Со стороны вокзала, по курсу «примерно вдоль Лесной улицы», шёл на посадку самолёт. Хотя, скорее просто падал, хоть и не вертикально вниз — видимо, чем-то ещё удавалось пилотам удерживать планирование. И то, что это именно самолёт, стало ясно совсем недавно — сперва это был огонёк, потом получилось разглядеть, что между двух костров с чёрными хвостами начал проявляться-темнеть фюзеляж. Который с каждой секундой становился всё больше. Это не «пятый разведчик»…

— Всем в стороны от Лесной, бегом!.. — заорал я, когда понял, что Мухин в этот раз мог поразить размахом крыльев не только соседний забор.

Мы с Вовой, Колей и Олей остались стоять, глядя с тревогой на то, как стремительно снижался транспортный ПС-84. Такой же, в брюхе у которого взялся умирать товарищ «Иванов», такой же, который чудом посадил старший лейтенант Вадим Горелов, спасти которого тогда удалось благодаря великолепным чётким снимкам товарища Степанова. Оказавшегося недавно совсем не товарищем. И снимков теперь тоже можно было не ждать.

Снижение было неестественным: самолёт шёл с заметным перекосом в одну сторону, справа вырывались языки пламени, позади тянулся чёрный дымный хвост — сзади тоже что-то горело.

Запаса высоты не хватило. Машина тяжело перевалилась через крыши пристанционных складов и, теряя скорость, стала просто падать. Шасси видно не было. Пилоты сделали единственно возможное: выровняли машину и в последний миг как-то задрали нос, роняя её на брюхо.

Удар о мёрзлую, припорошенную снегом землю отдался у меня в ногах. Фюзеляж заскрежетал, вспарывая дёрн и промёрзший суглинок, поднимая их волной, расшвыривая куски в разные стороны. Самолёт несло по инерции прямо на деревянную избу на углу Лесной и безымянного переулка. Раздался удар и треск — правое горящее крыло врезалось в угол дома, разметало старые брёвна, которые вместе со стропилами и обломками крыла рухнули, погребая под собой мелькнувшие на миг светлые контуры белёной печки и какую-то домашнюю утварь. Дом вспыхнул мгновенно, как спичка — никогда такого не видел. Борт, лишившийся крыла, развернуло боком, и он остановился. Обрубок правого крыла и хвост продолжали гореть.

Появившийся запыхавшийся Покровский едва ли не за руку оттащил меня в третью операционную. Сибиряки пошли следом, быстро помылись и встали к столу. Сперва подключившись вместе со мной к Серафиме, уже вскрывшей грудную клетку Шульцу, а потом, перемывшись, перейдя к соседнему столу, где Оля установила Мухину ЧКС-41, ориентируясь на мои подсказки и снимок, висевший на лампе. Вполне приличный, но до степановских не дотягивавший довольно сильно. Я комментировал и советовал, помогая Ольге и поясняя стоявшим вокруг стола студентам, тем, кто остался вчера дежурить, и тем, кто успел прибежать. Приземление «по-Мухински» видело пол-Тамбова, многие из учеников-«пироговцев», как они гордо себя называли, сразу же рванули на помощь. И отправились в «четырёхсотый», увидев, что над единственным в поле зрения раненым уже склонился я.

Работать и учить было невыразимо тяжело первые полчаса. До той самой секунды, пока заглянувший в операционную Коля не сказал:

— Я привёз её, всё в порядке.

И сразу стало гораздо легче. Правду там говорил Дед или нет, уже сделалось не так важно. Окся, моя Окся была рядом, здесь, за дверью. И все недоступные местным, здешним мысли о зомби-апокалипсисе, который непременно должен был наступить после взрыва или диверсии в научном институте, отступили. Зря я, видимо, читал на дежурствах книги того татарина с испанской фамилией, где какая-то лютая зараза превратила покойников в страшилищ, опустошивших Москву. Там, в книжках, угроза была вымышленная, художественная, гротескная — всё, к чему так привыкли читатели и зрители двадцать первого века. Здесь, в веке двадцатом, в сорок первом его году, угроз хватало и без вымысла. Одну из них как раз заканчивали упаковывать в шины и бинты, не забыв и про «лиру» на голову и плечи. Я глянул на часы. Выйти из наркоза Шульц должен был только через два с половиной часа. Времени было полно.

Сделал ещё шаг, подходя к столу. Покосился на лежавшего, вздохнул и поставил на столешницу саквояж. Его тоже принёс Березин, формируя образ и выдавая актёрское задание. Хорошая вещь, старинная, с такими, наверное, Чехов или Булгаков ходили. Но моя роль была сейчас не земского врача. И я, небрежно сдвинув в сторону к банке, в которой лежала чья-то кисть, марлю с куском челюсти и пальцем, начал выкладывать прямо на зелёное сукно инструменты: ампутационные ножи и пилы.

Про фрагмент челюсти с зубами ничего сказать не было возможности — мало данных для исследования. Может, и впрямь от желтушного «Мурзилки» осталось. Палец был не безымянным, а мизинцем, и совершенно точно мужским. Кисть, если глаза мне не врали, принадлежала мужчине не старше сорока. В промежутке между большим и указательным пальцами синели пять точек — четыре квадратом, одна в центре. У Степанова такой татуировки не было. Но к Шульцу кисть была повёрнута другой стороной. Да, в деталях скрывалось многое, а режиссёры и постановщики этого спектакля не упустили ни единой.

Пила, состоявшая из полотна с мелкими зубами и хищно изогнутой ручки из хромированной металлической пластины, звякнула о рукоять большого ампутационного ножа, который я выложил только что, не забыв перед этим «поглядеться в него, как в зеркало». Зачем это было нужно, у Березина не спрашивал. И за спиной раздалось журчание. А у Деда едва заметно сузились глаза, всего на миг.

— Ы-ы-ы!.. — донеслось от лежавшего. Я не отреагировал, доставая следующую пилу.

Жидкость побежала не из катетера — чью-то чужую мочу выливал в таз из ковша сидевший за кроватью Рахманова санитар. Но Шульц об этом не знал.

— Ай-яй-яй, доктор, ну что же это такое, — напрочь фальшивым тоном протянул Дед. — Напугали гостя, напуга-а-али… А ещё ведь даже ничего и делать не начали. Пойдёмте-ка, выйдем, пусть господин Шульц переведёт дух. Дух тут, кстати, тут тоже так себе, да…

За неполную неделю ненашевские при поддержке и контроле чекистов возвели на привокзальной площади полноценный хирургический корпус, здоровенную махину, больше всего похожую на гаражный блок — десять ворот, от которых прямо к путям тянулись тросы и направляющие, по которым «воздушные носилки» заезжали от каждого из вагонов. «Мерки», как говорил, теребя бороду, Кондратий Степанович, снимали с ВСП майора Панасенко. Пётр Григорьевич сперва отнёсся к этой идее без удовольствия, полагая, что эти наши придумки будут только мешать выгрузке эшелона. А потом, через три дня, стоял на приступке паровоза, едва не падая, глядя на то, как носилки по воздуху улетали в распахнутые ворота корпуса, где их встречали санинструкторы, направляя дальше. Улучив минутку, когда позволяло расписание, он передал приветы от его отца, Григория Ивановича, предколхоза Малых Вербок, от дочки Ксанки и внука Ванечки. Их успели едва ли не в последний момент эвакуировать куда-то под Куйбышев, и это меня очень порадовало. Потому что Малые Вербки, как и многие другие советские деревушки, сёла и города, сейчас находились на территории, как говорил товарищ Левитан, временно захваченной противником.

При содействии и даже личном участии, пусть и молчаливом, товарища Березина, прошло совещание с комендантом станции, товарищем Банкиным, Василием Кузьмичом. Он долго, остервенело скрёб заросшую сивой щетиной щёку, так и эдак крутя мой рисунок, уже даже почти чертёж, который презентовал ему в начале встречи Покровский.

— Дней пять, Коль. Может, раньше сладим, — проговорил он, не отрывая глаз от ровных линий на бумаге.

— Да иди ты! — ахнул главврач.

— Сам иди. Быстрее не могу никак — рембригады мотаются по области круглосуточно. Бомбит, сука, немец. Я извиняюсь, — покосился Банкин на Деда. Тот только прикрыл глаза, покачав головой, давая понять, что не в претензии.

— Да нет, Вась, я не о том! — не верил своим ушам Николай Сергеевич. — Я думал, пошлёшь сразу, ну или недели три сроку объявишь. А тут — пять дней всего!

— Ну так дело-то, как я гляжу, нужное, полезное. Вы де со своим «четырёхсотым» и так полгорода уж перестроили почти. Да и глупо как-то отказывать в просьбе соседям, — он снова бросил взгляд на Березина.

Я молчал. Соседями Покровский с Банкиным были не по квартирам, а потому, что территория протезного цеха, который по бумагам подчинялся госпиталю, а по факту работал под «крышей» НКВД, примыкала и частично заходила на территорию железной дороги, которой командовал комендант. Корпус же «приёмника» вообще стоял на привокзальной площади. А с чекистами тут и вовсе весь город по соседству жил, постоянно, даже те, кто был далеко от улицы Энгельса.

— Так что пять дён, Коля, точно. Может, и выйдет быстрее, но обещать не буду, чтоб не сглазить, — уверенно кивнул Василий Кузьмич. По столешнице одинаково постучали мы все четверо.

— Твоя задумка, поди? — с прищуром спросил он у меня.

— Моя, — не стал я отпираться. — С этим новым корпусом скорость сортировки, первичной обработки и транспортировки ранбольных в разы выросла. А с этой вот задумкой ещё больше шансов выйдет для них. Сейчас-то самое слабое место во всей цепочке — доставка от площади до госпиталя.

Я взял карандаш и обвёл тот участок, о котором мы говорили.

— Пока на подводу или в кузов погрузить, пока разгрузить. А там многих не то, что шевелить — дышать-то рядом страшно лишний раз.

Банкин кивнул с хмурым лицом. Он не раз бывал и при встрече эшелонов, и в операционные заглядывал. И ряды тел под брезентом возле пакгаузов тоже видел не раз. Видел и то, что вчера и позавчера брезент остался лежать под дощатой стеной не расстеленным — до госпиталя живым довезли каждого.

— Да ты не агитируй, не агитируй, — махнул широкой мозолистой ладонью он. — Говорю же — пять дней.

— Спасибо, Василий Кузьмич, — улыбнулся я.

— Ну так это… Служу Советскому Союзу ж, — улыбнулся он в ответ.

— Иван Николаевич! — тон Березина почему-то напомнил голос старосты группы на первом курсе. Тот любил устраивать товарищеские суды и получал, кажется, противоестественное удовольствие от скандалов. — Потрудитесь объясниться! Вы испытываете личную неприязнь к товарищу военврачу первого ранга⁈

С невероятным трудом удалось удержаться от того, чтобы не сказать с кавказским акцентом: «Конэчно! Такую, что аж кушать нэ могу!».

— Нет, товарищ майор государственной безопасности! — почти искренне откликнулся я, вытягиваясь. И морщась от боли в спине — долго простоял над столом.

— Третируете его всячески, дискредитируя перед трудящимися? — продолжал Дед. Но мне показалось, что глаза его смеялись. Или не показалось?

— Отнюдь! — необходимость объясняться и товарищески судиться была вообще некстати. Кстати было бы полежать хотя бы минут десять, и хотя бы прямо на дощатом полу, крытом фанерой, крашеной красно-оранжевой краской. Поэтому, наверное, и слова вылетали не самые ожидаемые. — Ничего из указанного к товарищу Браверману я не испытываю, и в моих словах, действиях и бездействиях не могу наблясть… наблюсть? Наблюднуть? Не усматриваю, короче говоря!

Березину явно приходилось по службе слышать много оправданий и заверений в невиновности. Но выдержка едва не подвела даже его, железного старого чекиста. Покровский, Оксана, Серафима Ильина и даже Юрий Серафимович Зайцев и вовсе чуть не полегли от хохота, который сменил тревогу и даже страх. Теперь тут никто ничего не боялся — все давились, кашляли или фыркали. И Браверман опять начал опасно отдавать в синеву.

— Это инсинуации! — взвыл он, вытаращившись на Березина в ожидании, наверное, поддержки.

— Не может быть! — уверенно заявил я. — Здесь всё стерильно, тут медицинское учреждение, тут такого никак быть не может — с хлоркой же моют! Это вы из дому привезли!

Тут не выдержал и Андрей Ильич, яростно закашлявшись в попытке скрыть смех. Аким Михайлович вызывал опасения уже откровенно медицинского характера. Но почему-то, как и в случае с Шульцем, этого мне тоже жалко не было.

— Разрешите принять замечания, товарищ майор госбезопасности? — не меняя позы и выражения лица, обратился я к Деду.

— Разрешаю! Прими… те, Иван Николаевич. Почему ход операции не был доведён до личного состава заблаговременно, до её начала? — из последних сил удерживая ржач и серьёзное лицо, осведомился Березин.

— Как часто бывает в работе хирурга, точный ход становится ясен только после того, как сделан надлежащий разрез. Как в бою, Андрей Ильич: война план подскажет, — старательно пытаясь сохранить на лице октябрятскую искренность, оттветил я.

— Добро! — отрубил он, явно наслаждаясь ситуацией. — Товарищ военврач первого ранга, вопросы сняты. Оперативная обстановка изменилась непосредственно в ходе проведения операции, оптимальный результат которой был достигнут благодаря оперативным действиям товарища Николина.

Браверману, кажется, уже и два десятка пиявок не помогли бы. Нельзя так нервничать на работе с таким сердцем и сосудами, это же попросту опасно. И на лютую тавтологию старого чекиста он почти не среагировал, явно приняв её за чистую монету.

— В этой связи, за отсутствием состава, так сказать, призываю стороны к примирению, — резюмировал Дед. — Пожмите друг другу руки, товарищи!

Товарищ полковник протянул мне кисть с опущенными пальцами так, будто ожидал, что я её облобызаю. Но я вцепился и активно затряс её обеими руками так, чтобы хоть немного, хоть опосредованно усилить ему периферическое кровообращение, в надежде избежать инсульта — всё-таки в первую очередь я врач.

— Ура, товарищи! — гаркнул совершенно довольный происходящим Березин.

Под слитное громкое «Ура!» Аким Михайлович ретировался, едва выдернув пальцы из моих рук.

— Жук ты, Ваня, ох и жу-у-ук, — вроде как с осуждением, но в то же время и с явным удовольствием протянул Дед.

— Служу Советскому Союзу! — подтвердил я.

— Ванюша, мой юный друг! Уделите минуту? — осторожно уточнил Зайцев. И я тут же «сделал стойку» на голос старого химика, чуя новости.

— Конечно, Юрий Серафимович! Порадуете?

— Пожалуй, да, — он явно был доволен, хоть и скрывал это. — Удалось осуществить конденсацию 5-нитрофурфурола с 3-амино-2-оксазолидиноном!

— Отлично! А таблетированная форма уже есть? — уточнил я, надеясь на лучшее.

— Пока только порошок, — развёл чуть виновато руками Зайцев.

— Таблетки, конечно, удобнее, но если пять сотых грамма в навеске… и растворить… — я вспоминал дозировку, очень надеясь, что не перепутаю ничего.

— А можно чуть конкретнее, для тех, кто в школе химию мимо проходил? — напряженным голосом спросил Березин. И по лицам остальных было ясно, что кроме нас с Юрием Серафимовичем никто не имел представления о том, что же скрывалось за такими сложными названиями.

— Простите, — смутился старый фармацевт. — Всегда так со мною: стоит увлечься процессом, и я совершенно забываю о том, что происходит вокруг. И мне всегда кажется, что все почему-то прекрасно знают, о чём идёт речь.

— А с процессами такое сплошь и рядом случается, — подтвердила Оксана со знанием дела. — Только увлечёшься каким-нибудь, а уж утро, на работу пора… Да я про сон, Фима!

Ильина и остальные вежливо покивали, сделав вид, что в пояснение покрасневшей товарища Николиной поверили.

— Ванюша вот очередную задачку подкинул, и на этот раз получилось даже чуть быстрее, чем я ожидал, — продолжал Зайцев.

— На этот раз порошок, не капельки? — уточнил Дед. — Но, поди, тоже со сногсшибательным эффектом? Я, как вспомню, как Саврасов тогда в пене бился — сердце колет.

Он потёр грудь жестом старого сердечника. Думаю, проблем со здоровьем у железного старого чекиста не было, по крайней мере критичных или не свойственных возрасту, но воспоминания о том, как летели хлопья розовой пены из-под бинта, которым была обмотана голова старшего политрука, игравшего роль раненого замкомфронта, и впрямь были тревожными.

— Нет, тут порошок или таблетки, — ответил вместо Юрия Серафимовича я. — Чтоб уж точно не перепутать порядок и способ введения. И не от насморка, а, скорее, наоборот.

— Поясни-ка? — Березин, как и все в ординаторской, выглядел заинтересованным.

— Ну, если предчувствия меня не подводят, то подобный препарат будет эффективен против грамположительных и грамотрицательных бактерий и, возможно, некоторых простейших. Кишечный антисептик широкого спектра, способный помочь при дизентерии, брюшном тифе, паратифах, пищевых отравлениях, — медленно, чтобы не ляпнуть лишнего, объяснил я действие фуразолидона. — Думаю, к концу недели получим подтверждение. В инфекционном как раз два тифозных сейчас лежат, со вчерашним эшелоном прибыли.

— Н-да, действительно наоборот, — задумчиво проговорил Березин, глядя на меня пристально. — И что, тоже во сне привиделось, как те ноги деревянные?

Пожалуй, сваливать третий по счёту препарат, после Тамбола и фенилэфрина, на вещие сны было как-то совсем уж подозрительно. Но у меня других вариантов всё равно не было.

— Ага! — с воодушевлением подтвердил я товарищу майору госбезопасности версию, которую он сам же и озвучил. — А вы, Андрей Ильич, кстати, знали, что периодическая таблица элементов первому приснилась не Менделееву, а Достоевскому?

— Не знал. И что же Фёдор Михайлович? — поднял брови Дед.

— Да он не понял ни пса, — огорчённо вздохнул я, разводя руками. — Писатель же, а с них чего возьмёшь?

Все посмеялись над старой шуткой, которая, впрочем, была старой только для меня, как и многие «бородатые» анекдоты, которых здесь никто пока не слышал. Вот только рассказывать их мне было особо некогда, а когда выдавалась минутка свободная, приходилось очень внимательно думать, прежде чем что-то говорить. За многие образцы устного народного творчества тут вполне можно было проехать на службу к товарищам с улицы Энгельса.

Документ был самый настоящий, со штампами и подписями, с пометками на полях. От руки было написано: «Вх/№ 1711/с». Наверху стоял штемпель «Сов. Секретно», в левом верхнем углу отпечатано на машинке: «Экз. единственный».

Шапка весомо сообщала: «Первому секретарю Тамбовского обкома ВКП(б) тов. ЛОГИНОВУ Н. А.». По центру значилось: «ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА». Я покрутил шеей, которая неожиданно будто одеревенела, и вчитался.

'Довожу до Вашего сведения информацию о выявленных мною фактах, вызывающих серьёзную тревогу за состояние идеологической и научной работы в Школе военных хирургов, развёрнутой при 400-м сортировочно-эвакуационном госпитале г. Тамбова.

Будучи командированным Главным военно-санитарным управлением Красной Армии для инспекции и оказания практической помощи указанной Школе под видом прохождения обучения в ней, я, военврач первого ранга Браверман Аким Михайлович, считаю своим партийным долгом сообщить о положении, сложившемся вокруг деятельности военврача второго ранга НИКОЛИНА И. Н., исполняющего обязанности главного практика и методиста упомянутой Школы'.

Тут одеревенела не только шея. Но ниже преамбулы оставалось ещё много текста, и я продолжил, перейдя в тому абзацу, который был обозначен как «Существо вопроса». От казённых формулировок начиналась изжога. Или от пресловутого существа вопроса.

«Вышеназванный Николин И. Н., будучи официально утверждённым в должности приказом директора Школы Покровского Н. С., систематически протаскивает в практику советской военной медицины методы, не имеющие не только теоретического обоснования, но и санкции вышестоящих инстанций. Прикрываясь словами о каком-то „практическом опыте“, полученном в том числе во время его нахождения на территории, временно захваченной гитлеровцами, Николин насаждает в Школе чуждые советской медицинской науке приёмы, выдавая их за передовые достижения».

Вот это да. Вот это документик. С такими формулировками мне о лагере, пожалуй, только мечтать остаётся. Тут от каждого абзаца так и веяло высшей мерой социальной защиты… Некоторые слова и выражения, отбитые на машинке, были подчёркнуты красным карандашом, и о том, кто же именно их подчёркивал, думать не хотелось.

'Выявленные факты вредоносной антисоветской деятельности (изложены мною кратко):

Пропаганда кустарных и антинаучных методов оказания медицинской помощи.

Николиным, в числе прочего, неоднократно применялись и применяются на раненых красноармейцах самодельные аппараты для «сращивания костей». Эти механизмы изготовлены кустарным способом, без официально утверждённых чертежей и номенклатур, без получения соответствующего разрешения. Использование подобных «поделок» является откровенно преступными и вредительскими экспериментами над ранеными героическими бойцами Рабоче-Крестьянской Красной Армии в условиях военного времени.

Наплевательское отношение коммунистическому порядку.

Николин неоднократно, в том числе в присутствии свидетелей, отказывался выполнять прямые указания старших по званию. Вместо исполнения утверждённых Главным военно-санитарным Управлением Красной Армии методик, в Школе и госпитале он применяет «изобретённые» им самим техники, что приводит к неоправданной трате времени и медикаментов, а в ряде случаев — к садистскому усилению страдания раненых и даже к многочисленным летальным исходам.

Формирование организованной группы политически сомнительных и/или неблагонадёжных лиц в советском учебном заведении.

Николин И. Н. окружает себя в высшей степени подозрительными людьми, чьи биографии и поведение вызывают серьёзные вопросы и внушают обоснованное опасение. Так, среди его приближённых замечены гражданин Завиленский Д. Г. — бывший военврач, ранее судимый за участие в военно-фашистском заговоре (дело прекращено, но сам этот факт его биографии не может не настораживать) и гражданин Войлошников В. О. — лицо, привлекавшееся к ответственности за хулиганство, переданное «на поруки» в госпиталь, вместо того, чтобы понести заслуженное наказание, при личном участии руководства рабоче-крестьянской милиции и даже представителя местного управления НКВД (!);

Очернение советской медицинской науки. В публичных выступлениях и частных разговорах Николин позволяет себе заявления о «преступных промедлениях» и «бюрократизме» в руководстве военной медицины. Такие заявления объективно выдают его, как врага советской власти, пытающегося обманом доказать, что наша наука и наше руководство несостоятельны.'.

Я поднял глаза на Березина. Тот по-прежнему сидел с деревянным, ничего не выражавшим лицом. Покровский наливал себе очередной стакан из графина, горлышко которого плясало со звяканьем по верхней кромке. Пожалуй, от водички и я бы не отказался. Но надо было дочитать до конца. Может, и не помогла бы уже она, водичка-то. Может, сухарики пора было готовить и тёплую одежду…

'Выводы

Убеждён, что деятельность гражданина Николина наносит прямой ущерб делу обороны Родины и разлагающе действует на личный состав Школы и госпиталя. Его методы — не новаторство, а явно вредительство, прикрытое необоснованными и не выдерживающими никакой критики заявлениями о новаторстве. В условиях, когда каждый советский человек напрягает все силы в деле борьбы в немецко-фашистскими захватчиками, подобная «деятельность» недопустима, опасна и преступна.

В связи с указанным выше, прошу

Рассмотреть безотлагательно настоящую докладную записку на бюро областного комитета ВКП(б) и дать ей объективную и принципиальную партийную оценку.

Создать комиссию областного комитета для проверки всей деятельности Николина в Школе и при 400-м СЭГ (с обязательным и всесторонним изучением его методов, окружения и оценкой политических взглядов).

Немедленно отстранить Николина И. Н. от проведения занятий и операционной работы, передав его функции более проверенному и политически грамотному врачу, члену партии.

Поднять вопрос о целесообразности дальнейшего пребывания Николина И. Н. в системе военно-медицинской службы.

Настоящую докладную записку прошу считать партийным заданием, вытекающим из решений XVIII съезда ВКП(б) о повышении большевистской бдительности и борьбе с замаскированными врагами народа.

Военврач первого ранга ГВСУ Красной Армии А. М. Браверман.'

Дата. Подпись. Расшифровка подписи.

Машинописный текст, сперва ровный и отчётливый, местами густо замазанный тушью или чернилами, местами и вовсе вырезанный бритвой, в процессе чтения стал плыть перед глазами. И только буквы «Выдержка из протокола допроса» и «Сов. секретно», к которым то и дело возвращался взгляд, оставались чёткими. Но под конец заплясали и они.

Вопрос: Вы подтверждаете, что являетесь агентом германской разведки, направленным на территорию Советского Союза для ведения диверсионной деятельности?

Ответ: Да, подтверждаю. Я являюсь сотрудником отдела «Абвер-2» германской военной разведки. В мае 1940 года я был зачислен в диверсионную школу в городке Квензен под Варшавой, где прошёл курс подготовки по специальности «диверсант-подрывник». После завершения обучения я был переброшен на территорию СССР под видом инженера-механика. Для выполнения задания устроился на завод «Ревтруд».

На бюро обкома меня не вызывали. Мы в тот вечер сидели дома с Оксаной, доедая яблочное варенье, слушая Изабеллу Юрьеву. Жена заметно боялась — с её-то опытом. Говорила, что «рассмотрение дела в отсутствие обвиняемого — дурной знак!». Я успокаивал, как мог, уверяя, что по всем признакам из обвиняемых переквалифицировался или в обвинители, или хотя бы в свидетели. А потом позвонил телефон, заставив подскочить нас обоих, и Вася Васин, безуспешно скрывая радость, сказал, что завтра уроки в школе пройдут по расписанию. И что на отсутствие некоторых особо бравых учеников внимания обращать не стоит.

Пятерых студентов, «Базаровых», так и не ставших «Парацельсами», я больше никогда не видел. Акима Михайловича Бравермана — видел ещё один раз.

Первый раненый лёг на стол через пару минут после того, как я занял своё место. Молодой лейтенант, осколочное ранение бедра, жгут, судя по неприглядного вида бумажке, заляпанной красными пятнами, наложили первоначально восемь часов назад. Наверное, ещё в Туле или где-то под ней. Быстро мчал эшелон, обычно часов четырнадцать уходило на доставку с того направления. Или наши насовали-таки Гудериану? О наступлении под Тулой с тихим восторгом говорили все. С тихим — потому что боялись сглазить.

Конечность уже начала синеть, но пульс на стопе ещё прощупывался — слабый, но живой. Я вскрыл рану, оценивая масштаб. Осколок прошёл через мышцы, задев бедренную кость, но артерия была цела. Перевязал сосуды, обработал рану, убирая всё то, что могло помешать заживлению и восстановлению. Убирать пришлось многое, за это мне никогда и не нравились осколочные. Пульки в этом смысле и впрямь как-то деликатнее, как говорил тот доктор в книжке Буссенара про капитана Сорви-голову. Аккуратное отверстие, логичный раневой канал, лечи — не хочу. От корявых кусков рваного железа подобной элегантности ждать не приходилось. Эти в воем и визгом врывались в живые ткани и делали их мёртвыми.

На работу ушло минут сорок. Носилки двинулись, по моему кивку уводя раненого на «третий этап», к Славе и Владу, которым предстояло закончить начатое мной. И тут я краем глаза уловил движение в соседнем оперблоке. Оля стояла над своим столом, склонившись над раненым, работая на его левой ноге, тоже где-то в районе бедра, кажется. Я не видел сквозь стекло деталей, но что-то в её позе, напряжённо-застывшей, с поднятыми высоко плечами, мне не понравилось.

Но всматриваться не было времени — второй раненый, старшина с проникающим ранением груди, приехал ко мне, едва успели убрать стол. Гемоторакс. Я вскрыл плевральную полость, убрал кровь, ушил лёгкое. Работал быстро, привычно, почти не раздумывая, руки двигались сами. Хотя, чего там раздумывать? Не десять и не сто раз это делал, пальцы знали всё сами и без меня. Но краем сознания я всё следил за соседним блоком, ещё слышал, как за стеклом Оля что-то говорила ассистентам. Голос её звучал всё более напряжённо, отрывисто, даже чуть выше стал.

Третий раненый — сержант с раздробленной и частично размозженной голенью. Ампутация.

— Лидуся! Как похорошела-то, а? — Оксана расцеловала и затискала подругу, младшего боевого товарища. В палату к ней, где кроме неё лежало ещё пять женщин, мы зашли после того, как я осмотрел румяного и заливисто голосившего тёзку, Ивана Николаевича Чарного.

— Ой, скажете тоже, Оксана Пална, — смутилась и даже покраснела молодая мать. Лида выглядела действительно хорошо — румяная, отдохнувшая, в чистой косынке, из-под которой выбивались светлые волосы. Теперь, глядя на неё, можно было уверенно сказать: она справилась. Как справлялись все женщины в этом времени.

— И скажу! И скажу! Кто ещё, мать-то их, помимо меня, тебе правду скажет? — непререкаемым тоном продолжала жена. — Румяная лежишь, здоровенькая, и сынок здоровенький. Мало ли? Много! Очень много, Лида. И герой твой, вон, не шарится где ни попадя, а что ни день — к тебе. Цени!

— Ценю, — улыбнулась Чарная, глядя на аж надувшегося от гордости Колю.

Мы перехватили его на выходе, и, узнав о том, что мы «на колёсах», он не отказал себе в удовольствии навестить жену ещё раз, хотя только что вышел из отделения. Но обнимались они так, будто год не виделись. Как говорил тот работник органов движения в старом кино: «Любовь, вероятно. Ага».

— Так, девчата, — едва войдя в палату, Оксана как-то сразу стала главной, и это было очевидно всем, включая женщин, которые её впервые видели. — Тут чаёк с травками, подружка моя, Зинаида Ивановна, передала. Тут — бублики от неё же, и варенье, яблочное. Уж на что она мастерица вари-и-ить!

Она не говорила — пела. Так, что откушать срочно чаю с бубличками и вареньем захотелось даже мне. А уж женщины в палате, истосковавшиеся по домашнему, по теплу, по простому человеческому участию, смотрели на мою жену как на волшебницу.

— Разбираем, тут всем хватит. Кипятильник-то есть ли у вас?

— Кипяток в чайнике катают, в палатах, говорят, нельзя бытовые приборы, — осмелев, сообщила женщина с кровати справа у окна. Наверное, до явления товарища Николиной она была старшей в палате.

— Правильно говорят! Совершенно справедливо говорят! — согласилась жена. — Но вы же тут наверняка ответственные гражданки все, пожарной опасности устраивать не станете?

Она достала из свёрточка всем известный прибор с чёрной бакелитовой ручкой, массивной вилкой и открытой металлической спиралью. Я такие помнил ещё из детства, у деда был похожий. Он шипел, как кобра, иногда бил током, но грел воду быстрее любого чайника.

— Вот ты, как сознательная, я вижу, назначаешься старшей по кипятильнику, — не допускающим сомнения тоном заявила Оксана той, что хлопала глазами у окна. — Перед обходом прячь под подушку. За розеткой следи. Чуть палёным завоняет — тут же от сети отсоединяй, всё поняла?

Это чем-то было похоже на цыганский гипноз, когда сразу много уверенных слов, когда перед глазами маячит кипятильник. Но, зная Оксю, у той не только недавно родившие, но и люди с психикой более устойчивой выполняли бы поставленные задачи. Кивнула и та, у окошка. И остальные тоже закивали, как зачарованные.

— Вот и ладушки, вот и хорошо, мать-то, — удовлетворилась жена, вручая ей прибор. — Теперь не будете по полдня кипятку дожидаться. Горячего-то да сладкого попить, кишочки прополоскать-прогреть — худо ли?

Все женщины закрутили головами, давая понять, что по поводу «прогреть кишочки» не возражают ничуть.

— Во-о-от. А санитарочкам пару бубликов подарите, чтоб, ежели чего, шумнули по коридору. Так и им спокойнее, и вам, — понизив тон, добавила Оксана. Пациентки родильного закивали синхронно, вступая в преступный сговор с военврачом по использованию запрещённого нагревательного прибора в личных целях.

— Ну и всё. Вот теперь совсем отлично заживёте, бабоньки. Шик-мадера! — резюмировала абсолютно довольная собой жена.

— Пленный солдат седьмой роты полка СС «Адольф Гитлер», член гитлеровской организации молодёжи Эрих Горвиг сообщил следующее, — без торжества, но с каким-то брезгливым, кажется, пренебрежением, сообщал товарищ Левитан. — «Наш полк, который состоит из одних добровольцев, понёс большие потери. В седьмой роте из двух с лишним сотен солдат осталось только сорок три человека. Настроение солдат всегда было бодрое и воинственное, но за последнее время оно резко снизилось. Наступили холода, а зимнего обмундирования нет, питание ухудшилось, солдаты завшивели, полк несёт большие потери — всё это очень действует на солдат. Они начинают всё больше выражать недовольство».

Актовый зал «четырёхсотого» загудел одобрительно. Мёрзните, суки! Голодайте! Пусть вас вши хоть насмерть загрызут! Вас здесь, на нашей земле, никто не ждал, никто не звал вас сюда!

Диктор тем временем рассказывал без эмоций и пристрастия историю о том, как, по словам пленного старшего ефрейтора одиннадцатой роты сто семьдесят восьмого пехотного полка семьдесят шестой пехотной дивизии Вильгельма Крайза, свои же на привале пристрелили выстрелом в затылок, как бешеную собаку, обер-лейтенанта Лилиенталя, который жестоко обращался с солдатами.

На лицах слушателей была хмурая решимость. Торжества и ликования никаких не было и в помине, но Коля и Вова коротко кивнули одновременно. Правильно, мол, стреляйте друг друга сами, паскуды. Нам патронов меньше тратить.

Новости пришли позавчера. Банкин тут же позвонил в госпиталь, и мы с Покровским и подвернувшимися Ильиной, Коркуновым, Мальцевым и неизменным Чарным рванули на вокзал. И там встретились с Березиным и Травиным, которого представил Андрей Ильич. Ненавязчиво оставляя в кабинете только пятерых: двух врачей второго ранга, старого майора госбезопасности, коменданта станции и первого секретаря. На стол легла карта. В руках появились карандаши, а в кружках — дегтярной черноты и крепости чай. В воздухе висели табачный дым и мат. Но планы встречи и подготовки к ней мы тогда родили. И Березин с Травиным умчались на одной машине в обком, а Василий Кузьмич схватился за телефон. А мы с дожидавшимися нас в коридоре коллегами побежали в «четырёхсотый», отдавая первые приказы прямо на бегу. И дело пошло.

С обратной стороны путей выстроились за одну ночь шатры-палатки, такие же, что стояли с этой до того, как Ненашев со своими бригадами возвели новое, капитальное приёмное отделение. Он вторые стуки не уходил с площадки, его сорванный в первый же день голос слышался, кажется, отовсюду. Но тросы «летучих носилок» теперь уходили в каждый из рядов брезентовых «корпусов», фермы и блоки были установлены и проверены. Дело оставалось за малым: не дать составу пройти дальше положенной отметки. Но за это велел не беспокоиться Банкин.

Город и, кажется, даже область, дали всё нужное: материалы, технику и людей. При поддержке и участии товарищей с улицы Энгельса, как все мы знали, невозможное становилось возможным в сжатые сроки. При поддержке партии возможным становилось даже невообразимое.

Вокзал закрыли. Подъездные пути переложили восточнее на триста метров, прямо по Железнодорожной улице, которую перекрыли. В здании вокзала, старинном, дореволюционной ещё постройки, развернули очередной оперблок, к части окон которого уходили тросы прямо с площадки — носилки можно было отправлять прямо туда. Новое здание вокзала, временное, как бурчал Банкин, строить не стали, отрядив под него бывший дом культуры «Знамя труда», по соседству с которым стоял наш бывший дом на Интернациональной. Поезда продолжали приходить и уходить, составы с боеприпасами, техникой и красноармейцами проходили по объездной ветке, которую частью восстановили, а частью — сложили заново на три километра западнее. Это была не просто комсомольская стройка, а что-то большее. На земляные работы и укладку шпал приходили старики, бабы и девки, «даже зареченские», как с удивлением говорила медсестра из местных, та пожилая Анна Ивановна. До реки, Большой Липовицы, от вокзала было километров семь-восемь.

Но мы успели. Весь город успел подготовиться ко встрече эшелонов с ранеными героями. Которым никак нельзя было дать второй раз умереть.

Мы с Николаем Алексеевичем виделись лишь однажды, на том самом заседании бюро, куда меня привёз едва не потиравший руки в предвкушении Березин. Но товарищ первый секретарь обкома в силу опыта, житейской и коммунистической мудрости и прозорливости людей запоминал с первой встречи, видимо. Особенно если та была хоть немного похожа на тот опасный цирк, что состоялся тогда.

Браверман, чисто выбритый, благоухавший одеколоном и, кажется, тонизирующим глотком коньяку, стоял за трибуной. Андрей Ильич ввёл меня в зал и оставил стоять между Васиным и Паньковым. Ободряюще моргнув, повернувшись прежде этого спиной к президиуму, так, чтобы увидеть его лицо, неожиданно человеческое, смог я один.

— Очень правильное решение, товарищ Березин! — похвалил Аким Михайлович майора госбезопасности, который шёл к своему месту в президиуме рядом с Митряшовым. Уже со служебным выражением лица. — Такие, как вредитель и саботажник Николин, должны быть под конвоем! До той поры, пока народный суд не осудит по заслугам! Всё, Николин, доигрался! С органами шутки не проходят!

— Это точно, — крякнул Логинов. Глядя почему-то на начальника облуправления НКВД, сидевшего по правую от него руку.

— Вот! Товарищ первый секретарь от лица нашей партии и товарищи из государственной безопасности всегда, всегда выведут на чистую воду всех негодяев, что явных, что скрытых! — не унимался Браверман, обличая и клеймя меня, не сходя с трибуны.

В других случаях я бы, пожалуй, скривился, поморщился, плюнул, возможно, под ноги. Сейчас — нет. Поэтому смотрел на наливавшегося пролетарской краснотой полковника спокойно, с некоторым даже интересом.

— Вы гляньте только на эту морду, товарищи⁈ — расходился он всё сильнее. — Ему же показательно наплевать на нас, на нашу партию! Вот что делает с советскими студентами тлетворное влияние перерожденцев. А он ведь ещё и в окружении побывал, замечен в связях с врагом!

Да, умение подменять ложью правду или хотя бы часть правды, что ещё опаснее, потому что убедительнее, многим проложило дорогу наверх. Но вниз — тоже многим. Правда, это знание ничуть не помогало мириться с лаем из этой красной хари, поливавшей меня с трибуны. Березин, смотревший за этим концертом сидя следующим за Митряшовым, чуть повёл ладонью над столом, незаметно. Наверное, успокаивал. Хотя я особо и не волновался. Вот противно — да, было.

Раздался неожиданный звук. Ну, то есть для меня он был неожиданным, остальные отреагировали вполне привычно. В моём прошлом будущем с похожим звуком навигатор сообщал о превышении скорости, когда рядом висела камера контроля. Здесь — стучали авторучкой по графину, привлекая внимание или призывая к порядку.

Браверман ещё по инерции тявкнул что-то, уверенно, хорошо поставленным и явно неоднократно испытанным в подобных баталиях голосом. Скольким же ты жизнь испортил, гнида, скольких погубил? Я наклонил голову поочерёдно к левому, а потом к правому плечу, так, что хрустнули шейные позвонки. Напряжённый был момент. Конкретики Березин не давал, велел просто молчать и ничего не бояться. То есть просто быть таким же, как обычно.

— Гражданин Браверман, — негромко произнёс в наступившей тишине Логинов. И полковник покрылся синими пятами прямо по красному, на глазах. — Час назад мною получены сведения из Москвы. Они имеют к вам самое прямое отношение.

Военврач первого ранга опёрся тяжко о трибуну, став будто ниже ростом. Но не с перепугу, а словно к прыжку изготовившись.

— Вчера в Главном военно-санитарном управлении, наркомздраве, на кафедрах ряда институтов состоялись аресты, — продолжал Николай Алексеевич, даже не заглядывая в лежавшую перед ним бумагу. — В числе прочих арестованы граждане Сахаров, Сисакян, Махров, Семашко, Канель.

Было ощущение, что с каждой названной фамилией Бравермана настигал один инфаркт за другим. Он вздрагивал, цеплялся мокрыми руками за крышку и боковины трибуны, синел ещё сильнее. Вот только взгляд был по-прежнему не напуганный. Загнанный — возможно, но страх он, кажется, уже перешагнул. Возможно, зная, что тот просто не поможет.

— Какое отношение эта информация имеет к вредителю и предателю Родины Николину? — перебил он первого секретаря. А я внезапно и опять некстати подумал, как чиновников такого уровня звали в моём времени? Губернаторами? Нет, проверяющие из Москвы иногда позволяли себе обрывать на полуслове губернаторов. Но они были либо партийными на высоких должностях, либо полпредами, либо из администрации президента. Проверяшками от минздрава это и в голову не пришло бы никогда. Это что же, промахнулись мы с Оксаной в части удара на опережение⁈

— Группа отправивших меня товарищей получила распоряжение из Кремля! — он не то блефовал, играя ва-банк, то ли предупреждал со столичным снобизмом местных крестьян-дикарей о том, что был не просто так, а от кого надо. Вот только кому?

— Перечисленные граждане уже сознались в причастности к антисоветскому правотроцкистскому блоку. Ими даны признательные показания, подтверждающие ваше личное участие в подготовке к подлому убийству товарища Куйбышева, — монотонно проговорил первый секретарь Тамбовского обкома. Наверняка он тоже был удивлён реакцией, но продолжал будто гвозди заколачивая в полковника, прямо в голову ему, которая начала подрагивать.

— Пришло также распоряжение о вашем немедленном аресте и отправке в Москву. Документ подписан лично народным комиссаром внутренних дел.

Этот гвоздь был финальным. Не знаю, как Браверман, а я видал разок бумагу с автографом фиолетовыми чернилами. Там содержание было другим, конечно, но факт того, что я вижу на листке со своей фамилией подпись самого Берии, выбивал почву из-под ног знатно. Аким Михайлович рванул воротник, словно задыхаясь, и завалился на пол.

Покровский и я оказались возле него быстрее даже чекистов, Васина и Панькова, сорвавшихся с мест за моей спиной на полмига позже.

— Помер? — равнодушно уточнил Дед.

— Живой, — Николай Сергеевич выпрямился, только проверив наличие пульса, и теперь смотрел за моими руками, которые сравнивали показатели на обеих шейных. А после я расстегнул гимнастёрку и приложил ухо к груди павшего полковника. Или падшего.

— Говорить сможет? — с чуть бо́льшим интересом спросил Митряшов.

— Сможет, Семён Трофимович, — уверенно ответил я, вставая. — В обморок брякнулся. Я не могу полностью исключить инфаркта на слух, конечно, но ни аритмии, ни альтернирующего, ни парадоксального пульса нет.

— Симулянт, — лаконично «перевёл» мои пояснения для остальных Березин. — Паньков, к нам его.

— Может, лучше к нам? — без уверенности и особого желания, но повинуясь врачебному долгу, уточнил я.

— Нет необходимости, Ваня, — отрезал товарищ Дед. — У вас в госпитале, случается, помирают, хоть и значительно реже теперь. А у нас — не положено.

Тон, каким это было сказано, сомнений не оставлял — эти точно не допустят гибели Бравермана до суда. О которой он, вполне возможно, будет мечтать и умолять, когда придёт в себя и ознакомится с приёмами, средствами и методами первой и последней помощи чекистов. Но жалко мне его всё равно не стало.

Но это было тогда, на втором, внеочередном заседании бюро обкома. После первого мне позвонили и велели работать дальше, не обращая внимания на «некомплект» студентов. А вечером пригласили на этот вот «номер с превращением». Только это было в другом зале, на другом этаже даже. В кабинете первого секретаря я был впервые.

Три ампутации кряду, две из них — по обморожению. Да, зима сорок первого выдалась морозной. Немцам, как говорили книги, было хуже, чем нашим, к русским зимам привычным. Но одно дело — привычка, и совсем другое — лежать под артогнём несколько часов, потеряв надежду на то, что тебя вытянут. Проваливаясь в тяжкое беспамятство, забывая, когда перетянул сам себе руку или ногу, когда нужно, как учил санинструктор, ослабить жгут, чтобы к сине-бордовым или бледно-серым пальцам потекла кровь. Да и как тут ослабишь — она же больше наружу течёт? А вокруг — ребята из отделения лежат. Бледно-серые целиком, или красные с головы до ног, у кого ноги при себе. Кровь на белом снегу видна ярко…

Ткани, лишённые кровоснабжения, на морозе отмирали быстро. Правильные мероприятия по работе с обморожениями ни на «передке», ни в эшелоне проводить было или некогда, или негде. Поэтому приходилось резать. Тут ничем не могли помочь ни чудо-аппараты, ни остальные Николины чудеса.

Телефон как обычно заголосил резко и тревожно. Тут не было у аппаратов той деликатности будущего, когда трубка сперва тихонько вибрировала, а потом начинала играть выбранную тобой же самим мелодию. У меня на это раньше пунктик был, я всегда, когда появилась такая возможность у сотовых телефонов, ставил свою. Первые приходилось набирать на клавиатуре, на слух. Потом скачивать за деньги, а потом и бесплатно, когда прогресс развился до такой степени, что научился брать с пользователей плату за что-то другое, кроме рингтонов и заставок на экран. Году в две тысячи пятом я поставил себе на звонок мелодию из популярного тогда сериала про ментов. Там главный герой был приятный мужик, с принципами, только с бабами ему никак не везло. Он ещё на бильярде неплохо играл, в Питере работал, в «убойном».

Здесь такого богатства выбора не было, и чёрный аппарат выдал стандартную, одну для всех, трель. С такими начинались и заканчивались уроки в школах, смены на заводах. Только в нашей квартирке места было не так богато, как в цеху или школьном коридоре, поэтому звук звонка всегда бил по ушам.

— Николин! — схватил трубку я. Оксана прислушалась, подняв голову, и плечу, на котором та лежала, сразу стало прохладно.

— Ваня, я, — коротко бросил Васин. — Машина вышла, садись.

— Куда? — на всякий случай уточнил я.

— В обком. Андрей Ильич уже там. Работать не придётся, вроде, так что торбу свою не хватай, а то я тебя знаю.

Да, этот точно знал, ему по службе полагалось. Как Коле, Саше и Серёге. И товарищу Деду, который за каким-то делом срочно требовал меня.

— Выхожу, — сказал я и положил трубку, услышав отрывистое «Добро!».

— Вернёшься? — пряча тревогу, спросила Оксана.

— Должен, — пожал я плечами. — Без вещей зовут.

— Береги себя.

— А ты — себя.

Мы поцеловались на пороге, и я вышел в подъезд, натягивая поплотнее ушанку, опуская на ходу уши. Так тут считалось не модным, но мне, как обычно, было наплевать на моду. А вот гайморита я не любил. Как раз с тех лет, когда мальчиков снимали с гарантии, хоть теперь до этого возраста ещё оставалось почти десять лет. Да поди-ка проживи их.

— Доброй ночи, Андрей Ильич, — поприветствовал я Деда, хоть и виделись уже.

— Да уж, не помешала бы, — кивнул он. — Держи.

Березин передал мне пакет, замотанный в клеёнку, кажется, и проклеенный сургучом.

— Откроешь через час после взлёта. Там все инструкции. Вопросы?

— Это тот же? — кивнул я на самолёт. Вопросов, на самом деле, было гораздо больше, и вообще не об этом, но что-то мне подсказывало, что товарищ Дед сейчас был вообще не в настроении на них отвечать.

— Нет, другой. Тот, что он об Лесную улицу расколотил, разобрали и в Куйбышев отправили железкой. Туда теперь «восемнашка» воронежская эвакуирована. Починят, куда денутся, — явно думая о другом, ответил он.

— Это хорошо. Кроме инструкций, — качнул я на руках пакет, — о чём мне ещё нужно знать?

— Было бы очень кстати, если б ты, Ваня, знал, когда война эта проклятая закончится, и когда в людях говна меньше станет, — неожиданно ответил Дед, глядя куда-то мимо меня.

На первой части вопроса я вздрогнул, не удержался. А на второй понял, что зря вздрагивал. Старый чекист не «пробивал» меня. Он просто очень и очень устал. И от этой войны, и от дерьма в людях, которого ему в силу профессии приходилось видеть куда больше, чем прочим.

— Война, Андрей Ильич, закончится тогда, когда Красная Армия допинает остатки фашистов до самого Берлина, и немцы запросят капитуляции. Полной и безоговорочной, — он вскинул глаза на меня. Видимо, слишком уж уверенным был мой тон. — А говна меньше не станет никогда, это я вам как врач говорю. В каждой взрослой человеческой особи в зависимости от комплекции и особенностей питания всегда, в любой момент, находится от двухсот грамм до полутора кило каловых масс. Даже в самой возвышенно-романтической курсистке, художнице или поэтессе.

Березин улыбнулся устало, но как-то хитро.

— Про этих-то не и говори даже, навидался. Правда, там в головах куда больше, кажется.

— А голова есть предмет тёмный и наукой не изученный, — улыбнулся и я, зная, что этой цитаты он точно знать не мог. — Вот странное дело: сколько раз своими глазами смотрел — ни разу там какашек не видал, а ведут себя некоторые люди так, будто у них и впрямь сортир в башке.

— И не говори, Ваня, и не говори, — снова вздохнул он. — Вот и приходится нам с тобой работать. Тебе органические повреждения чинить, в конкретном человеке, а мне и моим товарищам — системные. В группах лиц. И даже в масштабе государства, случается.

— Ещё кого-то взяли? — наугад спросил я.

— Не только, — поморщился Березин. — Там, как я и говорил, дело долгое, крупное, до весны можем и не управиться. А по приказу тому выяснили. Фальшивка.

— Курьер? Или?.. — ахнул я. Это что ж такое творится-то, если из Москвы присылают вражеские приказы⁈

— Курьер ни при чём. И отправитель тоже ни при чём. Доро́гой подменили, — отмахнулся Дед. — Я говорил с Владимиром Николаевичем.

Он коротко вскинул глаза к чёрному небу, давая понять, что речь шла о том бригадном враче с благородным лицом и глазами человека с очень разным опытом, который обещал мне помощь и поддержку в самом начале, и которому, наравне с Данайтисом, его подчинённым, были адресованы все мои последующие «открытия» и «наработки».

— Приказ был другой. И пакет был другой. Печати те же, подписи те же, бланк даже такой же, а вот буковки и слова из них по-другому были расположены.

Судя по его лицу, разговор этот радости старому чекисту не доставлял никакой. Но он был взрослым и опытным человеком, профессионалом, и знал, что радость приносить обязано не всё. Вообще ничего, строго говоря, не обязано её приносить. Дело исключительно в том, как ты сам смотришь на вещи, как реагируешь на них. Позитивному мышлению можно научиться. Беда в том, что многие слишком увлекаются этим, теряя в процессе обучения логическое, здравое и критическое. Забывая, что всегда счастливы и радостны только идиоты. Или люди глубокой степени умственной отсталости, как стали говорить в моём времени. Лёгком, позитивном и радостном.

— Коротко, Ваня, на словах и не для передачи, — шагнул он ближе, а я склонился к нему. — Из Франции немцы тянут пятую танковую дивизию. Их вторая полевая и вторая танковая армии укрепляются, собирают силы. Счёт на недели или даже на дни. Они будут изо всех сил стараться отомстить нам за Елец, откинуть нас дальше. Хорошо, что от Москвы и Тулы отходят. Плохо, что именно сюда. Мы можем просто не успеть с укрепрайоном. Поэтому Куйбышев. Понимаешь?

— Понимаю. В случае чего у нас будет два тоннеля, — кивнул я.

— Каких тоннеля? — он даже отодвинулся, глядя на меня непонимающе.

Так всегда бывает, когда язык вперёд головы бежит, как дед мой говорил. Когда голове потом приходится спешно исправлять всё за словами, которые не воробьи.

— Да это просто анекдот такой, — отмахнулся было я.

— Ну-ка, ну-ка? — Андрей Ильич, кажется, даже заинтересовался.

— Да решили как-то два… города тоннель построить через гору, что их разделяла, — начал я, на ходу перекраивая ту историю про тоннель под Ла-Маншем, точно помня, что в этом времени его ещё не было. — Вызвали инженеров, американцев, англичан и наших, советских.

Березин слушал с заметным интересом. Вот умеют же некоторые люди от каждой секунды жизни брать всё — и информацию снимать, и переключаться, и даже отдыхать таким образом.

— Англичане посмотрели гору с самолёта, взяли пробы, осметили, и говорят: «Работы продлятся два года, стоить будут миллиард, в случае неудачи вернём десять процентов». Американцы излазили гору вдоль и поперёк, измерили чуть ли не пальцами, послушали англичан, и выдали: «Работы закончим за год, стоить будет пятьсот миллионов, в случае неудачи вернём четверть стоимости контракта».

— А наши, наши? — он аж загорелся.

— А от наших приехали двое в спецовках, покурили у горы, почесались, плюнули, и говорят: «Дел тут на две недели. Стоить будет сто тыщ плюс питание и проживание. Работать будут две бригады, пойдут навстречу друг другу, отсюда и с той стороны». Им говорят: «А в случае неудачи?..». А наши в ответ: «А в случае неудачи у вас будет два тоннеля».

Березин хохотал, склонившись и хлопая себя ладонями по коленям. Я улыбался от того, что смог хоть немного, хоть ерундой, но поддержать этого железного человека, давно работавшего на пределе и на износ.

— Ай, молодец, не знал такого! Расскажу нашим, ловко, ловко! — отсмеявшись, он утирал глаза. — Но в целом прав. В случае неудачи, нашей неудачи, у нас останется одна школа врачей, в Куйбышеве. Если неудача постигнет противника, то две, там и здесь, в Тамбове. Но там школа должна быть непременно, Ваня.

Когда голос его приобрёл привычный строгий стальной оттенок, я не заметил. Но ответил именно так, как и был должен:

— Служу Советскому Союзу!

— Молодец, хорошо служишь. Продолжай в том же духе, — хлопнул меня по плечу старый чекист. И крикнул на всё аж поле, — Женя! Заводи! А в случае неудачи, хе-хе, будешь должен лично мне два самолёта!

Загудели винты.

— Главное, Ваня, помни: Родина добро не забывает никогда. Она вообще ничего не забывает. За тех, кого тут оставляешь, не тревожься — я лично присмотрю. Работай и ни о чём не переживай. Тут, — он кивнул на пакет, — всё указано. А дерьмо мы выбьем. И из чужих, и из своих, Ваня. Начинаем уже, и продолжим. А ты завтра сводку Совинформбюро послушай. Если про отряд тот и про командира его всё-таки согласуют и скажут — имей в виду, это знакомец твой. Крестник, можно сказать. Ну, в добрый путь!

Полёт оказался невероятно информативным и кое в чём даже продуктивным.

Мы узнали, что госпиталь находился на улице имени героя Советского Союза Полины Осипенко. Я удивился — всегда думал, что звезду Героя ей дали за эту войну, как Лидии Литвяк и Екатерине Будановой. Оказалось, плохо знал родную историю, и наградили её с товарищами Гризодубовой и Расковой за беспосадочный перелёт из Москвы на Дальний Восток. Где они, правда, упали в тайгу на побережье Охотского моря, не долетев до пункта назначения, но об этом сейчас думать тоже как-то совершенно не хотелось.

От вокзала до госпиталя было около трёх с половиной километров, это через город. Который я помнил очень смутно, потому что был там всего однажды и проездом. В памяти осталась просторная площадь Куйбышева, широкая Красноармейская улица… и узкие и кривые почти все остальные. И это в двадцать первом веке. Вряд ли город был гораздо просторнее в его историческом центре сейчас. Конечно, это так мне и показаться могло, после Москвы и Питера, в которых, надо признать, кривых тоже вполне хватало, и улиц, и людей. Но врачебная застарелая привычка к пессимистичному реализму или реальному пессимизму говорила: лучше готовиться к худшему.

Боков рассказал, что вопросы здравоохранения курировал через заместителя сам Владимир Дмитриевич Никитин, прибывший недавно из Воронежа и уже возглавивший городской комитет обороны. Обкомом руководил товарищ Канунников, о котором Иван Андреевич отзывался со сдержанным уважением, хоть и сказал вполголоса, что, по слухам, того должны были скоро перевести. Не «убрать», а именно перевести — в этом времени термины значили куда больше, чем в моём. Хотя и там во властных аппаратах люди быстро учлись говорить на каких-то своих птичьих языках, которых я сроду не понимал. А тут, проживая вторую жизнь, кажется, начинал учиться улавливать, чем отличалось «гражданин» от «товарищ», «пригласить» от «вызвать». Положение обязывало. Раньше я отвечал только за себя самого, и то с трудом, проводя кучу времени в местах, куда разумные люди не поехали бы ни за какие деньги. Горы, джунгли, болота и пустыни — очень много где были незримые границы моей Родины, где стояли на страже её интересов её же воины. Жизни которых я, случалось, спасал, запрещая себе думать о том, что интересы тут защищались не всей страны целиком, а только нескольких отдельно взятых её граждан. И именно граждан, не товарищей. Теперь же у меня, кроме дела всей жизни, как в той старой чудесной книжке, была семья, была любимая жена. А что дома снова не было — ну так это пока.

Поведал Иван Андреевич и о коменданте и начальнике городского гарнизона, товарище Лукине, и о начальнике милиции Степане Мартыновиче Мартынове, и о товарище Попкове, Иване Григорьевиче, руководившем облуправлением НКВД. Область была больше Тамбовской втрое, а сам Куйбышев — больше Тамбова в семь раз. Сюда за полгода перевезли тьму предприятий вместе с сотрудниками и членами их семей, и город, и так немаленький, вырос больше чем вдвое. Но сравнивать их было вообще сложно, потому что Тамбов, к которому мы только-только успели привыкнуть, был просто одним их областных прифронтовых центров.

А Куйбышев был «запасной столицей».

— Не скрою, Иван Николаевич, ваша переброска была для меня неожиданностью.

Мы сидели в кабинете Крылова, очень похожем на тот, что был у Покровского. Портрет товарища Сталина, хоть и висел на другой стене, вообще был точно таким же, как и чёрный телефон на столе. Правда, тут аппаратов было аж три.

— Можно просто Иван, — попросил я. — Для нас, Александр Васильевич, откровенно говоря, тоже. Семь часов назад я про Куйбышев знал только то, что он расположен в междуречье Волги и Самары. Ну, и ещё песню Лидии Руслановой, «Ах, Самара-городок».

— Надо полагать, за семь часов удалось выяснить больше конкретики? — улыбнулся он.

— Значительно, — а я вот наоборот нахмурился. — Передо мной стоит задача… три, точнее, задачи, и одна другой труднее. Я был бы несказанно вам признателен за помощь, введение в курс, так сказать.

— Введу, чего ж не ввести-то? С чего начнём? — он явно чувствовал некоторую неловкость, советуясь с подчинённым.

Я неловкости не чувствовал. Я в ней жил. Она постоянно окружала меня, с самого августа, так что, видимо, привык как-то.

— Нужно найти два здания, лучше бы в шаговой доступности, под протезную мастерскую и фармацевтическую лабораторию. Здесь соображения по всему необходимому на первое время, — я протянул ему листы, подготовленные мастерами и Зайцевым за время полёта.

Крылов принял и углубился в чтение, время от времени поглядывая на меня из-под седых бровей взглядом, в котором становилось всё больше удивления.

— Одна-а-ако… И когда всё это нужно? — потянулся он за папиросами, предлагая пачку и мне.

— Позавчера, Александр Васильевич, — покачав головой на предложение, ответил я.

— То есть даже не вчера? — поднял он левую бровь.

— Верно, к сожалению. У меня, как это не банально, наверное, прозвучит, план и указания из Москвы.

— Не банально. Увы, не банально… — почесал он щёку. — Тут, в Куйбышеве, эта фраза с некоторых пор звучит скорее угрожающе.

— Вот этого вовсе не хотелось бы, — вздохнул я. — Угрожать, ругаться и скандалить вообще не хотелось бы. Просто потому что некогда. И контрпродуктивно.

— Это верно, Ваня, это верно… Жаль, не все понимают. Понаедет корифеев, авторитетов и бонз, усядутся за стол — и давай орать да петлицами мериться, — словно отзеркалил он мой вздох.

— А дело стоит?

— Дело стоит. Люди садятся, — чуть сузил он глаза.

— Это тоже контрпродуктивно, — уверенно сказал я. — И тем более некогда. Искать новых, взамен посаженных, долго. И не факт, что новые тут, на земле, сориентируются быстрее старых.

— Отрадно, что ты это понимаешь, — кивнул он. — Даже странно немного для твоих лет.

— Война быстро учит, Александр Васильевич, — не удивил я.

— Это точно. Так! — он прихлопнул ладонями по столешнице. — Раз уж сразу взяли хороший темп, то не станем снижать. Запрягать долго, как ты правильно говоришь, некогда. И контрпродуктивно, опять же прав ты.

Военврач первого ранга поднял трубку ближнего аппарата и сообщил туда деловым тоном:

— Антонина Ивановна, начмеда и завхоза. И товарища Царёва. Ваня, из твоих кто нужен? — прикрыл он ладонью микрофон в нижней части.

— Товарищи Ненашев, Зайцев и Боков. Если успеем обсудить момент с проживанием — ещё Чарный, — тут же отозвался я.

— Из вновь прибывших пригласите Чарного, Бокова, Зайцева и Ненашева, — сверяясь с только что сделанными в блокноте карандашными пометками, велел он. — Думаю, до обхода с первоочередными делами управимся.

Я даже руки потёр довольно. Долго запрягать Крылов явно не собирался, и это очень радовало.

Мужчина за столом, под портретами Ленина и Сталина, смотрел на нас, входивших к нему совершенно по-разному, одинаково.

Моргунов, не то вкатившийся, не то втёкший в двери, отскочил левее, чуть склонился и правой рукой повёл не то как швейцар, не то как конферансье, дескать: вот, спешите видеть, они-с! Царёв, вошедший почти строевым шагом, отступил правее, занимая место у стены, как один из атлантов в Эрмитаже. Я, отметив эти странные и такие разные варианты входа в самое сердце коммунистической партии, прошёл по центру и остановился, глядя на хозяина. А это был именно хозяин.

Он сидел в кресле, уперев локти в массивный стол, крытый зелёным сукном, и смотрел на меня, скользнув взглядом по Моргунову, и лишь чуть дольше задержавшись на чекисте. Крупный нос, тонкие губы, тщательно выбрит, несмотря на явную нехватку времени. О том, что времени ему давно и постоянно не хватало, говорили стопки бумаг на столе, чуть подрагивающая в руке авторучка, но главное — отёкшие веки и фиолетовые аж круги под ними. Товарищ, исполнявший пока обязанности, исполнял их на совесть и требовал того же от любого, кто попадал к нему в подчинение. Это нас с ним, наверное, роднило.

— Товарищ Царёв! — странно поздоровался исполняющий обязанности.

— Отряд встречен на аэродроме в установленное время, прибыл ожидаемым бортом, с верным опознаванием, — начал старлей, не глядя ни на меня, ни на едва не приплясывавшего в каком-то полуприседе Моргунова. — Список пассажиров соответствует тому, что радировали из Тамбова. Визуально и по приметам личности товарищей Николиных и прочих подтверждены.

— Толя, по заселению, — перевёл усталый, но цепкий взгляд Никитин.

— Товарищ Николин от проживания в «Гранд отеле» категорически отказался! — с сожалением и явным неодобрением на лице вломил меня полу-«Бывалый».

— В связи с чем? — дошла очередь пристального взора партии и до меня.

— Здравствуйте, Владимир Дмитриевич, — начал я по-своему. Но ответа ждать не стал, заметив, как начало́ кривиться его лицо. Времени не было ни лишнего, ни свободного — никакого. И ни у кого. — Для меня и бригады врачей, прибывших со мной, проживание вблизи от места службы критично. Тратить полчаса или даже десять лишних минут на дорогу недопустимо. Мы, советские медицинские работники, на посту всегда, и днём и ночью, как бы ни пафосно это прозвучало. И от того, насколько мы далеко, на фронте ли, в тылу ли, напрямую зависят жизни людей.

Никитин отложил авторучку, сощурив глаза, и без того не сильно широкие, ещё сильнее. Вряд ли этот человек пытался меня запугать. Но совершенно точно было то, что он, отвечавший лично за эвакуацию из Воронежа нескольких военных и гражданских заводов, и успевший провести её в невероятные сроки, имел определённое представление о людях и разбираться в них умел. Или умел заставлять.

— Что нужно для того, чтоб приступить к работе и начать давать результаты? — да, на лишние вопросы размениваться он тоже не станет, это видно.

— Два здания или помещения в шаговой доступности от «Окружного», одно — вблизи железнодорожных путей, на расстоянии до семидесяти метров. В этом случае протезный и фармацевтический цеха приступят к работе в течение шести часов с момента получения площадей, — стараясь не спешить, начал я.

— Обещаешь? — твёрдо и едва ли не зло спросил он.

— Нет, — ответил я тут же, отчего Моргунов едва не отпрыгнул дальше, и даже со стороны Царёва донёсся какой-то странный звук, похожий, как если человек со сломанной когда-то и криво сросшейся носовой перегородкой резко втягивает воздух. — Обещают и даже торжественно клянутся тогда, когда в достижении результата есть сомнения, обоснованные или нет. Я не обещаю, Владимир Дмитриевич. Я гарантирую.

У Никитина, кажется, чуть дрогнула щека. У меня, в силу опыта двух жизней, явно было больше шансов угадать мимику лучше, чем у Вани Николина, но этого сильного, хоть и смертельно замотанного человека я видел впервые в жизни, и рисковать с прогнозами не стал.

— С вокзалом что? — тем же тоном спросил он.

— До госпиталя от ближайшей станции два с лишним километра. Каждая погрузка-разгрузка тяжелых раненых может стать для них последней. Я понимаю, что здесь не Тамбов, и с фронта через три-пять часов после ранения никого не привезут, потому что до фронтов значительно дальше. Но рисковать теми, кто добрался в коме, без сознания, в бреду и горячке до спасительного Куйбышева, я не хочу и не имею права. Поэтому здесь будет система воздушной транспортировки, обеспечивающая бережную выгрузку ранбольных, практически исключающая тряску.

Нет, правильно я не стал пытаться читать его эмоции. Этот человек явно не просто так занимал высокие партийные посты в Орловской, Курской, Воронежской областях, а теперь и здесь. Скрывать, не показывать то, о чём думал, он умел отлично.

— Зачем? Кроме того, что это поможет сберечь двух-трёх прибывших уже при смерти, — ни тон, ни выражение лица не поменялись. Рационально, очень рационально было сказано. Почти не по-человечески. Но понять можно было и его: тут заводы и фабрики стоят на путях, приступают к выпуску продукции не имея крыш и стен, в чистом, почитай, поле — и вдруг какому-то наглому пареньку нужно здание у самой железной дороги!

— Один-два с каждого эшелона — это минус одно-два отделения Красной Армии в сутки, — чувствуя, что говорю его же тоном, ответил я. — За две недели это целая рота санитарных потерь. Которых можно и нужно было бы избежать.

Взгляды слева и справа, нацеленные прямо на меня, я ощущал просто физически. И если со стороны лысого это чувствовалось странно-липким и влажным прикосновением, будто протёрли не самой чистой тряпкой, которой до этого убирали со столов, то справа к щеке будто лезвие прижалось. Но по сравнению со взглядом, что сверлил мне лобную кость, они были не тяжелее, чем тень летнего облачка. Этот, встречный, был похож на пристальный взгляд чёрных провалов двух пулемётных стволов. Из которых не следовало ждать ничего хорошего.

— И это гарантируешь? — голос, до этой поры чуть сипловатый баритон, теперь скрипел, как неживой, как блоки и тали той самой Тамбовской Николиной карусели. В эффективности которой у меня сомнений не было.

— При тех исходных, что были раньше — да, — кивнул я.

— Чётче, — скрип стал ещё глуше, ещё опаснее.

— Здание не дальше семидесяти метров от путей. Штат хирургов и среднего медперсонала. Централизованное снабжение.

— И?.. — он явно ждал ещё чего-то.

— Это всё.

Часы, большие, с шестиугольным циферблатом, тикали оглушительно. Справа сопел носом чекист, слева как-то астматически присвистывал на выдохе партиец.

— И в области будут показатели, как в Тамбове? — Никитин чуть склонил голову к правому плечу.

— Нет. Но у «триста пятьдесят восьмого» эвакуационного Куйбышева показатели будут, как у тамбовского «четырёхсотого», — ответил я.

— Ловко говоришь. Здания будут завтра к восьми утра. Через семь дней жду цифры. Это всё? — он покосился на часы. Мне было видно, что до финала нашей аудиенции оставалось полторы минуты.

— Если есть возможность — в кураторы кого-то из ваших подчинённых, Владимир Дмитриевич, с полномочиями. Чтобы по мелким задачам не занимать вашего времени. И для общего партийного руководства, — не моргнув добавил я, не обращая внимания на то, как резво развернулся Моргунов, всем лицом показывая нам с Сашей, что пора освобождать кабинет.

Правый глаз первого человека целой области, руководителя «запасной столицы», стал чуть у́же левого. Он явно был куда опытнее и меня, и остальных здесь. И понимал прекрасно, что если я стану ошибаться или зарываться, его человек увидит это быстро. А если я вдруг не наврал — то те результаты, о которых мы сейчас говорили, будут достигнуты не просто каким-то залётным молодым врачом из Тамбова, а под чутким партийным руководством. Здешним, Куйбышевским.

Товарищ Никитин поднял трубку ближайшего аппарата, не сводя с меня глаз, и сказал в неё:

— За «Окружным» закрепить Игнатова. Через неделю Николина ко мне, во второй половине дня, на двадцать минут.

Он положил трубку, беря в правую руку авторучку, а левой пододвигая ближе лист со столбцами каких-то цифр.

— Семь дней, Иван. Здания будут завтра. С Игнатовым будешь на связи днём и ночью, он сотрудник опытный, ответственный. Если по показателям не сойдёмся через неделю — училище твоё и эти всякие цеха́ ваши делать станут другие. Которые не гарантируют. Время такое: говорить все могут, а нужно не говорить, а работать, много и усердно работать. Болтуны уезжают на карьер. Свободны.

Моргунова выдуло за дверь, кажется, даже за закрытую. Царёв хмуро придерживал створку, глядя на меня без радости.

— Служу Советскому Союзу! — кивнул я, в очередной раз повторив самую главную фразу, мантру, молитву этого времени.

Понимая как никогда ясно и её истинное значение, и то, что на ошибку права не имел.

— Где транспорт⁈ На чём вести⁈ — надрывалась женщина в косынке. Руки которой были в крови по самые плечи.

— Да не голоси ты на меня, баба! Откуль мне-то знать⁈ — орал на неё приземистый мужичок в телогрейке и фуражке железнодорожника.

— А кто, мать твою, знать должен⁉ — едва не плакала она. — В Сызрани оставили треть, остальных не взяли, говорят, мы покойников не лечим! Мы будто лечим⁈

— Ну нету подвод, милая, нету! — уже тише отвечал ей невысокий.

— Саш, на телефон. Все машины, какие найдёшь, сюда. Тулупы, полушубки, одеяла — всё, что будет. Помёрзнут бойцы — пневмония и смерть. И узнай, кто должен был встречать этот эшелон, — на бегу крикнул я Царёву.

— Принял, — бросил он и свернул в сторону того здания, куда ушёл Игнатов.

— Земляк, найди людей, разберите вон тот штабель — на него выгрузим. Нельзя им на земле лежать, — подбегая к вагону, велел я приземистому.

— А ты кто таков, чтоб тут… — начал было он.

— Выполнять! — рявкнул я, чудом не сопроводив команду другими словами, что так и рвались наружу вместе с паром изо рта. Потому что увидел в вагоне работу. Много работы.

В госпитальной столовой нам выделили дальний от входа стол, у окна. Он очень походил по расположению на тот, за каким сидели в «четырёхсотом», но с непривычки было трудно — всё время хотелось смотреть в окна, не заложенные до середины мешками с землёй, на улицу, во двор госпиталя, укрытый чистым белым снегом, где росли нарядные ёлочки. Тут не бомбили и не стреляли по окнам. Мы отвыкли от этого.

Сидели с Оксаной, Колей, Сашей Царёвым и Василием Петровичем, который от предложения пообедать не отказался. Борщ, если мне не врали глаза и язык, был тот самый, фирменный, Плетнёвский.

— Удивил, Ваня, удивил. И порадовал, — Игнатов кушал. Не ел, не обедал, не хлебал тот борщ ложкой, хотя технически подходило всё сказанное. К лицу его только как-то не шло. Посадкой головы и взглядом он вдруг остро напомнил того Владимира Николаевича, таинственного бригадного врача, о котором никто, кроме Березина, ничего не знал, а тот не рассказывал.

Я, в отличие от «секретаря», именно что хлебал борщ. И мне было не важно, хлюпал я при этом, чавкал, отдувался или фыркал. И даже то, что кулинарный шедевр товарища Плетнёвой казался почти безвкусным, не особенно тревожило. То, что из ста пятидесяти двух до «Окружного» с пульсом довезли сто тридцать четыре, волновало куда сильнее. И это, в отличие от Игнатова, меня порадовать никак не могло.

— А правда, что после контузии бывает выборочная глухота, Оксана Павловна? — поинтересовался он у жены, поняв, что от меня ответа не дождётся.

— Не, брехня! Да, конечно! — хором ответили Коля и Окся. Переглянулись и тут же исправились:

— То есть да! То есть нет!

Легче не стало, и они перевели чуть виноватые взоры на меня. Чарный вздохнул почти неслышно, жена потупилась, вразрез с образом стальной военврача.

— Прошу прощения, Василий Петрович, — потряс головой, в которой будто бы звякнуло что-то, я. — Не могу согласиться. Не порадовал. Это не работа, это пожар.

— Какой пожар? — взгляд стал острее, хотя и без этого резал.

— Работа, в моём, по крайней мере, понимании — это не тушение огня, который вспыхивает не пойми где и не пойми почему. Работа — это планомерное выполнение трудовой функции.

— Своевременно и эффективно? — чуть прищурил Игнатов правый глаз. Хорошая память. Хотя, а чего я ждал?

— Именно. Квалифицированно, своевременно и эффективно, — кивнул я формулировке учителя, с которой был согласен полностью. — Когда приходится исправлять чужие ошибки — это не работа. Когда при этом гибнут люди — подсудное дело. По законам военного времени — вообще расстрельное.

Судя по стальным глазам, «секретарь» меня не только понимал, но и был полностью согласен, хоть и без радости. На лицах жены и друга её, радости той, тоже не было. А вот тревога, притом вполне обоснованная, была.

— Боишься, что показатели упадут? — не меняя выражения лица, спросил Игнатов. Я же вздохнул, скрывая чересчур яркое желание выматериться так, как вряд ли стоило бы в первый день на новом месте. Да и вообще.

— Мне, Василий Петрович, я, кхм, рискну показаться излишне резким… — подбирать слова становилось всё труднее. Особенно если вспоминать последнюю машину, в которой ехали в морг бойцы не под тулупами и одеялами, а под брезентом. — Но мне трижды наплевать на все на свете показатели. На социалистические соревнования и, я извиняюсь, даже на директивы и прочие ценные указания старших товарищей, которые решили мерить цифрами то, что я так мерить не хочу, не могу и не буду.

Тревога на лицах Коли и Оксаны стала критичной. Даже на вечно хмурой физиономии Чарного светилось что-то, близкое к ужасу. Говорить такие вещи куратору от обкома было наверняка смертельно опасно и так же глупо, но остановиться я уже не мог.

— Я не против статистики и учёта, они нужны для порядка, без науки больших цифр не добиться больших результатов. Но я к этой науке и близко быть не хочу!

Сдерживаться от крика было тяжело, как никогда.

— Мы сегодня все стали свидетелями того, что бывает, когда один начальник решает, сам, или исполняя волю вышестоящего начальства, кому жить, а кому замёрзнуть насмерть! Не под огнём врага, не под бомбами, не в лесу, а в глубоком тылу, на родной земле! Восемнадцать человек, ещё три часа назад хреново, но дышавших, миновавших живыми Рязань, Пензу и даже, мать её, Сызрань, приехали в Куйбышев, чтоб умереть⁈

Оксана положила ладонь, неожиданно холодную, поверх моей, но я отдёрнул свою, сжимая её в кулак. Не заметив, как согнулась и добела прищемила кожу на пальце алюминиевая ложка. И как выходили, тревожно озираясь, из столовой ранбольные и персонал. Проходя мимо четверых мальцевских и его самого, стоявших у дверей с непроницаемыми лицами. Но пока без оружия на виду.

— Тише, Ваня, — предостерегающе поднял ладонь Игнатов.

— Тише, Василий Петрович, вон там! — несло меня, и я махнул рукой в направлении морга. — Вот там тихо и с точки зрения результатов всё просто великолепно! Предсказуемо и достижимо! И все в едином порыве! Лежат!

— Молчать, товарищ военврач второго ранга! — лязгнул голос «секретаря» вполне по-березински.

— И молчать — это к ним же! — не мог остановиться я. — Из-за одного исполнительного кретина восемнадцать человек замолчали навсегда, а он, сука, об этом вряд ли подумал и даже вряд ли узнает!

— Да заткнись ты! — ладонь, которая при знакомстве показалась мне твёрдой, как полено, не обманула ожиданий, лязгнув по столу так, что подпрыгнуло всё — и посуда на нём, и Коля с Оксаной вокруг него. — Прекратить истерику!

Мы смотрели друг на друга с яростью, так, как надо было смотреть на врага. И только эта мысль будто окатила ледяной водой, возвращая разум.

— Так, ладно, брэк, товарищи, — Мальцев, усевшийся напротив Царёва, говорил тихо, но весомо. — В том, что случилось на путях, вины твоей, Ваня, нет и быть не может. Угадать, куда и когда придёт эшелон, который прошляпили железнодорожники, ты не мог. И ты не убил восемнадцать человек, а спас сто тридцать четыре. Об этом думай. А о том, как впредь подобного не допустить, подумаем мы. Как и о том, чтобы виновные не избежали наказания.

Коля отвернулся. Жена пыталась вытянуть из моих снова сведённых пальцев едва не в узел завязанную ложку, ни на кого, кроме меня, не глядя. Я думал о том, что какой-нибудь стрелочник, пусть даже и зам коменданта, имел все шансы поехать на какой-то здешний карьер. При этом тот, кто устно или по телефону отдал приказ об отправке транспорта к другим вагонам, наверняка останется сухим.

— Включая того, кем был отдан приказ о переброске отведённого для нужд госпиталя транспорта, — добавил, словно подслушав мои мысли, Игнатов. Легче не стало. Но стало, кажется, чуть честнее.

— Всё, выдохнул, — положил я ладони на стол. Только сейчас заметив, что пальцы правой скрючены когтями, а в зале не осталось никого, кроме людей в форме госбезопасности. И ещё каких-то, на которых знаков различия не было.

— Это хорошо, — кивнул Игнатов. — И главное — своевременно. Могло бы и так себе закончиться. И впрямь отправились бы в холодную, статистику выправлять.

Я вскинул глаза на него, как и все за этим столом.

— Серёжа, положи на стол правую руку. Саша, ты тоже. Я сейчас достану из внутреннего кармана бумагу, вы почитаете, вместе или по очереди — не важно. Важно, что прочитанное сейчас же забудете. Всем ясно?

Каждый кивнул, хотя лично мне, к примеру, ясно не было ничего. Два чекиста друг напротив друга положили рядом с тарелками два совершенно одинаковых ТТ. Синхронными жестами, не сводя глаз друг с друга. И только убрав руки, посмотрели на «секретаря», который, как и обещал, собрав всё внимание за столом, потянулся за пазуху.

— Что думаешь, Ваня? — спросил негромко Игнатов.

Он, Саша и Серёга смотрели на одну из открыток с надписью «Рокфеллер Центр». И на подпись от руки внизу кадра: «Тот, чьи идеи принадлежат всему миру, не может жить в клетке одной страны. Признание, защита и миллионы долларов». И почтовый адрес. Здесь, в Куйбышеве, почтамт, до востребования.

— Не ко мне вообще вопрос, — поднял бровь я. — Вы же все и так в курсе, что я про шить и резать. Про то, как сделать, чтоб всякая контра мне в этом не мешала — это вы, товарищи.

— А что идеи принадлежат всему миру? — негромко уточнил «секретарь».

— Ну, раз принадлежат — пусть тогда и пользуется на здоровье, — вскинул глаза на него я. — А перед этим пусть вспомнит, сколько золота запросил за пенициллин для воюющей страны, на которую рухнула вся сила фашистов, перемоловшая сперва к чёртовой матери всю Европу! Да в гробу я видал таких… миролюбивых, с их открыточками.

На величавые и отчаянно хвастливые, как и всё американское, картинки хотелось плюнуть. Едва сдержался.

— А Гордон? — продолжал Игнатов.

— Гордон в театр звал, «с супругой, непременно с супругой» — передразнил я вальяжную манеру разговора английского журналиста с лошадиной мордой и рыбьими глазами. — В друзья, видать, набивается, семьями дружить рассчитывает.

— А ты? — он явно читал меня, как открытую книгу. Или даже букварь, с большими и несложными словами. Только на моём лице наверняка опять превалировали те, каких в букварях, щадя детишек, не пишут.

— А я повторюсь: моё дело — не в этом, — злиться было, как я сам неоднократно говорил, контрпродуктивно. Но очень, очень хотелось. — А ваше — в том, чтоб все эти «друзья», мать их, взялись за руки и запихали себе свои предложения по вербовке советского врача, военврача второго ранга, красного командира, себе в задницу! В обе — и в американскую, и в английскую! И вот такой вот раскорякой пошли лес валить или в шахты, угля давать трудовому народу!

Царёв и Мальцев переглянулись с явным одобрением. Но меня больше беспокоило то, как сошлись брови Игнатова.

— Я рад, что мы с тобой думаем примерно схожим образом, — от его ещё сильнее замедлившегося тона стало прохладно. — И гуманизм твой мне по душе: не к стенке ставить контру, а рационально, на лесоповал или в забой.

Рвавшуюся привычную фразу про то, что гуманизмом в детстве некоторые мальчики занимаются, произнести я не успел.

— Ты, Ваня, представляешь интерес. Серьёзный интерес. К такому фигуранту будут пробовать и уже пробуют подобраться многие и по-разному. С открытками, с приглашениями в театры и кино… И вот так.

Он положил передо мной конверт. Вскрытый.

— На адрес госпиталя пришло, для тебя. Мы проверили. Работа такая, — он не извинялся, он констатировал факт. — Посмотри. Яда нет, это мы тоже проверили.

Я сглотнул. Ну да, интересных фигурантов изучали по-разному. Многих — уже после вскрытия.