. – Он улыбается. Дотрагивается до моей щеки.
Мы оба молчим.
– О чем ты сейчас думаешь? – спрашиваю я.
Он наклоняется ко мне, нежно целует. Потом встряхивает головой.
Я касаюсь его губ кончиком пальца.
– Вот здесь имеются секретики, – говорю я, – которые мне не терпится услышать.
Он в шутку пытается укусить меня.
Я отдергиваю палец.
– Почему ты так приятно пахнешь? – спрашивает он, улыбаясь и уходя от ответа на мой вопрос. Он снова наклоняется и целует меня в подбородок и шею. – Я от этого аромата просто с ума схожу.
– А я у тебя мыло потихоньку ворую, – признаюсь я.
Он удивленно приподнимает брови.
– Прости. – Я чувствую, что начинаю краснеть.
– Перестань, – вдруг совершенно серьезно заявляет он. – Ты можешь забирать любые вещи, которые принадлежат мне. Можешь взять себе все мыло, которое у меня есть.
Он застигает меня врасплох. Я тронута искренностью, которая слышится в его голосе.
– Правда? Мне так оно нравится!
Он усмехается, глядя на меня. Глаза у него хитрющие.
– Что еще?
Он трясет головой и выскальзывает из постели.
– Аарон…
– Я сейчас вернусь, – обещает он.
Я вижу, что он направился в ванную. До меня доносится шум воды.
Сердце у меня начинает бешено колотиться.
Он возвращается ко мне, я прижимаюсь к простыням, словно протестуя против того, что он сейчас задумал сделать.
Он тянет одеяло. Склоняет голову набок.
– Отпусти, пожалуйста.
– Нет.
– Почему нет?
– А что ты собираешься сделать?
– Ничего.
– Врешь.
– Все в порядке, любовь моя. – Его глаза словно поддразнивают меня. – Не надо стесняться.
– Здесь очень светло. Выключи свет.
Он громко смеется и срывает с меня одеяло.
Я чуть не кричу от неожиданности:
– Аарон!..
– Ты само совершенство, – говорит он. – Каждый сантиметр твоего тела. Не прячь его от меня.
– Забирай его назад, – паникуя, заявляю я, пытаясь прикрыться подушкой. – Не надо мне твоего мыла, забирай его себе…
Но он вырывает подушку у меня из рук, подхватывает меня на руки и уносит.
Мой костюм готов.
Уорнер позаботился о том, чтобы у Уинстона и Алии имелось все необходимое для его создания. И хотя я сама каждый день наблюдала за тем, как энергично они взялись за работу, все же и подумать не могла, что из этих материалов может получиться такое чудо.
Он смотрится так, будто сшит из змеиной кожи.
Материал черный, со стальным отливом, но при определенном освещении он кажется золотистым. При ходьбе на нем начинает «играть» рисунок-узор. У меня даже голова закружилась, когда я представила себе, как должны сходиться, расходиться и переплетаться нити в этом чудесном материале.
В этом костюме мне очень удобно, и я чувствую себя довольно уверенно. Он приятно облегает мою фигуру, и хотя поначалу показалось, что немного стягивает в некоторых местах, но как только я начала двигаться, то поняла, насколько он «свободно» на мне сидит и не мешает никаким моим движениям. Со стороны это может даже показаться парадоксальным. Этот костюм, кстати, даже еще более легкий, чем был мой первый, иногда мне кажется, что я вообще без одежды, и при этом он удивительно прочный. В этом костюме мне не страшны никакие ножи. Мне кажется, что меня могли бы протащить по асфальту несколько километров, и с этой тканью все равно ничего бы не случилось.
И еще у меня новая обувь.
Эти сапожки тоже похожи на мои прежние, только они повыше и доходят мне до середины икры. Они почти без каблуков, пружинистые и беззвучные при ходьбе.
Перчатки я уже не просила.
Я спокойно сгибаю и разгибаю руки, уверенно хожу по залу взад и вперед, высоко поднимаю колени. Другими словами, привыкаю к новому обмундированию. Этот новый костюм и служит новым целям. Я больше не стремлюсь спрятать свою кожу от других людей. Теперь мне нужно увеличивать мою уникальную силу.
Я отлично себя чувствую, мне даже приятно находиться в таком костюме.
– А вот это тоже тебе, – сияет Алия и одновременно краснеет. – Я подумала, что, возможно, тебе захочется получить еще один комплект. – И она протягивает мне кастеты – точно такие же, какие создала для меня в прошлый раз.
И которые я потеряла тогда во время сражения.
Эти кастеты мне сейчас как нельзя кстати. Это мой второй шанс проявить себя. Возможность сделать все на этот раз правильно.
– Спасибо, – благодарю я ее, надеясь, она понимает, сколько смысла и чувств я вкладываю в это одно-единственное слово.
Я примеряю кастеты и с удовольствием сгибаю и разгибаю пальцы.
Потом поднимаю взгляд и оглядываюсь по сторонам.
Все смотрят на меня.
– Ну и что вы думаете? – спрашиваю я.
– Этот костюм смотрится так, как будто он должен был принадлежать мне, – хмурится Кенджи. – Это я должен ходить в чем-то вот таком. Почему ты не могла выбрать для себя, например, розовый цвет? Или, скажем, желтый?..
– Потому что мы не какие-нибудь идиотские «Могучие рейнджеры», – поясняет Уинстон и закатывает глаза.
– Кто такие эти рейнджеры, черт побери? – недовольно спрашивает Кенджи.
– Мне кажется, ты выглядишь потрясающе, – широко улыбается Джеймс. – Даже еще лучше, чем раньше.
– Это действительно круто, – подхватывает Лили. – Мне очень нравится.
– Это, пожалуй, ваша лучшая работа, приятели, – обращается Брендан сразу к Уинстону и Алии. – Правда. А кастеты… – добавляет он, указывая на мои руки. – Это просто… они словно завершают весь ансамбль. Великолепно.
– Вы выглядите довольно внушительно, мисс Феррарс, – соглашается Касл. – Ребята поработали славно. Именно такой подход вам и подходит. Уж простите меня за тавтологию.
Я улыбаюсь.
Уорнер кладет мне руку на спину, наклоняется и шепчет мне на ухо:
– Послушай, а эта штука легко снимается?
Я заставляю себя не поворачиваться и не смотреть на него и его улыбку, которую, разумеется, он демонстрирует при виде меня в этом новом наряде. Он до сих пор заставляет меня краснеть, и я злюсь на себя за такую реакцию.
Я пытаюсь найти какой-нибудь объект в зале, на котором можно было бы сейчас сосредоточиться.
Это Адам.
Он смотрит на меня спокойно и даже немного расслабленно. И на какое-то мгновение, всего на долю секунды, я узнаю в нем того самого парня, которого знала когда-то. И в которого впервые влюбилась.
Он отворачивается.
Я все время думаю о том, что с ним все будет в порядке, ведь у нас остается всего двенадцать часов. Потому что сегодня вечером мы в последний раз обсудим свой план.
А завтра начнется все самое главное.
– Аарон? – шепчу я.
Свет выключен. Мы лежим в постели. Я вытянулась вдоль его тела и уютно устроила голову у него на груди. Мой взгляд устремлен в потолок.
Он гладит меня по голове, проводя сразу всей рукой и иногда расплетая запутавшиеся пряди.
– У тебя волосы струятся. Как шелк.
– Аарон.
Он целует меня, чуть прикоснувшись губами моего лба. Потом гладит по рукам.
– Ты не замерзла? – волнуется он.
– Ты не можешь откладывать это до бесконечности.
– А я ничего и не откладываю, – отвечает он. – Нам и откладывать-то нечего.
– Мне только нужно знать, что с тобой все в порядке, – говорю я. – Я же беспокоюсь за тебя. – Он до сих пор не сказал мне ни единого слова насчет своей матери. Он молчал все то время, пока мы сидели в ее комнате, и потом о ней не говорил. Даже не упомянул ее ни разу.
Даже сейчас он молчит.
– Аарон?
– Да, любовь моя.
– Ты не собираешься со мной об этом поговорить?
Он молчит так долго, что я уже собираюсь повернуться и посмотреть ему в глаза. Но потом он тихо произносит:
– Она больше не испытывает боли. И для меня это огромное утешение.
После этого я уже не настаиваю на том, чтобы он поговорил со мной.
– Джульетта, – обращается он ко мне.
– Да?
Я слышу его дыхание.
– Спасибо, – шепчет он, – за то, что ты мой друг.
Тут я поворачиваюсь. Прижимаюсь к нему, трусь носом о его шею.
– Я всегда буду рядом, когда я тебе нужна, – говорю я. Темнота немного приглушает мой голос. – Пожалуйста, помни об этом. Всегда помни.
Проходит еще несколько секунд в темноте. Я чувствую, что начинаю погружаться в сон.
– Неужели все это происходит на самом деле? – слышу я его шепот.
– Что? – Я несколько раз моргаю, чтобы не заснуть окончательно.
– Ты такая настоящая, – продолжает он. – Я чувствую тебя. Я слышу тебя. Мне очень хочется, чтобы все это было настоящее.
– Все и есть настоящее, – убеждаю его я. – И все будет даже еще лучше. Я обещаю.
Он вздыхает.
– Самое страшное, – тихо признается он, – что впервые в жизни я и в самом деле верю в это.
– Вот и хорошо, – говорю я, поворачиваясь лицом к его груди. Я снова закрываю глаза.
Он обнимает меня одной рукой и прижимает к себе.
– Почему на тебе всегда так много одежды? – шепчет он.
– М-м-м-м?
– Мне вот это не нравится. – Он тянет меня за штаны.
Я чуть касаюсь губами его шеи. Этот поцелуй легкий, как перышко.
– Тогда снимай все это.
И он откидывает покрывало в сторону.
У меня остается секунда, чтобы съежиться и не замерзнуть, а он уже стоит на коленях между моих ног. Он находит резинку на моих штанах и теперь медленно стягивает их с меня, сначала с бедер, потом с ног.
Мое сердце в это время задает мне всевозможные вопросы.
Он сжимает мои штаны в кулаке и швыряет их куда-то вдаль комнаты.
Потом его руки проскальзывают к моей спине, приподнимая меня, и я оказываюсь у его груди. Дальше они проникают под мою рубашку.
Очень скоро он лишает меня и рубашки тоже.
Она летит на пол вслед за штанами.
Я дрожу, но не сильно, и он опускает меня снова на подушки, делая это достаточно осторожно, чтобы не повредить мне своим весом. Он такой горячий, и сейчас мне особенно приятно чувствовать его тепло. Моя голова закинута назад. Глаза все еще закрыты.
Губы раскрываются без всякой видимой на то причины.
– Я хочу чувствовать тебя, – шепчет он мне на ухо. – Я хочу, чтобы моя кожа касалась твоей. – Его нежные руки двигаются по моему телу. – Боже… Какая ты мягкая и гладкая, – говорит он, хрипя от избытка эмоций.
Он целует меня в шею.
У меня кружится голова. Все становится то горячим, то холодным, и что-то внутри меня оживает, и мои руки сами тянутся к его груди. Мне нужно за что-то держаться, я хочу держать глаза открытыми, и не могу. Мое сознание туманится, и теперь я в состоянии только прошептать его имя.
– Да, любовь моя?
Я пытаюсь еще что-то сказать ему, но губы меня не слушаются.
– Ты уже спишь? – спрашивает он.
Да, наверное. Думаю, да.
Я киваю.
– Это хорошо, – тихо констатирует он. Приподнимает мою голову, убирает волосы от шеи, чтобы они не мешали мне на подушке, и снова укладывает ее на прежнее место. Потом он сам ложится рядом со мной на кровать. – Тебе надо много спать, – говорит он.
Я снова киваю, сворачиваясь клубочком. Он накрывает меня одеялом, но только наполовину.
Потом начинает целовать мое плечо. Лопатку. Пять поцелуев вниз по позвоночнику, каждый последующий нежнее предыдущего.
– Я буду здесь каждую ночь, – шепчет он, и слова получаются тихие, как будто вымученные, – чтобы тебе было тепло. Я буду целовать тебя до тех пор, пока глаза у меня не закроются сами.
Моя голова плавает в облаках.
«Ты слышишь мое сердце?» – хочется мне спросить у него.
Я хочу, чтобы ты составил список всего того, что ты любишь, и я хочу очутиться в этом списке.
Но я засыпаю так быстро, что теряю связь с реальностью, и уже не помню, как нужно шевелить губами. Время вокруг меня замирает, окутывая меня со всех сторон.
А Уорнер продолжает говорить. Тихо и нежно. Он думает, что я уже сплю. И полагает, что я его не слышу.
– А ты знала, – шепчет он, – что я просыпаюсь каждое утро в полной уверенности, что тебя здесь уже нет?
«Проснись, – приказываю я себе. – Проснись. Будь внимательна».
– И что все это, – продолжает он, – все эти моменты, как будто бы всего лишь какой-то сверхъестественный сон? Но потом я слышу, как ты разговариваешь со мной, – говорит он, – я вижу, как ты смотришь на меня, и чувствую, что все это происходит на самом деле. Я чувствую правду и искренность в твоих эмоциях. И еще в том, как ты дотрагиваешься до меня, – шепчет он, гладя мою щеку тыльной стороной ладони.
Мои глаза сами собой раскрываются. Я моргаю. Потом еще раз.
Его губы растянуты в нежной улыбке.
– Аарон, – шепчу я.
– Я люблю тебя, – говорит он.
Сердцу становится тесно в груди.
– Мне все теперь видится по-другому, – говорит он. – Я чувствую по-другому. И вкус стал другим. Ты вернула меня к жизни. – На мгновение он замолкает. – Я никогда не был знаком с таким видом покоя. Никогда не знал, что существует и такая сторона комфорта. А иногда мне становится боязно, – добавляет он, опуская глаза, – что моя любовь испугает тебя.
Он поднимает взгляд, очень медленно, золотистые ресницы открывают печаль и красоту в таком количестве одновременно, сколько я еще ни разу в жизни не видела. Я и не знала, что во взгляде человека может содержаться сразу столько всего. В нем есть даже какая-то удивительная боль. И неимоверная страсть.
У меня захватывает дух.
Я прижимаю ладони к его щекам и подбородку и целую его, причем очень медленно.
Он закрывает глаза. Его губы сразу реагируют на прикосновение моих. Он протягивает руки, чтобы привлечь меня к себе. Но я останавливаю его.
– Нет, – шепчу я. – Не шевелись.
Он опускает руки.
– Ложись, – продолжаю я.
Он повинуется.
Я начинаю целовать его повсюду. В щеки. В подбородок. В кончик носа и между бровями. Потом весь лоб и по линии скул. Каждый сантиметр на его лице получает свой поцелуй. Короткие нежные поцелуи говорят гораздо больше, чем смогла вы я сама выразить словами. Я хочу, чтобы он понял это сам, таким способом, который доступен только ему. Он обязательно прочувствует глубину эмоций за моими движениями. Я хочу, чтобы он знал это и никогда не сомневался во мне.
И я не тороплюсь.
Мои губы перемещаются на его шею, и он начинает задыхаться. Я ощущаю аромат его кожи, наслаждаюсь его вкусом, провожу пальцами по груди, одновременно осыпая поцелуями тело. Он пытается дотянуться до меня, и мне приходится попросить его остановиться.
– Пожалуйста, – прошу я, – я хочу сама почувствовать тебя…
Я ласкаю его руки.
– Не сейчас. Еще рано.
Мои руки находятся уже у его брюк. Он резко раскрывает глаза.
– Закрывай глаза, – приходится напоминать мне.
– Нет, – с трудом выговаривает он.
– Закрывай глаза.
Он отрицательно мотает головой.
– Ну хорошо.
Я расстегиваю пуговицу на его штанах. Потом стремительно справляюсь с молнией.
– Джульетта, – выдыхает он. – Что…
Я стягиваю с него штаны.
Он садится в кровати.
– Ложись. Ну пожалуйста.
Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами.
И наконец снова ложится на спину.
Я стягиваю с него штаны. Швыряю их на пол.
Он остается в трусах.
Я вожу пальцам по шву мягкого ситца, повторяя контур его боксерских трусов, особенно меня интересует их средняя секция. Он дышит так часто, что я слышу его дыхание и вижу, как взволнованно поднимается и опускается грудь. Он крепко-крепко зажмурился, голова откинута назад, рот чуточку приоткрыт.
Я снова нежно касаюсь его.
Он едва сдерживает стон, поворачивает лицо и зарывается в подушки. Его тело дрожит, руки хватаются за простыни. Я глажу его по ногам, хватаю их чуть выше колен и раздвигаю, чтобы целовать внутреннюю сторону его бедер. Вожу носом по его коже.
Он выглядит так, как будто испытывает боль. Чудовищную боль.
Я нахожу резинку на его трусах. Стягиваю их.
Медленно.
Медленно.
Ниже бедер обнаруживаю ту саму татуировку.
ад пустое место
все черти здесь
Я целую каждую буковку.
Сцеловывая прочь всех его чертей.
Сцеловывая прочь всю его боль.
Я сижу на краю кровати, упираясь локтями в колени и закрыв лицо ладонями.
– Ты готова? – спрашивает он меня.
Я поднимаю на него взгляд. Встаю. Встряхиваю головой.
– Дыши, любимая. – Он стоит передо мной, нежно гладит меня по щекам и подбородку. Глаза у него ярко горят, взгляд четкий, полный уверенности во мне. – Ты восхитительная. Ты исключительная.
Я пытаюсь засмеяться, но у меня ничего не получается.
Уорнер прислоняется ко мне лбом.
– Бояться нечего. И беспокоиться тоже. Ни о чем не стоит горевать в этом преходящем мире, – тихо говорит он мне.
Я отклоняюсь назад, в моих глазах немой вопрос.
– Это единственный способ существования, известный мне, – поясняет он. – В мире, где можно в основном только горевать и в котором так мало хорошего, что можно было бы забрать с собой. Поэтому я ни о чем не горюю, зато забираю все.
Я смотрю в его глаза целую вечность.
Он шепчет мне на ухо:
– Зажги, любовь моя. Зажги.
Уорнер назначил общий сбор.
Он говорит, что это стандартная процедура, при этом солдаты являются в обычной черной форме.
– При этом они не будут вооружены, – добавил Уорнер.
Кенджи, Касл и все остальные придут наблюдать. Они будут невидимы благодаря Кенджи, но говорить сегодня буду только я одна. Я сказала им, что хочу стать лидером сама. И поэтому мне хочется рискнуть первой.
Итак, все решено.
Уорнер выводит меня из дверей своей спальни.
В коридорах пусто. Солдаты, охраняющие его комнаты, отсутствуют. Они уже собрались внизу и ждут его прибытия. Итак, реальность, к которой мы все так стремимся, начинает разворачиваться именно в эти минуты.
И неважно, каков будет результат моего сегодняшнего выступления, я начну действовать в открытую. Это станет посланием от меня к Андерсону. И я знаю, что оно обязательно дойдет до него.
Я жива.
Я использую твою собственную армию, чтобы выследить и затравить тебя.
И я сама убью тебя.
Одна мысль об этом уже делает меня счастливой.
Мы заходим в кабину лифта. И Уорнер берет меня за руку. Я сжимаю его пальцы. Он улыбается мне. Неожиданно лифт останавливается, и мы выходим в коридор. Там я вижу еще одну дверь, которая ведет на крышу, перед которой простирается открытый двор, где мне приходилось когда-то стоять самой.
Как странно, рассуждаю я, что вернулась именно на эту площадку, но уже не в качестве пленницы. И я больше ничего не боюсь. Хотя я держу за руку того же самого блондина, который приводил меня сюда и раньше.
Какой странный все же наш мир.
Уорнер немного колеблется, прежде чем выступить вперед. Он смотрит на меня в ожидании подтверждения моей готовности. Я киваю. Он отпускает мою ладонь.
И мы вместе делаем шаг вперед.
От собравшихся внизу солдат слышатся негромкие возгласы удивления.
Определенно, они меня помнят.
Уорнер вынимает маленький сетчатый усилитель голоса из кармана и один раз прижимает его к губам, потом зажимает в кулаке. Теперь его голос прогремит на всю собравшуюся толпу.
– Сектор Сорок пять, – начинает он.
И солдаты тут же меняют свое положение. Правый кулак взмывает вверх и ложится на грудь, левая рука расслаблена, опущена вдоль туловища.
– Чуть больше месяца тому назад, – продолжает он, – вам говорили, что мы выиграли битву против группировки сопротивления под названием «Омега пойнт». Вам говорили о том, что мы разрушили их главную базу и уничтожили оставшихся мужчин и женщин на поле боя. И вам было велено никогда не сомневаться в силе и мощи Оздоровления. Мы непобедимы. Нас нельзя превзойти в военной силе и контроле гражданского населения. Вы должны были поверить в то, что мы представляем собой будущее человечества. И его единственную надежду.
Его голос звенит над толпой. Он сканирует взглядом ряды солдат.
– И я надеюсь на то, – говорит он, – что вы не поверили ни единому слову из всего вышесказанного.
Уорнер продолжает говорить, а солдаты в изумлении смотрят на него. Они боятся сделать хоть шаг вперед. А вдруг это окажется какая-то изысканная шутка, подстава или просто проверка со стороны Оздоровления? Вот почему они только молча пялятся на своего командира, но только теперь их лица уже не так напряжены, и они не так отчаянно стараются сохранять выражение истинных стоиков.
– Джульетта Феррарс не умерла, – уверенно произносит Уорнер. – Она здесь, стоит рядом со мной, несмотря на все заверения нашего Верховного главнокомандующего. Да, он действительно стрелял в нее и попал в грудь. И после этого он ушел, оставив ее умирать. Но ей удалось выжить. И сегодня она здесь с нами, чтобы сделать одно предложение.
Я забираю усилитель из руки Уорнера, прикладываю к губам точно так же, как это делал он, и оставляю у себя в кулаке.
Я набираю в легкие воздух. И произношу всего четыре слова.
– Я хочу уничтожить Оздоровление.
Мой голос с такой мощью грохочет над толпой, что в первую секунду поражает даже меня. Солдаты смотрят на меня со страхом. Они потрясены. Они ошеломлены. Они не верят. И потихоньку начинают о чем-то перешептываться.
– Я хочу повести вас в сражение, – говорю я. – Я хочу дать ответный бой…
Но меня уже никто не слушает.
Идеально выстроенные шеренги сметены. Солдаты смешались в одну общую кучу. Они разговаривают, что-то выкрикивают, о чем-то яростно спорят. Они не могут понять, что тут происходит.
Не могу поверить, что я вот так быстро потеряла их внимание.
– Не медли, – советует мне Уорнер. – Реагируй. Прямо сейчас.
Я, конечно, надеялась, что это произойдет чуточку позже.
Сейчас мы находимся на высоте метров пять над землей, но Уорнер предупреждал меня о том, что здесь имеется еще четыре уровня, если вдруг мне захочется вещать с большой высоты. Там, наверху, как раз имеются усилители звука именно для того, чтобы обращаться к собравшимся внизу. И еще там тоже есть небольшая площадка, правда, в последнее время ее посещал только технический персонал.
Я забираюсь именно туда.
Солдаты снова отвлеклись. Теперь они указывают на меня пальцами, а я упорно карабкаюсь наверх. Они продолжают громко общаться друг с другом. Я же сейчас размышляю о том, успела ли данная новость уже добраться до гражданского населения или, может быть, благодаря вездесущим шпионам, даже и до самого Верховного главнокомандующего. Но сейчас не стоит заострять на этом внимание, ведь я даже пока что не успела произнести до конца свою подготовленную речь, а уже потерпела первое фиаско.
Это плохо.
Вот я добираюсь до верхнего уровня. Я нахожусь на высоте метров в тридцать над землей. Я осторожно выхожу на площадку, и теперь самое главное – не смотреть очень долго вниз. Я твердо ставлю обе ноги и с высоты взираю на толпу.
Я вновь овладеваю их вниманием.
Сжимаю в руке усилитель.
– У меня к вам имеется всего один вопрос. – Мой чистый голос громом проносится над солдатами. – Что хорошего для вас когда-либо сделало Оздоровление?
Их взгляды направлены исключительно на меня. Они слушают.
– Они привыкли платить вам жалкие гроши и обещать прекрасное будущее, которое не наступит для вас никогда. Они разлучили вас с семьями и прогнали людей из их домов, которые тут же сами и разрушили. Они заставляли ваших детей голодать. Они лгали вам снова и снова, заставляя вас идти к ним, вступать в их армию, потому что так вами будет удобнее управлять. Впрочем, у вас не было никакого выбора. Никаких других вариантов. Итак, вы сражаетесь в их войнах, убиваете своих собственных друзей, и все это для того, чтобы вы хоть как-то смогли прокормить своих близких.
Да, теперь все их внимание приковано исключительно ко мне.
– Человек, которому вы позволили возглавить страну, – трус, – продолжаю я. – Он слабак, который боится даже показать свое лицо. Он приучил вас съеживаться в страхе только лишь при произнесении его фамилии!
– Может быть, конечно, вам не представлялся случай встретиться с ним, – говорю я. – А я его видела. И никакого впечатления он на меня не произвел, между прочим.
Я не верю в то, что еще никто даже не попытался выстрелить в меня. Правда, предполагается, что они обезоружены. Но у некоторых обязательно должны быть при себе пистолеты. Тем не менее выстрелов пока что не было.
– Присоединяйтесь к новому сопротивлению, – бросаю я призыв в толпу. – Нас большинство, и вместе мы выстоим. Или вы предпочитаете жить вот так, по-старому? – Я жестом указываю на мрачные жилые кварталы вдалеке. – Вы хотите голодать и дальше? И все потому, что они будут продолжать так же сладко лгать вам? А они будут это делать, не сомневайтесь! Но я скажу вам вот что: наш мир еще можно починить. Его вполне можно спасти. Мы можем стать своей собственной армией. Присоединяйтесь ко мне. И я вам обещаю, что все изменится.
– Каким образом? – выкрикивает кто-то. – Как вы можете обещать нечто подобное?
– Меня Оздоровление не запугало, – поясняю я. – И у меня имеется больше силы, чем вы даже можете себе представить. У меня есть такая сила, противостоять которой не сможет даже Верховный главнокомандующий.
– Мы уже знаем, на что ты способна! – раздается еще один выкрик. – Однако тебя это не спасло!
– Нет, – возражаю я. – Вы не знаете, на что я способна. Вы этого себе не представляете.
Я вытягиваю руки вперед, ладонями в направлении толпы, и пытаюсь определить середину. Потом я начинаю сосредотачиваться.
«Почувствуй свою силу, – как-то раз сказал мне Кенджи. – Она является частью самой тебя, частью твоего тела и разума. Она будет слушаться тебя, если ты только научишься ею управлять».
Я уверенно ощущаю, что твердо стою на платформе.
Потом я застываю на месте.
И раздвигаю толпу на две части.
Очень медленно.
Я концентрирую энергию так, чтобы она распознавала отдельные тела, осторожно обволакивала их, не причиняя вреда, и постепенно оттаскивала по разные стороны. Иначе, если это делать быстро, некоторых людей, попавших на мою условную границу, можно разорвать пополам. Энергия чувствует каждого солдата, как если бы я ощупывала их пальцами, находит идеальный центр и раздвигает на две части. Они удивленно смотрят друг на друга, не в состоянии понять, почему не могут сопротивляться этим невидимым стенам, отделяющим одну часть солдат от другой.
Как только граница определена, я начинаю разводить руки в стороны.
Я тяну их за своими руками.
Солдаты невольно пятятся. Половина налево, половина направо. Не так сильно, чтобы при этом повредить себе что-либо, но достаточно энергично, чтобы напугаться непонятного процесса. Вот теперь они могут прочувствовать ту силу, о которой я только что говорила. Но я хочу, чтобы они знали, что это далеко не все, что мне приходится сдерживать себя, да еще как!
– Я могу защитить вас, – говорю я, и мой голос несется над их головами. – Кроме того, у меня есть друзья, и они обладают другими возможностями. Они тоже будут стоять рядом с вами и бороться против зла.
И тут, как по мановению волшебной палочки, они возникают буквально из ниоткуда, в самом центре двора, на том самом месте, которое я только что очистила как будто специально для них.
Солдаты подаются назад, им хочется уйти подальше от незнакомцев, забиться в свой угол и уже оттуда наблюдать за происходящим.
Касл поднимает руку и находит вдалеке одно деревце, потом уже при помощи обеих рук он легко выдирает его из земли с корнем одним только усилием воли. Дерево, чуть накренившись, летит по воздуху, его ветви трепещут на ветру. После этого Касл тормозит деревце, только лишь подумав об этом. Оно зависает над головами собравшихся, и тогда руки поднимает Брендан.
Удар молнии поджигает дерево у корней, и пламя мгновенно охватывает весь его ствол, при этом оно сгорает так быстро, что через пару секунд от него остается лишь крохотное облачко пепла.
Этого я никак не ожидала, мы не планировали их появление сегодня. Тем не менее они прекрасно «отрекомендовали» меня своим присутствием.
Наступает важный момент. Сейчас. Именно сейчас.
Все солдаты смотрят теперь на меня. Двор очищен. Я встречаюсь взглядом с Кенджи где-то там, внизу, для подтверждения его готовности.
Он кивает.
И я прыгаю.
С высоты в тридцать метров, с закрытыми глазами, ноги выпрямлены, руки в стороны. И я чувствую, как бежит во мне громадный поток энергии. Я укрощаю его. И проецирую.
Приземляюсь с такой силой, что земля подо мной дрожит.
Я чуть пригибаюсь, колени полусогнуты, одна рука вытянута вперед. Весь двор содрогается, и я уже начинаю бояться, как бы не началось очередное землетрясение.
Наконец я выпрямляюсь и оглядываюсь. Теперь мне хорошо видны лица солдат. Они взволнованы. Они смотрят на меня с каким-то то ли испугом, то ли благоговением. Глаза их широко раскрыты. Они ошеломлены всем произошедшим.
– Вы будете не одни, – говорю я, поворачиваясь так, чтобы видеть их лица. – Вам больше не придется бояться. Мы хотим получить назад наш мир. Мы хотим спасти жизни наших близких, родных и друзей. Мы хотим, чтобы у ваших детей было лучшее будущее. И хотим сражаться. Мы хотим победить. – Я встречаю их взгляды. – И мы просим вас помочь нам.
Наступает полная тишина.
Которая сменяется полным хаосом.
Кто-то начинает кричать, другие аплодируют. Слышен топот ног.
Я чувствую, что кто-то будто вытягивает у меня из руки усилитель звука. Я раскрываю ладонь, и он, пролетев некоторое расстояние в воздухе, попадает непосредственно к Уорнеру.
И он снова обращается к своим солдатам.
– Примите мои поздравления, дорогие мои, – говорит он. – Расскажите обо всем своим семьям. Своим друзьям. Завтра все изменится. Верховный главнокомандующий прибудет сюда в ближайшее время. Это вопрос нескольких дней. Готовьтесь к войне.
И тут неожиданно для всех…
Кенджи делает нас невидимыми, и мы растворяемся на глазах изумленной толпы.
Мы бежим по двору, через всю базу, и как только скрываемся с глаз собравшихся, Кенджи убирает нашу невидимость. Он кидается вперед и возглавляет нашу группу. Мы бежим в свой тренажерный зал, и Кенджи ведет нас туда, ловко лавируя по закоулкам складских помещений, потом мимо стрельбища, и вот наконец мы всей толпой шумно вваливаемся к себе.
Где нас встречает заждавшийся Джеймс.
Он встает, глаза у него широко раскрыты:
– Ну, как все прошло?
Кенджи подбегает к нему и заключает в свои объятия:
– А сам ты что думаешь: как все прошло?
– Ну… Хорошо, – смеется Джеймс.
Касл по-дружески хлопает меня по спине. Я поворачиваюсь к нему. Глаза его сияют, он переполнен гордостью.
– Отличная работа, мисс Феррарс, – тихо говорит он. – Отличная.
На нас набрасываются Брендан и Уинстон, у обоих ухмылки от уха до уха.
– Это все чертовски здорово! – соглашается Уинстон. – Мы стали знаменитостями, или что-то вроде того…
Лили, Иан и Алия тоже присоединяются к нам. Я благодарю всех за помощь и поддержку в последнюю минуту.
– Вы и вправду считаете, что это сработает? – беспокоюсь я. – Вы полагаете, этого будет достаточно?
– Это, конечно, только начало, – соглашается со мной Касл. – Теперь нам нужно будет действовать быстро. Думаю, что новости уже распространились, но другие секторы, наверное, будут держаться до тех пор, пока не прибудет Верховный главнокомандующий. – Касл переводит взгляд на меня. – Надеюсь, вы понимаете, что это будет сражение против всей страны.
– Но другие секторы могут легко присоединиться к нам, – отвечаю я.
– Такая уверенность! – Касл смотрит на меня, как будто я инопланетянка. Как будто он не знает, как со мной общаться и как меня понимать. – Вы удивляете меня, мисс Феррарс.
Дверцы лифта расходятся в стороны.
Это Уорнер.
Он сразу же подходит ко мне.
– База в безопасности, – сообщает он. – Нам обеспечена строгая изоляция, пока сюда не приедет мой отец. Никому не разрешено входить на нашу территорию или покидать ее.
– Что же теперь мы будем делать? – интересуется Иан.
– Ждать, – отвечает Уорнер. Он оглядывает всех нас. – Если он еще ничего не знает, то узнает в ближайшие пять минут. Ему доложат, что кое-кто из вашей группы выжил. Что жива Джульетта. Он поймет, что я бросил ему вызов и ослушался его публично. И он очень разозлится. Вот это я вам могу гарантировать.
– Значит, мы пойдем на войну, – подытоживает Брендан.
– Да, – спокойно отвечает Уорнер. – Мы будем сражаться. Скоро.
– А солдаты? – спрашиваю я. – Они будут с нами?
Он задерживает на мне свой взгляд чуточку дольше, чем следовало бы, и отвечает:
– Да. Я почувствовал глубину их страсти. Их неожиданное уважение к тебе. Многие, конечно, до сих пор еще боятся, кое-кто не может сразу перестроиться, но ты оказалась права, любовь моя. Может быть, они и боятся, но они не хотят больше быть солдатами. Не такими. Не для того, чтобы служить Оздоровлению. Они готовы присоединиться к нам.
– А гражданское население? – не отступаю я.
– Они пойдут за нами.
– Ты уверен?
– Я сейчас ни в чем не могу быть уверен, – спокойно отвечает он. – Но я еще никогда раньше, за все свое время работы в этом секторе, не чувствовал столько надежды в сердцах своих солдат, как это получилось сегодня. Это было всепоглощающее чувство, мощное настолько, что я до сих пор ощущаю его. Оно практически так и продолжает вибрировать у меня в крови.
Я с трудом дышу.
– Джульетта, любовь моя, – говорит он, не отводя от меня глаз, – ты только что начала войну.
Уорнер отводит меня в сторонку. Подальше от всех остальных.
Мы стоим в углу тренажерного зала, он держит меня руками за плечи и при этом смотрит так, будто я только что достала луну из кармана.
– Мне надо уехать, – быстро говорит он. – Сейчас надо успеть сделать очень многое, потом нужно будет снова встретиться с Делалье. Я беру на себя все то, что связано с военной стороной нашего дела, любовь моя. Я должен позаботиться еще и о том, чтобы у вас было все, что необходимо, и чтобы при этом мои солдаты тоже были вооружены как следует и ни в чем не нуждались.
Я киваю, мне хочется поблагодарить его.
Но он продолжает смотреть на меня, вглядываясь так, будто только что нашел в моих глазах нечто такое, от чего не может отойти на большое расстояние. Его ладони перемещаются к моему лицу, одним пальцем он проводит по моей щеке. Он начинает говорить, и голос его звучит на удивление нежно.
– Ты станешь великой, – шепчет он. – Я не заслуживаю такую девушку.
Что творится с моим сердцем!..
Он наклоняется и осторожно целует меня в лоб.
После этого он уходит.
Я все еще смотрю на закрытые двери лифта и тут краем глаза замечаю, что ко мне приближается Адам.
– Привет, – говорит он. Я замечаю, что он нервничает и, вообще, ведет себя как-то неестественно.
– Привет.
Он кивает и смотрит себе под ноги.
– Ну… – Он выдыхает, продолжая рассматривать свои ноги и не глядя на меня. – Неплохое шоу.
Я не знаю, как на эти слова отреагировать, и поэтому ничего ему не отвечаю.
Адам вздыхает.
– А ты действительно изменилась, – шепчет он. – Да?
– Да, я изменилась.
Он быстро кивает, издает какой-то странный смешок и неторопливо уходит прочь.
Мы снова сидим полукругом.
Разговариваем. Обсуждаем свои планы. Джеймс тихонько посапывает в углу.
Мы испытываем смешанные чувства – невероятное возбуждение, граничащее со страхом. Но, конечно, при этом мы, в основном, больше возбуждены, чем напуганы. В конце концов, мы сейчас составляем план именно того, что являлось целью каждого обитателя «Омеги пойнт». Именно этим они и занимались все время с тех пор, как присоединились к Каслу. Все ждали наступления этого дня.
Когда появится шанс одолеть Оздоровление.
Они все проходили для этого специальные занятия, тренировались. Даже Адам, который каким-то образом всеже убедил себя присоединиться к нам, раньше был солдатом. И Кенджи тоже солдат. Все они в идеальной физической форме. Все они настоящие бойцы. И даже Алия. Оказывается, в ее тихой скорлупе скрывается много ценных качеств. Я и мечтать не могла о более сплоченной группе бойцов.
– Так когда, как вы полагаете, он прибудет сюда? – интересуется Иан. – Завтра?
– Возможно, – соглашается Кенджи. – Во всяком случае, не дольше, чем через пару дней.
– Мне казалось, что он находится на корабле. Разве он сейчас не где-то посреди океана? – удивляется Лили. – Как же он доберется сюда за два дня?
– По-моему, ты не совсем правильно представляешь себе этот корабль, – поясняет ей Касл. – Скорее всего, это военное судно, такое, на котором есть взлетная полоса. И если он потребует реактивный самолет, его доставят сюда достаточно быстро.
– Ух ты! – Брендан откидывается назад, опираясь на локти. – Значит, все это очень скоро действительно произойдет. Сам Верховный главнокомандующий Оздоровления! Мы с Уинстоном так ни разу и не увидели его, хотя и находились у него в плену. – Он качает головой и переводит взгляд на меня. – А как он выглядит?
– Он очень красивый мужчина, – отвечаю я.
Лили начинает громко смеяться.
– Серьезно, – поворачиваюсь я к ней. – Мне чуть плохо не стало, когда я увидела его впервые.
– Правда? – Уинстон смотрит на меня, широко раскрыв глаза.
Кенджи кивает:
– На редкость приятный парень.
Лили продолжает хихикать.
– Ты говоришь, его зовут Андерсон? – спрашивает Алия.
Я киваю.
– Как странно, – хмыкает Лили. – Мне всегда казалось, что у Уорнера фамилия именно «Уорнер», а не Андерсон. – Она задумывается на секунду и выдает. – Получается, что его зовут Уорнер Андерсон?
– Нет, – вступаю в разговор я. – Все правильно, «Уорнер» – это и есть его фамилия, у отца другая. Он взял фамилию матери, потому что не хотел ничем связывать себя со своим отцом.
Адам презрительно фыркает.
Мы все поворачиваемся в его сторону.
– А как же тогда зовут Уорнера? – спрашивает Иан. – Ты знаешь?
Я киваю.
– Ну и как же? – интересуется Уинстон. – Ты нам не скажешь?
– Спроси его об этом сам, – предлагаю я. – И если он захочет тебе сказать, то непременно скажет. Я в этом даже не сомневаюсь.
– Ну нет уж, ни за что, – мотает головой Уинстон. – Этому парню я не собираюсь задавать никаких личных вопросов.
Я едва сдерживаю смех.
– Ну а как зовут Андерсона, ты знаешь? – продолжает Иан. – Или это тоже большой секрет? Вообще, все это как-то немножечко странно, если не сказать больше. Ну то, что они делают тайну из своих имен.
– Да? – удивляюсь я, застигнутая врасплох. – Ну я не знаю. Наверное, потому что считается, что в имени таится некая сила. И, кстати, – тут я отрицательно качаю головой, – как зовут Андерсона, мне неизвестно. Да я у него об этом и не спрашивала никогда.
– И при этом ничего не потеряла, – раздраженно бросает Адам. – Имя у него дурацкое. – Он уставился на свои ботинки. – Его зовут Парис.
– Откуда ты это знаешь?
Я резко поворачиваюсь и вижу, что у раскрытых дверей лифта стоит Уорнер. Только что раздался легкий звоночек, сигнализирующий о том, что кабина прибыла на место назначения. Двери за Уорнером тихо закрываются. Он в ужасе смотрит на Адама.
Адам часто моргает, переводя взгляд от Уорнера на нас, не понимая, что он должен сейчас сделать.
– Откуда ты это знаешь? – строго спрашивает он и ждет ответа. Потом стремительно проходит через зал и так внезапно хватает Адама за ворот рубашки, что тот не успевает среагировать.
И прижимает его к стенке.
Никогда еще не слышала, чтобы Уорнер так сердился. Сейчас он буквально разъярен.
– Так кому же ты все-таки служишь, солдат? – требует ответа Уорнер. – Кто твой командир?
– Я не понимаю, о чем ты говоришь! – орет на него в ответ Адам. Он пытается вырваться, но Уорнер хватает его теперь обеими руками и сильней прижимает к стене.
Я начинаю паниковать.
– И давно ты на него работаешь? – кричит Уорнер. – Давно тебе удалось проникнуть ко мне на базу…
Я вскакиваю со своего места, Кенджи следует моему примеру.
– Уорнер, – начинаю я, – прошу тебя, успокойся, он не шпион…
– Он не мог бы владеть такой информацией, – отвечает мне Уорнер, не сводя взгляда с Адама. – Только если он гвардеец Верховного главнокомандующего. И даже в этом случае вряд ли он знал бы это. Рядовому солдату это имя не разглашается…
– Я не его гвардеец, – пытается что-то объяснить Адам. – Клянусь…
– Врешь! – орет Уорнер, ударяя при этом Адама о стену. Швы на рубашке трещат. – Зачем тебя прислали сюда? Какое у тебя задание? Тебя прислали сюда, чтобы убить меня?
– Уорнер! – молящим голосом восклицаю я, подбегая к ним ближе, так, чтобы Уорнер увидел меня. – Прошу тебя, поверь мне, он никогда не работал на Верховного…
– А ты откуда знаешь? – Наконец Уорнер переводит взгляд на меня, хотя всего на мгновение. – Я точно тебе говорю, он никак не мог знать…
– Он твой брат, – в конце концов, выдыхаю я. – Пожалуйста, поверь мне. Он твой брат. У вас один и тот же отец.
Уорнер застывает на месте.
И поворачивается ко мне.
– Что? – еле слышно произносит он.
– Это правда, – говорю я, чувствуя, как при этих слова у меня буквально разрывается сердце. – И ты понимаешь, что я не могу тебе лгать. – Я качаю головой и продолжаю: – Он твой брат. Твой отец вел двойную жизнь. Он давно бросил Адама и Джеймса. Сразу после того, как умерла их мать.
Уорнер швыряет Адама с такой силой, что тот оказывается на полу.
– Не может быть, – говорит он. Сейчас он даже не моргает. Он просто смотрит на Адама, при этом руки у него дрожат.
Я выразительно смотрю на Адама.
– Скажи ему, – в отчаянии произношу я. – Скажи ему правду.
Но Адам молчит.
– Черт возьми, Адам, да говори же ты!
– И ты все это время знала? – Уорнер поворачивается ко мне. – Ты знала и ничего мне не рассказывала?
– Я хотела… Правда, я очень хотела, но считала, что я не вправе вмешиваться…
– Нет, – обрывает меня Уорнер, отчаянно мотая головой. – Нет, это бессмыслица какая-то. Как… как такое вообще возможно? – Он беспомощно оглядывает всех присутствующих. – Этого не может быть…
Он замолкает.
И переводит взгляд на Адама.
– Говори мне все, как есть, – приказывает он с таким видом, словно намерен вытрясти теперь из него всю правду. – Говори! Я имею право знать это!
И вся Вселенная в этот миг замирает, потому что сейчас оба брата пробуждаются как будто от долгой спячки. И я понимаю, что наступающие минуты становятся для них чуть ли не самыми главными в их жизни.
– Это правда, – подтверждает Адам мои слова.
И тем самым меняет все и сразу.
Уорнер отступает на шаг назад, запустив пятерню себе в волосы. Потом начинает тереть глаза, лоб, его ладонь опускается на губы, на шею. Он тяжело дышит.
– Но как такое возможно? – наконец, озадаченно произносит он.
И тогда.
И вот тогда.
Начинает раскрываться великая тайна.
Понемногу. Она выдавливается из Адама. Понемногу. Слово за словом. Мы все смотрим на них и затихаем. В углу все так же мирно спит Джеймс, а эти два брата только начинают самый сложный в их жизни разговор.
Уорнер сидит в одном углу, Адам – в противоположном. Они оба попросили нас, чтобы мы оставили их вдвоем.
И они оба внимательно смотрят на Джеймса.
На малютку Джеймса, уютный сопящий комочек.
Адам выглядит изможденным, но не побежденным. Усталым, но не расстроенным. Он как будто стал более свободным. Он больше не хмурится, не морщит лоб. Руки его лежат спокойно, не сжаты в кулаки. Лицо такое смиренное, каким я не видела его давно.
Он выглядит так, как будто испытывает громадное облегчение.
Как будто он сбросил с плеч такой груз, который мог бы со временем убить его. Он ведь думал, что, если поделится правдой с Уорнером, это приведет к пожизненной войне между ним и его вновь приобретенным братом.
Но Уорнер совсем не рассердился. Он даже не расстроился.
Он просто был потрясен.
Один отец. Три брата. И двое из них чуть не убили друг друга, а все из-за того мира и той обстановки, в которой они выросли. Из-за той лжи, которой их вскармливали.
Слова, они как семена, думается мне, которые сеют в наших сердцах в самом юном возрасте.
Они растут и пускают в нас корни, глубоко обосновываясь в наших душах. Хорошие слова хорошо растут. Они процветают и находят свой дом в наших сердцах. Они выстраивают стволы вокруг наших позвоночников, укрепляют нас, когда мы чувствуем себя слабыми. Они крепко держат нас на ногах, когда мы теряем уверенность в себе. А вот плохие слова и растут плохо. Их стволы отравляют нас и опустошают изнутри, и в итоге получается, что мы следуем интересам других людей, а не своим собственным. Мы вынуждены поедать те плоды, которые порождают эти слова, мы попадаем в плен, застреваем между ветвей, которые они закручивают вокруг наших шей, они душат нас до смерти, пусть и понемногу, слово за словом.
Я не знаю, как Адам и Уорнер собираются сообщить эту новость Джеймсу. Может быть, они решат подождать, пока он немного не подрастет и тогда уже сам сможет справиться с последствиями, которые могут возникнуть от таких новостей. Я не знаю, как поведет себя Джеймс, когда узнает, что его отец – массовый убийца и разрушитель всего живого, что только есть на этой планете. Незавидное наследие.
Нет.
Может быть, это и лучше, что Джеймс пока что ничего не знает. Не сейчас.
Может быть, пока что достаточно того, что об этом узнал Уорнер.
Мне кажется, что это одновременно и больно, и прекрасно – ведь в течение одной недели Уорнер успел и потерять мать, и обрести сразу двух братьев. И хотя я понимаю, что он просил оставить его одного, не могу удержаться и подхожу. При этом я мысленно даю себе обещание не произносить ни единого слова. Просто мне хочется в такой момент быть рядом с ним.
Поэтому я сажусь рядом и прислоняюсь затылком к стене. Я просто дышу.
– Ты должна была мне все рассказать, – шепчет он.
Я колеблюсь прежде, чем ответить.
– Ты даже не можешь себе представить, сколько раз я порывалась это сделать.
– Ты должна была мне все рассказать.
– Ну прости меня, – говорю я, опуская голову. – Мне жаль, что все вышло вот так.
Молчание.
И снова молчание.
А потом…
Шепот.
– У меня два брата.
Я поднимаю голову и смотрю на него.
– У меня два брата, – с нежностью в голосе повторяет он. – А я чуть не убил одного из них.
Его взгляд сосредоточен на какой-то невидимой мне точке где-то вдали, там, где смешались боль, смятение и еще, может быть, сожаление.
– Наверное, я бы смог и сам догадаться, – говорит он мне. – Он может дотрагиваться до тебя. Живет в том же секторе. И его глаза – они всегда напоминали мне кого-то. Теперь все ясно – они такой же формы, как и у моего отца.
Он вздыхает.
– Это ужасно неудобно, – продолжает он. – Я же приготовился ненавидеть его всю оставшуюся жизнь.
Я вздрагиваю от неожиданности и удивления.
– То есть… ты хочешь сказать, что ненависти больше нет?
Уорнер опускает голову и говорит так тихо, что я едва слышу его.
– Как я могу ненавидеть его гнев, если теперь мне прекрасно известно, откуда он происходит?
Я в изумлении смотрю на него.
– Я легко могу представить себе, каковы были его отношения с моим отцом, – говорит Уорнер, покачивая головой. – И то, что ему вообще удалось после этого выжить, причем сохранив в себе больше гуманности, чем удалось мне, – это просто удивительно. – Пауза. – Нет, я не могу его ненавидеть. Я бы, наверное, солгал, если заявил, что не испытываю к нему чувства восхищения.
Мне кажется, что сейчас я разрыдаюсь.
Минуты идут, тихие и спокойные, время останавливается лишь изредка, чтобы послушать наше дыхание.
– Пойдем, – наконец шепчу я, протягивая ему руку. – Пойдем спать.
Уорнер кивает, поднимается на ноги, потом его что-то останавливает. Он смущен. И еще его будто что-то терзает изнутри. Он смотрит на Адама. Адам встречает его взгляд.
Они долгое время смотрят друг на друга.
– Пожалуйста, прости меня, – произносит Уорнер.
И я с удивлением смотрю, как он шагает по залу в противоположный угол. Адам мгновенно встает. Он тоже смущен и готов обороняться. Но по мере приближения Уорнера, Адам расслабляется.
Они стоят друг перед другом, лицом к лицу, и первым говорить начинает Уорнер.
Адам напрягает мышцы лица. Он смотрит куда-то в пол.
Потом кивает.
Уорнер продолжает говорить.
Адам нервно сглатывает. Потом снова кивает.
После этого он поднимает взгляд.
Они словно оценивают друг друга. Потом Уорнер кладет руку на плечо Адаму.
Наверное, я сплю.
Они обмениваются еще парой фраз, после чего Уорнер разворачивается и уходит.
– Что ты ему сказал? – спрашиваю я, как только двери лифта закрываются.
Уорнер набирает в легкие побольше воздуха, но ничего мне не говорит.
– Ты мне так и не скажешь?
– Скорее всего, не скажу, – негромко произносит он.
Я беру его руку и сжимаю в своей.
Дверцы лифта раздвигаются.
– Это будет для тебя дико? – спрашивает Уорнер. Кажется, этот вопрос удивил его самого. Он как будто и сам не верит, что задал его.
– Это будет для меня дико? Но что именно?
– Ну, что Кент и я… что мы братья.
– Нет, – сразу же отвечаю я. – Я ведь знала об этом и раньше. Так что для меня ничего не меняется.
– Это хорошо, – тихо говорит он.
Я в смущении киваю.
Мы идем в спальню и садимся на кровать.
– Значит, ты не будешь возражать? – спрашивает Уорнер.
Я все еще смущена.
– Если он и я, – продолжает Уорнер, – будем проводить какое-то время вместе?
– Что? – спрашиваю я, не в силах скрыть своего изумления. – Нет, – тут же добавляю я. – Нет, разумеется, нет, наоборот, это будет, наверное, восхитительно.
Уорнер смотрит куда-то на стену.
– Значит… тебе хочется проводить с ним время? – Я не хочу его ничем ограничивать, я понимаю, что у Уорнера должно быть свое личное пространство, но я все равно не могу удержаться от этого вопроса.
– Да, я хотел бы получше узнать своего брата.
– А Джеймса?
Уорнер тихонько смеется:
– Да, конечно. И Джеймса тоже.
– Значит, ты… рад тому, что произошло?
Он отвечает мне не сразу.
– Во всяком случае, несчастным я себя точно не чувствую.
Я забираюсь к нему на колени. Обе ладони прижимаю к его щекам и подбородку и чуть приподнимаю его лицо так, чтобы заглянуть ему прямо в глаза. Я глупо улыбаюсь.
– Я думаю, что это чудесно, – заявляю я.
– Правда? – усмехается он. – Как интересно!
Я киваю. Снова и снова. И нежно целую его. Один раз.
Уорнер закрывает глаза. Чуть заметно улыбается, на одной щеке появляется ямочка. Теперь он о чем-то задумался.
– Как все стало странно.
Я, наверное, сейчас умру от счастья.
Уорнер снимает меня с колен и укладывает на кровать и через мгновение он уже оказывается надо мной.
– А чему ты так радуешься? – спрашивает он, стараясь не рассмеяться. – Ты же буквально готова прыгать, петь и плясать.
– Я хочу, чтобы ты был счастливым, – говорю я, пытаясь встретиться с ним взглядом. – Я хочу, чтобы у тебя была семья. Чтобы ты был окружен любящими тебя людьми. Ты это заслужил.
– У меня есть ты, – говорит он и прижимает свой лоб к моему. Глаза у него закрыты.
– У тебя должна быть не только я.
– Нет, – шепчет он, мотает головой, заодно приятно задевая мой нос.
– Да.
– А как насчет тебя? Как насчет твоих родителей? – спрашивает он. – Тебе никогда не хотелось разыскать их?
– Нет, – тихо отвечаю я. – Они мне и родителями-то никогда не были. У меня есть друзья.
– И я, – замечает он.
– Ты тоже мой друг.
– Но не самый лучший. Твой лучший друг – Кенджи.
Я чуть не хохочу, услышав ревность в его голосе.
– Да, но ты – мой любимый друг.
Уорнер наклоняется ко мне, но минует мои губы.
– Хорошо, – шепчет он и целует меня в шею. – Теперь повернись, – просит он. – Перевернись на живот.
Я удивленно смотрю на него.
– Пожалуйста, – снова просит он и улыбается.
Я повинуюсь и медленно переворачиваюсь.
– Что ты задумал? – спрашиваю я, стараясь повернуться так, чтобы видеть его.
Он гладит меня по спине.
– Я хочу, чтобы ты знала, – говорит он, медленно расстегивая молнию на моем костюме, – насколько я ценю твою дружбу. – Костюм начинает расходиться на две половинки, и моя кожа обнажается. Я прикусываю губу, ощущая, что начинаю трепетать.
Потом его движения прекращаются.
– Но мне кажется, что ты должна пересмотреть мой титул, – требует Уорнер, целуя меня в спину. Он нежно вынимает мои руки из рукавов, не переставая при этом целовать мои лопатки и шею. – Потому что моя дружба, – шепчет он, – сопровождается другими действиями, которые Кенджи тебе предложить не может.
Я не могу дышать. Не могу.
– Тебе так не кажется? – спрашивает Уорнер.
– Да, – быстро отвечаю я. – Да.
А потом я начинаю извиваться, утопая в ощущениях, думая лишь о том, чтобы эти мгновения продолжались, потому что никому не известно, когда они смогут снова повториться.
Я не знаю, куда мы направляемся, он и я, но понимаю, что мне хочется попасть туда. Остаются часы и минуты, и мы мчимся вперед к заветной секунде, и очень скоро ворвемся в новые дни и надежду на лучшее будущее.
И хотя мы представляем себе будущее и знаем прошлое, настоящее нам неведомо. Вот этот момент уже прошел и следующий тоже и даже тот, который должен быть за ним – он тоже миновал, все они уже прошли, и вот остались только наши уставшие тела, как единственное доказательство тому, что мы прожили это время и выжили.
В конце концов, все это того стоит.
За это можно и даже нужно сражаться.
Все произошло в один день.
– Я хочу такой. – Я внимательно смотрю на стену с оружием в тренажерном зале. – Какой пистолет тут самый надежный?
Утром к нам пришел Делалье с новостями. Верховный главнокомандующий только что прибыл. Он прилетел со своего судна на самолете и сейчас находится на одном из военных кораблей Сектора 45, которые базируются в доках.
Его гвардия на подходе. Скоро сюда прибудут и его войска.
Иногда мне кажется, что я уже не так уверена в нашей победе.
– Тебе не нужен пистолет, – удивленно отвечает мне Уорнер. – Конечно, ты можешь выбрать себе любой, но я думаю, что тебе такой не нужен.
– Теперь я хочу два таких.
– Ну хорошо, – смеется Уорнер. – Но цель-то у тебя всего одна.
Все остальные словно замерли перед всеобщим чувством страха. Мы стараемся казаться оптимистами, но тем не менее не преуменьшаем значимость момента. Уорнер уже собрал свои войска, до гражданского населения донесена вся необходимая информация. На тот случай, если кто-то из них захочет присоединиться к нам, мы открыли пункт, где они могут обзавестись оружием и обмундированием. Для этого им нужно всего-навсего предъявить свою личную карточку для удостоверения того, что они действительно проживают в нашем секторе. В казармах созданы убежища, центры моральной помощи для остающихся мужчин и женщин, которые по каким-то причинам не смогут принять участие в сражении, и для детей. Они смогут переждать опасное время здесь и не стать жертвами кровопролития.
Все это устраивал Уорнер.
– А вдруг они начнут наступление с воздуха и снова забросают нас бомбами? – нарушает тишину Иан. – Ну, как случилось с «Омегой пойнт».
– Этого не случится, – отвечает Уорнер. – Он слишком горд, и эта война стала для него личным делом. Он будет играть с нами. И сделает все от него зависящее, чтобы она продлилась как можно дольше. Он такой тип, что ему нравятся всевозможные пытки. Ему хочется нас помучить, ведь для него это будет настоящим наслаждением.
– Что ж, это приятно слышать, – реагирует Кенджи. – Спасибо тебе за такую зажигательную напутственную речь.
– Всегда готов помочь, – отзывается Уорнер.
Кенджи почти смеется. Почти.
– Значит, он перебрался на другой корабль? – интересуется Уинстон. – Здесь, у нас?
– Насколько я понял, да, – подтверждает Уорнер. – При других обстоятельствах он приехал бы на базу, но в настоящее время мы являемся его противниками, поэтому с местом пребывания у него возникла проблема. Очевидно, он разрешил всем солдатам свободное перемещение по стране, чтобы они могли присоединиться к нему. У него имеется своя собственная элитная гвардия, а также те солдаты, которые служат в столице, но, как мне кажется, он решил собрать себе еще одно войско по всей стране. Но это, конечно, все больше для видимости, – поясняет Уорнер. – Он устраивает настоящее шоу. Нас не так-то много, чтобы мобилизовывать огромные силы. Он предполагает запугать нас, уронить наш дух.
– Что ж, по-моему, у него это получается, – согласился Иан.
– Ты уверен в том, – включаюсь в разговор я, – что он не будет присутствовать на поле боя? Это точно? – Для меня главное – узнать это, потому что от этого зависит самая важная часть нашего плана. Другими словами, от этого зависит исход всей войны.
Уорнер молча кивает.
Андерсон никогда не участвует в своих войнах. И не показывает свое лицо. И эта его трусость идет нам на руку. Мы рассчитываем на нее, это наше основное преимущество. Конечно, он предполагает, что на него может быть совершено покушение. Но только он не совсем готов к тому, что покушающиеся окажутся невидимыми.
Уорнер должен еще раз проверить свои войска. Касл, Брендан, Уинстон, Лили, Алия, Иан и Адам будут поддерживать его. Джеймс остается на базе.
А мы с Кенджи отправляемся на задание.
Что ж, мы готовы. Мы одеты, вооружены и настроены по-боевому в высшей степени.
Я слышу звук перезаряжаемого пистолета.
Резко оборачиваюсь.
Уорнер смотрит на меня.
Нам пора идти.
Кенджи хватает меня за руку.
Все остальные поднимутся вверх и выйдут из комнат Уорнера, а мы с Кенджи воспользуемся запасным ходом, чтобы нас никто не заметил. Это нужно затем, чтобы все, в том числе и солдаты, считали, что мы деремся вместе со всеми на поле боя. Мы не хотим быть замеченными вместе со всеми только затем, чтобы потом исчезнуть, и в то же время нужно сделать все так, чтобы наше отсутствие не было замечено.
Поэтому мы молча наблюдаем за тем, как все остальные садятся в лифт и поднимаются наверх. Джеймс машет им рукой, дверцы лифта закрываются, и кабина приходит в движение.
Мое сердце замирает на миг.
Кенджи целует Джеймса на прощание прямо в макушку. У него получается до неприличия громкое чмоканье.
– Подстрахуй нас со спины, будешь нашим тылом, хорошо? – обращается он к мальчику. – Если сюда кто-нибудь заявится, задай им тут жару.
– Договорились, – соглашается Джеймс. Он хохочет, но я понимаю, что это лишь для того, чтобы не разреветься.
– Я серьезно, – продолжает Кенджи. – Немедленно начинай громить их всех подряд. В общем, прочь скромность, я разрешаю тебе вести себя как сумасшедший. – Он делает руками какие-то быстрые движения, похожие на боксерские. – Стань настоящим психом. С этими психами только псих и справится…
– Никто сюда не придет, Джеймс, – успокаиваю я мальчика, бросая на Кенджи осуждающий взгляд. – Тебе не надо ни о чем волноваться, защищаться не придется. Здесь ты будешь в полной безопасности. А потом мы и сами вернемся.
– Правда? – с надеждой в голосе он поворачивается ко мне. – Все?
Интересный вопрос…
– Конечно, – тут же вру ему я. – Мы все обязательно вернемся.
– Тогда ладно – шепчет он и прикусывает трясущуюся губу. – Удачи вам.
– А слезы тут совершенно не обязательны, – говорит Кенджи и с силой обнимает мальчика. – Мы скоро придем.
Джеймс кивает.
Кенджи отступает от него.
И мы выходим в дверь, расположенную в стене с оружием.
Первая часть нашего плана, как я думаю, будет самой сложной. Мы отправляемся в порт пешком, так как не можем рисковать и угонять транспорт. Даже если Кенджи сможет сделать танк невидимым, нам придется оставить его в его видимой форме, а лишний танк в порту сразу же выдаст наше присутствие.
Я полагаю, что Андерсон позаботился о своей безопасности и нагнал в порт множество солдат.
Мы передвигаемся вперед с Кенджи молча. Когда Делалье доложил нам о том, что Верховный главнокомандующий будет оставаться в порту, Кенджи сразу сообразил, где именно он устроит свою временную штаб-квартиру. Это понял и Уорнер, и Адам, и Касл и почти все остальные, кроме, разве что, меня.
– Мне приходилось бывать на таких кораблях, – говорил тогда Кенджи. – Недолго, конечно. В наказание за плохое поведение. – Он улыбнулся. – Я знаю там все ходы и выходы.
Итак, я держу его за руку и мы продолжаем свой путь.
Никогда еще в жизни не было так холодно, как мне кажется. Воздух перенасыщен ледяной пылью.
Корабль похож на небольшой город. Он такой громадный, что я и конца его не вижу. Мы сканируем его по периметру, просчитывая варианты и раздумывая над тем, как нам лучше просочиться к нашей цели.
Это будет исключительно сложно.
Практически невозможно.
Так сказал Кенджи.
Или примерно так.
– Вот ведь дерьмо, – говорит он. – Просто даже смешно становится. Я такого количества охраны раньше никогда не видел. Вот это подстраховался, так сказать!
И он прав. Солдат тут хватает с излишком. Они в порту. У входа на корабль. На палубе. Они так вооружены, что мне становится смешно вспомнить о своей кобуре и двух обычных пистолетах.
– И что же нам делать?
Он молчит некоторое время, потом спрашивает:
– Ты плавать умеешь?
– Что? Нет.
– Плохо.
– Но мы не можем так просто прыгнуть в океан и поплыть, Кенджи…
– Ну, полететь по воздуху мы уж точно не сумеем.
– Может, мы сможем их одолеть?
– Ты спятила, что ли? Ты думаешь, мы справимся с двумястами солдатами? Я понимаю, что я весьма привлекательный мужчина, но все же я не Брюс Ли.
– Кто такой Брюс Ли?
– Кто такой Брюс Ли?! – в ужасе переспрашивает Кенджи. – Боже Всемогущий! Теперь я не могу считать себя твоим другом.
– Почему? Он был твоим другом?
– Знаешь что, – вздыхает он. – Давай оставим это. Я сейчас не склонен все это обсуждать.
– Ну а как же нам все-таки пробраться на корабль?
– Черт! Если бы я знал. Надо избавиться от всех этих ребятишек, которые расхаживают по палубе.
– Ой! – неожиданно вскрикиваю я. – Боже! – И хватаюсь за его невидимую руку.
– Между прочим. Это моя нога, принцесса, если тебе интересно. И ухватила ты ее тоже не в самом удачном месте.
– Кенджи, я могу сбросить их, – говорю я, не реагируя на его замечание. – Я могу просто столкнуть их в воду. Это сработает?
Молчание.
– Ну? – Я жду ответа.
– Ты все еще держишься за мою ногу.
– Ой! – Я отдергиваю руку. – Ну так что? Как ты полагаешь, это нам поможет?
– Конечно, – устало говорит он. – Разумеется, поможет. Ну так действуй, пожалуйста. И поторопись.
Я повинуюсь.
Энергия собрана.
Руки вперед.
Энергия проецируется.
Я взмахиваю рукой так, как будто смахиваю крошки со стола.
И все солдаты летят кувырком с палубы прямо в воду.
С того места, где мы стоим, все это выглядит даже несколько комично. Как будто я стряхнула со своего письменного стола кучу игрушечных человечков. И теперь они барахтаются в воде и никак не могут понять, что с ними только что случилось.
– Пошли! – вдруг говорит Кенджи и быстро хватает меня за руку. Мы бросаемся вперед и вниз по длинному пирсу.
– Они тоже не дураки, – кричит он на бегу. – Сейчас подадут тревогу, и вход на корабль будет закрыт, двери запечатают. Может быть, у нас остается минутка, не больше.
И мы мчимся дальше.
Мы уже забираемся на палубу, и Кенджи быстро рассказывает мне, куда двигаться дальше. Мы прекрасно чувствуем тела друг друга. Я почти ощущаю его присутствие, хотя при этом не вижу.
– Сюда, вниз, – кричит он, я замечаю какое-то круглое отверстие с лестницей внутри. – Я пойду первым, – говорит он. – Через пять секунд присоединяйся ко мне.
Я уже слышу сигнал тревоги, где-то вдали завыли сирены. Корабль просто стоит на своем месте, а вот вода тут течет бесконечно, исчезая в неизвестности где-то у горизонта.
Пять секунд истекли.
И я следую вниз за Кенджи.
Теперь я уже не знаю, где находится Кенджи.
Здесь узкое замкнутое пространство, и у меня начинается чуть ли не приступ клаустрофобии. Я слышу где-то вдали топот бегущих людей, и этот звук постепенно усиливается. В коридоре слышны какие-то крики, отдающиеся эхом. Наверное, они уже поняли, что там, наверху, на палубе что-то случилось. Я стараюсь успокоиться, но уже не так уверена в том, каков будет мой следующий шаг.
Я ведь и не предполагала, что дальше мне придется действовать в одиночку.
Я неустанно повторяю шепотом его имя, надеясь услышать ответ, но вокруг меня стоит тишина. Не могу поверить в то, что я уже успела потерять его. Но, по крайней мере, я по-прежнему остаюсь невидимой, а это означает, что между нами остается не более двадцати метров. Но солдаты уже подбегают, так что шансов у меня почти не остается. Я не могу ничего делать такого, что привлекло бы ко мне внимание и выдало бы мое присутствие здесь. Или присутствие Кенджи.
Поэтому я силой заставляю себя сохранять хладнокровие.
Проблема заключается в том, что я понятия не имею, куда мне двигаться дальше. Я даже не знаю, где нахожусь сейчас. Мне никогда не приходилось раньше бывать на кораблях, тем более на военных, да еще такого размера.
Но мне все равно придется каким-то образом сориентироваться.
Я стою посреди какого-то длинного коридора, полы, стены и даже низкий потолок тут выстланы деревянными панелями. Через каждые несколько футов мне попадаются какие-то закутки, как будто кто-то специально делал выемки в стене.
Они, как я понимаю, служат дверьми.
Интересно, куда они ведут. И куда нужно перемещаться мне?
Топот ног слышен еще ближе.
Сердце мое начинает бешено колотиться, я пытаюсь втереться в стену, но коридор слишком узкий. И даже пусть они не видят меня, мне не удастся проскользнуть мимо них незамеченной. Я уже вижу группу солдат, слышу, как старшие коротко отдают приказы младшим. В любой момент они врежутся в меня.
Я немного отхожу назад, потом бегу что есть мочи, стараясь делать это как можно тише, и для этого передвигаюсь на цыпочках. Но скоро мне приходится остановиться. Передо мной возникает стена, а солдат становится все больше. У меня замирает сердце. Что случилось с Кенджи?
Но так как я по-прежнему невидима, он должен быть где-то поблизости. И при этом живой.
Солдаты приближаются, и у меня остается одна только надежда, что я справлюсь и что с Кенджи тоже все в порядке.
Я смотрю налево. Потом направо. Они окружают меня, даже не сознавая это. Я не знаю, откуда они явились и куда направляются, мне понятно только одно – нужно действовать. Причем стремительно, одновременно не выдавая себя. Еще рано. Я пока что не могу начать драться с ними. Мне вспоминаются слова Алии, она ведь пообещала мне, что я смогу выдержать пули, если только при этом моя сила будет включена. Правда, когда в меня стреляли в последний раз, мне ничего не помогло, и мне бы очень не хотелось повторять этот опыт.
Поэтому я поступаю так, как только могла придумать в данной ситуации.
Я кидаюсь к одному из дверных проемов и прижимаюсь к двери спиной. «Пожалуйста, ну пожалуйста, – думаю я, – пусть в этой комнате никого не будет». Потому что, если там кто-то есть и он откроет эту дверь, меня можно будет считать трупом.
Солдаты приближаются ко мне.
Когда они пробегают мимо меня, я перестаю дышать.
Кто-то из них задевает меня локтем.
Сердце колотится с бешеной скоростью. Когда они скрываются вдали, я сама бросаюсь бежать из одного коридора в другой. Это место похоже на какой-то безумный лабиринт. Я понятия не имею, где нахожусь и что происходит вокруг меня.
И уж конечно, я даже представить себе не могу, где мне следует искать Андерсона.
А солдаты опять приближаются ко мне. Они тут повсюду и появляются со всех сторон. Потом вдруг куда-то исчезают, но только затем, чтобы появиться снова. Я все время убегаю от них, и внезапно замечаю свои собственные руки.
Итак, моя невидимость исчезла.
Я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать.
Я прыгаю в очередной дверной проем, надеясь вжаться в него или слиться с дверью, но теперь мне страшно и я сильно нервничаю. Сейчас я уже не знаю, что случилось с Кенджи, и тем более понятия не имею, что в ближайшем будущем произойдет со мной. Все же это была дурацкая затея. Я такая глупая! О чем я только думала?
Я-то ведь действительно поверила в то, что мне все удастся.
Сапоги.
Приближаются ко мне. Я застываю на месте, всасываю в себя весь свой страх и стараюсь подготовиться к этой встрече. Теперь они уж точно увидят меня. Я собираю всю свою энергию, ощущаю, как она охватывает всю меня изнутри, так, что кости начинают вибрировать. Она буквально бушует. Если мне удастся поддерживать ее в таком состоянии, то я смогу защититься от любого нападения. Теперь я знаю, как надо драться. Я смогу обезоружить солдата, сделать его совершенно безопасным для себя. Этому я успела научиться.
Но мне все равно страшно, и вот именно сейчас почему-то очень сильно захотелось в туалет.
«Думай, – твержу я себе. – Думай хорошенько. Что ты можешь сделать? Где может прятаться Андерсон? Глубже? Ниже? Где может располагаться самая большая комната на этом корабле? Ну, разумеется, не на верхнем уровне. Надо спуститься вниз. Но каким образом?»
Солдаты приближаются.
Интересно, что скрывается за этими дверьми? Куда они ведут? Если это просто комната и там дальше ничего нет, я попалась. Если это вход куда-то, то у меня еще остается шанс. Но если там кто-то есть, я определенно пропала. Стоит ли так рисковать?
Вскрик.
Я слышу какие-то слова.
Раздается выстрел.
Они меня увидели.
Я резко бью локтем в дверь позади меня, разбивая дерево в щепки, разлетающиеся во всех направлениях. Потом я поворачиваюсь и несколькими ударами рук и ног пробиваю себе путь внутрь. В крови бушует адреналин. Но тут я вижу, что это самая обыкновенная комната, за которой ничего нет – обыкновенный тупик. И тогда я делаю то, что первым приходит мне в голову.
Я прыгаю.
И приземляюсь.
Пробиваю пол и оказываюсь на другом уровне.
Я чуть не падаю на бок, но вовремя группируюсь и сохраняю равновесие. Вслед за мной сюда же попадает несколько солдат с криками и воплями. Я дергаю за дверь и оказываюсь в очередном коридоре. Повсюду слышен вой сирен, причем звук у них до безобразия громкий, такой, что я даже не слышу свои собственные мысли. И снова эта беготня по лабиринту, сирены гудят, везде сверкают красные лампочки, что свидетельствует о том, что на корабль забрался посторонний.
Мне удается оторваться от погони.
Я огибаю углы, миную поворот за поворотом. По ходу действия я пытаюсь сообразить, чем именно этот уровень, например, отличается от верхнего. Видимо, они похожи один на другой, как две капли воды. И солдаты тут такие же агрессивные.
Они уже начали свободно стрелять в меня, от выстрелов у меня шумит в ушах, да еще эти проклятые сирены!.. Я не уверена в том, уж не оглохла ли окончательно.
Мне трудно поверить в то, что ни один из солдат так в меня и не может попасть, и все они каждый раз дружно промахиваются.
Просто невозможно, что с такого расстояния они никак не могут в меня попасть. Тут явно что-то не так.
Я снова проваливаюсь сквозь пол.
На этот раз плавно приземляясь на ноги.
Я пригибаюсь и оглядываюсь по сторонам. Сейчас я впервые замечаю, что этот уровень существенно отличается от предыдущих. Коридоры тут шире, между дверьми расстояния больше. Если бы я только знала, что все это означает, в чем заключается разница между уровнями. И если бы мне знать, откуда начинать свои поиски и куда направиться!
Я ногой открываю первую попавшуюся дверь.
Ничего за ней нет.
Бегу вперед и опять же ногой распахиваю еще одну.
И тут ничего.
Продолжаю бежать вперед. Теперь я вижу различные приспособления корабля. Разные механизмы, трубы, стальные балки, какие-то гигантские емкости. Тут повсюду пар. Наверное, я выбрала неверное направление.
Но я понятия не имею, сколько всего уровней на этом корабле, так что неизвестно, можно ли рисковать и опускаться еще ниже.
В меня продолжают стрелять, и я постоянно опережаю своих преследователей буквально на один шаг. Я проскальзываю в узких местах на поворотах, прижимаюсь к стенам, укрываюсь в темных уголках в расчете на то, что они меня не заметят.
«Где Кенджи? – все время спрашиваю я себя. – Куда он мог подеваться?»
Мне явно надо переходить на другую сторону корабля. Котельное отделение мне явно не нужно. Здесь совсем не то, что я ищу. Зачем мне все эти емкости с водой? Тут вообще все по-другому. Даже двери не такие, как везде. Они стальные, а не деревянные.
Поэтому я исключительно для проверки ногой открываю некоторые из них.
Радиорубка, тут никого нет.
Зал для собраний, тут никого нет.
Нет, мне нужны самые настоящие каюты. Там, где реально живут люди. Здесь Андерсона мне не найти. Уж конечно, он не сидит рядом с трубами и работающими двигателями.
Я на цыпочках выхожу из своего убежища, осторожно высовываю голову.
Снова встревоженные возгласы. Крики.
И опять выстрелы.
Я снова прячусь. Набираю в легкие воздуха. Собираю всю свою энергию. Теперь мне не остается ничего иного, как на собственной шкуре проверить теорию Алии.
Я выпрыгиваю из своего укрытия и бросаюсь бежать по коридору.
Причем бегу так, как не бегала никогда раньше. Пули свистят у меня над головой, шлепаются о мое тело, ударяют в лицо, в спину, в руки, но я продолжаю бежать, заставляя себя дышать и не чувствовать ни боли, ни страха, а только рассчитывать на свою энергию и держаться за нее, как за спасательный трос. Никто теперь меня не может остановить. Я перепрыгиваю через упавших солдат, расталкиваю бегущих локтями и не сильно задумываюсь, сминая их на своем пути.
Трое из них буквально летят на меня, пытаясь свалить с ног, но я отталкиваю их назад. Один снова начинает наступление. Тогда я бью его кулаком в лицо, слыша, как ломается нос о мой металлический кастет. Другой хочет схватить меня за руку сзади, тогда я сама ловлю его ладонь, ломаю ему все пальцы сразу, потом перехватываю за руку, на мгновение притягиваю к себе и швыряю прочь с такой силой, что он пролетает сквозь стену. После этого я резко разворачиваюсь, и вижу страх и ужас в глазах оставшихся солдат.
– Ну, кто на меня? – предлагаю я бой, чувствуя, как во мне закипает кровь, смешанная с адреналином и чем-то еще. – Я бросаю вам вызов, ну же?!
Пятеро сразу же поднимают ружья и целятся мне прямо в лицо.
И стреляют.
Снова и снова, выстрел за выстрелом. Инстинкт подсказывает мне, что нужно бы защититься от пуль, но вместо этого я сосредотачиваюсь на солдатах, на их телах и искаженных ненавистью и злобой лицах. На секунду мне даже приходится закрыть глаза, потому что мне плохо их видно из-за заграждения металла, обрушивающегося на меня. И когда я чувствую, что готова, подношу кулак к груди, ощущая поднимающуюся во мне силу, и выбрасываю руку вперед, одним движением сбивая с ног сотню солдат, как будто они сделаны из спичек.
Теперь мне нужно пару секунд выждать.
Грудь моя вздымается, сердце бешено колотится, я оглядываюсь по сторонам и чувствую, что в этом безумии наступила удивительная тишина. Я часто моргаю, устав от мигающих тревожных лампочек, и вижу, что солдаты не шевелятся. Тогда я позволяю себе посмотреть вниз.
Я окружена.
Пулями. Сотнями пуль. Тут создалась небольшая лужица из пуль. Все они лежат у моих ног. И еще продолжают падать с моего костюма.
С моего лица.
Я чувствую что-то тяжелое и холодное во рту и выплевываю этот маленький предмет себе на ладонь. Он выглядит как искореженный кусочек металла. Создается впечатление, что он был слишком хрупким, чтобы сразиться со мной.
«Маленькая бедненькая пулечка», – усмехаюсь я про себя.
И поворачиваюсь, чтобы снова бежать.
В коридорах стало тихо. Шаги слышатся лишь изредка.
Я уже сбросила в океан пару сотен солдат.
И сшибла с ног еще человек сто.
Но я не знаю, сколько их всего Андерсон нагнал сюда ради охраны корабля. Но скоро выясню.
Я тяжело дышу, пробираясь вперед по этому лабиринту. Очень печально сознавать, что пока я училась драться и разбиралась со своей энергией, я так и не научилась бегать.
Для человека с такой огромной силой я нахожусь в отвратительной физической форме.
Я вышибаю ногой первую попавшуюся дверь.
Потом еще одну.
И еще.
Я разгромлю тут все до последней щепочки, пока не отыщу Андерсона. Я разорву этот корабль на части голыми руками, если это потребуется.
Потому что у него остаются Соня и Сара. И возможно, он успел захватить Кенджи.
Во-первых, я должна обеспечить всем троим безопасность.
И во-вторых, я должна его убить.
Еще одна дверь разлетается в щепки под моим ударом.
И еще одна.
Но за ними опять пусто.
В конце коридора я вижу раздвижные двери, и я надеюсь, что хотя бы за ними я обнаружу хоть какие-то признаки жизни.
Это кухня.
Ножи, плиты, еда и столы. Бесконечные ряды консервов. Я мысленно отдаю себе приказ позже вернуться сюда. Жалко, что такое количество продуктов пропадает зря.
После этого я кидаюсь на выход.
И прыгаю. Со всей силы. Надеясь попасть на следующую палубу.
Только лишь надеясь.
Я неудачно приземляюсь на пальцы ног, шатаюсь и чуть ли не теряю равновесие. Я могу упасть на спину, но вовремя сосредотачиваюсь и все же по-прежнему стою на ногах.
Я оглядываюсь вокруг.
Вот! Теперь я, кажется, попала туда, куда надо. Здесь уже все выглядит совсем по-другому.
Коридоры здесь огромные, иллюминаторы наружу вырезаны в стенах. Пол снова стал деревянным, длинные тонкие панели прекрасно отполированы и буквально сияют. Здесь все выглядит как-то очень дорого. Изысканно. Шикарно. И исключительно чисто. Сирены слышны приглушенно, как будто опасность сюда не доходит. Опасно должно быть где-то в другом месте, но только не здесь. И тогда я понимаю, что уже близка к своей цели.
И снова приближающиеся угрожающие шаги.
Я резко поворачиваюсь.
Вижу солдата, целящегося в меня, но теперь я не прячусь. Я бегу навстречу ему, вжав голову в плечи, и правым плечом с такой силой врезаюсь ему в грудь, что он летит от меня прочь по всему коридору.
Кто-то пытается выстрелить в меня сзади.
Я снова поворачиваюсь и иду к нему, отмахиваясь от пуль, как будто это назойливые мухи. Затем я хватаю солдата за плечи, притягиваю к себе и бью ему коленом в пах. Он сгибается пополам, хватая ртом воздух, тихо стонет и падает на пол, сворачиваясь в клубочек. Я наклоняюсь, вырываю у него из руки пистолет и хватаю его за рубашку, сжимая ткань в кулаке. Одной рукой поднимаю его с пола, припечатываю к стене и прижимаю ствол пистолета ко лбу.
Я уже устала ждать.
– Где он? – требую я немедленного ответа.
Он не отвечает.
– Где?! – кричу я.
– Я н-не знаю, – наконец трясущимся голосом отвечает он, весь трепеща и извиваясь в моей руке.
И я почему-то верю ему. Я пытаюсь еще что-то прочесть в его глазах, но вижу там только слепой ужас. Я швыряю его на пол. Сминаю пистолет в бесформенную массу и бросаю ему на колени.
Затем пинком распахиваю очередную дверь.
Я так утомилась и разозлилась, а еще я так обеспокоена за состояние Кенджи, что меня уже начинает трясти от ярости. Я уже и не знаю, кого мне нужно искать в первую очередь.
Соню.
Сару.
Кенджи.
Или Андерсона.
Я стою перед очередной дверью, пока что сраженная. Солдаты больше меня не преследуют. Сирены продолжают завывать, но уже где-то вдали. И вдруг мне начинает казаться, что все это – лишь напрасная трата времени. А вдруг Андерсона вообще нет на этом корабле? А вдруг мы и в самом деле проникли на другой корабль?
И я почему-то не вышибаю дверь на этот раз.
По какой-то неведомой мне причине я решаю сначала попробовать ручку.
И обнаруживаю, что дверь не заперта.
Здесь я вижу огромную кровать и большой иллюминатор с видом на океан. Мне нравится, когда в комнатах столько пространства. Но еще более приятными оказываются обитатели этой каюты.
На меня смотрят Соня и Сара.
Они в отличном состоянии. Живы и здоровы.
И прекрасны, как всегда.
Я бросаюсь к ним, я испытываю такое облегчение, что вот-вот – и я разрыдаюсь.
– С вами все в порядке? – успеваю произнести я, не в состоянии больше контролировать себя. – С вами все в порядке?
Они бросаются в мои объятия, и по их виду я понимаю, что они успели побывать в аду, а теперь возвращаются к жизни. Они обе измучены изнутри, и мне очень хочется забрать их с корабля и унести домой.
Но как только первый прилив бурной радости заканчивается, Соня произносит нечто такое, от чего у меня замирает сердце.
– Кенджи искал тебя, – говорит она. – Он только что был здесь, совсем недавно, и спрашивал нас, не видели ли мы тебя…
– Он сказал, что вы потерялись на корабле, – подхватывает Сара.
– И что он теперь не знает, что с тобой случилось, – говорит Соня.
– И мы так волновались, что ты погибла! – заключают они хором.
– Нет, – отвечаю я, мотая головой и чувствуя, что начинаю сходить с ума. – Нет-нет, что вы. Я не погибла. Но теперь мне надо идти. Вы оставайтесь здесь, – инструктирую я. – Не двигайтесь. Никуда отсюда не уходите. Я скоро вернусь. Я вам обещаю. Мне обязательно нужно найти Кенджи. И еще я должна найти Андерсона…
– Он от нас через две двери, – говорит Сара, широко раскрыв глаза от страха.
– Она в самом конце коридора, – подсказывает Соня.
– Там еще голубая дверь, – произносят они одновременно.
– Погоди! – останавливает меня Соня в тот момент, когда я уже поворачиваюсь, чтобы уйти.
– Будь предельно осторожна, – говорит Сара. – Мы кое-что слышали…
– Будто он привез с собой какое-то оружие, – поясняет Соня.
– Что еще за оружие? – интересуюсь я, одновременно ощущая, как останавливается у меня сердце.
– Мы не знаем, – одновременно произносят они.
– Но он выглядит просто счастливым оттого, что оно с ним, – шепчет Сара.
– Да-да. Именно счастливым, – добавляет Соня.
Я сжимаю руки в кулаки.
– Спасибо, – благодарю я девушек. – Спасибо, скоро увидимся. Очень скоро… – И я ухожу. Очутившись за дверью, я бросаюсь вперед бегом. И только слышу, как они кричат мне вслед, чтобы я была осторожнее, и желают мне удачи.
Но удача мне больше не требуется. Мне нужны вот эти два моих кулака и позвоночник из стали. Я не теряю времени и тут же оказываюсь возле голубой двери. Мне уже ничего не страшно.
Я не колеблюсь. Я не буду колебаться. Больше никогда.
И ударом ноги вышибаю дверь.
ДЖУЛЬЕТТА! НЕТ, НЕ НАДО!..
Голос Кенджи действует на меня так же, как удар кулаком по горлу.
У меня нет времени даже моргнуть, как меня внезапно неведомой силой отшвыривает в стену, и я падаю.
Что-то случилось с моей спиной, как мне кажется. Боль такая резкая и сильная, что я начинаю волноваться, не сломан ли у меня хребет. У меня кружится голова, и я не могу быстро реагировать на происходящее. Голова продолжает идти кругом, в ушах почему-то звенит.
Я поднимаюсь на ноги.
И снова удар, причем такой же силы. И я никак не могу понять источник этой боли. Я не в состоянии проморгаться, прийти в себя и отделаться от этого дурацкого состояния полного смятения.
Все начинает клониться и перемещаться перед глазами.
Я пытаюсь стряхнуть с себя подобное наваждение.
Я сильнее этого. Я лучше. И я, в общем-то, неразрушима и непобедима.
Встать.
Медленно.
Что-то снова бьет по мне, я лечу через всю комнату, больно ударяясь о стену. И сползаю по ней на пол. Я сгибаюсь пополам, держась руками за голову, пытаюсь моргать, пытаюсь сообразить, что же здесь, наконец, происходит.
Я не понимаю, что может наносить мне такие удары, один за другим.
Удары такой силы.
Ничто не может этого сделать. Во всяком случае, не несколько раз подряд, это уж точно.
Мне кажется, что кто-то зовет меня по имени. Но похоже, я ничего уже не слышу. Все происходит как в тумане, все ускользает от меня и кажется каким-то нереальным. Как будто тут кто-то есть, но я не могу дойти до него и обнаружить. Или просто почувствовать.
Мне срочно требуется новый план.
Я уже не встаю на ноги. Оставаясь на коленях, я ползу вперед, и на этот раз, получив удар, я уже выдерживаю его. Я отчаянно пытаюсь протолкнуть вперед свою энергию, но такое количество ударов ослабило мою голову. Теперь я цепляюсь за свою энергию с маниакальным отчаянием, и даже несмотря на то, что, кажется, я не продвигаюсь вперед, но и не отступаю назад. Больше меня неведомая сила к стенке не отбрасывает.
Я пытаюсь наклонить голову.
Медленно.
Впереди меня ничего нет. Никаких механизмов. Никаких приспособлений, которые могли бы создавать такие условия, чтобы воздействовать на меня. В ушах продолжает звенеть, но я часто моргаю, пытаясь убрать пелену с глаз.
И получаю еще один удар.
Его мощь угрожает откинуть меня снова, но я впиваюсь ногтями в пол, пока они не пронзают дерево, и, таким образом, остаюсь на месте, как пригвожденная.
Если бы я была в состоянии кричать, заорала бы во весь голос. Если бы только у меня на это оставалась энергия.
Я снова поднимаю голову и стараюсь что-то увидеть впереди себя.
На этот раз мне везет больше, и передо мной начинают вырисовываться сквозь туман два силуэта.
Один из них Андерсон.
Другого я пока что не узнаю.
Это плотного телосложения блондин с коротко стриженными волосами и бесчувственными холодными глазами. Он мне кого-то смутно напоминает. Он стоит рядом с Андерсоном с наглой ухмылкой на лице, вытянув вперед руки.
Он хлопает в ладоши.
Один раз.
Меня мгновенно срывает с моего места на полу и снова отшвыривает к стене.
Это звуковые волны.
Но это, скорее, волны, связанные с давлением.
Андерсон все же нашел себе забаву.
Я трясу головой, пытаясь поскорее прийти в себя, но удары участились. И стали сильнее. Мне приходится закрывать глаза, чтобы хоть немного снимать давление. Я пытаюсь ползти вперед, вырывая из пола деревянные панели, чтобы только держаться хоть за что-нибудь.
Еще удар.
Этот направлен непосредственно в голову.
Похоже, каждый раз, хлопая в ладоши, он производит небольшой взрыв, и меня убивает именно он. Это не прямой удар. Это именно то давление, которое высвобождается из бомбы.
Снова, и снова, и снова.
Единственное, что не дает мне погибнуть, это моя невероятная сила.
Но что он мог сотворить с Кенджи?!
Кенджи должен находиться где-то здесь, в этой каюте. Это ведь он звал меня по имени, хотел предупредить меня. Значит, он здесь, где-то рядом. И если я с трудом остаюсь пока что в живых, можно только представить себе, какие страдания пришлось перенести ему.
Ему, конечно, было тяжелее.
Гораздо тяжелее.
Этого страха мне уже предостаточно. Я внезапно чувствую прилив новых сил, они мгновенно подкрепляют меня. Это какая-то животная мощь, причем такой интенсивности, что я мгновенно поднимаюсь на ноги. Мне удается оставаться в таком положении после каждого удара, хотя при этом у меня звенит в ушах и шумит в голове.
Но я иду вперед.
Шаг за шагом. Я перемещаюсь к цели.
Я слышу выстрел. Еще три выстрела. Потом сразу пять. Я понимаю, что они целятся в меня. Но пули ломаются о мое тело.
Блондин перемещается. Он отступает. Он хочет скрыться от меня. Увеличил частоту своих ударов, надеясь сбить меня с курса, но я уже прошла столько, что было бы неразумно проиграть в этом бою. Я уже ни о чем не думаю. У меня пока что одна цель – добраться до него и заставить его замолчать навсегда. Я пока не раздумываю над тем, что он сделал с Кенджи, убил его или нет. И не думаю о том, суждено мне сейчас погибнуть или нет. Не знаю, сколько еще времени я смогу продержаться вот так.
Но я должна попытаться.
«Ну, еще один шаг», – убеждаю я себя.
Передвигай ногами. Ставь ногу вперед. Теперь сгибай ее в колене…
Ты почти дошла. Вот что я говорю сама себе.
Думай о Кенджи. Думай о Джеймсе. Думай о своих обещаниях, которые ты сама дала десятилетнему мальчику. Я снова и снова повторяю это себе. Принеси Кенджи домой. И вернись туда сама.
Вот он. Прямо перед тобой.
Я тянусь вперед руками, как в тумане. И хватаю его за шею.
И сжимаю кулак.
Жму до тех пор, пока волны не прекращаются.
Потом раздается треск.
Блондин падает замертво.
И я сама оседаю на пол.
Андерсон стоит надо мной, целясь из пистолета мне в лицо.
Он стреляет.
Еще раз.
И еще.
Я закрываю глаза и стягиваю внутри себя остатки своей силы, потому что инстинкты все еще приказывают мне оставаться живой. Я вспоминаю, что Соня и Сара когда-то говорили мне, что нашу силу можно исчерпать. Мы можем перенапрячься. И они пытались изобрести лекарства, чтобы мы справлялись с этой проблемой сами.
Как жаль, что у меня нет сейчас с собой такой таблетки.
Я часто моргаю, глядя на Андерсона, его силуэт немного размыт по краям. Он стоит у меня за головой, одной ногой, верней, мыском своего начищенного сапога, он касается моей макушки. Я почти ничего не слышу, какое-то эхо проникает в мои кости. Я ничего не вижу. Только пули, которые осыпаются вокруг моего тела. Он продолжает стрелять. Никак не может окончательно разрядить свой пистолет в меня. Надеется, что наступит тот момент, когда я не смогу больше сопротивляться.
Наверное, я умираю. Мне раньше казалось, что я знаю это ощущение, когда умирают. Наверное, я ошибалась. Но сейчас какое-то совершенно другое ощущение момента умирания. И боль совсем другая.
Но наверное, прежде чем умереть, я все же успею сделать одно очень важное дело.
Я тяну руки к нему. Хватаю Андерсона за лодыжки. И сжимаю кулаки.
И крушу его кости своим руками.
Его отчаянный крик пронзает туман в моей голове, и мир снова вырисовывается перед мной, четкий и ясный. Я не перестаю моргать, оглядываясь по сторонам. Наконец мне удается все хорошенько здесь разглядеть. В одном углу лежит Кенджи. Блондин валяется на полу.
Андерсон упал, потому что снова лишился своих ног.
Все мои мысли и чувства внезапно обостряются. Я снова в состоянии управлять своей силой. Я не знаю, как это произошло, но, возможно, именно такие чудеса творит с человеком надежда, если он действительно в состоянии вернуть кого-то к жизни. Видя Андерсона, корчащегося и извивающегося на полу, я вдруг понимаю, что у меня все еще остается шанс.
Он громко кричит, пытаясь уползти от меня на руках куда-нибудь подальше. Он выронил пистолет, не надеясь больше на него. В его глазах только дикий ужас. Слабость. И агония. Он только что начинает понимать, что с ним должно сейчас случиться. И как все это произойдет. Его погубит глупая девчонка, которая, как он сам выразился когда-то, была настолько труслива, что не смогла даже защитить саму себя.
И сейчас я вижу, что он сам пытается что-то сказать мне. Он хочет говорить. Может быть, просить меня о пощаде. Может быть, он плачет. Может быть, молится, чтобы я проявила милосердие. Но я больше его не слушаю.
И мне абсолютно нечего сказать ему.
Я достаю свой пистолет из наплечной кобуры.
И стреляю ему в лоб.
И еще раз.
Два выстрела. Один за Адама и один за Уорнера.
Я сую пистолет назад в кобуру. Подхожу к измученному, но все еще дышащему телу Кенджи, обмякшему в углу, и легко перекидываю его через плечо.
Потом ногой пинаю дверь.
И иду назад по коридору.
Ногой распахиваю дверь в каюту Сони и Сары и роняю Кенджи на кровать.
– Почините его, – прошу я, едва дыша. – Пожалуйста, приведите его в порядок.
И падаю на колени.
Соня и Сара мгновенно включаются в работу. Они делают все молча. Они не плачут, не причитают. Не раскисают. Наверное, никогда я их не любила больше, чем в тот самый момент. Они расправляют ему на кровати конечности, чтобы он лежал навытяжку. Сара встает с одной стороны кровати, Соня с другой, и они кладут руки сначала ему на голову. Потом на область сердца.
Потом они меняются местами, снова и снова, приводя в чувство и возвращая к жизни каждую часть тела. И делают это они до тех пор, пока Кенджи не начнет шевелиться. Голова у него чуть раскачивается, веки подергиваются, хотя глаза до сих пор еще закрыты.
Я начинаю волноваться, но мне так страшно, что я не шевелюсь, не двигаюсь даже на сантиметр.
Наконец, наконец они отходят от кровати.
Кенджи лежит, до сих пор не открывая глаз.
– У вас получилось? – спрашиваю я и боюсь услышать ответ.
– Он спит, – кивают мне одновременно Соня и Сара.
– Он поправится? Полностью? – в отчаянии спрашиваю я.
– Мы надеемся, что да, – отвечает Соня.
– Но он будет спать несколько дней, – предупреждает Сара.
– Повреждения оказались очень глубокими, – хором говорят они. – Что случилось?
– Волны, только не звуковые, а связанные с давлением, – шепотом объясняю я. – Он вообще не должен был выжить.
Соня и Сара все еще стоят рядом со мной, как будто что-то ожидают.
Я заставляю себя подняться со своего места.
– Андерсон убит.
– Это ты его убила. – Они шепчут, и по их интонации я понимаю, что это не вопрос, а утверждение.
Я киваю.
Они смотрят на меня с открытыми ртами, полностью сраженные такими новостями.
– Пошли, – предлагаю я. – Эта война окончена. Надо рассказать об этом всем остальным.
– Но как мы выберемся наружу? – спрашивает Сара.
– Там везде солдаты, – поясняет Соня.
– Их больше нет, – говорю я, но я так устала, что мне не хочется сейчас ничего объяснять. При этом я так благодарна им за помощь! За то, что они есть. За то, что им удалось выжить. Я чуть заметно улыбаюсь, потом иду к кровати и гружу себе тело Кенджи на плечо. Его грудь лежит у меня на спине, одна рука перекинута через мое левое плечо, другая висит у меня спереди. Правой рукой я обхватываю обе его ноги.
Потом я перекладываю его чуточку повыше, к плечам.
– Готовы? – спрашиваю я, глядя на них обеих.
Они послушно кивают.
Я вывожу их из двери, потом мы путешествуем по коридорам, и только теперь я понимаю, что не знаю, где расположен выход с этого корабля. Но в коридорах нет ни единой живой души. Все солдаты либо серьезно покалечены, либо лежат без сознания, либо уже умерли. Мы обходим их тела, убирая руки и ноги в сторону, если они нам мешают. Кроме нас, тут нет никого.
Только я с Кенджи на руках.
И Соня и Сара, идущие вслед за нами.
Наконец я нахожу нужную лестницу. Взбираюсь по ней наверх. Соня и Сара в это время сами держат Кенджи, потом я вытаскиваю его. Эти действия нам предстоит повторить трижды, прежде чем мы окажемся на верхней палубе. Там я снова закину его себе на плечи, но уже в последний раз.
Потом мы идем по опустевшему кораблю, затем вниз по пирсу и оказываемся на земле. Теперь я не беспокоюсь о том, что будет, если я сворую танк. И мне плевать, что меня все видят. Мне ничего не страшно, сейчас я должна отыскать своих друзей. И закончить эту войну.
На обочине стоит армейский танк. Я проверяю дверцу.
Не заперта.
Девушки забираются внутрь и помогают мне пристроить Кенджи к себе на колени. Я захлопываю за ними дверь и сама залезаю в танк со стороны водителя. Нажимаю большим пальцем на сканер, мысленно благодаря Уорнера за то, что он ввел специальную систему, и теперь я могу получить доступ к любым данным.
Только теперь я вспоминаю, что не умею водить.
Наверное, хорошо, что на этот первый раз мне достается танк.
Я не обращаю ни малейшего внимания на дорожные знаки и вообще на сами улицы. Я веду танк прочь с этой улицы в центр сектора, примерно придерживаюсь того направления, откуда мы сами недавно пришли с Кенджи. Я слишком сильно давлю на газ и тормоза, но мозг мой спокоен, и больше для меня ничто не имеет значения.
У меня была поставлена цель. И первый этап я прошла благополучно.
Теперь надо удостовериться в том, что я осуществлю и все остальное, касающееся моего плана.
Я высаживаю Соню и Сару на базе и помогаю им вытащить Кенджи из танка. Здесь они будут в полной безопасности. Здесь они отдохнут. Но мне самой еще рано останавливаться.
Я направляюсь наверх, туда, где находился лифт, на которым мы ехали перед моим выступлением. Оказавшись на нужном мне этаже, я начинаю забираться вверх на крышу, пока не оказываюсь на площадке метрах в тридцати от земли.
Где это все и начиналось.
Здесь есть приспособления, усиливающие звук, и мой голос может разноситься отсюда по всей базе. Все это я хорошо помню, хотя моя голова еще не пришла в порядок, руки до сих пор дрожат, и чья-то кровь, не принадлежащая мне, продолжает капать у меня с лица на шею.
Но у меня был план.
И я обязана привести его в исполнение до конца.
Я набираю код и жду заветный щелчок. Коробочка открывается. Передо мной многочисленные кнопки, я нажимаю ту, где написано «все громкоговорители» и набираю в легкие побольше воздуха. После этого нажимаю на кнопку громкой связи.
– Внимание, Сектор Сорок пять, – четко и громко произношу я, хотя в ушах у меня продолжает шуметь. – Верховный главнокомандующий Оздоровления убит. Столица капитулировала. Война окончена. – Меня начинает трясти, палец чуть не соскальзывает с кнопки, но я продолжаю удерживать ее. – Я повторяю: Верховный главнокомандующий Оздоровления убит. Столица капитулировала. Война окончена.
«Заканчивай», – говорю я себе.
Прямо сейчас.
– Меня зовут Джульетта Феррарс, и я возглавлю страну. Я бросаю вызов всем тем, кто встанет против меня.
Я делаю шаг вперед, ноги у меня дрожат, угрожая согнуться в коленях и подкоситься подо мной, но я заставляю себя двигаться вперед, пройти через дверь, спуститься на лифте и выйти на поле боя.
Сюда мне добираться не так долго.
Здесь я вижу сотни окровавленных тел, вмятых в сырую землю, но другие, живые люди еще продолжают стоять. Живых тут гораздо больше, чем я могла бы предположить. Вести распространились с большей скоростью, на которую я только могла рассчитывать. Как будто уже многие знали о том, что война закончится, как раз перед окончанием этого боя. Выжившие солдаты с корабля Андерсона стоят вместе с нашими собственными. Некоторые до сих пор в промокшей одежде, промерзшие до костей в ледяной воде. Видимо, им удалось выбраться на сушу, и они поделились новостями о нашем нападении на судно и о неотвратимой кончине Андерсона. Все оглядываются по сторонам, с удивлением смотрят друг на друга, на свои руки или просто в небо. Другие проверяют умерших в поисках друзей или близких, на их лицах читаются и облегчение и страх одновременно. Они все изрядно устали, они измучены и не хотят больше так жить.
Двери казарм распахиваются, и оттуда выливается толпа гражданских. Они стремятся объединиться со своим любимыми. Сцена эта становится такой красивой и спутанной, и я теперь сама не знаю, плакать мне или радоваться.
Но я больше не плачу.
Я иду вперед, заставляя конечности повиноваться мне. Я стараюсь дожить до конца этого дня, чтобы потом начать жить оставшуюся часть своего срока совсем по-иному.
Но сейчас я хочу увидеть своих друзей. Мне надо быть уверенной в том, что с ними все в порядке. Мне требуется визуальной подтверждение моих предположений.
Но как только я соединяюсь с толпой, солдаты Сектора 45 теряют над собой контроль.
Окровавленные и раненные на поле боя, они кричат и радуются, несмотря на боль, приветствуя меня, когда я прохожу мимо. И теперь я понимаю, что все они в этот момент стали моими солдатами. Они доверяли мне, сражались со мной, и теперь я тоже могу доверять им. И я буду сражаться за них. Это был только первый бой, а много остается еще впереди. Таких дней, как сегодняшний, нам придется встретить великое множество.
Я сама вся в засохшей крови, мой костюм порван в нескольких местах, в нем застряли деревянные щепки и куски металла. Руки трясутся так сильно, что я сама их больше не узнаю.
И все же я испытываю полное спокойствие.
Я невероятно спокойна.
Как будто глубина всего случившегося сегодня еще не полностью дошла до моего сознания.
Я не могу не прикоснуться к протянутым мне рукам, пока иду по полю боя. Мне особенно странно все это испытывать, потому что я больше не вздрагиваю и не прячу свои руки, странно, потому что я больше не боюсь никому причинить боль своим прикосновением.
Они все могут касаться меня, и даже если иногда они что-то и почувствуют, то в любом случае я больше своим прикосновением никого не убью.
Потому что до этого никогда дело больше не дойдет.
Потому что я теперь знаю, как управлять своей силой.
Жилые кварталы продолжают оставаться скучным пустынным местом, думается мне, когда я прохожу по ним. Надо будет заняться ими в первую очередь. Обязательно надо будет восстановить наши дома. Отстроить их по-новому.
Все придется начинать с самого начала.
Я забираюсь на второй этаж одного из маленьких домиков жилого квартала. Оттуда я легко подтягиваюсь на руках, чтобы залезть на крышу. Здесь я сбиваю на землю панели солнечных батарей и размешаюсь на крыше, прямо на ее середине, оглядывая толпу народа сверху.
Я ищу среди них знакомые лица.
Надеясь на то, что они сами заметят меня и подойдут сюда.
Только надеясь.
Я стою здесь, как мне кажется, уже несколько дней, месяцев, лет, и не вижу никого, только лица солдат и членов их семей. Моих друзей среди них нет.
Я чувствую, что меня начинает покачивать, головокружение усиливается, сердце бьется часто и уже не так уверенно. Я готова сдаться. Я стою тут достаточно долго, многие узнают меня. Показывают на меня пальцем, потому что мое лицо знают теперь многие, и поэтому уже кто-то мог рассказать моим друзьям о том, что я жду их здесь. Ну хоть кто-то. Хотя бы один человек.
Я уже собираюсь снова нырнуть в толпу и начать искать их среди павших на поле боя. Но тут надежда снова загорается в моем сердце.
Один за другим они появляются со всех концов поля боя, кто-то выходит из казарм, кто-то со стороны жилых кварталов. Каждый со своими синяками и кровоподтеками. Адам, Алия, Касл, Иан, Лили, Брендан и Уинстон. Они медленно бредут ко мне, ежеминутно поворачиваясь, поджидая остальных. Уинстон тихо плачет.
Соня и Сара выводят Кенджи из казарм, маленькими шажками они передвигаются вперед. Я вижу, что глаза у него на этот раз открыты, хотя и не очень широко. Упрямец Кенджи! Конечно, он будет всегда в гуще событий, хотя сейчас ему полагается спать.
К ним изо всех сил бежит Джеймс.
Он на бегу врезается в Адама, тот подхватывает своего братишку на руки и улыбается так, как никогда раньше. Касл кивает мне, Лили посылает воздушный поцелуй. Иан делает рукой какие-то знаки, похожие на то, что он стреляет из пистолета, а Брендан просто машет рукой. Алия выглядит торжествующе, как никогда.
Я смотрю на них сверху и не перестаю улыбаться, хотя все это дается мне усилием воли. Я смотрю на них и жду, когда же появится мой последний друг. Я жду, когда же он найдет нас.
Но его там нет.
Я просматриваю толпу, тысячи лиц, разбросанных по всему ледяному пространству, но не вижу его. Его тут нет. Внезапно самый настоящий ужас как будто бьет меня под дых. Я не могу дышать, у меня иссякает надежда. Я часто моргаю, стараясь сохранять самообладание.
Металлическая крыша под моими ногами дрожит.
Я поворачиваюсь на звук, сердце громко стучит, и тут я вижу. Как на крыше появляется чья-то рука.
Он подтягивается и оказывается на крыше. Подходит ко мне, совершенно спокойный, таким же ровным шагом. Ни капли напряжения. Как будто он давно уже планировал провести тут остаток дня, стоя вот на этой крыше рядом со мной и глядя на поле, полное трупов, а также и на счастливых ребятишек.
– Аарон, – шепчу я.
Он обнимает меня и привлекает к себе.
И тут я обмякаю.
Каждая моя косточка, каждый мускул, каждый нерв при его прикосновении расслабляются, и я прижимаюсь к нему, держась за него, как за саму жизнь.
– Ты знаешь, – шепчет он мне на ухо, – скоро весь мир придет к нам и станет нашим.
Я чуточку отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза.
– Не могу дождаться этого момента, – тихо отвечаю я.
Низкосортный хлопок из волокон с пороком естественного происхождения. –
Пятидневный фестиваль огней, крупнейший праздник в Индии.
Жизненная емкость легких (