Петербург встретил нас низким небом, мокрым снегом и боковым ветром, который добрался до самолёта раньше трапа.

Я посмотрел в иллюминатор на серую полосу аэродрома и впервые за несколько месяцев почувствовал, что всё вокруг устроено правильно.

Небо должно быть серым. Снег — мокрым. Ветер — дуть в лицо человеку, который только что вернулся из страны с павильонами, тёплыми садами и слугами, способными подать чай раньше, чем гость успел понять, что хочет пить.

Дом начинался с традиционной плохой погоды.

— Проснулся? — спросил отец.

Василий уже застегнул пиджак и проверял внутренний карман. Футляра с «Принцем Уэльским» там не было. Красный бриллиант летел в отдельном дорожном сейфе, пристёгнутом к его запястью тонкой защитной цепью. Цепь выглядела декоративной, а вот два охранных контура и метка императорской сокровищницы — нет.

— Я не спал.

— Ты два часа не двигался.

— Восстанавливал силы.

— С закрытыми глазами?

— Так эффективнее.

Отец усмехнулся, но посмотрел на меня внимательнее. Дворцовые лекари разрешили перелёт при условии, что я не стану пользоваться магией, не буду переутомляться и ближайшие дни проведу в покое. Первое условие я намеревался соблюдать. Второе и третье зависели от обстоятельств.

Пока мы ждали трапа, я подключился к сети и проверил почту. И первым же на меня выскочило сообщение от Лены с пометкой «Срочно».

Итак, тема с вакантным местом придворного ювелира получила продолжение. Судя по данным от источников Лены, планировалось провести закрытый отбор. Приложенный список участников я изучил дважды. Потом открыл сведения о неизвестной мастерской, которую рекомендовали трое членов императорской семьи, и не нашёл почти ничего.

Очень странно.

Дом «Орлов и сыновья». Основан восемь лет назад в Варшаве, но лишь в этом году перенёс главную мастерскую в Петербург. Ни одной крупной публичной работы. Ни одного заказа, который объяснял бы рекомендации такого уровня.

А рекомендации там были — моё почтение. От великой княгини Марии Александровны, принца Ольденбургского и управляющего императорскими музеями в Царстве Польском.

Интересная фирма…

Самолёт остановился. За окнами появились два автомобиля Особой канцелярии. Трап подали к передней двери.

Я поднялся, надел пальто и дождался, пока отец проверит замок на сейфе.

— Всё на месте, — сказал я.

— Знаю.

У трапа стоял полковник Крылов.

Он был без формы, в тёмном пальто и шляпе, которую ветер то и дело пытался сорвать с его головы. Рядом дежурили четверо сотрудников Особой канцелярии.

— С возвращением, Александр Васильевич. Василий Фридрихович, — сказал Крылов, пожимая нам руки. — Поздравляю с успешным завершением командировки.

— Спасибо. Надеюсь, вы здесь только ради поздравления.

— Разумеется.

Я подождал.

— И для сопровождения особо ценного камня, — добавил он.

— Вот теперь узнаю Особую канцелярию.

Крылов передал отцу кожаную папку.

— Распоряжение о беспошлинном ввозе личной награды, акт передачи под охрану и подтверждение происхождения. Ваш китайский документ безупречен, но таможня всё равно желает получить документ от нашего ведомства.

— Благодарю, — кивнул я.

— Красный бриллиант, — задумчиво протянул особист. — Таких экземпляров всего несколько в мире, и почти все в королевских или частных коллекциях. Вам нужно усилить меры безопасности, господа.

— Разумеется, — отозвался я. — Мы примем все необходимые меры.

Нас повели по особому коридору. У входа в зал уже собрались журналисты. Да уж, зря я надеялся на тихое возвращение…

Вспыхнули камеры.

— Господа Фаберже! Правда ли, что ваш сын спас наследника Поднебесной?

— Какие награды вы получили?

— Дом Фаберже действительно стал поставщиком Императорского двора Поднебесной?

— Покажете красный бриллиант?

Последний вопрос мне не понравился.

О существовании камня уже знали. Сам факт вручения скрыть было невозможно: церемонию провели перед двором и иностранными представителями. Новости разлетелись быстро, слишком быстро.

Крылов едва заметно повернул голову. Один из его людей сразу отошёл к журналистам.

— Бриллиант находится под государственной охраной, — ответил я. — А наследника спасла его собственная гвардия. Я лишь вовремя оказался на пути одной иглы.

— Вы были ранены?

— Незначительно.

Отец посмотрел на меня.

— Лекари Поднебесной придерживаются другого мнения, — добавил он.

— Значит, журналистам придётся выбрать более интересную версию.

Нас провели внутрь. Дверь закрылась, отрезав от нас представителей СМИ с их камерами, вспышками и микрофонами.

А затем я увидел семью.

Лидия Павловна посмотрела на отца, и все официальные лица вокруг внезапно перестали существовать.

Василий сделал два шага и обнял жену. Лидия Павловна закрыла глаза и вцепилась тонкими пальцами в лацканы его пальто.

Я решил не портить им момент воссоединения и повернулся к Лене.

Сестрица держала в одной руке телефон, в другой — толстую папку с гербом нашего Дома. Денис стоял рядом и выглядел значительно спокойнее невесты.

Лена обняла меня осторожно, стараясь не задеть левое плечо.

— Ты похудел.

— Зато привёз кучу китайских заказов.

— Да, я заметила. Уже пятьдесят два. Нам пора открывать филиал в Поднебесной…

— Ну вот, — улыбнулся я. — Поправлюсь на процентах.

Она отступила и осмотрела меня с головы до ног.

— Ты точно здоров?

— Дворцовые лекари разрешили лететь.

— Это не ответ.

— Для возвращения домой этого достаточно. Я не хотел торчать там лишние недели.

Денис пожал мне руку, потом всё-таки притянул к себе и хлопнул по спине.

— Рад, что ты вернулся, дружище.

— Я тоже. Как Петербург?

— Дервиз всё ещё под следствием, мастерские работают, департамент, вашими молитвами, стоит на месте. Поэтому Двор решил устроить очередное соревнование и снова всех поссорить.

— Значит, ничего не изменилось, — хмыкнул я.

Аллу я заметил не сразу. Точнее, и вовсе не ожидал её увидеть! Она же должна была быть в Неаполе едва ли не до самого Рождества…

Но вот она, из плоти и крови, стояла чуть в отдалении возле окна. Тёмно-зелёное платье, собранные волосы, скромные серьги-гвоздики. Никакой свиты Самойловых, матери или сопровождающей дамы. Только Алла и маленькая дорожная сумка на соседнем кресле.

Я подошёл, не находя подходящих слов.

Она смотрела на меня молча. Сначала на лицо, потом на плечо. Затем снова на лицо.

— Вернулся, — сказала она. — Значит, я успела.

— Как видишь. Так, подожди, — я испытующе уставился на девушку. — Ты специально прилетела в Петербург, чтобы меня встретить.

Она едва заметно улыбнулась.

— Решила совместить приятное с полезным. Рождество на следующей неделе, забыл? Мама прилетит завтра, а я решила полететь на день раньше…

Увидев моё удивление, Алла коротко рассмеялась и обняла меня.

Без демонстративности. Без оглядки на журналистов за дверью. Просто положила ладони мне на спину и на несколько секунд прижалась щекой к груди.

Я почувствовал запах её духов и понял, что действительно вернулся.

Потом она отстранилась.

— Завтра ты расскажешь мне всё.

— Разумеется.

— Не официальную версию для газет.

— Расскажу.

Она кивнула, и этого оказалось достаточно. Нам обоим.

За спиной Лена громко захлопнула папку.

— Семейное воссоединение прекрасно, — объявила она. — Но представитель Двора ждёт нас в соседнем кабинете уже восемнадцать минут. Ещё через две минуты он решит, что Китай научил Фаберже пренебрегать российским церемониалом.

Пришлось идти. Алла оторвалась от меня и, пообещав быть на связи, удалилась к ожидавшему её автомобилю.

А в соседнем кабинете нас и правда ожидал князь Оболенский, помощник управляющего Кабинетом Его Императорского Величества.

Я видел его прежде на нескольких дворцовых приёмах. Сухой мужчина лет шестидесяти, серебряные бакенбарды, безупречный фрак и лицо человека, который родился с уже сложившимся мнением о каждом присутствующем.

На столе лежала папка с гербом императорского Двора.

Оболенский поздравил отца с китайским успехом, меня — с выздоровлением, Дом — с новым статусом. Все три поздравления заняли меньше минуты.

— Теперь о причине моего присутствия, — сказал он.

— Вот и закончилась приятная часть, — заметил я.

Бакенбарды Оболенского не дрогнули.

— Его Императорское Величество принял решение окончательно определить Дом, который получит преимущественное право на личные ювелирные и артефактные заказы правящей семьи.

— Насколько преимущественное? — спросила Лена.

— Полное, если в особом случае государь не распорядится иначе.

Это меняло многое.

Статус поставщика означал почёт, доступ и поток заказов. Главный придворный Дом получал влияние на вкус двора, государственные коллекции, церемониальные подарки и работу с камнями, которые обычный мастер видел только на фотографиях.

А ещё — право ежедневно иметь дело с людьми, способными изменить замысел после завершения работы, поскольку новый оттенок эмали приснился троюродной тётке великой княгини.

Я всё же предпочитал состоятельных клиентов. Они хотя бы иногда помнили, что платят за результат, а не за возможность руководить процессом.

— Участие добровольное? — спросил я.

— Разумеется.

— Тогда…

Лена наступила мне на ботинок. Не сильно. Но намёк я понял.

— Дом Фаберже благодарен за приглашение, — сказала она. — Мы внимательно изучим условия.

Оболенский перевёл взгляд с неё на меня.

— Отказ не повлияет на уже имеющиеся у Дома договоры и статусы. Однако следующее назначение, предположительно, состоится не ранее чем через десять лет.

Помощник управляющего открыл папку.

Внутри находились правила, график, список участников и запечатанный конверт с первым заданием. Восемь Домов. Три российских, четыре европейских и «Орлов и сыновья», которые по документам уже считались петербургскими.

— От каждого участника требуется назвать старшего мастера, претендующего на придворный статус, — продолжил Оболенский. — Именно он будет нести личную ответственность за итоговые решения. Помощники и члены Дома могут участвовать в работе, но не заменять его на испытаниях.

— Кого вы ожидаете увидеть от Фаберже? — спросил я.

— Решение принадлежит Дому.

Он произнёс это слишком ровно.

— Но?

Оболенский посмотрел на отца.

— Его Величество помнит работы Василия Фридриховича. Некоторые из них до сих пор находятся в коллекции императорской семьи.

Отец не изменился в лице. Только большой палец его правой руки провёл по краю папки.

— Значит, старшим мастером будет Василий Фридрихович, — сказала Лена.

— Мы ещё не обсуждали, — возразил отец.

— Формальное согласие необходимо передать до завтрашнего полудня, — сообщил Оболенский. — Первое испытание состоится через пять дней.

— Что требуется изготовить? — спросил я.

— Узнаете после вскрытия конверта. Все участники получили одинаковое задание. До официальной подачи запрещены публичные заявления о его содержании.

Оболенский поднялся.

— Ещё раз поздравляю с возвращением. Его Величество высоко оценил отзыв императора Поднебесной о Доме Фаберже. Полагаю, он будет учтён. Но победы не гарантирует.

Отец пожал ему руку на прощание, и Оболенский удалился.

После ухода представителя в кабинете стало тихо. Лена первой потянулась к запечатанному конверту.

Василий накрыл его ладонью.

— Дома. Здесь за стеной журналисты, сотрудники аэропорта и половина Особой канцелярии.

Крылов, стоявший у окна, поднял бровь.

— Только четверть.

— Тем не менее. Лучше ознакомиться в спокойной обстановке.

Красный бриллиант тем временем проходил оформление.

Таможенный инспектор сверил номер футляра, китайскую грамоту, перевод, акт Особой канцелярии и паспорт отца. Затем вызвал эксперта Пробирной палаты. Эксперт проверил печати и попросил открыть сейф.

— Нет, — сказал отец.

— Василий Фридрихович, я обязан убедиться, что внутри находится именно заявленный камень.

— Внутри находится личный дар наследника Поднебесной моему сыну. Печати императорской сокровищницы целы. Вот акт осмотра перед вылетом.

— Российские правила требуют визуальной сверки.

— Тогда пригласите уполномоченного представителя Императорского двора и подготовьте защищённое помещение.

Инспектор посмотрел на Крылова. Крылов — на инспектора.

— Помещение готово, — сказал полковник.

Нас провели в комнату без окон. Внутри стояли металлический стол, две лампы и камера. Присутствовали отец, я, Крылов, эксперт и инспектор. Каждый расписался в журнале.

Василий снял первую защитную нить. Затем вторую. Приложил палец к замку.

Крышка открылась.

Красный бриллиант лежал на чёрном бархате.

Два карата. Овальная огранка. Чистота, какая редко встречается при естественном происхождении. Под белой лампой камень вспыхнул густым красным светом, словно внутри на мгновение открылась тонкая трещина в другое, значительно более горячее место.

Эксперт наклонился ближе, намереваясь взять камень…

— Для сверки достаточно внешнего осмотра, — напомнил Крылов. — С учётом количества предоставленных бумаг.

Инспектор сделал запись. Эксперт поставил подпись. Отец закрыл футляр и восстановил охранные нити.

Я заметил, что камера продолжала работать ещё несколько секунд после закрытия крышки.

А мы наконец-то могли поехать домой.

Марья Ивановна встретила нас в прихожей.

Она дала отцу снять пальто, обняла его, всплакнула, тут же рассердилась на собственные слёзы и переключилась на меня.

— Господи, что ж они с вами сделали-то, ироды заморские⁈

— Наградили.

— Рёбра можно пересчитать через рубашку…

Впрочем, домоправительница собиралась исправить это как можно скорее.

На столе уже стояли борщ, пироги, запечённое мясо и три салата. Китайские лекари составили для меня особый рацион: рисовая каша, чёрная курица, корень астрагала, финики ухабе и тёплые отвары. Марья Ивановна изучила рекомендации и решила, что они ничего не понимают в восстановлении сил взрослого русского мужчины.

— Сначала борщ, — сказала она. — Потом всё остальное.

— Мне нельзя жирное.

— Я подала нежирную сметану! — оскорбилась женщина.

Спорить с китайскими лекарями было опасно для здоровья. С Марьей Ивановной — для жизни.

Мы сели. Впервые за месяцы вокруг звучала сплошь русская речь. Лидия Павловна держала отца за руку под столом. Лена одновременно ела, листала список китайских заказов и отвечала на сообщения. Денис отнял у неё телефон и положил экраном вниз.

— У тебя отпуск, — сказал он.

— У меня пятьдесят два клиента, конкурс и свадьба через семь недель!

Я отложил ложку.

— Через сколько?

— Семь недель.

— Вы определились с датой?

— Пока вы создавали реликвии и спасали наследников, здесь тоже шла жизнь.

— Где решили?

Денис улыбнулся.

— Венчание в нашей домовой церкви, а потом приём в новом павильоне в Левашово.

Мы с Василием удивлённо переглянулись.

— Каком ещё новом павильоне?

— Это долгая история…

— Короткая, — возразила Лена. — Старый зимний сад пришёл в негодность, да и не вместит всех приглашённых. Мы решили поставить временный стеклянный павильон.

— «Мы» — это кто?

— Я, мама, архитектор и триста двадцать гостей, которые будут за это благодарны.

— Триста двадцать гостей ничего не решали, — сказал Денис. — Их просто пригласили.

— И половина уже сообщила, с кем желает сидеть, а с кем не желает находиться в одном здании.

— Здание стеклянное, — заметил я. — При необходимости часть гостей можно оставить снаружи.

Лена бросила в меня салфеткой.

— Я имел в виду, что пространство сада тоже можно использовать с пользой, вот и всё! — Я поймал салфетку и уставился на Лену. Сестрица посмотрела на меня, как на врага человечества, решив, что я своими идеями угрожаю испортить её свадьбу. Так что я решил помалкивать. На всякий случай.

Когда обед был закончен, и девушки Марьи Ивановны подали чай, отец поднялся и взял с каминной полки конверт.

— Сейчас узнаем первое задание, — сказал он, взяв канцелярский нож. — И стоит ли бороться за главный приз…

Отец разрезал конверт и вытряхнул на стол три листа плотной бумаги. Лена отодвинула чайник, опасаясь, что напиток может попасть на страницы.

Василий молча прочитал первый лист и передал его мне.

— Что скажешь?

Формулировка занимала половину страницы. Остальное ушло на печати и предупреждение о неразглашении.

— «Право на имя», — прочитал я вслух. — Каждый Дом должен представить предмет, подтверждающий непрерывность его ювелирной и артефактной традиции. Работа обязана соединять прошлое Дома, его настоящее мастерство и то, что он способен предложить императорской семье в будущем.

— Красиво, — заметил Денис. — И совершенно непонятно.

— Всё понятно, — возразила Лена. — Нужно показать старую вещь, переделанную сейчас.

— Тогда победит Дом с самым дорогим старьём, — сказал я.

Разрешалось использовать старое изделие или создать новое. Однако все изменения следовало зафиксировать.

Срок давали драконовский — две недели.

Старший мастер обязан лично выбрать изделие и провести демонстрацию. Участие помощников допускалось, но они не должны были подменять претендента.

Я вернул бумаги отцу и улыбнулся.

— Замечу, что это задание словно составлено специально для нас.

Прекрасное прошлое долго служило памятником над могилой нашего семейного дела. Теперь Дом ожил, но лучшие современные работы связывали прежде всего со мной. Так уж вышло, что новая, современная глава Дома Фаберже, открылась именно после моего возвращения из Швейцарии. И многие связывали эти перемены именно с моим появлением.

Я же ни в какую не хотел становиться придворным ювелиром императорской семьи. Для меня это было… скучно. Слишком много регламентов, церемониала и рисков. Побыть приглашённым мастером — пожалуйста. Но провести вторую молодость лишь во дворце… Нет, планов на эту жизнь у меня было ещё слишком много.

А вот Василию такой пост хорошо бы подошёл. Я видел, что операционная деятельность в фирме начала его утомлять. Ему хотелось не столько покоя, сколько понятной и прогнозируемой жизни. И плановые заказы императорского Двора вполне могли бы вписаться в этот план.

— В списке девять участников, — сказала Лена, изучая третий лист. — Болин, Осипов, Бельский, французы Картье и Фализ, швейцарцы Патек и Шопар, мы и эти Орловы.

— Варшавские петербуржцы, — уточнил я.

— Уже петербургские. Регистрацию изменили три месяца назад. Старшим мастером заявлен Григорий Андреевич Орлов.

— Знакомое имя? — спросил отец. — Удивительно, но раньше я его не слышал.

— Я тоже не в курсе, — отозвалась Лена. — Но у него рекомендации от людей, которые редко ставят подписи из вежливости.

Сестра перелистнула бумаги ещё раз.

— Формальное согласие нужно отправить завтра до полудня. Я подготовлю документы на тебя.

— Нет, — сказал Василий.

Лена замерла.

— Что — нет?

— Ты ничего не будешь готовить, пока мы не решим, участвуем ли вообще.

— Папа, следующее назначение состоится через десять лет.

— Я слышал Оболенского, — сухо отозвался Василий.

— Тогда в чём вопрос?

Отец сложил листы и выровнял края. Так он выигрывал время на размышление.

— В том, нужен ли нашему Дому придворный статус настолько, чтобы тратить время на конкурсную борьбу.

— Нужен, — ответила Лена.

— Тебе?

— Дому.

— У Дома есть несколько голосов, — возразил отец. — Быть может, сначала ты выслушаешь всех?

Лидия Павловна промолчала. Денис семейные решения Фаберже оставлял самим Фаберже.

Отец посмотрел на меня.

— А ты что скажешь, Саша?

— Скажу, что придворным ювелиром точно быть не хочу.

Лена закатила глаза.

— Тебя никто и не спрашивает. Мы же говорим о папе!

Я не выдержал и позволил себе театрально вздохнуть.

— Тогда почему все смотрят на меня?

— Потому что, — спокойно произнёс отец, — Двор приглашает Василия Фаберже, но, полагаю, ожидает увидеть работу его сына.

Вот оно. Не страх поражения. Отец боялся победить чужими руками.

Я отодвинул чашку с остывшим чаем. После китайского зелёного наш чёрный с чабрецом казался и не чаем вовсе. Но мне он нравился гораздо больше.

— Артефакты в Поднебесной мы делали вместе, — напомнил я. — И ты был старшим мастером.

— Да, но проекты были твоими. И «Сингулярность», и драконье яйцо ещё раньше. Ты вдохнул новую жизнь в наши работы, и я думаю, что сейчас на конкурсе от нас ожидают того же. Твоего стиля, твоего видения.

Что ж, в чём-то он был прав, и всё же Василий излишне скромничал. Он — Грандмастер Девятого ранга, человек с собственным впечатляющим списком уникальных артефактов. Да, я был более смелым в проектах и не боялся пробовать новое, но именно Василий доводил до ума все мои самые безумные идеи.

Семья напряжённо ждала моего ответа.

— Хорошо, — наконец, сказал я. — Я не хочу становиться главным придворным мастером. Мне хватает собственных заказчиков и проектов. Но если место получишь ты, отец, я буду работать рядом и помогать всем, чем смогу.

Отец медленно провёл пальцем по краю конверта.

— А если проиграем?

— Значит, потратим несколько дней на какую-нибудь полезную вещицу, которую затем выгодно продадим, а заодно узнаем, кто сильнее нас. Мастерская в любом случае никуда не денется.

Лидия Павловна положила ладонь поверх руки отца.

— Вася, ты хотел вернуть своё имя задолго до того, как Саша вернулся домой.

Василий посмотрел на неё, потом на гербовую бумагу.

— Хорошо, — сказал он. — Раз Двор желает видеть нас среди участников, не смею его разочаровывать.

Лена уже потянулась за телефоном.

— Я отправлю согласие.

— Завтра утром, — остановил её отец. — Нужно всё как следует обдумать.

После обеда мы спустились в семейный архив.

Он занимал две отдельные комнаты, пах бумагой, пылью, металлом и старой древесиной. Здесь хранились эскизы, книги заказов, фотографии, пробные отливки и вещи, которые не заслуживали места в витринах, но рука не поднималась их выбросить.

— Нужна вещь твоего авторства, — сказал я. — Не самая дорогая и не самая известная.

Первой мы нашли золотую табакерку с сапфировой крышкой. Техника была чистой, замок закрывался мягко. Но о будущем она ничего не говорила. Разве что обещала императорской семье надёжное хранение табака.

Потом попался незаконченный браслет: платиновая сетка, бриллиантовые перемычки и семь пустых гнёзд. Отец отложил его, когда у Дома закончились деньги на камни.

— Сильный образ, — сказала Лена. — Мы завершаем то, что не смогли закончить во время упадка.

— И превращаем дорогую заготовку в лозунг, — отозвался я. — А комиссия спросит, почему сетка тянет энергию влево.

Василий осмотрел браслет через лупу.

— Потому что я ошибся в расчёте.

Он без сожаления отправил браслет на переплавку. Старые ошибки полезно помнить, но не обязательно возвращаться и исправлять их все.

Мы перебрали портсигар, серьги без центральных камней и часы с инкрустированным циферблатом. Ни один предмет не подходил.

На дне последнего шкафа стояла плоская коробка без номера. Я снял её, сдул пыль и увидел на крышке выцветшую надпись отцовской рукой: «Серебро. Брак».

Внутри лежала брошь в виде восьмиконечной звезды.

Я узнал её сразу.

Серебряные лучи потемнели, маленький горный хрусталь в центре помутнел, одна из внутренних пластин перекосилась. На обороте сохранилась крышка с двумя разными рядами винтов. Первый поставил отец. Второй — я.

— Полярная звезда, — сказала Лена. — Никогда её не видела.

— И не должна была.

Василий взял брошь и повернул к свету.

Он изготовил её незадолго до краха мастерской. При касании центрального камня один из лучей должен был указывать на север.

Механизм проработал три дня. Потом внутренняя пластина треснула.

Отец бросил брошь в ящик, а Саша в четырнадцать лет решил, что взрослые склонны слишком быстро сдаваться.

— Ты полез внутрь обычной отвёрткой, — напомнил Василий.

— Другой у меня не было.

— Поэтому ты сорвал три винта.

— Зато механизм заработал.

— На два часа. И показывал на кухню.

Я пожал плечами.

— Что поделать, был голоден…

Лена рассмеялась. Отец провёл ногтем по царапине, за которую Александр когда-то получил первую лекцию о разнице между смелостью и самоуверенностью. Понадобилась ещё одна жизнь, чтобы я её оценил.

— Подходит, — сказал я.

— Это брак!

— Это твоя работа, моя первая попытка её исправить и десять лет семейной истории между ними. Прошлое, настоящее и будущее уже на месте. Осталось заставить их работать вместе.

Василий перевернул брошь.

— Если заменить корпус, пластину и центральный камень, от старой вещи останется лишь форма и первоначальный замысел…

— Не будем менять корпус, — предложил я. — Просто обновим. Усилим изнутри. Трещину сохраним, но снимем нагрузку.

Василий хмыкнул и снова коснулся центрального хрусталя.

— Север сам по себе — это слишком просто.

— Тогда пусть показывает направление, даже если владелец оказался там, где привычные ориентиры не работают.

— Магнитные помехи, чужие контуры, закрытое помещение?

— И потеря семейного источника. Сделаем три уровня: земное поле, положение солнца и привязка к Полярной звезде. Если один канал заглушён, включается следующий.

Василий уже не спорил. Он считал.

— Серебряный корпус не выдержит три контура.

— Выдержит, если основную нагрузку перенести на внутреннее кольцо. Добавим белое золото.

Отец кивнул каким-то своим мыслям и положил брошь в коробку.

— Несём наверх.

Так прошлое Дома Фаберже покинуло ящик с надписью «Брак» и снова отправилось в мастерскую.

Работу мы начали в тот же день.

Отец закрепил брошь на кожаной подушке и снял заднюю крышку. Я стоял рядом, но к инструменту не тянулся. Старшим мастером был Василий, а я — лишь подмастерьем.

Под крышкой обнаружилось семейное сотрудничество, которое лучше не показывать реставраторам. Отцовские каналы были тонкими и точными. Сашины пересекали две перемычки и держались на припое для столовых приборов.

— Теперь я понимаю, почему она показывала на кухню, — усмехнулся Василий.

— Видишь? Даже в четырнадцать лет я мыслил системно.

Он вынул треснувшую пластину. Корпус всё же сохранил прочность. Вещь просто десять лет ждала, пока мы перестанем требовать от неё невозможного.

Я рассчитал внутреннее кольцо. Василий изменил толщину с трёх десятых миллиметра до двух с половиной.

— Не хватит жёсткости, — заметил я.

— Хватит. Ты считаешь кольцо отдельно от корпуса.

— Потому что старое серебро нельзя включать в силовую схему.

— Можно, если нагрузка распределяется по восьми лучам, а не по центру.

К вечеру мы вырезали восковую модель кольца. Старую трещину решили заполнить прозрачной эмалью, не скрывая её.

— Комиссия спросит, почему мы не исправили дефект, — сказала Лена, заглянувшая в мастерскую с папкой свадебных смет.

— Потому что исправить прошлое нельзя, — ответил отец. — Можно сделать так, чтобы оно больше не разрушало настоящее.

Сестра замолчала и записала фразу в телефон, а потом положила рядом со мной лист с тремя вариантами стеклянного павильона.

— Выбери крышу.

— Я занят, дорогая.

— Я тоже. Но если выбрать неправильно, триста двадцать человек окажутся под мокрым снегом.

Я всё же мельком пробежался взглядом по эскизам и указал на последний.

— Третий вариант. У него нормальное распределение нагрузки.

— А первый красивее.

— Тогда зачем спрашивала?

— Эх, всегда ты так… Но безопасность важнее. Берём третий.

Лена забрала листы и ушла, а мы с отцом вернулись к броши.

Первый пробный контур замкнулся ближе к девяти вечера. Центральный хрусталь едва заметно засветился. Один из лучей дрогнул, повернулся и уверенно указал не на север, а на буфетную.

Причину нашли быстро. Старый припой сохранил остаточную привязку к моему детскому контуру. Брошь помнила направление лучше, чем назначение.

— Придётся снять твои линии, — сказал Василий.

Я покачал головой.

— Тогда исчезнет настоящее задание. Мы получим твою старую работу с новым механизмом.

— Предлагаешь оставить ошибку?

— Предлагаю использовать. Пусть мой контур не задаёт направление, а сравнивает три показания. Он и раньше искал самый сильный отклик. Просто единственным сильным откликом была кухня.

Отец помолчал, затем подвинул мне резец.

— Показывай.

Это было первое решение в конкурсной работе, которое он отдал мне. Именно моя старая ошибка, точнее, ошибка Саши, подходила для задачи.

А на следующее утро прибыл князь Оболенский.

— Не один, — шепнула Марья Ивановна. — С ним господин из Императорских музеев и аж четыре человека охраны. Я их в синюю гостиную провела. Кормить?

— Сначала выясним, зачем приехали.

— Так одно другому не мешает…

В синей гостиной нас ожидали Оболенский и директор Императорских музеев Аркадий Сергеевич Вяземский. На низком столике стоял закрытый кожаный портфель. Двое охранников остались в коридоре, ещё двое — на улице у автомобиля.

Лена появилась через минуту, вышла и Лидия Павловна, удивлённая столь неожиданным визитом.

— Просим простить за срочность, — сказал Оболенский. — Но вопрос возник только сегодня и требует немедленного согласования.

— Если речь о конкурсе, то согласие уже направлено в ваше ведомство, — ответил отец.

— Боюсь, сегодня я здесь по другому поводу.

Вяземский достал из портфеля какие-то планы и чертежи.

— Через три недели в Михайловском дворце открывается выставка «Сокровища Российской империи», — сказал он. — Подготовка идёт с весны. Впервые в одной экспозиции будут представлены редкие самоцветы императорской семьи и предметы из частных собраний аристократических Домов.

Он перечислил алмазную подвеску великой княгини, сапфир Юсуповых и изумрудную печать Строгановых. Обычно их не показывали публике.

— Императорская семья поставлена в известность, что вы получили в Поднебесной красный бриллиант «Принц Уэльский», — продолжил Оболенский. — Как личный дар правящего Дома за спасение наследника. И Его Императорское Величество просит вашего разрешения включить бриллиант в экспозицию.

Вяземский развернул план главного зала. В самом центре была отмечена отдельная круглая витрина.

— Такого бриллианта в российских собраниях нет. История его вручения уже известна публике, спасибо журналистам. Камень свидетельствует и об отношениях двух императорских Домов. Государь желал бы сделать его центральным элементом в этом зале… И, разумеется, на табличке будет указано, что бриллиант принадлежит частной коллекции Дома Фаберже.

Вот теперь я окончательно понял смысл предложения.

До сих пор Фаберже стояли по другую сторону музейных витрин. Мы создавали сокровища для великих князей и богатейших семей. Теперь личная драгоценность нашего Дома должна была оказаться рядом с их фамильными камнями.

Что ещё забавнее, предложение поступило в день начала борьбы за место придворного ювелира.

— Какие меры безопасности вы готовы обеспечить? — спросил отец.

Вяземский явно ждал вопроса. Он перелистнул страницу.

— Отдельная артефактная витрина из зачарованного кварца. Три независимых сигнальных контура. Постоянный пост сотрудников императорской службы безопасности. Доступ по трём ключам, которые будут храниться у разных лиц…

— А страховое покрытие? — спросила Лена, умевшая очень хорошо считать, когда того требовало дело.

— Государственная гарантия полной стоимости.

— Какой именно стоимости?

Вяземский поправил очки.

— Оценочная комиссия пока не пришла к единому мнению…

— То есть полной стоимости, которую никто не способен назвать, — не унималась сестрица.

— Речь идёт об уникальном камне.

— Именно поэтому я уточняю. Он бесценен для нашей семьи.

Пока они обсуждали деньги, я изучал схему витрины. Защита выглядела серьёзно. И слишком стандартно. Три контура прекрасно останавливали грубую силу, но проходили через общий распределитель. Если он выйдет из строя, витрина останется запертой физически, зато перестанет сообщать, что с ней делают.

— Я соглашусь при нескольких условиях, — сказал я.

Все посмотрели на меня.

— Витрину и её защитные контуры проверим мы с отцом. Я лично доставлю камень и помещу его внутрь. Извлечь бриллиант можно будет только при одновременном присутствии представителя музея, Особой канцелярии и одного из Фаберже.

— Но это усложнит обслуживание экспозиции… — заметил Вяземский.

— Камень в обслуживании не нуждается. Ни кормить, ни выгуливать, даже пыль с него можно не вытирать.

Отец кашлянул, скрывая улыбку.

— Также я сохраняю право снять бриллиант с выставки в любой момент, — продолжил я.

Оболенский посмотрел на директора музеев.

— Условия разумны.

Вяземскому это явно представлялось иначе, но спорить с помощником управляющего Кабинетом Его Величества он не стал. Судя по всему, им требовалось любой ценой получить наше бриллиант для экспозиции.

— Что ж, мы внесём условия в договор.

— После чего документ изучит наш поверенный, — добавила Лена.

— Разумеется.

Оболенский поднялся.

— Государь признателен за ваше согласие, Александр Васильевич. Для Дома Фаберже это также важное признание.

— Я понимаю.

Именно поэтому отказаться было трудно.

Михайловский дворец встречал немногочисленных посетителей строительными лесами, криками и руганью рабочих.

Одно из владений императорской семьи как раз заканчивали реставрировать, и отпраздновать окончание ремонтных работ, как я понял, решили открытием выставки. Судя по волнению в глазах прораба, времени оставалось впритык.

До открытия выставки оставалось три недели, и обновлённые парадные залы уже вовсю готовили. В главном зале уже стояли пустые постаменты, вдоль стен тянулись защитные линии артефактных проводов и традиционных сигнализаций, а кое-где на полу лежали листы плотного картона. Позолоту, паркет и нервы дворцовых служащих следовало беречь одинаково тщательно.

Нас сопровождали Вяземский, двое сотрудников Особой канцелярии, которая, судя по их энтузиазму, курировала мероприятие, и Лена. Отец на всякий случай прихватил инструменты, а сестра — папку с договором.

В центре зала нас ожидал ещё один человек.

— Позвольте представить моего заместителя, — сказал Вяземский. — Граф Арсений Михайлович Веригин. Он непосредственно руководит подготовкой экспозиции.

Веригину было около сорока пяти. Высокий, худощавый, с рано поседевшими волосами, аккуратной короткой бородой и очками в тонкой серебристой оправе. Его тёмный костюм сидел безупречно, хотя от моего взгляда не укрылось, что сшили его лет десять назад.

На правой руке граф носил старинную печатку.

Золото стёрлось по краям, герб почти сгладился, а через щит проходила тонкая линия ремонта. Починили перстень превосходно: усилили изнутри, сохранив трещину снаружи. Практически тот же принцип, который мы выбрали для «Полярной звезды».

— Василий Фридрихович. Александр Васильевич. Елена Васильевна, — произнёс Веригин, обмениваясь с нами рукопожатиями и кланяясь сестре. — Благодарю, что нашли возможность приехать так скоро.

— Насколько я понимаю, у вас мало времени, — заметил я.

— Организаторам времени не хватает по определению, — вздохнул Веригин. — Есть дата открытия и всё, что сотрудники не успели сделать до неё…

Мне он начинал нравиться. Люди, признающие реальное положение дел, встречались в природе так же часто, как и красные бриллианты.

Веригин тем временем подвёл нас к круглому возвышению. Витрину пока не установили. Её зачарованные кварцевые панели лежали на обитых войлоком козлах, металлическое основание стояло отдельно. Со стороны конструкция чем-то напоминала разобранный аквариум.

— Сборку начнём завтра, — сказал граф. — Сегодня вы можете изучить основание, контуры и замки. Все изменения желательно согласовать сейчас. После монтажа они потребуют остановки работ в зале, и мы рискуем не уложиться в сроки.

Веригин указал на линии под картоном.

— Защита центральной витрины связана с общим музейным контуром. Мы не сможем вскрывать пол, пока вокруг устанавливают другие экспонаты.

— Значит, начнём с защиты, — решил я.

— На это я и рассчитывал.

Три ключа хранились в отдельных футлярах.

Первый предназначался директору Императорских музеев. Второй — дежурному представителю Особой канцелярии. Третий должен был находиться у главного хранителя выставки. Каждый замок открывал собственную механическую заслонку. Пока хотя бы одна оставалась на месте, поднять колпак витрины было невозможно.

Кроме того, конструкцию защищали три магических контура.

Один реагировал на попытку вскрытия. Второй — на перемещение основания. Третий отслеживал воздействие на сам экспонат: чужую силу, пространственную привязку, подмену или попытку разрушить камень через стекло.

На бумаге всё выглядело прекрасно.

Бумага вообще терпеливо выносила любые инженерные решения. Проблемы начинались на этапе реализации.

Мы сняли боковую панель основания. Внутри оказались три отдельных накопителя, три сигнальные линии и один общий распределитель размером с пачку сигарет.

Я присел и осмотрел контакты.

— Кто проектировал систему?

— Музейная техническая служба совместно с Императорским институтом охранной артефакторики, — ответил Веригин.

— Давно?

— Базовая схема используется одиннадцать лет.

— Оно и видно.

Граф нахмурился.

— Вас что-то не устраивает?

— Вот это.

Я коснулся общего распределителя щупом.

— Контуры независимы только до этой коробки. Здесь все три сигнала собираются в одну линию и уходят на центральный пост. Если распределитель отключится, витрина останется физически запертой, но охрана перестанет понимать, что с ней происходит.

— При отключении должен сработать резервный сигнал, — возразил Веригин.

— Должен.

— И схема прошла государственную сертификацию…

— Не сомневаюсь. Государственные сертификаты особенно хорошо помогают после кражи. Их можно приложить к заявлению о пропаже.

Веригин поджал губы. Вяземский посмотрел на заместителя, потом на меня.

— Вы можете доказать уязвимость, не повредив оборудование? — спросил граф.

— Вполне.

Отец молча протянул мне две тонкие пластины и изолирующий зажим. Он уже понял, что я собирался сделать.

Я не отключал распределитель, но вместо этого заставил контур перемещения принять контрольный импульс от линии вскрытия. Затем слегка приподнял один край основания.

На музейном пульте продолжали гореть три зелёных огня.

— Сейчас второй контур не действует, — сказал я. — Но система уверена, что с ним всё хорошо, потому что получает сигнал от первого.

Веригин подошёл к пульту и проверил показания. Потом присел рядом со мной и внимательно осмотрел поставленную перемычку.

— Сколько времени потребовалось бы человеку, заранее знакомому со схемой?

— Минуты три. Если очень хорошо знаком — две.

— А незнакомому?

— Он потратит несколько часов на изучение документов. Поэтому документы обычно крадут раньше ценностей.

Граф выпрямился.

— Общий распределитель убираем. Каждая линия получит отдельный канал до поста.

Начальник музейной технической службы, стоявший неподалёку, побледнел.

— Арсений Михайлович, но это задержит монтаж минимум на два дня!

— Значит, начнёте сегодня.

— Потребуется вскрыть часть пола…

— Переживёт. У нас здесь будет выставлено ценностей на годовой бюджет всех стран Африки вместе взятых! Мы не можем рисковать ни одной мелочью.

Он повернулся ко мне.

— Другие замечания будут?

— Будут.

Начальник технической службы обречённо вздохнул. Красный бриллиант ещё не появился во дворце, а его уже начинали ненавидеть совершенно посторонние люди…

Четвёртый контур пришлось прокладывать отдельно.

Он не заменял три ключа и не управлял замками. Даже после поворота всех трёх ключей витрина должна была проверить присутствие представителя Дома Фаберже, как я и настаивал днём ранее. Без него заслонки оставались неподвижными.

— Почему именно кровь? — спросил Веригин, наблюдая, как я размечаю внутреннюю линию.

— Потому что документ можно подделать, ключ — скопировать, а чиновника — убедить, что он подписывает совершенно другую бумагу.

— Кровь тоже можно получить без разрешения владельца.

— Поэтому контур не реагирует на кровь в пробирке. Ему нужен живой энергетический пульс и непосредственное прикосновение.

Слово «кровь» немного упрощало конструкцию. Контур считывал не клетки и не фамилию в паспорте, а принадлежность живого тела к роду и действующему семейному источнику.

Для меня это имело отдельный интерес.

Тело принадлежало Саше. Кровь — тоже. Я лишь проживал внутри и пользовался доставшимся наследством.

Семейный источник всё равно признавал меня. За годы после перерождения связь только укрепилась. Но всякий раз, создавая родовой контур, я невольно задавался вопросом, кого именно он увидит.

Я замкнул пробную линию и положил ладонь на контрольную пластину.

Золото вспыхнуло ровным светом. Контур признал кровь и связь. Разбираться в вопросах души он благоразумно отказался. У каждого инструмента имелся предел компетенции.

Следом пластину проверил отец. Потом я позвал Лену для контрольной проверки.

— Положи ладонь сюда.

— А она ничего не отрежет?

— Конечно, нет. В худшем случае защита не отключится. И это будет значить, что я где-то не доработал.

Лена с опаской коснулась пластины, но свет прошёл по линии и окрасился золотисто-красным. Её энергетический отклик немного отличался от нашего с отцом, но принадлежность к роду сомнений не вызывала.

— Поздравляю, — сказал я. — Всё работает.

— Прекрасно. Ещё вчера я отвечала за крышу свадебного павильона, сегодня стала живым ключом от императорской витрины… Карьера развивается стремительно.

— Жалованье не предусмотрено, — предупредил Вяземский.

Лена усмехнулась и взяла у Веригина проект нового регламента. Именно её назначили официальным представителем Дома при экспозиции. Мы с отцом в ближайшие две недели должны были заниматься конкурсом и текущими заказами, а сестра и без того вела договоры, страхование и переписку с музеем.

— Любое открытие витрины проводится в присутствии трёх держателей ключей и одного Фаберже, — сказала она. — При этом заранее уведомляют и меня, и Особую канцелярию. Маршрутные листы не пересылаются по общей почте. Список сотрудников закрытый.

— Это значительно усложнит плановые работы, — заметил Веригин.

— После установки камня плановых работ внутри витрины не будет.

— Осмотр креплений, проверка влажности, очистка стекла…

— Полагаю, этого не потребуется, — отрезал я.

Граф взглянул на меня поверх очков, но возражать не стал.

К полудню схему утвердили. Техническая служба получила новые чертежи и дополнительную работу, Веригин — исправленный регламент. Все остались довольны.

Кроме, пожалуй, технической службы.

Вечером мы с отцом вернулись к «Полярной звезде».

За день белое золото отлили в тонкое внутреннее кольцо. Василий подогнал его к старому серебряному корпусу, распределив нагрузку по восьми лучам. Трещина осталась на месте, но больше не работала на излом.

— Проверяем земной контур, — сказал отец.

Он замкнул первую линию. Центральный хрусталь засветился, верхний луч медленно повернулся и указал на север.

— Уже прогресс, — заметил я.

— Не торопись.

Василий включил глушащий купол. Стены мастерской накрыло слабой серой плёнкой. Земное поле исчезло, и брошь переключилась на солнечный ориентир. Луч дрогнул, сместился вправо, потом вернулся.

Мы добавили привязку к Полярной звезде.

Теперь внутри работали три источника. Один показывал север, второй — направление с отклонением в четыре градуса, третий поймал отражение чужого контура и уверенно указывал на окно.

Луч заметался между ними.

— Переключение по силе сигнала не годится, — сказал отец.

— Третий отклик ложный, но самый сильный.

— Значит, сила вообще не должна решать.

Василий взял карандаш и набросал три линии, сходящиеся на внутреннем кольце.

— Каждый источник даёт собственное направление. Механизм принимает показание, которое подтверждают два остальных.

— Большинство голосов?

— Именно.

— А если все три будут указывать на разное?

— Тогда брошь честно сообщит, что не знает дороги.

Я посмотрел на схему.

— Императорская комиссия может решить, что придворный артефакт обязан знать всё.

— Тогда им нужен не ювелир, а господь бог, — отозвался Василий. — И боюсь, у него уже есть постоянная работа.

Решение было простым и правильным. Я бы ещё долго пытался ранжировать отклики, выстраивать дополнительные фильтры и заставлять механизм выбрать направление любой ценой. Отец позволил вещи признать предел возможностей.

Похоже, придворный ювелир из него действительно получится куда лучше меня.

Потом мы добавили сравнительный узел. Сашины старые линии подошли для него почти без изменений: они и раньше искали самый сильный отклик, теперь же должны были сопоставлять три сигнала.

Через два часа брошь выдержала земные помехи, глушащий купол и закрытый металлический сейф. Под крышкой сейфа верхний луч остановился, хрусталь трижды мигнул и погас.

— Не знает дороги, — сказал я.

— Зато не врёт.

Отец записал результат в рабочий журнал.

Для одного дня этого было достаточно. Белое золото требовало окончательной посадки, прозрачная эмаль — обжига, а наши желудки — ужина. Последнее Марья Ивановна собиралась обеспечить лично и с недюжинным энтузиазмом.

После еды Василий ушёл к матери. Я поднялся в кабинет, закрыл дверь и достал папку с эскизами.

На первом листе был нарисован классический солитер — кольцо с одним камнем, традиционная форма для помолвки.

Овальный красный бриллиант поднимался над тонким ободом жёлтого золота. Шесть лапок удерживали камень, почти не закрывая грани. Свет проходил свободно, и красный цвет становился глубже и теплее.

Красиво.

И непрактично.

Такая высокая посадка будет постоянно цепляться за перчатки и одежду. Одного удара о дверную ручку хватит, чтобы Алла получила нервный припадок, а я — несколько часов неприятной работы. Кроме того, лапки оставляли слишком удобный доступ человеку с кусачками…

Я отложил эскиз.

Второй вариант получился современнее. Широкий обод, низкая посадка, золото частично закрывало камень с двух сторон. Надёжно, строго и совершенно не подходило «Принцу Уэльскому». Редчайший бриллиант выглядел так, словно мастер пытался спрятать его от владельца.

Третий эскиз был откровенно авангардным. Овал окружали чёрные бриллианты и два небольших рубина. Композиция получилась сильной, почти агрессивной.

Алла могла бы надеть такое кольцо на переговоры по бизнесу. От дизайна веяло первобытной силой. Но для нежной и очень молодой Аллы это было чересчур.

Всё-таки камню не требовалась свита. Он и без того привлекал слишком много внимания.

Я взял новый лист.

Жёлтое золото. Овальный бриллиант. Посадка ниже классической, но достаточно открытая, чтобы свет входил через боковые грани. Шесть усиленных лапок, соединённых скрытым охранным контуром. Плечи обода плавно поднимаются к оправе и принимают часть нагрузки…

Парадное кольцо, бессмертная классика. Будущая семейная реликвия.

Я представил его на руке Аллы и сразу понял, что, какой бы дизайн я ни выбрал, она не станет носить его каждый день.

Два карата красного бриллианта невозможно не заметить. Камень узнаваем, дорог и уже появился на страницах газет. И желающих заполучить его нечестными методами наверняка найдётся немало.

Сам я предпочитал дарить женщинам украшения без необходимости приставлять к ним взвод охраны.

Впрочем, у аристократических Домов существовала традиция создавать копии главных фамильных драгоценностей. Оригиналы хранились в сейфах и появлялись лишь на больших приёмах. Копии носили в обычной жизни и на мероприятиях попроще, где всё равно требовалось продемонстрировать статус. Например, на премьере оперы.

Но копировать «Принца Уэльского» я не хотел. Искусственно выращенный красный бриллиант всё равно останется лабораторным красным бриллиантом, сколько золота вокруг него ни накрути.

Нужно второе кольцо, повседневное. Самостоятельное, но связанное с первым.

Я нарисовал оправу той же формы и уменьшил центральное гнездо. Вместо бриллианта — необлагороженный рубин насыщенного красного цвета. Не овал, а вытянутый кушон со смешанной огранкой. Посадка ниже, по краю тонкий защитный ободок. Рисунок плеч повторяет парадное кольцо, но линия проще и мягче.

Повседневный вариант. Алла сможет носить его без охраны, специального футляра и предварительного уведомления «Астрея».

Оставалась третья часть.

Защитные кольца-дорожки появились ещё несколько столетий назад. Их надевали рядом с ценным кольцом, чтобы то не соскользнуло с пальца. Простая механика, которую ювелиры позднее окружили таким количеством символизма, что первоначальное назначение почти забылось.

Я провёл ещё одну золотую линию. Тонкий обод, ряд небольших калиброванных рубинов в закрытом канале, ни одной выступающей лапки. Дорожка подходила и к парадному, и к повседневному кольцам, замыкая рисунок оправы.

Получался комплект, к которому потом прекрасно подошло бы простое обручальное кольцо.

Красный бриллиант — для больших событий. Рубин — для обычных дней. Дорожка — чтобы удерживать рядом то, что никак нельзя потерять.

Дверь кабинета открылась.

Отец вошёл без стука, сделал два шага и остановился возле стола.

Я успел прикрыть ладонью центральный эскиз. Остальные два остались на виду.

— Ты собираешься жениться три раза? — улыбнулся Василий.

— Нет. Всего один, но основательно.

— О, я заметил.

Он подошёл ближе и рассмотрел рисунки.

— Огранку у рубина лучше сделать чуть шире. Иначе рядом с дорожкой кольцо будет казаться слишком узким.

— Я тоже об этом думал.

Отец поднял лист с парадной оправой.

— Для начала неплохо бы спросить согласия девушки.

— Согласен. Техническая часть пока выглядит проще. Но и работы здесь на пару месяцев точно, если не больше.

Василий вернул эскиз на стол и направился к двери.

— Ты зачем пришёл? — спросил я.

— За очками. А ещё Марья Ивановна заварила вечерний чай.

Очки лежали у него в нагрудном кармане.

— Сейчас приду.

Василий заметил мой взгляд, надел их и невозмутимо вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я снова посмотрел на три кольца.

Пожалуй, с оправой я действительно определился.

Оставалось получить камень обратно с выставки, закончить конкурс и поговорить с Аллой.

Из трёх задач последняя выглядела самой непредсказуемой.

Утро первого испытания выдалось горячим во всех смыслах.

Горячий кофе, горячая эмаль и готовая взорваться голова Лены, одновременно разговаривавшей по двум телефонам.

На одной линии ей объясняли, почему выбранный подрядчик не успевает изготовить стеклянные панели для свадебного павильона. На второй сотрудник музея требовал немедленно согласовать список сотрудников, допущенных к центральной витрине.

Сестра держалась спокойно и даже холодно. Это означало, что оба собеседника уже находились в одном неверном слове от неприятностей.

— Панели должны быть готовы к первой пятнице следующего месяца, — сказала она первому. — Да, я в курсе, что монтаж — дело длительное и сложное. Нет, метель не относится к обстоятельствам непреодолимой силы. Мы в Петербурге. Если ваша компания не умеет работать во время снегопадов, вам следовало заняться строительством на юге.

Она прикрыла микрофон ладонью и переключилась на второй аппарат.

— В списке двадцать восемь человек. Вчера было двадцать четыре. Кто добавил ещё четверых?.. Нет, родственники реставраторов не относятся к техническому персоналу. Даже младший сын-гимназист. Он сможет посмотреть выставку вместе с остальными гостями…

Я перестал слушать и вернулся к броши.

«Полярная звезда» лежала на чёрной рабочей поверхности, и, должен отметить, именно на тёмной ткани она бы смотрелась лучше всего. Серебряные лучи очистили, но не полировали до зеркального блеска. Старый металл сохранил тёплый сероватый оттенок и несколько мелких царапин. Прозрачная эмаль заполнила трещину так, что под светом она превращалась в тонкую светлую линию.

Василий застегнул заднюю крышку и передал мне инструмент.

— Проверяй ещё раз. На всякий случай.

Я приложил щуп к первому контакту. Земной контур отозвался ровно. Солнечная привязка держалась чуть слабее, поскольку утро выдалось пасмурным, но этого хватило. Третий канал уверенно тянулся вверх, сквозь крышу мастерской и зимнее небо.

Сравнительный узел ждал.

Я включил ложный маяк у противоположной стены. Центральный хрусталь мигнул, верхний луч дрогнул и остался на месте.

— Один против двух, — сказал я.

— Теперь отключи солнце.

Серый глушащий купол накрыл стол. Два сигнала разошлись. Луч остановился, хрусталь трижды мигнул и погас.

Всё работало именно так, как задумал отец.

И всё же я видел возможность улучшения.

— Можно добавить анализ устойчивости, — предложил я. — Если один источник меняет направление слишком быстро, механизм будет считать его ложным. Тогда при двух оставшихся сигналах…

— Нет, — перебил Василий.

Я поднял голову.

Отец снял очки, протёр их чистой салфеткой и снова посмотрел на брошь.

— Быстро меняющийся сигнал не обязательно ложный. Владелец может находиться в движущемся автомобиле, на корабле или рядом с нестабильным контуром. Мы заставим механизм угадать причину, которой он не понимает.

— Можно задать предел допустимого отклонения.

— Можно, — кивнул Василий. — А потом комиссия поместит вещь в условия, которых мы не предусмотрели.

Я ещё раз изучил схему. Дополнительный фильтр помещался между внутренним кольцом и верхним лучом. Потребовалось бы расширить два канала и пожертвовать частью запаса прочности.

Плохой обмен.

— Хорошо, — согласился я. — Оставляем как есть.

— Она должна находить путь, когда это возможно, — сказал отец. — А когда невозможно — не лгать владельцу.

Василий произнёс это без торжественности и потянулся за рабочим журналом. Я посмотрел на него внимательнее.

Когда мы вскрыли конверт с заданием, он опасался, что Двор ждёт моей работы под его именем. Теперь перед нами лежал артефакт, в котором мои линии сохранились, но окончательное решение принадлежало ему.

И решение было правильным.

Лена закончила оба разговора и вошла в мастерскую с папкой под мышкой.

— Павильон будет готов к сроку. В музейный список вернули двадцать четыре человека. У меня остался один вопрос: вы закончили?

— Закончили, — ответил отец.

— Точно?

— Если Саша не успеет придумать ещё одну полезную деталь.

— Не успею, обещаю.

Лена посмотрела на часы.

— Через сорок минут подадут машину. В одиннадцать регистрация участников, в полдень начало испытания. И предупреждаю: после дворца мы заедем к поставщику тканей.

— А мы-то там зачем? — Удивился я.

— Потому что Денис считает серый цвет серебряным, а папа различает оттенки лучше любого каталога.

— Я сегодня участвую в императорском конкурсе, — напомнил Василий.

— Вот и потренируешься принимать решения, от которых зависит будущее семьи, — не терпящим возражений тоном заявила сестрица.

Мы с отцом переглянулись и молча согласились, что спорить с Леной в таких вещах было бесполезно.

Закрытый этап проводили не в парадных залах Зимнего дворца, а в техническом корпусе, куда посетителей обычно не водили.

Здесь не было позолоты, портретов и паркета, способного пережить только мягкую обувь. Каменные стены покрывали защитные пластины, вдоль потолка шли медные шины, а в центре большого помещения стояла испытательная камера из матового кварца.

У входа нас встретил князь Оболенский. Он сверил печать на футляре, документы и фамилии сопровождающих.

— В рабочую зону допускаются только старший мастер и один помощник, — сказал он.

Лена передала отцу папку.

— Тогда я останусь здесь.

— Не заскучаешь? — спросил я.

— У меня сорок два непрочитанных письма, две сметы и портниха, которая прислала пять эскизов платья. Идите с богом, мне уж точно есть чем заняться.

Мы с отцом прошли через контрольную рамку.

В зале уже находились представители остальных ювелирных домов. Девять столов стояли полукругом перед комиссией. На каждом лежал закрытый футляр, техническое описание и табличка с именем участника.

Болин привёз троих помощников, но в рабочую зону вошёл только старший мастер — Юлиус Карлович, сухой немец с безупречно подстриженной бородой. На его чёрном футляре сияла новая золотая монограмма.

Французы держались отдельной группой и разговаривали вполголоса. Представитель Дома Картье поглядывал на испытательную камеру так, словно заранее оценивал, сколько придётся заплатить за её замену после проверки его изделия.

Осипов и Бельский обменивались вежливыми фразами, в которых слышалось взаимное уважение.

Последний стол принадлежал Дому «Орлов и сыновья».

Григорию Андреевичу Орлову оказалось около пятидесяти пяти. Невысокий, плотный, с короткими тёмными волосами, тронутыми сединой у висков. Его сюртук был новым, но сидел чуть непривычно, словно мастер большую часть жизни предпочитал рабочий халат. На указательном пальце правой руки осталась широкая светлая полоса от старого ожога.

Рядом стоял мужчина лет тридцати, вероятно, один из сыновей. Он был выше отца, светловолос и слишком тщательно следил за тем, кто на кого смотрит.

Но сам Орлов изучал отнюдь не лица.

Сначала он посмотрел на футляр Болина, затем на руки Юлиуса Карловича, после — на то, как французский мастер держит техническую папку. До нас его взгляд добрался последним.

— Василий Фридрихович, — произнёс он, подойдя к нам. — Рад знакомству.

Отец пожал протянутую руку.

— Григорий Андреевич. Кажется, прежде наши пути не пересекались.

— Мы долго работали в Варшаве. Не тот город, куда часто заглядывают петербургские мастера.

— Но ваши работы знают при дворе.

Орлов слегка улыбнулся.

— Несколько человек знают. Для начала этого оказалось достаточно.

Он повернулся ко мне.

— Александр Васильевич. Поздравляю с возвращением из Поднебесной.

— Благодарю.

— Ваши артефакты произвели сильное впечатление даже в Варшаве. Мы с интересом ждали, когда Сын Неба разредит опубликовать фотографии.

— Надеюсь, впечатление хорошее.

— Сильное, — повторил Орлов.

Ответ мне понравился. Человек не льстил и не пытался задеть. Он оставлял оценку при себе до тех пор, пока она не требовалась для дела.

Молодой мужчина подошёл ближе.

— Разрешите представить, мой сын Павел, — представил его Орлов. — Он отвечает за расчёты и документацию.

Мы обменялись рукопожатиями. Ладонь Павла оказалась гладкой, без характерных следов работы с инструментом. Видимо, у Орлова он был кем-то вроде нашей Лены. Документы ведь тоже приходилось кому-то готовить, иначе мастерам вскоре становилось нечем оплачивать металл.

Оболенский попросил участников занять места.

За столом комиссии сидели семь человек: управляющий Кабинетом Его Величества, два представителя императорской семьи, директор Пробирной палаты, глава Гильдии артефакторов и двое незнакомых мне придворных экспертов. Императора не было. На первом этапе государю хватало людей, которым платили за способность отличить работу от красивого объяснения.

— Сегодня комиссия оценивает соответствие замысла заданию и проверяет заявленные функции, — сообщил Оболенский. — Итоговая отделка не учитывается, если не влияет на работу артефакта. Все представленные предметы останутся собственностью участников. Испытание не является публичным.

Он сделал короткую паузу.

— Порядок определён жеребьёвкой.

Василий сел за стол, а я занял место на полшага позади и справа, как помощник старшего мастера.

Первые пять работ подтвердили простую истину: старые ювелирные Дома редко доживают до нынешнего дня исключительно благодаря красивым фамилиям.

Осипов представил дорожный медальон, изготовленный некогда для военного врача. Новый механизм сохранял внутри накопленный ресурс земной и водной стихий и позволял заменять самоцветы их без разрушения артефактного контура. Практично, чисто, хотя платиновая рамка получилась слишком тяжёлой.

Бельский выбрал неожиданную работу. Я ожидал увидеть старинный кортик или шпагу, но он восстановил дамский веер с топазовыми пластинами. Теперь тот очищал воздух от примесей и мог на несколько секунд создать защитную стену из воздушной стихии. Комиссия оценила замысел. Я же отметил, что после третьего включения две пластины нагрелись сильнее остальных, но идея и правда была интересная.

Болин выставил золотые карманные часы, когда-то принадлежавшие эмигрировавшему в Европу великому князю. Они запоминали энергетический ритм владельца, его состояние и предупреждали о магическом воздействии. Прекрасная вещь. И совершенно новая начинка, от прежней работы в ней сохранились корпус, циферблат и громкая история.

Картье показал брошь-трансформер из старой коллекции для королевы Румынии. Она превращалась в подвеску, диадему и одновременно с этим служила щитом от направленного магического воздействия. Французская школа умела делать так, чтобы оружие выглядело готовым к балу. Правда, как по мне, высокого ювелирного искусства в этой броши было куда больше, чем артефакторики.

Потом Оболенский назвал Дом Фаберже.

Отец поднялся, взял футляр и вышел к комиссии. Я понёс папку с документацией.

Василий поставил «Полярную звезду» на чёрную подставку.

Под направленным белым светом старая трещина стала немного заметнее, и несколько членов комиссии сразу же посмотрели на неё. Один придворный эксперт наклонился к соседу и что-то шепнул.

— Эта брошь изготовлена мной десять лет назад в качестве эксперимента, — начал отец. — Её принцип действия напоминает компас и должен был указывать владельцу север. Но из-за ошибки в распределении нагрузки внутренняя пластина треснула. Работа была признана браком и убрана в семейный архив.

В зале стало тише.

Участники обычно начинали презентацию с достоинств. Отец же начал с признания собственной ошибки.

— Позднее мой сын попытался исправить механизм. Тогда ему было четырнадцать лет. После ремонта брошь проработала два часа и указывала на нашу буфетную…

Управляющий Кабинетом удивлённо вскинул брови.

— Почему именно туда? — спросил он.

— Использованный при ремонте припой сохранил привязку к кухонным артефактам, — ответил Василий.

— И что же вы сделали с этой частью сейчас?

— Оставили, — невозмутимо ответил Василий.

Отец перевернул брошь и показал внутреннее кольцо под лупой.

— Старые линии больше не выбирают направление. Они сравнивают показания трёх независимых источников: земного поля, положения солнца и привязки к Полярной звезде. Если два канала подтверждают друг друга, луч показывает путь. Если все три расходятся, артефакт отказывается выдавать недостоверный ответ.

— Значит, вы называете отказ функцией? — спросил один из экспертов.

— Я называю это честностью.

Оболенский хмыкнул в усы и попросила перейти к испытанию.

Я закрепил брошь внутри кварцевой камеры. На стенах зажглись контрольные линии. Сначала помещение отсекли от любых внешних артефактных сигналов.

Верхний луч повернулся на север.

Затем включили имитацию земного искажения. Луч дрогнул, но солнечный и звёздный каналы совпали. Направление сохранилось.

И уже после этого камеру закрыли поглощающим ультрафиолет металлическим колпаком. Солнечная привязка полностью исчезла. Земной контур восстановили, и два оставшихся сигнала снова подтвердили друг друга.

Третий этап оказался сложнее.

В четырёх углах зала активировали ложные маяки. Один имитировал земной север, второй — положение солнца, третий подменял звёздную привязку, четвёртый создавал постоянный шум.

Я не знал точных параметров испытания, но так и было задумано.

Луч повернулся влево, остановился, затем медленно вернулся. Хрусталь мигнул один раз.

Два ложных сигнала на мгновение совпали. Я почувствовал, как напрягся сравнительный узел. Ещё немного — и он принял бы ошибку за большинство.

Василий же стоял спокойно и, кажется, полностью доверял артефакту.

Совпадение исчезло. Все три направления разошлись. Хрусталь мигнул трижды и погас.

— Артефакт прекратил работу, — произнёс придворный эксперт.

— Нет, — ответил отец. — Он завершил проверку.

— Луч не показывает на север.

— Потому что сейчас внутри камеры невозможно определить север.

— Но в таких условиях владелец останется без помощи!

— Владелец получит точную информацию: привычным ориентирам доверять нельзя. Я считаю, что это полезнее.

Эксперт поджал губы.

— Придворный артефакт должен работать в любых условиях.

— Тогда, боюсь, вам нужен не артефактор-ювелир, а господь бог, — сказал Василий ту же фразу, которую уже говорил мне в мастерской.

Несколько членов комиссии в недоумении переглянулись. Управляющий Кабинетом сохранил невозмутимость, но карандаш в его руке остановился.

— Продолжайте испытание, — распорядился он.

Один из маяков отключили.

Теперь два сигнала совпали. Хрусталь загорелся, луч повернулся и указал строго на север.

Затем отключили второй. Направление сохранилось.

После снятия всех помех брошь вернулась к обычной работе за две секунды.

Директор Пробирной палаты попросил показать трещину.

— Почему вы не заменили повреждённый корпус?

— Потому что исправить прошлое нельзя, — ответил отец. — Но можно сделать так, чтобы оно больше не разрушало настоящее.

И на этот раз никто не улыбнулся.

Комиссия записывала оценки. Я снял брошь с держателя и передал Василию. Он проверил нагрев, состояние хрусталя и только после этого убрал вещь в футляр.

Мы вернулись на места.

— Хорошо выступил, — тихо сказал я.

Следом Оболенский вызвал Дом «Орлов и сыновья».

Орлов вынес на середину зала небольшую шкатулку из тёмного дерева. Внутри лежала овальная печать из матового золота.

Выглядела она скромно. Стержень потемнел от времени, на гербе не хватало части короны, а по краю основания шли три неглубокие зарубки. Новый металл обнаруживался только в тонком платиновом кольце между рукоятью и матрицей.

— Эта печать принадлежала моему прадеду, Михаилу Орлову, — сказал мастер. — После польских событий наш род лишился большей части владений. Печать сохранилась, но право заверять ею документы исчезло.

Он поставил рядом три сложенных листа.

— В старой артефакторике печать подтверждала только принадлежность владельцу. Я добавил механизм последовательного свидетельства. Теперь она запоминает энергетическую подпись каждого законного держателя и отмечает любую попытку изменить документ после заверения.

Первый лист подписал сам Орлов. Он прижал печать к воску. По платиновому кольцу прошёл слабый белый свет.

Павел заменил в тексте одну строку и… оттиск почернел.

Второй документ передали члену комиссии. Орлов коснулся его запястья стержнем, зарегистрировал нового держателя и позволил поставить оттиск. После этого сам мастер уже не смог воспользоваться печатью без разрешения временного владельца.

Комиссия оживилась.

Для дворца такой артефакт имел очевидную ценность. Приказы, доверенности, документы о передаче имущества и распоряжения императорской семьи постоянно проходили через десятки рук. Поддельная подпись могла стоить дороже украденного бриллианта.

Я изучал платиновое кольцо на увеличивающем экране.

Орлов провёл новые линии так, чтобы они не касались старой матрицы. Печать сохранила память семьи, но получила совершенно другую функцию. Работа была точной, сдержанной и убедительной.

Неизвестная варшавская мастерская приехала не участвовать.

Она приехала побеждать.

Во время проверки один из экспертов попытался обмануть механизм, заверив чистый лист, а потом наложив сверху иллюзорный текст. Оттиск сразу же разделился на четыре части.

— Почему четыре? — спросил глава Гильдии.

— По числу нарушенных связей между материалом, текстом, владельцем и моментом заверения, — ответил Орлов.

— Можно ли восстановить документ?

— Боюсь, что нет, господа. Печать не исправляет ложь. Она лишь делает её заметной.

Принцип отдалённо напоминал решение Василия. Артефакт не пытался совершить невозможное, только честно показывал предел доверия.

Я посмотрел на отца. Он тоже заметил сходство.

После выступления Орлов вернулся к столу. Павел впервые позволил себе улыбнуться.

Оставшиеся участники показали сильные работы, но зал уже определил двух главных соперников. Это ощущалось по вопросам комиссии, по вниманию помощников и по тому, что Юлиус Болин перестал рассматривать происходящее со спокойной скукой.

На подсчёт оценок потребовалось около получаса.

Участникам подали чай и холодные закуски. Французы обсуждали испытательную камеру. Осипов спорил с Бельским о нагреве топазовых пластин. Лена вошла в зал сразу после окончания закрытой части и успела получить сведения о результатах раньше, чем их объявили официально.

— Мы вторые, — тихо сказала она.

— Кто первый? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Орлов. Разница — один балл.

Отец спокойно налил себе чай.

— За что сняли?

— Один эксперт посчитал прекращение работы недостатком. Двое других снизили оценку за внешний вид трещины.

— Значит, они поняли замысел, — сказал Василий.

— Папа, мы вторые! — прошипела Лена.

— После первого испытания из трёх. Впереди ещё два.

Сестра посмотрела на меня, словно ожидала увидеть в моих глазах беспокойство или даже возмущение.

— Отличный результат, — согласился я. — Теперь мы знаем, кого обгонять.

Наконец, комиссия заняла места.

Оболенский объявил официальные оценки. Орлов получил девяносто четыре балла. Мы — девяносто три. Болин — девяносто один. Остальные расположились ниже, но из конкурса пока никого не исключили.

Следующее испытание назначили через четырнадцать дней. Участникам предстояло представить проект личного артефакта для члена императорской семьи, имя которого сообщат отдельно каждому Дому. Раскрывать заказчика и замысел запрещалось.

Конкурс становился интереснее.

После завершения Орлов подошёл к нам. Павел остался у стола, собирая документы.

— Хорошая работа, Василий Фридрихович, — сказал мастер. — Особенно решение оставить старую ошибку внутри механизма.

— Благодарю, — ответил отец. — Ваша печать тоже мне понравилась. Заслуженное первое место.

Орлов слегка наклонил голову.

— Сегодня — да. Но через две недели всё начнётся заново. Уверен, вы ещё удивите соперников.

Он попрощался и вернулся к сыну.

Я смотрел ему вслед.

В официальном описании мы указали старый ремонт, сохранившиеся линии и новую функцию сравнительного узла. Увидеть внутреннюю схему Орлов мог только сегодня.

Хороший мастер способен прочитать чужую работу по нескольким линиям, толщине припоя и направлению резца. Я сам делал подобное десятки раз.

И всё же слова Орлова прозвучали так, словно историю «Полярной звезды» он знал раньше.

Я предпочитал первый вариант.

Второй означал, что неизвестный варшавский мастер знал о нашей семье значительно больше, чем полагалось постороннему человеку.

Город ещё толком не проснулся. Дворники сгребали с тротуаров ночной снег, редкие автомобили ползли по тёмным улицам, а у служебного входа во дворец уже стояли две машины Особой канцелярии и музейный фургон без опознавательных знаков.

Красный бриллиант ехал в маленьком футляре внутри дорожного сейфа. Сейф находился в бронированном контейнере. Контейнер занимал половину грузового отделения автомобиля и был прикован к полу четырьмя цепями.

Два карата камня сопровождали восемь вооружённых сотрудников, полковник Крылов, я и отец.

У центрального зала нас встретили Вяземский и Веригин. Реставрационные леса уже убрали, картон с паркета сняли, постаменты для экспонатов заняли свои места.

Вдоль стен уже стояли закрытые витрины с редкими самоцветами и фамильными драгоценностями. На тёмно-синем бархате лежала алмазная подвеска великой княгини, напротив неё под отдельным куполом зеленела печать Строгановых. Коллекция Юсуповых оказалась настолько обширной, что занимала отдельный зал…

Но в центре главного зала оставалась пустой лишь одна круглая витрина.

— С момента завершения монтажа помещение находилось под постоянной охраной, — доложил Веригин. — Все изменения, предложенные вами, внесены. Три сигнальных канала разведены до отдельных постов. Общий распределитель удалён.

— Проверим, — сказал я.

Стоявший рядом начальник музейной технической службы молча кивнул.

Мы начали с внешнего периметра. Сотрудник Особой канцелярии коснулся кварцевой панели контрольным щупом. Первый контур немедленно подал сигнал. На трёх постах одновременно вспыхнули красные огни.

Затем попытались сдвинуть основание. Отозвался уже второй канал.

Для проверки третьего я направил на пустую подставку тонкую энергетическую нить. Витрина распознала попытку внешней привязки, закрыла внутренние заслонки и отправила сообщение Крылову, Веригину и дежурному офицеру.

Оставался последний рубеж защиты.

Трое держателей ключей заняли места вокруг основания. Первый ключ принадлежал директору Императорских музеев. Второй держал полковник Крылов как представитель Особой канцелярии. Третий находился у главного хранителя выставки — пожилой дамы со взглядом цербера.

Ключи повернули одновременно.

Внутри основания щёлкнули три механические заслонки. Подъёмный механизм остался неподвижным.

Веригин посмотрел на меня.

— Теперь либо Александр Васильевич, либо Василий Фридрихович.

Отец кивнул на меня, предоставляя мне честь проверить артефактный механизм.

Я приложил ладонь к золотой пластине. Свет прошёл по ободу витрины, окрасился золотисто-красным и замкнулся под центральной подставкой. Только после этого механизм отозвался. Кварцевый колпак медленно поднялся на тридцать сантиметров.

— Сработало, — с удовлетворением произнёс Веригин.

Крылов распорядился отметить время в журнале.

Отец положил дорожный сейф на соседний стол. В помещении включили запись с четырёх камер. Василий снял первую защитную нить. Я — вторую. Замок футляра открылся после прикосновения.

Красный бриллиант лежал на чёрном бархате.

Под направленным светом камень вспыхнул глубоким красным цветом. Уникальные самоцветы обладали способностью заставлять даже самых разумных людей смотреть на них с восхищением детей у витрины кондитерской.

Эксперт сверил массу, размеры, рисунок включений и магический отклик.

— Подлинность подтверждаю, — сказал он.

Я взял бриллиант пинцетом и установил в центральное гнездо. Подставку изготовили из платины и чёрного обсидиана. Камень удерживали четыре почти незаметные лапки и отдельный охранный контур, реагировавший на изменение массы.

После установки я убрал пинцет.

Эксперт снова проверил положение камня. Главный хранитель расписалась в акте. Крылов дал команду закрывать витрину.

Я держал ладонь на пластине, пока кварцевый колпак не опустился. Три ключа вернулись в исходное положение. Механические заслонки сошлись, четвёртый контур погас, а на постах загорелись четыре зелёных индикатора.

— Теперь вы удовлетворены, Александр Васильевич? — спросил Вяземский. — Полагаю, даже корону Российской империи охраняют не столь тщательно.

— Пожалуй, — ответил я.

К девяти утра документы подписали. Витрину опечатали, записи скопировали на два независимых носителя, зал передали ночной и дневной сменам охраны.

Я задержался у выхода и ещё раз посмотрел на красный бриллиант.

Чёрный бархат подчёркивал насыщенный алый цвет. Свет падал сверху и чуть сбоку, проходил через овал и отражался от платинового основания. Камень выглядел именно так, как должен был выглядеть центральный экспонат выставки.

Мы вернулись домой около десяти. Лена перехватила нас в малой гостиной, где Лидия Павловна пыталась накормить отца вторым завтраком, и достала из папки три листа плотной бумаги.

— Раз уж вы оба рядом, выбирайте.

На первом листе было нарисовано пышное платье с широкой юбкой, открытыми плечами и королевским шлейфом. На втором — узкий силуэт с высоким воротом, длинными рукавами и вышивкой по всей ткани. Третий вариант сочетал гладкий лиф, подчёркнутую талию и более свободную юбку. Шлейф крепился отдельно.

— Это платье или проект павильона? — спросил я, скользнув взглядом по эскизам с разных ракурсов.

— Это моё свадебное платье! Точнее, варианты того, каким оно будет…

— Тогда почему к нему прилагается столько документации? — усмехнулся я.

— Потому что Ламанова работает с людьми, которые хотят понимать, за что платят! К тому же мне повезло — мой заказ согласились взять в работу вне очереди…

О Ламановой что-то слышал даже я. Модный уже сотню лет одевал самых эффектных дам.

Я снова посмотрел на первый эскиз.

— В этом ты не сможешь нормально подняться по лестнице.

— Меня интересует, красиво ли оно выглядит.

— До первого падения — да.

Отец взял второй лист.

— Здесь слишком тяжёлая вышивка. К вечеру начнут болеть плечи.

— Я знала, что зря спрашиваю двух артефакторов.

— Третий, — указал я.

— Почему?

— Съёмный шлейф. Его можно оставить после церемонии и нормально двигаться на празднике. Юбка не помешает шагу, вес распределён по талии, украшения не зацепятся за рукава.

— Я просила выбрать красивое платье, а ты всё думаешь о комфорте…

— Мне важно, чтобы в этот особенный день ты думала о своём счастье, а не о платье, в котором нельзя и шагу сделать.

Лидия Павловна забрала у меня третий эскиз и внимательно изучила.

— Саша прав. Только вырез я бы изменила. И рукава можно сделать чуть длиннее…

— Я начинаю понимать, почему на примерку выделили весь день, — вздохнул отец.

Лена собрала рисунки, но третий положила сверху.

— Хорошо. Обсудим его. Но окончательно решу я сама.

— Разумеется.

— И Денис не должен ничего увидеть! Ни слова ему не говорите!

— Это уже работа твоей службы безопасности.

Сестра убрала папку.

— Ну всё, мы с мамой поехали, — она подхватила сумку, чмокнула меня и Василия в щёку. — Вернёмся к вечеру. Приедет Денис, Марья Ивановна уже решила, что готовить на ужин. Не скучайте тут без нас.

Женщины ушли, а мы с Василием заговорщически переглянулись.

Скучать? Мы планировали как следует поработать!

Дом, тем не менее, уже вовсю готовили к приёму гостя.

Марья Ивановна распределяла работу между двумя помощницами и поваром. На кухне разделывали стерлядь, замешивали тесто для расстегаев и спорили, требуется ли к запечённой птице брусничный соус. Вопрос решался с такой серьёзностью, словно вечером в гости ожидался не Денис, а, по меньшей мере, великий князь.

Мы с отцом отправились в мастерскую.

За время поездки в Поднебесную количество заказов выросло почти вдвое. Китайская аристократия желала получить шкатулки, украшения, настольные механизмы и несколько предметов, назначение которых заказчики пока формулировали исключительно через слова «уникальный» и «достойный древнего рода».

Российские клиенты тоже никуда не исчезли. На столе лежали графики по двенадцати текущим проектам, заявки на ремонт фамильных артефактов и список изделий для весенней коллекции.

Отец разложил документы по срокам.

— Если конкурс займёт ещё два этапа, я выпаду из текущей работы минимум на месяц.

— Больше. В случае победы Двор начнёт присылать заказы сразу, не дожидаясь, пока мы освободимся.

— Китайцы тоже ждать не будут.

— Значит, пора расширяться.

Раньше эти слова означали покупку ещё двух рабочих столов и найм нескольких подмастерьев. Теперь требовалось другое.

Дом Фаберже держался на сильных мастерах, которых становилось недостаточно. Хорошего огранщика можно было переманить деньгами. Опытного эмальера — интересной работой и долей прибыли. Артефактора, способного самостоятельно вести сложный проект, нельзя было заказать вместе с новым оборудованием.

— Нам нужна ещё одна мастерская, — сказал отец.

— И люди для неё.

— Можно расширить набор учеников.

— И через пять лет получить первых специалистов, если половина не уйдёт раньше.

Василий взял чистый лист и разделил его на три колонки: действующие мастера, подмастерья, свободные позиции.

Свободных позиций оказалось больше, чем хотелось.

— Пора открывать собственное училище, — произнёс я.

Отец поднял голову.

— Слишком рано.

— Через год будет поздно. Мы уже не успеваем выращивать людей под свои задачи. Гильдейские школы дают базу, но ювелиры и артефакторы учатся отдельно. Потом мы тратим два года, чтобы объяснить одним устройство контуров, а другим — почему нельзя уродовать оправу ради удобного канала.

— Училище требует лицензии, преподавателей и помещения.

— Помещение найдём. Теорию можно вести там, а практику — в наших мастерских.

Василий задумался.

— И кто будет преподавать?

— Мы, наши старшие мастера и приглашённые специалисты из Гильдии. Вряд ли они окажутся, если хорошо попросим.

Отец постучал карандашом по листу.

— Если я получу статус придворного ювелира, это может упростить получение лицензии.

— И сделает училище ещё более престижным, — добавил я. — Впрочем, думаю, к нам уже сейчас выстроится очередь.

Мы начали считать.

Для начала решили взять два потока по двенадцать человек. Отдельные места предусмотрели для одарённых учеников без средств на обучение. Обязательная практика и контракт с Домом после выпуска. Зарабатывать на училище мы не планировали, но нам нужно было удержать людей у себя и компенсировать потраченное на обучение время. Стипендии, общежитие, инструменты, расходные материалы мы предоставляем сами.

— Начнём с подготовительного класса, — решил Василий. — Восемь учеников. Посмотрим, сколько останется через год.

— Двенадцать.

— Десять.

— Согласен.

Отец записал число.

За окнами уже стемнело. В мастерской зажглись верхние лампы. Мы перешли к графикам заказов, перенесли два ремонта, выделили отдельную группу под китайских клиентов и решили временно отказаться от частных заказов без артефактной составляющей.

Когда я в следующий раз посмотрел на часы, было без двадцати шесть.

— Мама с Леной должны скоро приехать, — сказал я.

— Хорошо бы, — сказал отец. — Денис обещал приехать к семи. — Хорошо бы им успеть освободиться. А то мерки, фасон, ткань, вышивка. Твоя мать способна выбирать пуговицы дольше, чем мы рассчитывали «Полярную звезду».

Это было правдой.

Я достал телефон и написал Лене:

«Как продвигается эвакуация невесты? Ужин почти готов».

Отправив сообщение, я вернулся к таблице. Но через десять минут проверил телефон и увидел, сообщение оставалось непрочитанным.

Ничего странного. Во время примерки телефон мог лежать в сумке.

Но и ещё через десять минут Лена не ответила. Это было странно. Сестрица — человек, который выпускает телефон из рук не больше, чем на пару минут. Да, примерка — обстоятельства особые, но она наверняка должна была что-то фотографировать…

Я решил позвонить ей и набрал номер. Сеть несколько секунд пыталась установить соединение, затем сообщила, что аппарат недоступен.

— В салоне могли попросить выключить телефон, — сказал Василий.

— Могли.

Я набрал Лидию Павловну, но её телефон тоже оказался недоступен.

Вот это уже было странно вдвойне.

Лидия Павловна могла забыть зарядить аппарат, но никогда бы его не выключила. Лена всегда носила в сумке автономный блок, запасной кабель и маленький энергетический накопитель.

Два выключенных аппарата означали либо правило салона, либо проблему.

Я выбрал первое объяснение и не поверил себе.

— Как называется модный дом? — спросил я. — «Ламанова»?

Отец отложил карандаш.

— Да, «Ламанова». Но адреса не знаю.

— У Лены в календаре наверняка всё есть.

Её кабинет находился на втором этаже. Я включил компьютер и ввёл пароль. Сестра сменила его после моего возвращения из Поднебесной, но новый вариант сообщила в тот же день. Семья имела слишком много общих дел, чтобы играть в тайны с рабочими документами.

В календаре стояла запись:

«12:00. Ламанова. Закрытая примерка. Большая Конюшенная, служебный вход».

Окончание — в восемнадцать часов. Значит, они уже должны были быть на пути домой.

Под записью находился номер ателье, и я тут же позвонил.

Никто не ответил.

— Поеду туда, — сказал я.

Василий уже надевал пиджак.

— Вместе.

Я покачал головой.

— Останься здесь. Вдруг они вернутся? А я возьму Штиля.

— Если они просто задержались, Лена будет смеяться над нами до самой свадьбы.

— Переживу.

Подхватив пальто, я вызвал Штиля.

Начальник охраны появился в прихожей через две минуты. Он попросил адрес, фамилию водителя и имя сопровождающего, после чего связался с дежурным постом в «Астрее».

— Машина Николая не вернулась, — сообщил он. — Последняя отметка — Большая Конюшенная, одиннадцать пятьдесят семь. Значит, они ещё там. Других перемещений не было.

Но меня это не успокоило.

— Поехали, — сказал я. — Проверим.

— Может, сразу вызвать группу?

— Решим на месте.

Мы вышли к автомобилю. Штиль сел за руль, а я по привычке устроился на переднем пассажирском сидении. Ехать было всего ничего.

По дороге я снова набрал салон.

Длинные гудки закончились тишиной.

— Быстрее, — сказал я.

На Невском мы тут же встряли в пробку. Снег начал валить сильнее, поток двигался медленно. Пришлось немного нарушить, чтобы вовремя повернуть на нужную улицу.

Автомобиль Лены стоял в узком переулке возле служебного входа. Фары не горели. Снега на крыше накопилось достаточно — значит, машина приехала давно.

Штиль первым подошёл к водительской двери. Охранник по имени Николай сидел за рулём, откинув голову на подголовник. Глаза закрыты, руки лежали на коленях. Со стороны казалось, что он просто уснул.

Штиль приложил пальцы к его шее. Выражение его лица не изменилось, но он лишь молча покачал головой.

Штиль немедленно отступил и вызвал лекарей и полицию.

— Мы идём туда, — сказал я.

— Александр Васильевич, держитесь за мной.

— И не собирался спорить.

Служебная дверь салона выглядела закрытой. На матовом стекле золотом было выведено название модного дома. Но свет вроде бы не горел.

Штиль надел перчатки, осмотрел замок и осторожно потянул дверь на себя. Она тут же поддалась

— Следов взлома нет, — тихо сказал он.

Он активировал артефактный браслет. Воздух вокруг его левой руки стал плотнее. В правой появился короткий пистолет с артефактной насадкой.

Штиль вошёл первым, я последовал за ним.

Внутри пахло дорогими духами, кофе и чем-то холодным, почти металлическим. Приёмная была пуста. На стойке лежал раскрытый журнал, рядом стояла чашка с остывшим кофе.

Из-за стойки виднелась женская рука.

Штиль обошёл её и опустился на одно колено. Молодая администратор лежала на боку, подложив ладонь под щёку. Ни следов борьбы, ни повреждений.

Он проверил пульс.

— Тоже мертва.

Из коридора открывались три двери. Первая вела в рабочую комнату. На столе лежали выкройки, ножницы и образцы ткани. Возле манекена находилась женщина в чёрном платье — вероятно, швея. Она упала набок, зацепив рукой край стола. Катушки ниток рассыпались по полу.

Пульса у неё тоже не было.

Во второй комнате возле шкафа лежала девушка с сантиметровой лентой в руке.

— Следов борьбы нет, — сказал Штиль. — Вообще никаких.

Оставалась гостиная.

Лидия Павловна сидела на диване, уронив голову на грудь. Выключенный телефон лежал возле её правой руки. На столике стояли две кофейные чашки и раскрытый каталог тканей.

Я увидел артефакт на её шее и сразу понял, что мать ещё была жива.

Золотая оправа раскалилась. Изумруд горел густым зелёным светом и пульсировал слишком часто, а золотые линии проступили на коже вокруг ключиц. Артефакт работал на пределе и вливал в хозяйку всё, что оставалось в накопителях.

Я опустился перед ней на колени и коснулся шеи. Пульс был слабым, редким, но сохранялся.

— Жива, — выдохнул я.

Штиль быстро осмотрел комнату, проверил пространство за шторами и боковую дверь.

— Я ищу Елену Васильевну.

Он ушёл дальше по коридору.

Я положил ладонь поверх артефакта матери. Металл обжигал, но снимать его было нельзя. Механизм держал Лидию Павловну, вычищая из организма нечто, чего я пока не мог определить.

Внутренний накопитель почти опустел.

Я направил в него тонкую нить собственной силы.

Артефакт с жадностью принял её. Изумруды вспыхнули ярче. Под пальцами прошла волна холода, затем металл начал понемногу остывать.

— Мама, — позвал я. — Ты меня слышишь?

Лидия Павловна не ответила.

Я добавил ещё силы, удерживая поток ровным. Центральный камень мигнул. Дыхание матери стало глубже.

— Мама!

Она судорожно вдохнула и открыла глаза.

Несколько секунд Лидия Павловна смотрела на меня, словно не узнавая. Зрачки реагировали медленно. Рука слабо дёрнулась, словно она хотела оттолкнуть чужого человека.

— Это я, — сказал я. — Саша.

Её взгляд прояснился.

— Саша?.. Что ты…

— Мама, что здесь произошло?

Она нахмурилась, попыталась поднять голову и заметила лежавший телефон.

— Мы приехали с Леной, начали обсуждать эскизы и фасоны. Потом подали кофе…

Она посмотрела на чашки.

— Мы перешли сюда, чтобы выбрать ткань. Модистка показывала каталог, а Лена всё никак не могла выбрать оттенок… — Лидия Павловна испуганно оглядела гостиную и увидела лежавшую возле двери помощницу. — А где Лена⁈

Штиль вернулся через минуту. Один.

— Елены Васильевны в здании нет, — сообщил он. — Задняя дверь тоже открыта. Во дворе следы шин, но снег уже засыпает их.

Лидия Павловна попыталась подняться.

— Лежи, — сказал я, удерживая ладонь на её артефакте.

— Саша, Лена…

— Мы найдём её.

Штиль посмотрел на меня. Я — на него.

Говорить не потребовалось.

Лена не занималась государственными тайнами, не имела доступа к военным разработкам и не владела состоянием отдельно от семьи. Похищать её ради выкупа, оставляя за собой четыре трупа, было слишком накладно даже для очень жадных людей. К тому же преступники выбрали не дом, не дорогу и не ресторан.

Они дождались дня, когда «Принц Уэльский» оказался в Михайловском дворце.

И забрали человека с кровью Фаберже.

Четвёртый контур витрины настраивали не на нас с отцом по отдельности, а на родовую энергетическую подпись. Так было надёжнее: потеря одного ключа не должна была навсегда запереть экспонат под кварцевым колпаком. Открыть его мог любой прямой представитель Дома — если одновременно получить три остальных ключа.

Или обойти их.

— Выставка, — выдохнул я. — Они отвезли её туда.

Штиль уже подносил телефон к уху. Сначала он вызвал резервную группу «Астрея», затем приказал дежурному немедленно связаться с Василием.

Я опустил взгляд на мать. Артефакт продолжал удерживать её в сознании, но делал это уже со скрипом. Под пальцами чувствовалась дрожь защитных линий. Лекари должны были появиться с минуты на минуту. Оставить Лидию Павловну сейчас означало поступить как скверный сын. Не поехать во дворец — как ещё более скверный брат.

Выбор без хороших вариантов.

— Мама, сейчас приедут лекари, — сказал я. — Отцу уже сообщили. Он едет сюда.

Она с трудом сфокусировала на мне взгляд.

— Лена…

— Я найду её. Обещаю.

Лидия Павловна слабо кивнула и закрыла глаза.

Штиль закончил очередной разговор.

— Резервная группа прочёсывает квартал. Вторая едет сюда. Лекари в трёх минутах.

— Связь с дворцом?

— Дежурный пост не отвечает.

Этого хватило.

Я набрал Вяземского. Длинные гудки продолжались так долго, словно абонент находился не в Петербурге, а на Луне.

Наконец, мне ответил спокойный мужской голос:

— Приёмная князя Вяземского.

— Александр Фаберже. Немедленно соедините меня с его сиятельством.

— Александр Васильевич, его сиятельство сейчас на закрытом совещании и просил не беспокоить. Я могу записать…

— Не можете. Передайте ему, что похищена Елена Фаберже и нападение связано с выставкой!

На том конце возникла короткая пауза.

— Я немедленно передам, однако…

— Сначала прикажите проверить витрину.

— Простите?

Они там что, совсем расслабились?

— Красный бриллиант крадут прямо сейчас! — рявкнул я так, что Лидия Павловна вздрогнула и снова открыла глаза. — Поднимите охрану, перекройте дворец и не позволяйте никому отключать контуры!

Вежливость — прекрасный инструмент. Но, как и ювелирная лупа, годится не для всякой работы. Иногда требовался и молоток.

— Я понял вас, — голос секретаря утратил половину служебного достоинства. — Одну минуту.

В трубке что-то щёлкнуло. Послышались быстрые шаги, затем шорох и приглушённая ругань. Через несколько секунд линия оборвалась.

Я перезвонил, и на этот раз мне никто не ответил.

В салон ворвались первые люди «Астрея». Следом появились двое лекарей в серых пальто с белыми знаками Особой медицинской службы. Один сразу опустился возле матери, второй оглядел комнату и приказал никому не касаться чашек.

— Она жива благодаря артефакту, — быстро сказал я. — Я добавил собственной силы, но камень работает на пределе.

Лекарь кивнул, уже раскрывая чемодан.

— Благодарю, вы всё сделали правильно. Дальше мы сами.

Штиль тронул меня за локоть.

— Ваша мать теперь в надёжных руках. Едем.

Автомобиль вылетел на Большую Конюшенную, едва двери успели закрыться. За рулём сидел один из людей Штиля. Сам Штиль устроился на переднем пассажирском сидении и одновременно звонил по двум линиям: в «Астреё» и дворцовую службу.

Последняя не отвечала.

— Группа «Север-один», Михайловский дворец, служебный вход, — приказал Штиль. — Полная защита. Возможен массовый магический удар, и немагический тоже. Подозрение на отравляющие вещества. Внутрь без экранирования не входить. «Север-два» — перекрыть прилегающие улицы и проверить канализацию, крыши, технические тоннели. Подозреваемые могли уйти до срабатывания тревоги.

Если она вообще сработала.

Штиль отключился и тут же набрал Особую канцелярию.

Я открыл зашифрованное приложение выставки на телефоне. Внутренний доступ всё ещё показывал зелёные метки.

Внешний контур — норма. Дворцовый контур — норма. Контур витрин — норма. Четвёртый контур — норма.

Но я уже знал, что это неправда. Четыре зелёные строки выглядели настолько успокаивающе, что захотелось разбить телефон.

— Система считает, что всё работает, — сказал я.

— Значит, её заставили так считать.

Штиль обернулся.

— Ваша сестра могла открыть четвёртый контур. Но одной Елены Васильевны недостаточно. Нужны три физических ключа или доступ к механическим заслонкам.

— Ключи можно украсть, — ответил я. — Заслонки — обойти.

— Если знать устройство витрины. Общий распределитель мы убрали, сигнальные каналы разведены на разные посты. Одному человеку такую систему не отключить. Значит, людей было несколько, и операция хорошо подготовлена. А это невозможно без доступа к выставке.

Я снова посмотрел на зелёные отметки.

Если преступники использовали Лену только как ключ, после открытия витрины она становилась им не нужна. Эта мысль могла бы утешить человека, не видевшего, что случилось в салоне.

Они убили администратора, швею, помощницу и водителя. Лидию Павловну тоже собирались убить. Её спас лишь хороший артефакт.

Эти люди не собирались оставлять свидетелей.

Мне было безразлично, сколько стоил «Принц Уэльский». Два карата красного бриллианта, редкость мирового уровня, дар Сына Неба — всё это имело смысл, пока камень просто лежал на ладони.

Ни один самоцвет не стоил человеческой жизни. Но похитителя явно были иного мнения.

Рация Штиля внезапно ожила. Он выслушал доклад и помрачнел.

— «Север-один» прибыл. Наружный пост пуст. Двери заперты, следов взлома нет. Через стекло виден человек на полу.

— Пусть входят, не дожидаясь полиции. Там может быть моя сестра.

— Уже.

Машина свернула к Инженерной улице. Впереди уже мигали сигнальные огни.

Возле служебного входа Михайловского дворца стояли два автомобиля «Астрея». Третий перегородил выезд. Люди в тёмной форме разворачивали переносной артефактный контур, двое удерживали дверь открытой, пока специалист в маске водил вдоль косяка измерительным жезлом.

Мы выскочили из машины.

— Александр Васильевич, стойте! — окликнул меня командир группы.

Но было поздно. Я бросился в открытые двери, на ходу призывая все четыре стихии и создавая вокруг себя магический щит. Брошь Грандмастера на лацкане тоже отозвалась тёплой волной, по рукавам прошли тонкие линии света.

Из глубины дворца донёсся крик:

— Есть живой! Нужны лекари!

Внутри было тихо. Но это не была привычная благоговейная тишина музея. Эта тишина значила, что уже некому было издавать звуки.

Первый охранник лежал у рамки контроля. Его рука всё ещё сжимала жезл проверки. Рядом, привалившись к стене, сидел служитель в парадном мундире. Глаза оставались открытыми. На груди мерцал личный защитный знак, но слишком тускло.

Человек «Астрея» склонился над ним.

— Жив. Едва.

Дальше лежали ещё двое.

Ни крови, ни ожогов, ни следов борьбы. Люди просто падали там, где их настигло нечто, прошедшее по дворцу, как цунами.

Мы миновали анфиладу.

Выставка была полностью готова. Под потолком горели хрустальные люстры. В раскрытых витринах сияли императорские табакерки, короны, ордена, фамильные ожерелья и камни, ради которых несколько поколений аристократов лгали, женились и иногда погибали.

Среди всего этого великолепия лежали люди.

Дворец напоминал гробницу древнего фараона, которую запечатали вместе с сокровищами и прислугой.

Возле одной витрины женщина ещё шевелилась. Её артефактная брошь вспыхивала белым светом при каждом вдохе. Двое астреевцев тут же подхватили её и понесли на улицу.

— Контуры не отключались, — сказал специалист, сверяясь с прибором. — У центральной витрины кто-то временно связал раздельные каналы обратным мостом. Защиту использовали как проводник, а потом снова развели линии. Поэтому посты получили штатные ответы.

Я чуть замедлил шаг. Вот почему приложение показывало норму. Система действительно работала. Просто выполняла чужую задачу.

Мы вошли в центральный зал, и тогда я увидел Лену.

Она лежала у постамента с витриной. Серое платье разметалось по паркету, одна рука была вытянута к стеклу. Волосы закрывали лицо.

Издали невозможно было понять, жива она или нет.

— Не приближайтесь! — крикнул кто-то позади. — У постамента максимальная концентрация!

Но я уже бежал к ней

Последние несколько метров воздух сопротивлялся движению. Не физически — защитный артефакт создавал вокруг меня достаточно плотный кокон. Но каждая следующая линия пола отдавала холодом, словно я спускался в старый подвал.

На полпути брошь нагрелась так, что я чувствовал жар сквозь пиджак.

Я усилил контур и задержал дыхание. Штиль шёл следом, прикрывая мне спину и коротко сообщая группе показания своего датчика.

Я опустился рядом с сестрой.

— Лена!

Она не ответила.

Я убрал волосы с её лица. Кожа была белой, губы посинели. Несколько секунд мои пальцы не находили пульс, и мир сузился до одной точки под её челюстью.

Толчок. Ещё один.

— Жива, — выдохнул я. — Слава богу.

Я провёл ладонью над её телом, проверяя основные потоки. Жизненная энергия уходила из неё тонкими рывками. Не рассеивалась, а вытягивалась в одну точку возле шеи.

Там под воротником блеснул металл.

Сначала я решил, что это украшение. Лена не носила подобных вещей, но после встречи с модисткой на ней могло оказаться что угодно. Затем увидел, как тонкая металлическая нить охватывает шею.

Не цепочка.

Ошейник.

Почти невесомый обруч из тёмного сплава плотно прилегал к коже. Спереди в крохотной оправе сидел фиолетовый камень размером с ноготь мизинца. Цвет у него был красивый — густой, глубокий, с холодной искрой в сердцевине.

Некоторые вещи природа создаёт прекрасными по ошибке. Или чтобы поиздеваться над ценителями красоты.

От камня веяло могилой, и я хорошо знал это ощущение.

— Мёртвый самоцвет, — произнёс я.

Штиль присел с другой стороны.

Я осторожно коснулся обруча артефактным зрением. Внутренние линии мгновенно стянулись, а пульс Лены пропустил удар.

Карбид вольфрама, один из самых прочных металлических сплавов на земле. Замок — кодовый, из того же материала. Снять такую вещь можно только особым инструментом.

— Снять можно? — спросил телохранитель.

— Есть алмазная пила или лазер?

— Будет.

Вопрос, когда. Чем дольше мёртвый камень контактировал с телом, тем хуже. И счёт шёл уже на минуты. Аметист — самоцвет среднего порядка, но и он способен серьёзно нарведить.

Я раскрыл собственную защиту шире, охватывая Лену. Холод тут же впился в линии броши. Мёртвый аметист почувствовал новый источник и попытался потянуться ко мне.

Хорошо. Пусть подавится.

Я подсунул одну руку под плечи сестры, вторую под колени и поднял её. Она оказалась пугающе лёгкой. Голова безвольно легла мне на плечо.

— Носилки! — крикнул Штиль.

Спасатели уже двигались к нам. Я повернулся к витрине.

Стекло оставалось целым. Замки не были взломаны. На панели горели четыре зелёных огня. Золотая пластина четвёртого контура была покрыта инеем, а в центре виднелся слабый отпечаток ладони.

«Принца Уэльского», разумеется, не было.

Лену похитили, привезли во дворец, заставили открыть родовой контур и бросили возле витрины. И преступники сработали очень технично: получили служебный доступ, обошли три механических ключа, на несколько минут связали раздельные каналы паразитным мостом, превратили защиту выставки в оружие и ушли так, что системы продолжали докладывать о полном порядке.

Работа была выполнена безупречно.

Мне очень хотелось лично сообщить исполнителям, что я думаю об их профессионализме. Желательно с применением инструментов, которые не входили в стандартный ювелирный набор.

— Александр Васильевич, передайте её нам, — сказал подоспевший лекарь.

— Я пойду рядом.

— Разумеется. Только не меняйте положение рук. Ваш контур сейчас частично замыкает отток на себя.

Мы уложили Лену на носилки, и лекарь активировал артефакт. Над телом сестры сомкнулись прозрачные пластины, покрытые серебряной сеткой. Два лекаря подключили накопители. Третий посмотрел на показатели и тихо выругался.

— Сколько времени?

— Не знаю. Камень насыщен. Вероятно, он собирал энергию со всего зала.

Я оглянулся на тела.

Массовое убийство было не только способом устранить свидетелей. Защитную сеть использовали, чтобы согнать чужую жизненную силу в один накопитель. А мёртвый аметист прикрепили к Лене.

Значит, её не забыли в спешке. Её оставили здесь намеренно.

Лену повезли в изолированный медицинский блок. Штиль тем временем принимал доклады у двери и отчитывался подоспевшим стражам порядка.

— Выходы перекрыты, — сказал он. — Подземный тоннель к техническому корпусу открыт служебным ключом. Камеры, по моим соображениям, зациклены. На улице нашли брошенный фургон.

— Первые пострадавшие упали в девятнадцать четырнадцать, — докладывал технический специалист. — В девятнадцать двадцать одну наружная система подтвердила штатный режим. Мы вошли в девятнадцать тридцать семь.

Семь минут.

Именно столько заняла сама операция. За это время они уничтожили охрану и всех людей во дворце, открыли витрину, забрали камень, оставили Лену и покинули дворец. Остальные шестнадцать минут система честно сообщала, что всё в полном порядке.

— Слишком быстро для импровизации.

И вдруг память подбросила мне другие воспоминания.

Тёмный, лишённый жизни камень. Тот, что едва не убил Лидию Павловну. Письмо Пилина, когда он понял, что терять ему нечего. Признание, что удар предназначался Василию. Мать просто оказалась рядом с камнем первой и приняла удар на себя.

Тогда цепочка привела нас к человеку, которого в определённых кругах знали под простой и почти добродушной кличкой.

Фома.

Он не любил прямых ударов. Пользовался чужими руками, чужими страхами и чужими жизнями. Предпочитал бить по семье, оставляя настоящей цели достаточно времени, чтобы понять случившееся. А потом исчез из России раньше, чем мы смогли до него добраться.

Теперь кто-то похитил Лену, убил всех вокруг, украл камень и надел ей на шею мёртвый аметист.

Слишком много совпадений для случайности. Слишком похожий почерк, словно издёвка.

Камень был не только орудием убийства. Это было послание, понятное только нашей семье.

Я знал лишь одного человека, который любил писать письма чужими смертями.

— Фома, — тихо сказал я.

Похоже, он вернулся. И просто мести ему оказалось недостаточно.

Я ещё раз посмотрел на мёртвый аметист, который пока оставался на шее Лены. Снять ошейник голыми руками не получилось бы даже у человека, способного гнуть подковы на спор. Карбид вольфрама просто так ничем не взять. Именно поэтому его использовали даже для производства сердечников боеприпасов.

За моей спиной раздались тяжёлые шаги.

В центральный зал вошли гвардейцы.

Не дворцовая охрана, которую мы видели утром, а Императорская гвардия в полном снаряжении. Тёмно-синие мундиры скрывали защитные пластины, на плечах мерцали серебряные знаки, лица закрывали прозрачные щитки. Первая четвёрка заняла двери, вторая прошла дальше по анфиладе. Командир коротко переговорил со Штилем и потребовал записи с нагрудных камер.

— Всё передадим, — ответил тот. — Мои люди вошли первыми. Исходная обстановка зафиксирована с момента пересечения внешнего контура.

— Благодарю. Периметр принимает гвардия.

Они обменялись именно короткими кивками, не тратя времени на церемонии.

Люди «Астрея» начали отходить к служебному входу, но несколько человек остались возле нас с Леной.

Вслед за гвардией появились оперативники, следователи, техники с ящиками и ещё две медицинские бригады. Боковые залы за несколько минут превратились в настоящий в штаб. У каждой двери поставили пост, проходы разделили переносными перегородками, тела накрыли.

То, что десять минут назад выглядело концом света, для них стало обычным местом преступления. С той лишь разницей, что происходило всё на фоне мрамора, хрусталя и позолоты.

— Александр Васильевич.

Я обернулся.

Крылов шёл ко мне, на ходу застёгивая форменный китель. Судя по отсутствию шинели и выражению лица, собирался он быстрее, чем предпочитал. За ним следовали двое сотрудников Особой канцелярии.

Полковник остановился возле пустой витрины, посмотрел на Лену, на тела в соседнем зале и только потом на меня.

— Докладывайте.

Я уложился в две минуты, начав рассказ от страшной находки в салоне Ламановой и до этого момента. Имени Фомы пока не называл. Подозрение без доказательств оставалось всего лишь догадкой.

Крылов выслушал, не перебивая.

— С этого момента никто не покидает дворец без моего особого разрешения, — сказал он одному из подчинённых. — Три физических ключа изъять под расписку. Владельцев до опроса держать под охраной. Технические помещения опечатать. Систему витрины не отключать.

— Там могут оставаться активные линии, — заметил я.

— Поэтому отключать и не будут. Сначала осмотрите вместе с нашими специалистами.

Отлично. Я уже получил работу на ближайшие несколько часов. Оставалось убедиться, что сестра эти часы переживёт.

— Её нужно увозить, — указал я на Лену.

— Пока нельзя, — ответил подошедший лекарь.

Это был сухой мужчина лет шестидесяти в сером мундире Особой медицинской службы. На его рукаве горели три белые полосы, а на груди висело столько диагностических артефактов, что хороший грабитель мог обеспечить себе безбедную старость, просто встретив врача в тёмном переулке.

— Камень продолжает вытягивать жизненную энергию. Сейчас потерю компенсируют четыре накопителя и стационарный контур. В реанимационном автомобиле мы подключим только один переносной блок, но этого будет недостаточно.

— Поставьте четыре! — Раздражённо бросил Крылов.

— Они не рассчитаны на движение. Кроме того, ошейник прилегает к коже. При переноске он может сместиться и пережать другие энергетические узлы. В машине будет трясти, какой бы хороший водитель ни сидел за рулём.

— Предлагаете оставить её здесь?

— Предлагаю сначала снять ошейник. После этого немедленно отвезём её в лазарет магических повреждений. — Лекарь посмотрел на тёмный обруч. — Мы умеем лечить людей, но не пилить металлы. Технический спасательный отряд уже вызван.

Слова лекаря звучали более чем разумно. Вольфрам — магически инертный металл, и даже Грандмастер девятого ранга вряд ли мог что-то с ним сделать. Тот редкий случай, когда вместо магии необходимо использовать суровую технику.

В зал влетел Вяземский. Князь остановился так резко, что сопровождавший его секретарь едва не врезался ему в спину. Взгляд Вяземского прошёл по пустой витрине, закрытым телам и медицинской платформе.

— Господи, — тихо произнёс он и едва не осел на пол. Секретарь чудом успел подхватить его под локоть.

Следом прибыл представитель Министерства императорского двора — граф Павел Андреевич Ростовцев, один из заместителей министра. Сухой, седой, безупречно одетый, он сохранял олимпийское спокойствие даже после того, как ему открылась чудовищная картина.

Ростовцев не стал требовать доклад у всех одновременно. Выслушал Крылова, поговорил с командиром гвардии и распределил обязанности несколькими короткими фразами. Гвардия отвечала за периметр. Полиция — за фиксацию погибших и первичные опросы. Особая канцелярия забирала диверсию и похищение. Министерство связывалось с императорской семьёй и владельцами остальных экспонатов.

Снаружи вспыхнул свет. Потом ещё раз.

Я посмотрел в высокое окно. За ограждением уже толпились журналисты. Кто-то направил объектив на служебный вход, кто-то снимал ряды медицинских автомобилей. Прикормленный полицейский, болтливый санитар или случайный прохожий — вариантов, кто мог разболтать о случившемся так быстро, хватало.

Рация командира гвардии ожила.

— У внешнего поста двое, — доложили ему. — Василий Фаберже и граф Ушаков. Требуют пропустить.

— Не пропускать, — отрезал командир.

Я шагнул к нему.

— Это мой отец и жених моей сестры.

— Я понял, Александр Васильевич. Но это место преступления. Лишние люди здесь ни к чему.

Через минуту из динамика рации донёсся голос Дениса. Даже сквозь помехи он звучал достаточно отчётливо.

— Передайте полковнику Крылову: у входа глава Департамента по контролю магических артефактов. Моё ведомство обязано участвовать в расследовании.

— Хоть министр, — невозмутимо ответил часовой. — Ждите подтверждения допуска.

Крылов протянул руку к рации.

— Обоих проверить и пропустить. Разрешаю передвижение только с сопровождающим.

— Принято.

Почти одновременно во двор въехал белый фургон с эмблемой государственной спасательной службы.

Через несколько минут Василий и Денис вошли в зал вместе с четырьмя спасателями, которые несли длинные металлические футляры.

Отец был бледен, без галстука, ворот рубашки наскоро расстёгнут, пальто переброшено через руку. Денис выглядел не лучше. На нём оставалось форменное пальто, застёгнутое не на те пуговицы.

— Где Лена? — спросили они почти одновременно. — Что с ней?

Я указал на медицинскую перегородку.

— Жива. Пока. Камень вытягивает силы, перевозить нельзя. Сейчас будут снимать ошейник. Что с мамой?

— Её уже увезли. Непосредственной опасности нет. К ней поехали Марья Ивановна и Холмский.

Одной причиной для беспокойства стало меньше.

Старший спасатель тем временем подошёл к Лене, выслушал врача и осмотрел обруч через увеличительную линзу. После этого открыл самый длинный футляр.

Внутри лежала прецизионная алмазная пила.

— Двумя пропилами, — сказал он. — Иначе безопасно не снимем.

Спасатель представился Серовым. Лет пятьдесят, коротко остриженные седые волосы, широкие ладони и старый ожог на правом запястье. Он говорил мало и задавал вопросы только по существу.

— Карбид вольфрама, — заключил он и обернулся к коллегам. — Скорее всего, с кобальтовой связкой. Толщина обруча около четырёх миллиметров, ширина шесть. Замок из того же материала. Кодовый механизм спрятан внутри. Такой вскрывать дольше, чем пилить.

— Постарайтесь изолировать камень и ни в коем случае не прикасаться к нему, — сказал я. — Мы не знаем, как поведёт себя накопленная энергия.

Серов кивнул.

— Конечно. Делать будем два окна по бокам. Удалим участок, снимем переднюю и заднюю половины отдельно.

Я посмотрел на расстояние между обручем и кожей.

— Там меньше двух миллиметров.

— Вижу.

— Я могу помочь с инструментом.

Серов впервые посмотрел прямо на меня.

— Благодарю, но мы сами. Полагаю, у нас с подобными металлами немного больше опыта.

Возразить было нечего.

Профессионализм заключался не только в умении выполнить работу. Иногда требовалось вовремя отойти и не мешать тому, кто сделает её лучше.

Мы отошли подальше, чтобы не мешать спасателям работать. Над Леной суетились четверо медиков и трое спасателей. Один готовил пилу, второй подключал систему охлаждения и отсос, третий раскладывал щипцы, распорки и защитные пластины.

Лекари ввели Лену в управляемый сон. Врач зафиксировал голову между двумя мягкими упорами. Ремни легли на плечи и лоб. Со стороны выглядело страшно, зато теперь сестра не могла дёрнуться, даже если тело отреагирует на боль.

Серов выбрал место для первого пропила справа, ниже уха и в стороне от крупных сосудов. Помощник осторожно приподнял обруч специальным зажимом. Второй завёл между карбидом и кожей тонкую изогнутую пластину.

— Что это? — спросил Денис.

— Сапфировое стекло, полагаю. Защита. Если что, стружка его поцарапает, но диск сразу не пройдёт.

Денис кивнул и замолчал.

Отец стоял слева от меня. Его руки были опущены, лицо оставалось неподвижным. Только большой палец раз за разом тёр край указательного. Василий всегда делал так, когда нервничал. Наверняка он изо всех сил сдерживался, чтобы не вмешаться.

Я тоже хотел.

Хотелось потребовать другой диск, проверить крепление, самому измерить глубину ограничителя и убедиться, что каждый винт затянут правильно. Желания были понятными и совершенно бесполезными. Серов уже проверил всё дважды.

Пила ожила с негромким ровным свистом.

Алмазный диск коснулся сплава.

Тонкая струя охлаждающей жидкости потекла по обручу. Отсос тут же втянул серую взвесь. Серов держал инструмент двумя руками, прижимая его ровно настолько, чтобы диск снимал материал, но не пытался расколоть хрупкий сплав.

Обычно я любил наблюдать, как хороший мастер работает инструментом. В движениях не оставалось ничего лишнего, а материал постепенно поддавался.

На этот раз под вращающимся диском находилась шея моей сестры.

— Давление падает, — предупредил лекарь.

— Компенсирую, — ответил второй.

Один из накопителей вспыхнул ярче. По прозрачным трубкам медицинского контура прошёл золотистый свет. Мёртвый аметист отозвался густым фиолетовым отблеском и продолжил тянуть.

Серов не ускорился. Спешка возле сонной артерии была недопустима.

На половине пропила звук изменился. Вместо ровного свиста послышался высокий скрежет. Серов мгновенно отвёл диск на несколько миллиметров и отключил привод.

— Перегрев подшипника, — сказал помощник.

— Вторая машина.

— Можно сменить насадку, — не удержался я.

Серов бросил на меня взгляд, потом осмотрел диск.

— Насадка цела. Привод начал гулять. Меняем полностью.

Он был прав. Даже небольшое биение на таких оборотах превращало инструмент в очень быстрый нож с дурным характером.

Помощник отсоединил пилу и подал запасную. Серов снова проверил ограничитель, положение защитной пластины и только после этого продолжил.

Остановка заняла меньше минуты. Мне она показалась четвертью жизни.

Наконец, первый пропил завершили. Между краями появился тёмный зазор толщиной с волос. Серов обработал его тонкой алмазной нитью, убирая оставшуюся перемычку.

— Первый готов, — сказал он.

Никто за перегородкой не ответил.

Для второго пропила нельзя было поворачивать Лену. Спасатели изменили положение платформы и подвели пилу слева. Защитная пластина вошла хуже: обруч с этой стороны прилегал почти вплотную.

Серов не пытался протолкнуть её силой. Взял более тонкую, проверил край и ввёл под металл по доле миллиметра.

На медицинской панели вспыхнул красный индикатор.

— Третий накопитель пуст, — сказал лекарь.

— Подключаю резерв.

— Резерв не отвечает.

Главный лекарь оказался возле блока раньше, чем я успел сделать шаг. Снял панель, выдернул соединительный штырь и вставил другой.

Свет погас ещё на секунду.

Линия пульса на экране дрогнула и начала редеть.

— Держу вручную.

Врач положил обе ладони на контур. Белые знаки на рукавах вспыхнули. Показатели остановились у нижней границы.

Серов ждал.

— Есть питание, — сообщил помощник.

Новый накопитель включился. Золотистый свет вернулся в линии.

— Продолжайте, — разрешил лекарь.

Пила снова коснулась ошейника.

Я привык отвечать за результат собственными руками. Сейчас результат зависел от чужих, и это оказалось значительно хуже.

Отец неожиданно положил ладонь мне на плечо. Я накрыл её своей.

Ничего другого мы сделать не могли.

Второй пропил шёл медленнее. Металл нагрелся, охлаждение пришлось усилить. На коже Лены появилась красная полоса, но защитная пластина оставалась целой.

Наконец, Серов выключил привод.

— Щипцы.

Помощник подал два инструмента с широкими плоскими губками. Серов захватил переднюю половину обруча, второй спасатель — заднюю. Они не ломали ошейник и не пытались его разогнуть. Просто развели детали в стороны по двум готовым пропилам.

Передняя половина ошейника вместе с аметистом отделилась от задней и освободила шею Лены.

В тот же момент фиолетовый камень вспыхнул.

Медики подняли защитный экран. Серов удержал оправу щипцами и положил её в подготовленный контейнер. Крышка захлопнулась, по краям сомкнулись серебряные зажимы.

На панели продолжала мигать тревога.

— Почему не поднимается? — спросил Денис.

— Инерция повреждённых каналов, — ответил я, хотя сам ждал объяснения врача. — Отток не остановится мгновенно.

Прошла секунда, другая…

Линия пульса опустилась ещё ниже.

Главный лекарь продолжал вливать силу. Его помощник подключил второй резервный блок.

Потом цифры замерли.

Пульс стал ровнее. Сначала едва заметно, затем увереннее. Фиолетовая тень под кожей Лены начала бледнеть.

Лекарь смотрел на прибор ещё несколько секунд.

— Готовьте к транспортировке.

Я впервые за всё время нормально вдохнул.

Лену перенесли в медицинскую капсулу. Прозрачная крышка закрылась, внутри вспыхнула золотистая сетка. Переносного накопителя хватало: он больше не пытался наполнить бездонный мёртвый камень.

У служебного входа уже стоял бронированный реанимационный автомобиль. Впереди ждали две машины Императорской гвардии, сзади — полицейский экипаж и резервная медицинская бригада. Ради Лены собирались перекрыть движение до самого лазарета.

Я шёл рядом с капсулой, но на лестнице передо мной вырос Крылов.

— Вы останетесь, Александр Васильевич.

Я остановился.

— Это моя сестра.

— Вы владелец похищенного камня, разработчик четвёртого контура и один из первых людей, вошедших во дворец. Я не имею права отпустить вас до первичного допроса и технического осмотра.

— Допросите в больнице.

— В больнице вы ей не поможете. Зато здесь вы нам нужны, и нужны сейчас.

Мне очень хотелось объяснить полковнику, куда он может засунуть свои процессуальные требования.

Но Крылов был прав.

— Я поеду с ней, — сказал Денис.

Крылов повернулся к нему.

— Нет, князь. Ваш Департамент уже привлечён к расследованию. Использован запрещённый мёртвый самоцвет. Охранная система государственного объекта превращена в оружие. Похищен уникальный камень с сильнейшим магическим потенциалом.

— Там моя невеста.

Денис шагнул к нему. Штиль за моей спиной чуть сместился, оценивая расстояние. Гвардейцы у двери сделали вид, что не заметили ничего интересного.

— Я поеду, — сказал Василий.

Мы оба посмотрели на него. Отец уже стоял внизу возле капсулы и держал ладонь на прозрачной крышке.

— Лида в безопасности, — продолжил он. — Марья Ивановна и Холмский рядом с ней. Теперь я буду с Леной.

— Василий Фридрихович, вы тоже необходимы для опроса, — начал Крылов.

— У вас остаётся мой сын. Он проектировал четвёртый контур вместе со мной и знает систему не хуже. Все документы я подпишу в лазарете или вернусь, как только врачи разрешат оставить дочь. Но сейчас вы меня не удержите.

Сказано это было спокойно и потому прозвучало угрожающе.

Крылов посмотрел на Ростовцева. Тот едва заметно кивнул.

— Хорошо, — согласился полковник. — Поедете в машине сопровождения. Медицинский автомобиль не задерживать.

Василий повернулся к Денису.

— Я буду с Леной. А вы найдите тех, кто это сделал.

Денис сжал челюсти, но кивнул.

— Сообщайте обо всём.

Я обнял отца.

— Звони, как только врачи что-нибудь скажут.

— Конечно.

Капсулу погрузили в реанимационный автомобиль. Василий сел в следующую машину.

За внешним ограждением поднялся шум. Журналисты заметили движение. Над головами вспыхнули осветительные артефакты, фотографы попытались поймать кадр между гвардейцами. Двое репортёров выкрикивали дурацкие вопросы, и я едва удержался от того, чтобы не смести к чёрту их порывом ветра.

Первой выехала машина сопровождения, затем реанимационный автомобиль. Полицейский экипаж перекрыл улицу. Колонна набрала скорость и скрылась за поворотом.

Я остался на ступенях рядом с Денисом.

— Она выживет? — спросил он.

— Не знаю. Но теперь у неё гораздо больше шансов.

— Это не тот ответ, который я хотел бы услышать.

— Другого пока нет.

Денис провёл ладонью по лицу и снова посмотрел на ворота.

Я понимал его слишком хорошо. Камень украли. Людей убили. Фома, вероятно, вернулся. Но всё это пока оставалось где-то за пределами одной простой мысли: Лена должна открыть глаза.

Крылов за нашими спинами откашлялся.

— Господа, прошу пройти со мной в центральный зал. Специалисты закончили первичный осмотр витрины.

В центральном зале стало заметно светлее.

Техники включили все люстры и направленные лампы, обычно предназначенные для того, чтобы драгоценности выглядели ещё дороже. Теперь под их светом искали царапины, отпечатки и следы чужой магии.

Тела уже унесли. На паркете остались пронумерованные метки, защитные экраны вокруг нескольких витрин и люди в форме четырёх ведомств. Императорская выставка ещё не успела открыться, а уже успела войти в историю. Правда, организаторы наверняка рассчитывали на другой повод.

Крылов провёл нас к длинному столу. Вяземский сидел во главе, рядом стоял Веригин. Князь всё ещё выглядел бледным, но держался прямо. Ростовцев негромко разговаривал с начальником караула.

Перед ними лежал предварительный список пропавших ценностей.

— Красный бриллиант не единственный, — сказал Крылов. — Инвентаризация ещё продолжается.

Он передал планшет Денису. Я посмотрел через его плечо.

Первой в списке стояла жемчужина Перегрина из собрания Юсуповых — крупная каплевидная жемчужина с невероятно богатой историей.

Следом шёл сапфировый кулон императрицы Марии Александровны. Потом редкий уральский александрит из коллекции Демидовых, три бриллианта старой огранки, звёздчатый рубин и комплект небольших цветных камней из собрания князей Голицыных.

— И это только подтверждённые пропажи? — спросил Денис.

— Да. Хранители проверяют каждую витрину.

— Почему сигнализация на остальных не сработала?

— Потому что к тому моменту сигнализация уже работала на преступников, — ответил подошедший специалист Особой канцелярии.

Я прочитал на его нашивке фамилию «Орлов». Вряд ли родственник тех самых графов и ювелиров — фамилия распространённая.

— Прошу прощения, господа, но это нужно видеть, — добавил он.

На его планшете горела раскрытая модель основания главной витрины, снятая нижняя панель и несколько оплавленных металлических пластин.

— Показывайте, — сказал Крылов.

Орлов активировал проектор. Над столом возникла схема выставочных залов. Красные линии обозначали основные контуры, жёлтые — сигнальные каналы, синие — внутреннюю связь между постами.

— Внешнюю защиту не отключали, — начал он. — Злоумышленники вошли через служебный тоннель. Дверь открыта штатным ключом либо его точной копией. После проникновения они получили доступ к сервисному узлу центральной витрины.

На схеме вспыхнула точка возле дальней стены.

— Здесь был установлен паразитный мост. Он временно связал три независимых канала. Каждый пост получал правильный ответ, только не от собственного контура, а от соседнего.

— Система спрашивала первого, всё ли в порядке, — сказал я. — А отвечал второй. Второму отвечал третий, третьему — первый.

— Именно. Проверка проходила успешно. Далее через эту же сеть провели поражающий импульс.

— Мёртвый камень? — спросил Денис.

— Возможно, но его силу как-то взяли под контроль и направили куда следует. Источник подключили к сервисному узлу. Сеть сама разнесла воздействие по залам.

На схеме одна за другой погасли белые точки, обозначавшие посты.

Я уже представлял, как это произошло. Охранники смотрели на зелёные индикаторы, система докладывала о полном порядке, а по защитным линиям к ним шёл холод. Люди падали раньше, чем успевали понять, что именно их убивает.

— Когда персонал был нейтрализован, преступники открыли дополнительные витрины через общий сервисный режим, — продолжил Орлов. — Не все. Только заранее выбранные.

На плане загорелись семь отметок.

— Они не брали всё подряд, — заметил Денис.

— Нет. В соседней витрине осталось ожерелье стоимостью выше голицынского комплекта. Орденская коллекция вообще не тронута. Не взяли крупные гарнитуры, табакерки и настольные изделия.

— Только то, что можно быстро унести, — сказал Вяземский.

— Не только, — возразил я. — Все пропавшие камни обладают сильным или необычным откликом. Даже Перегрина не просто жемчужина.

Орлов увеличил изображения похищенных предметов.

— Наши эксперты пришли к такому же выводу. Рыночная стоимость не была главным критерием.

— Но «Принц Уэльский» всё равно оставался основной целью, — произнёс Крылов.

Никто не стал спорить.

Ради других реликвий не требовалось похищать человека с кровью Фаберже. Основную часть оборудования установили рядом с центральной витриной. Служебный маршрут заканчивался возле неё. Остальные предметы забрали после того, как главная работа была выполнена.

— Они могли взять их, чтобы скрыть настоящую цель, — сказал Веригин. — Создать впечатление обычного ограбления.

— Обычных ограблений с десятками погибших не бывает, — ответил Крылов. — Но версия разумная.

— Камни могли потребоваться для других артефактов, — добавил Денис. — Или для подпольной продажи.

Денис смотрел на изображения камней уже не как жених Лены. Глава Департамента, наконец, вытеснил мужчину, который полчаса назад хотел прорваться в медицинскую машину.

Крылов повернулся к Орлову.

— Сколько человек?

— Точно не скажу. Но один человек провести такую операцию не мог. Нужен специалист по государственным охранным системам. Артефактор, способный собрать паразитный мост и рассчитать поражающий импульс. Группа для захвата Елены Васильевны. Водитель. Как минимум один свой человек внутри дворца.

— Наблюдение тоже велось заранее, — сказал Штиль. — Они знали время примерки, маршрут женщин, подготовились устранить оснащённую артефактами охрану…

— Сколько готовились? — спросил Ростовцев.

Орлов и Штиль переглянулись.

— Несколько недель, — ответил Орлов. — Не меньше.

Я посмотрел на пустое место внутри витрины.

Значит, готовиться начали, как только Сын Неба пожаловал нам камень.

— Поднимите всю переписку по выставке, — приказал Крылов. — От первого предложения до сегодняшнего дня. Мне нужен каждый, кто знал об участии красного бриллианта до официального объявления.

— Но это сотни документов… — заметил секретарь Вяземского.

— Значит, у вас будет насыщенная ночь.

Четвёртый контур сохранился лучше остальных. Похитители воспользовались им по назначению, поэтому ломать ничего не потребовалось.

Орлов вывел на экран журнал последней активации.

«Родовая подпись подтверждена».

Имени система не называла. Для неё существовала кровь Фаберже, а не конкретный владелец ладони.

Крылов медленно повернулся к Вяземскому.

— Кто имел доступ к схеме работы контура?

Веригин ответил раньше князя:

— Александр и Василий Фаберже. Его сиятельство. Я. Главный хранитель. Начальник технической службы. Четыре сотрудника Министерства и двое мастеров, выполнявших монтаж.

— Список на стол. Журналы обращений — тоже.

Технический служащий открыл защищённую базу. Несколько минут ушло на подтверждение доступа, после чего над столом появилась новая таблица.

Моё имя встречалось трижды. Отец открывал приложение два раза. Вяземский — один. Веригин обращался к нему чаще остальных: согласовывал изменения, передавал обновления монтажникам и готовил итоговый пакет для хранения.

Последняя строка отличалась.

Документ открывали за пять дней до доставки бриллианта, в двадцать три часа сорок восемь минут. Пользователь — Алексей Дмитриевич Веригин. Рабочий терминал в его кабинете.

Все посмотрели на заместителя Вяземского.

Веригин спокойно отнёсся к этому заявлению. Я отдал должное его хладнокровию в такой ситуации.

— Странно, — сказал он. — В это время я находился на совещании у его сиятельства.

Вяземский кивнул.

— Подтверждаю. Совещание закончилось уже после полуночи. Присутствовали двенадцать человек, и всех я могу назвать поимённо.

— Вы могли выйти, — заметил один из следователей.

— Мог. Но мой кабинет находится в другом здании, а удалённый доступ запрещён для документов такой категории.

— Запрещён или невозможен?

Веригин помолчал.

— Штатными средствами невозможен.

Крылов подошёл ближе.

— У кого есть ключ от вашего кабинета?

— У меня и моего секретаря. Запасной хранится у коменданта этажа.

— А пароль от терминала?

— Знаю только я.

— Вы оставляли его включённым?

— Почти всегда, — пожал плечами Веригин. — При выходе из кабинета экран блокируется автоматически. Таковы правила безопасности.

— Когда в последний раз проводилось техническое обслуживание вашего рабочего места? — Спросил Орлов.

Веригин нахмурился, явно вспоминая конкретную дату.

— Неделю назад меняли накопитель памяти. Работы согласовал административный отдел.

— Кто выполнял?

— Специалист государственного подрядчика…

Крылов протянул руку.

— Ваш телефон, ключ от терминала и кабинета, пожалуйста.

Веригин без споров тут же выложил всё на стол.

— Изымите терминал, — добавил он. — Проверьте кабинет, секретаря и коменданта. Я дам любые показания. Но, уверяю вас, я в этом чудовищном инциденте не замешан.

Вяземский открыл было рот, собираясь вступиться за заместителя, но Крылов жестом остановил его.

— Пока никто не обвиняет вашего помощника. Но и исключать его из проверки я не буду.

— Разумеется, — сухо ответил тот.

Техник уже связывался с Министерством. Ответ пришёл через несколько минут.

Запись коридорной камеры за нужный промежуток времени отсутствовала. Не испортилась и не затёрлась из-за переполнения. Её удалили вручную под учётной записью системного администратора.

— Где администратор? — спросил Крылов.

— Здесь, во дворце. Один из пострадавших, выжил чудом. Доставлен в лазарет без сознания.

— Значит, допросим, когда придёт в себя.

Проверка заявки на обслуживание дала результат быстрее.

Компания-подрядчик существовала, договор с Министерством был настоящим. Но в указанный день она никого к Веригину не направляла. Заявка пришла через внутреннюю систему уже с отметкой о согласовании. Временный пропуск оформили по приложенной копии удостоверения.

На экране появилась фотография мужчины лет сорока с короткими волосами и неприметным лицом. Качество же снимка позволяло уверенно определить только наличие носа.

— Узнаёте? — спросил Крылов.

Веригин приблизился.

— Я видел его всего несколько минут. Он уже работал в кабинете, когда я пришёл утром. Сказал, что закончил замену накопителя и ждёт моей подписи.

— Вы проверяли заявку?

— На ней стояли все необходимые разрешения…

— Он оставался с терминалом один?

— До моего прихода — да.

Крылов посмотрел на фотографию.

— Установить личность. Поднять записи всех входов, маршрут внутри здания, транспорт. Проверить, кто создал заявку и чьим ключом её подписали.

— Сделаем.

— Господина Веригина не задерживать, но из дворца без разрешения не выпускать.

— Я и не собирался уходить, — ответил тот.

Выходит, преступники и правда готовились очень тщательно. Создали заявку, подделали согласование, провели человека через пропускную систему, удалили камеры и оставили чужое имя в журнале.

Мой телефон завибрировал. Сообщение от отца было коротким:

«Доехали. Лену приняли. Состояние тяжёлое».

Я перечитал последние два слова несколько раз. Потом показал экран Денису.

— В сознание не пришла? — спросил он.

— Отец написал бы.

Денис достал телефон, но не стал звонить. Крылов тем временем закончил отдавать распоряжения и направился ко мне.

— Александр Васильевич, можно вас на пару минут?

— Конечно.

Мы отошли в боковую галерею. Денис последовал за нами. Крылов посмотрел на него, но возражать не стал. Ушаков участвовал в старом деле и руководил ведомством, которому предстояло исследовать аметист.

Штиль остановился у входа в галерею, не позволяя никому приблизиться.

— Возможно, вы сочтёте меня сумасшедшим, но у меня есть догадка, — сказал я.

— У меня тоже. Слушаю вас внимательно.

— Ошейник на шее моей сестры оставили намеренно. Она не была им нужна после того, как витрина открылась. Её могли убить и просто бросить здесь, но поступили иначе. И то, что с ней сделали, похоже на личное послание для меня и моей семьи. Думаю, это Фома.

Крылов не удивился.

— Я тоже подумал о нём, когда увидел всю картину. Помнится, прежний мёртвый камень предназначался вашему отцу.

— А удар приняла мать, — кивнул я. — Теперь снова удар по семье, в том же стиле, но более наглый.

Денис прислонился к стене.

— Если им требовалось устранить свидетеля, аметист был самым сложным способом из возможных. Уверен, это послание.

— Согласен, — сказал Крылов. — Но пока версия остаётся версией. Фома уже находится в розыске. Проблема в том, что искать приходится человека, который любит работать чужими руками.

Полковник выглянул в зал, убедился, что к нам никто не приближается, и продолжил.

— Я подниму дело Фомы. Тихо. В общий журнал пока вносить не стану. Проверим старых посредников, зарубежные счета, пересечения границы под известными документами и родственными именами. Отдельно — связи с музейщиками, артефакторами и поставщиками охранного оборудования. Возможно, найдём зацепки. Аметист передадим в лабораторию Департамента. — Он посмотрел на Ушакова. — Денис Андреевич, я прошу вас сравнить камень с материалами нападения на Фаберже.

Денис коротко кивнул.

— Конечно. Сделаем анализ в кратчайшие сроки. Мои люди уже везут самоцвет в лабораторию.

Ростовцев получил звонок из Зимнего ближе к полуночи.

Советник министра выслушал сообщение, несколько раз односложно ответил и отключил связь.

— Господа, — сказал он. — Государь поставлен в известность о произошедшем.

Разговоры стихли.

— По высочайшему распоряжению расследованию присвоен особый статус. Полковник Крылов получает право привлекать любые государственные службы и специалистов без дополнительных согласований.

Крылов принял сообщение коротким кивком. Человек, которому только что предоставили практически неограниченные полномочия, выглядел так, словно ему просто предложили сахар к чаю.

— Императорская гвардия продолжит охрану дворца и всех связанных объектов, — продолжил Ростовцев. — Полиция выделяет лучшие оперативные группы. Таможня и пограничная служба получают магические сигнатуры похищенных ценностей. Финансовая разведка начинает проверку крупных переводов и счетов.

— Департамент подключит контрольные станции и Гильдию, — сказал Денис. — Описания уйдут ювелирам, огранщикам, аукционным домам и лабораториям. Любая попытка переогранки должна попасть в систему.

— Они не понесут Перегрину в ломбард, — заметил Вяземский.

— Не понесут, — согласился Денис. — Но для изменения оправы потребуются инструменты и мастер. Для использования камня в артефакте — расчёты и материалы. Кто-то где-то обязательно увидит лишнее.

— Уникальный камень невозможно спрятать, — добавил я. — Можно изменить огранку, снять оправу, попытаться приглушить отклик. Внутренний рисунок всё равно останется.

— Значит, его внесут во все контрольные реестры, — решил Ростовцев.

Он перевернул страницу полученного документа.

— Государство принимает на себя лечение пострадавших. Будут привлечены лучшие специалисты по магическим повреждениям. Семьи погибших получат выплаты, расходы на похороны и дальнейшую поддержку.

— В салоне погибли люди, не имевшие отношения к выставке, — сказал я.

— Именно поэтому государство не станет спорить о ведомственной принадлежности. Они погибли из-за операции, направленной против государственного объекта.

Ростовцев произнёс это безо всякой торжественности. Секретарь рядом уже записывал фамилии ответственных, сроки и номера распоряжений.

— Ни одна смерть не станет строкой в музейной ведомости, — добавил граф. — Причастных найдут. Похищенное вернут. Выживших будут лечить столько, сколько потребуется.

Слова звучали правильно. Но мне понравилось не это.

Мне понравилось, что вслед за каждым словом появлялась подпись, приказ или человек, обязанный выполнить работу.

Огромная государственная машина пришла в движение. Обычно она двигалась медленно, шумно и норовила переехать тех, ради кого запускалась. На этот раз направление выбрали верное. Жаль только, что слишком поздно. Снова слишком поздно…

Ростовцев передал присутствующим текст официального заявления.

Оно получилось коротким. В Михайловском дворце совершено артефактное нападение. Есть погибшие и пострадавшие. Похищены предметы из императорской и частных коллекций. По высочайшему распоряжению создана специальная следственная группа. Государство принимает все меры для возвращения реликвий и задержания причастных. Выставка, разумеется, не должна была открыться.

— Когда выпускаем? — спросил Вяземский.

— Немедленно, — ответил Ростовцев. — Скрыть случившееся невозможно, и мы не станем. Пусть хотя бы подтверждённые сведения исходят от нас.

Едва секретарь отправил заявление в пресс-службу, как в моём кармане зазвонил телефон. На экране высветилось имя отца. Я тут же принял звонок.

— Слушаю, папа.

В трубке несколько секунд слышалось только тяжёлое дыхание Василия. Где-то рядом негромко переговаривались люди.

— Саша, — выдохнул он. — Лена очнулась.

До больницы мы добрались только под утро.

Дорогу перед нами расчищала машина императорской гвардии. Синие огни скользили по мокрому асфальту, отражались в окнах спящих домов и исчезали за спиной. После ночи в Михайловском дворце мне уже с трудом верилось, что где-то люди могли спокойно лежать в своих постелях, не ожидая, что через минуту погаснет свет и по защитным линиям пойдёт смерть.

Отделение занимало отдельное здание в глубине закрытого медицинского комплекса. У ворот дежурила полиция, во внутреннем дворе стояли машины гвардии, Министерства императорского двора и несколько реанимационных экипажей.

Нас проверяли трижды. Штиль шёл следом, не выпуская из поля зрения ни двери, ни коридоры, ни людей в белых халатах. Его подчинённые остались снаружи вместе с гвардейцами.

Отец ждал возле входа в закрытое крыло.

За несколько часов он словно постарел ещё на несколько лет. Пиджак был расстёгнут, ворот рубашки смят. На манжете темнело засохшее пятно.

— Как она? — спросил я.

— Пришла в сознание на несколько минут, — ответил отец. — Узнала меня. Потом снова уснула. Лекари говорят, это нормально. Организм пытается восстановить хоть что-то.

— Что говорят о её состоянии?

Он не ответил сразу.

— Сейчас непосредственной угрозы жизни нет. Так они формулируют.

Я знал этот язык. «Сейчас» означало, что в следующий момент всё могло измениться. «Непосредственной» — что оставалось достаточно других угроз. А отсутствие уверенности говорило больше любого диагноза.

— Что с энергетическими каналами?

— Сильно истощены. Сердечный контур нестабилен, но удерживается. Следов необратимого разрушения пока не нашли.

Пока… Я слишком хорошо понимал, сколько всего помещалось в этом слове.

Из-за поворота вышел высокий мужчина в тёмно-зелёной форме медицинской службы. Седина начиналась у него прямо от висков и уходила назад двумя ровными полосами. На груди висел знак лекаря высшего ранга.

— Господа Фаберже?

— Да.

— Я руководитель отделения, Грандмедик Белов. Елена Васильевна стабилизирована. К счастью, частицы мёртвого камня в организм не проникли, самоцвет не был повреждён. Основной вред нанесло энергетическое истощение.

— Насколько всё плохо? — не выдержал Денис.

Белов посмотрел на него.

— Граф Ушаков, — представился Денис. — Жених Елены Васильевны и…

— Глава Департамента по контролю оборота магических артефактов, — ответил за него лекарь. — По нашим расчётам, воздействие продолжалось от двух до трёх часов. Точнее определить невозможно. Организм сопротивлялся, девушка — борец. Но если бы ошейник оставался на ней ещё полчаса-час, оснований для оптимизма стало бы меньше.

Отец закрыл глаза. Всего на мгновение, но я заметил.

— Мы можем её увидеть? — спросил я.

— На несколько минут. Прошу вас, никаких вопросов о случившемся. Никаких эмоциональных разговоров. Покой для неё критически важен.

— Она сама может начать спрашивать, — сказал отец.

— Тогда отвечайте осторожно. Память после подобного воздействия возвращается непредсказуемо. Сейчас её сознание защищает себя. Не нужно ломать эту защиту раньше времени.

Денис сделал шаг вперёд.

— Могу я…

— Сначала родственники.

— Он уже почти родственник, — встал на защиту отец. — И тоже имеет право увидеть её.

Лекарь посмотрел на нас троих, потом на закрытую дверь палаты.

— Хорошо. Но если показатели изменятся, вас выведут.

Первым вошёл отец. Денис не возразил.

Мы остались в коридоре.

Через маленькое стеклянное окошко толком ничего не получалось рассмотреть. По ту сторону двери едва слышно работали приборы. Ровные короткие сигналы отсчитывали время, которое Лене всё-таки удалось вырвать у мёртвого камня.

Отец вернулся минут через пять.

— Спит, — сказал он. — Иди, Саша.

Я вошёл.

Палата оказалась просторной и почти пустой. Белые стены, узкая кровать-каталка, куча оборудования. Над изголовьем плавно вращались три лекарских кольца. Между ними проходили тонкие зелёные нити, опускаясь к груди и вискам Лены. Под простынёй угадывался ещё один контур — широкий, охватывающий всё тело.

Лена лежала неподвижно. Лицо было слишком бледным даже в холодном больничном освещении. На шее, там, где проходил вольфрамовый ошейник, осталась широкая красная полоса. Возле ключицы темнел небольшой ожог от мёртвого аметиста.

Её грудь поднималась неглубоко, но ровно.

Я остановился возле кровати.

Впервые с момента, когда увидел её на полу дворца, я мог просто смотреть и не искать пилу, замок, лекаря или способ удержать угасающую жизненную энергию. Делать было нечего. Всё необходимое уже делали другие люди.

Неожиданно Лена шевельнула пальцами.

Я накрыл её руку своей. Кожа была прохладной, но не ледяной. После мёртвого камня разница казалась огромной.

Веки дрогнули.

— Саша?.. — едва слышно произнесла она.

— Я здесь.

Она посмотрела на меня, несколько секунд пыталась сосредоточиться, затем перевела взгляд на стены.

— Где мы?

— В больнице.

— Почему?

Я вспомнил предупреждение Белова.

— Тебе стало плохо. Сейчас ты в безопасности.

Лена нахмурилась. Даже это движение потребовало от неё заметного усилия.

— А мама?

— Пока не может прийти, но обязательно тебя навестит.

Сестра с подозрением на меня уставилась. На экране возле изголовья начала расти частота сердцебиения.

— Лена, тебе нужно отдыхать.

— Саша, где мама?

Дверь открылась. Вошла женщина-лекарь, быстро посмотрела на показатели и на меня.

— Разговор заканчиваем.

— Подождите, — сказала Лена. Голос оставался слабым, но в нём появилась знакомая требовательность. — Что случилось с мамой? Саша, ответь!

— С ней всё хорошо, — сказал я. — Папа видел её перед тем, как приехать к тебе.

Лена медленно кивнула. Глаза закрылись, но через несколько секунд открылись снова.

— Я ничего не помню.

— Сейчас это не важно.

— Но мы были в салоне…

Показатели опять изменились. Женщина-лекарь взяла меня за локоть.

— Выйдите немедленно!

Я осторожно отпустил руку сестры.

— Я рядом. Отец и Денис тоже здесь.

На имени Дениса её взгляд стал яснее.

— Он приехал?

— Да.

— Пусть войдёт. Я хочу его увидеть. Пожалуйста!

Я вышел в коридор.

— Она просит тебя, — сказал я Денису.

Он шагнул к палате, но Белов остановил его.

— Две минуты. Не больше. И никаких вопросов.

Ушаков молча кивнул и вошёл в палату.

Две минуты растянулись почти на десять.

Сначала показатели оставались спокойными. Потом из палаты донёсся голос Лены. Слов было не разобрать, но говорила она всё быстрее. Белов резко поднял голову и вошёл внутрь.

Мы с отцом оказались у двери одновременно.

Денис стоял возле кровати, не прикасаясь к Лене.

— Прошу, ваше сиятельство, выйдите, — приказал Белов.

— Нет! — выкрикнула Лена.

На её щеках появился болезненный румянец. Дыхание стало частым. Зелёные нити над кроватью дрожали.

— Лена, — начал отец.

Она посмотрела на него.

— Папа. Что произошло?

— Тебе нельзя сейчас…

— Я была в ателье Ламановой. Нас принимала мадам Лебрен. Мы пили кофе…

Она говорила отрывисто, словно вытаскивала каждое следующее воспоминание из густой тёмной воды.

— Мама сидела рядом. Модистка показывала каталог. Там было платье с вышивкой по рукавам. Потом…

Лена замолчала. Пульс продолжал расти.

— Потом ничего, — прошептала она. — Совсем ничего. Я ничего не помню…

Белов подал знак помощнице. Та подошла к стойке с растворами и принялась набирать в шприц прозрачную жидкость.

— Достаточно, — сказал лекарь. — Остальное позже.

— Нет. — Лена сжала тонкими пальцами простыню. — Потом был свет. Яркий. Со всех сторон. Он отражался…

Её взгляд скользнул по потолку палаты, но видела она уже не его.

— От стекла. От золота. Там было много витрин. Всё блестело.

Она перевела дыхание.

— На полу лежали люди.

Прибор возле кровати подал первый тревожный сигнал.

— Все немедленно выйдите, — потребовал Белов.

Лена словно не услышала.

— Один лежал совсем рядом. Лицом вниз. Я видела его руку. Она была… Саша, почему он не двигался?

— Лена…

Она посмотрела на меня, потом на отца и Дениса. Возможно, именно наши лица сказали ей больше, чем требовалось.

— Это был дворец, — произнесла она. — Тот зал. Выставка…

Зелёные нити над кроватью вспыхнули ярче. Лекарское кольцо ускорило вращение.

— Я слышала голоса, — продолжала Лена. — Не рядом. Как будто издалека. Не понимала слов. Кто-то поднял меня. Или держал… Я не могла стоять.

Она попыталась поднять правую руку и не смогла.

— Потом взяли ладонь. Прижали к чему-то холодному.

Губы у неё задрожали.

— Где камень? — спросила Лена.

Никто не ответил.

— Где красный бриллиант?

Второй прибор присоединился к первому. Короткие сигналы слились в непрерывный звук.

— Вывести их! — приказал Белов.

Две помощницы подошли к кровати и задвинули перед нами ширму. Одна женщина положила ладони на лекарский контур, другая готовила инъектор.

Уже не видя нас, Лена продолжала говорить.

— Что с людьми во дворце?

— Сейчас вам не нужно об этом думать, — успокаивала лекарша. — Вам нужен отдых…

— Они лежали на полу! Что с ними случилось⁈ А мадам Лебрен? Девушки в салоне…

Лекарские кольца над кроватью вспыхнули зелёным светом. Помощница ввела препарат, а нас вытолкали в коридор. Дверь закрылась.

Через стекло мы увидели только спины лекарей. Один удерживал контур, второй менял раствор, третий склонился над Леной. Зелёное свечение стало таким ярким, что скрыло кровать.

Отец упёрся ладонью в стену.

— Зря мы пришли. Она увидела нас и начала вспоминать.

— Она всё равно начала бы вспоминать, — сказал Денис.

— Не сейчас. Сейчас для неё это губительно!

— Мы не могли выбрать за неё.

— Могли. Пока она лежит там — могли.

Денис не ответил. Я слушал звуки аппаратов. Пульс медленно снижался. Так прошло несколько минут.

Наконец, дверь открылась. Белов вышел к нам, и в глазах Грандмедика застыла укоризна.

— Она спит, — сообщил он. — Состояние стабилизировано.

— Простите, — сказал отец.

— Ваши извинения не восстановят потраченные силы.

Он говорил негромко, но никто не пытался возражать.

— В ближайшие шесть часов к ней никто не войдёт. Затем я допущу одного человека, если показатели позволят. Любые разговоры о нападении запрещены.

— Она сама будет спрашивать, — сказал я.

— Тогда вы скажете, что ответы получит позже. Не лгите. Просто молчите. Иногда это единственное лечение, которое способны обеспечить родственники.

Белов посмотрел на Дениса.

— И никаких официальных допросов до моего разрешения.

Лекарь ушёл. Отец опустился на скамью.

— Она спросила о матери раньше, чем о себе.

— Это Лена, — сказал я.

— Она поймёт, сколько людей погибло.

— Уже поняла.

За дверью палаты приборы снова отсчитывали ровный ритм.

Никто из нас больше не пытался войти.

К полудню в закрытом крыле появился Крылов.

Он пришёл один, без следователя и секретаря. На нём всё ещё был тот же костюм, что ночью во дворце. Глаза покраснели от усталости, но голос оставался ровным.

— Как Елена Васильевна?

— Стабильно, — ответил отец. — Но к ней не пускают.

— Правильно делают.

Денис поднялся со скамьи.

— Если вы приехали за показаниями, уходите немедленно.

— Не за показаниями. Лекари уже сообщили, что разговор невозможен. Пока что мне будет достаточно того, что вы успели услышать.

Мы перешли в небольшую комнату ожидания, где располагался автомат с мерзким кофе. Штиль остался у двери. Крылов положил на стол тонкую папку, но раскрывать её не стал.

— Елена Васильевна видела кого-нибудь из нападавших?

— Возможно, — ответил я. — Но она почти ничего не помнит. Салон мод, каталог, кофе, потом провал. Очнулась она уже возле витрин во дворце. Видела тела, слышала голоса. Кто-то взял её руку и приложил к пластине. После этого она снова потеряла сознание.

— Мужские или женские голоса?

— Она не сказала.

— Запахи, одежда, прикосновения?

— Мы не успели спросить. И пока что не будем.

Крылов кивнул.

— Не нужно. По крайней мере, сейчас. Принудительное восстановление памяти исключено. Я уже дал письменное распоряжение.

Отец посмотрел на него внимательнее.

— Значит, она вам не помогла.

— Она подтвердила способ открытия витрины. Но как свидетель Елена Васильевна действительно почти бесполезна.

Слово прозвучало неприятно, хотя Крылов говорил только о следствии.

— Может, это к лучшему, — продолжил он. — Людей убивают и за меньшие воспоминания.

— Её уже пытались убить, — сказал Денис.

— Поэтому охрана лазарета усилена. Дежурят и гвардейцы, и мои сотрудники. Список допущенных сокращён до врачей и ближайших родственников. Любой новый специалист будет проверяться отдельно.

— Моя мать находится в другом учреждении, — сказал я.

— Там приняты те же меры. Госпожа Фаберже пока тоже не готова к допросу, но её жизни ничто не угрожает.

Отец впервые за долгое время немного расслабил плечи.

— Спасибо.

— Это моя работа, господа. — Крылов открыл папку. — Теперь о расследовании. Проверяется весь персонал, технические подрядчики, охрана, хранители, организаторы выставки и все, кто получил сведения о бриллианте до официального объявления. Веригин остаётся во дворце. Его терминал и средства связи изъяты. Мы устанавливаем личность подставного техника.

— Есть результаты? — спросил Денис.

— Пока нет. Документы поддельные. Биометрические данные в пропуске принадлежат человеку, умершему четыре года назад. Изображение изменено. Компания, от имени которой оформлялась заявка, сотрудничает со следствием.

— Камеры?

— Маршрут внутри административного здания восстанавливаем по косвенным данным. Нужные записи удалены. Человек знал, где находятся слепые зоны и как устроено резервное хранение.

— Свой в Министерстве, — сказал отец.

— Аметист?

— Доставлен в лабораторию Департамента. Первичный анализ будет вечером. — Денис молча потянулся за телефоном. — Сейчас уточню, на каком они этапе.

— Всё в порядке, — остановил его Крылов. — Ваш заместитель уже прислал подтверждение. Нас держат в курсе.

Ушаков убрал телефон.

За стеной прошла медицинская тележка. Колёса на стыках плитки отмерили несколько глухих ударов и стихли.

— Вы сейчас нужнее своим близким. — Крылов поднялся и подхватил папку. — Оставайтесь с ними. Следствие работает сразу по нескольким направлениям, и уж поверьте, мы этих сволочей из-под земли вытащим.

Денис стиснул зубы, отец молча кивнул. Крылов встретился со мной взглядом.

— Александр Васильевич, не проводите меня? А то я, кажется, немного заплутал. В этих старых коридорах сам чёрт ногу сломит.

Я понял, что Крылов хотел поговорить со мной наедине, и поднялся.

— Конечно.

Мы вышли в коридор, и Крылов безошибочно направился к лестнице. Никакая помощь в поиске выхода ему не требовалась. Значит, разговор предстоял неприятный.

В середине пролёта он остановился.

— Мы приступили к формированию полного круга лиц, которых необходимо проверить. В него вошли сотрудники Министерства, дворца, охранных служб, подрядчики, представители участвующих Домов и организаторы выставки.

— Ожидаемо, — кивнул я.

— Есть ещё одна категория. Создатели защиты. Те, кто знал, как именно устроены все контуры.

Я понял, к чему он вёл. Крылов подозревал всех. Вообще всех.

— Вы с отцом проектировали четвёртый контур, — продолжил он. — Знали принципы его работы, имели доступ к закрытому техническому приложению и присутствовали при размещении камня. Василий Андреевич участвовал в согласовании системы. Красный бриллиант принадлежит лично вам.

— Вы считаете, что мы похитили Лену?

— Я пока ничего не считаю. Но другой на моём месте мог бы счесть её соучастницей. Ведь сумма страховки невообразимо огромная.

— Ну конечно, — не выдержал я. — И ради этих денег мы убили людей в салоне и во дворце, украли реликвии нескольких Домов, бросили мою сестру у пустой витрины и надели ей на шею мёртвый камень?

— Эта версия выглядит маловероятной.

— О, я рад, что вы так считаете.

— Я не пытаюсь вас оскорбить, Александр Васильевич. Я служу государству, и служу всем сердцем. Вы мне симпатичны, скрывать не буду, именно поэтому я предупредил вас. Но проверять вас стану наравне со всеми остальными.

Крылов говорил спокойно. Так же спокойно он ночью изымал ключи у Веригина и отправлял людей проверять дворцовые камеры.

— Мы обязаны исключить инсценировку, — продолжил он. — Возможное сокрытие камня владельцем. Сговор с третьими лицами. Попытку получить компенсацию или добиться политических последствий для Министерства. Подготовку другого артефакта из похищенных материалов. Любой мотив, каким бы нелепым он сейчас ни казался.

— Массовое убийство вас в этом сценарии не смущает?

— Смущает. Поэтому вероятность вашего участия невелика. Но невелика — не значит, что она равна нулю.

Я вздохнул.

— Вы собираетесь задержать нас?

— Оснований для этого нет. Я сообщаю вам сейчас именно потому, что не собираюсь устраивать показательное задержание или обыск без необходимости. Но ваши средства связи и прочие данные могут потребоваться для экспертизы. Доступ к счетам и внутренним документам Дома тоже.

— Вы получите всё, что хотите, — ответил я. — Хоть сейчас. Любые сведения. Моему Дому скрывать нечего.

Крылов кивнул.

— Благодарю, Александр Васильевич. Меньше всего мне хотелось беспокоить вас в столь тяжёлое для вашей семьи время. Но чем быстрее мы работаем, тем выше шансы выйти на след виновных. Не смею более задерживать.

Он развернулся и принялся медленно спускаться по старым ступеням.

От Лены я отправился к матери.

Василий хотел поехать со мной, но в итоге остался возле дочери. Мы оба понимали, что она могла снова прийти в сознание и обнаружить за дверью только охрану с лекарями. После того, что сестра успела вспомнить, оставлять её одну было нельзя.

Денис тоже остался. В его случае вопрос даже не обсуждался.

Лидию Павловну разместили в клинике на другом конце города. Специалистов по магическому истощению там было меньше, чем в императорской больнице, зато имелось сильное терапевтическое отделение, а главное — её состояние не требовало ни особого оборудования, ни постоянного присутствия Грандмедика высшего ранга.

Теперь возле клиники стояли две машины гвардии и автомобиль «Астрея».

Крылов сдержал обещание. Или выполнил служебную обязанность. В последние часы разница между этими понятиями стала почти незаметной.

На входе у меня проверили документы, родовую сигнатуру и разрешение на посещение. Обыскать не решились, но посмотрели так, словно очень хотели. Список подозреваемых существовал меньше суток, а я уже начал чувствовать его действие.

Возле материнской палаты сидел Коля Холмский. Он поднялся мне навстречу.

— Как Елена Васильевна?

— Пришла в сознание. Сейчас спит.

Он прикрыл глаза и перекрестился.

— Слава богу.

— Где Марья Ивановна?

— Внутри. Врач разрешил ей остаться. Лидия Павловна очень беспокоится.

— Она знает?

— Только то, что Елена Васильевна жива. Остального мы не говорили.

Я кивнул охраннику. Тот внимательно проверил мои данные и открыл дверь.

Мать лежала на высокой кровати возле окна. Лечебный артефакт с изумрудом по-прежнему висел у неё на груди, но свечение едва угадывалось. Самоцвет почти полностью отдал накопленную энергию, сохранив хозяйке жизнь. Рядом стояла Марья Ивановна и поправляла край одеяла.

— Саша, — выдохнула мать.

Она попыталась приподняться. Марья Ивановна тут же положила ладонь ей на плечо.

— Лежите, моя дорогая! Врач прописал полный покой…

Мать не стала спорить. Уже одно это достаточно говорило о её состоянии.

Я подошёл к кровати и взял её за руку.

— Как ты, матушка?

— Где Лена?

— В специализированном лазарете. Она уже приходила в себя. Всё будет хорошо.

— Что с ней? — Мать неожиданно крепко схватила меня за руку. — Только не лги мне, прошу…

Я решил сказать всё как есть, но не драматизировать.

— Сильное энергетическое истощение. Но необратимых повреждений пока не нашли. Лекари дают осторожный прогноз.

— Я хочу её увидеть.

— Пока нельзя, прости. Тебя не разрешат перевозить. Но, клянусь, я сделаю всё, чтобы она была в порядке. С ней папа и Денис.

Мать отвернулась к окну. Марья Ивановна бесшумно вышла из палаты и прикрыла дверь. Мы остались вдвоём. Несколько секунд в палате слышалось только тихое потрескивание лечебного контура.

— Что с мадам Лебрен? — спросила мать.

Я молча покачал головой.

— Девушки?

— Мама…

— Я должна знать.

— Никто не выжил.

Она смотрела на меня совершенно неподвижно.

— Только я.

— Тебя спас артефакт.

— Только меня.

— Ты была без сознания и ничего не могла сделать.

— Но он работал, — мать коснулась пальцами оправы потускневшего изумруда. — Всё это время он вливал в меня силу. Рядом умирали люди, а артефакт спасал только свою хозяйку.

— Для этого он и создан.

— Я знаю.

В её голосе не было ни облегчения, ни благодарности. Она закрыла глаза.

— Найди их, Саша.

— Найдём.

— Не камень. Людей, которые сделали это с Леной. И не лезь один.

Последнее прозвучало тише.

— Следствием занимается Крылов.

— Я говорю не о Крылове. Я знаю тебя.

— Обещаю действовать разумно.

Мать открыла глаза.

— Это не то же самое обещание.

— Другого пока дать не могу.

Она вздохнула и отпустила мою руку.

— Ты спал?

— Недавно, — солгал я.

— Понятно.

Телефон в кармане завибрировал. На экране появилось имя Крылова.

Разрешение на обыск выдали быстрее, чем я добрался до клиники. Следственные группы уже направлялись в усадьбу, главную мастерскую и контору Дома Фаберже. Отдельно должны были проверить автомобили, склады, банковские счета и внутренние серверы.

— Буду через полчаса, — сказал я.

— Лучше через двадцать минут.

— Понял.

Я убрал телефон в карман. Всё это время Лидия Павловна молча наблюдала за мной.

— Что случилось?

— К нам едут с обыском.

Она не удивилась.

— Дом, мастерская?

— И всё остальное.

— Ну конечно… Вы с отцом создавали защиту. Камень принадлежит тебе. Если следователь не проверит вас, он не заслуживает своей должности.

— Крылов сказал примерно то же самое.

— Значит, я правильно о нём думала.

Мать перевела взгляд на дверь.

— Возьми с собой Марью Ивановну. Она знает, где лежат семейные бумаги и какие шкафы заперты. Пусть отдаст следователям ключи. Я не хочу, чтобы в доме ломали мебель.

— Хорошо, — отозвался я. — Оставлю с тобой Холмского. Если хочешь, позвоню Алле Самойловой или кому-то другому, кто проследит за тобой. Кого пожелаешь.

Она снова крепко стиснула мою ладонь, и на мгновение в глазах Лидии Павловны вспыхнуло ледяное пламя.

— Мне нужно, чтобы люди, похитившие мою дочь, были найдены. Если для этого придётся вывернуть дом наизнанку, пусть выворачивают. Сделай всё, чтобы найти этих подонков, Саша. Всё, что можешь. Мы, наша семья, должны быть отмщены.

Я кивнул.

— Отцу пока ничего не говори, — добавила мать. — Пусть останется с Леной. А ты… Я знаю, каким ты можешь быть. И сейчас настал час показать, на что способны Фаберже. Я надеюсь на тебя, сын мой.

Я вызвал адвоката, затем предупредил Марью Ивановну и Холмского. На всякий случай написал Алле и дал координаты больницы. Лидия Павловна успела полюбить Аллу, и я знал, что её общество будет уместно.

Алла ответила коротко: «Еду».

В том числе и за это я её любил. Алла всегда тонко чувствовала, когда не стоит задавать лишних вопросов. Она просто делала то, что нужно.

Через несколько минут мы со Штилем уже спускались к машине, а позади нас семенила домоправительница.

Следственная группа прибыла раньше нас.

Возле ворот стояли два полицейских автомобиля, фургон Особой канцелярии и машина финансовой ревизии. Территорию оцепили, охрану «Астрея» временно отстранили от постов и собрали возле дома. Никого не задерживали, но покидать территорию запретили.

У крыльца меня встретил Крылов.

— Я сам всё открою, — сказал я. — Ключи есть.

— Благодарю, Александр Васильевич. Это ускорит работу.

В холле уже устанавливали переносные регистраторы. Каждое действие записывалось с трёх точек. Двое понятых стояли возле лестницы и смотрели на происходящее с откровенной скукой. Наверняка этим утром они собирались заниматься чем-то другим, но такова жизнь.

Я передал Крылову связку служебных ключей.

— Главный сейф открывается только родовой сигнатурой. Архивный — ключом и кодом. Открою сам.

— Хорошо.

— И чертежи проектов для заказчиков содержат закрытые сведения. Прошу вас это учесть, — добавил я.

Крылов отнёсся с пониманием.

— Их будут просматривать в вашем присутствии. Копировать станут только документы, имеющие отношение к выставке, системам защиты или похищенным материалам.

— Рабочие терминалы?

— Снимем образы памяти. Оборудование постараемся не изымать.

Крылов не пользовался удобством чрезвычайного положения. Он действительно проводил обыск так, чтобы не уничтожить работу Дома. Благодарить было неуместно, но я запомнил это бережное отношение.

В мастерской мастеров попросили отойти от столов. Незаконченные изделия накрыли защитными колпаками. Следователи фотографировали шкафы, пломбы и журналы, прежде чем прикасаться к ним.

Я открыл сейф с камнями.

Специалист Особой канцелярии сверил каждый пакет с описью. Изумруды, рубины, сапфиры, бриллианты. Обычные самоцветы и те, стоимость которых могла обеспечить нескольким поколениям спокойную жизнь — большинство из них были подобраны под конкретных заказчиков. Ничего лишнего и ничего похожего на похищенные реликвии.

— Следующий, — сказал он.

Я открыл шкаф с артефактными материалами.

Работа продолжилась.

Посторонние люди перебирали образцы металлов, измеряли отклик камней, просматривали счета и акты приёмки. Потом перешли к личным инструментам. Каждый резец и каждые щипцы фотографировали, словно я мог спрятать между ними красный бриллиант размером в два карата и заодно жемчужину Юсуповых.

Телефоны сотрудников складывали в отдельные экранированные пакеты. Служебные компьютеры подключали к копировальным модулям. Финансовые ревизоры заняли кабинет Лены и запросили доступ к договорам, страховым документам и переводам за последние полгода.

Когда они вошли в её кабинет, я остановился у двери.

На спинке кресла висел светлый жакет. На столе лежала раскрытая папка со списком приглашённых на свадьбу. Возле клавиатуры стояла чашка с засохшим чайным следом на дне.

Вчера Лена сидела здесь и спорила с флористами. Сегодня государственные ревизоры искали доказательства того, что она участвовала в похищении красного бриллианта.

— Александр Васильевич, — позвал Крылов. — Нужно открыть её терминал.

Я ввёл комбинацию.

— Прошу вас.

Обыск продолжался третий час, когда прибыл курьер Министерства императорского двора.

Его пропустили после проверки. Молодой чиновник вошёл в кабинет, где мы с Крыловым просматривали журналы мастерской, и передал мне запечатанный конверт.

— Для господина Василия Фаберже. Под расписку.

— Он находится в лазарете возле дочери.

— Мне предписано вручить представителю Дома.

Я сломал печать и вытащил бумагу. Текст занимал половину страницы.

Министерство уведомляло, что рассмотрение кандидатуры Василия Фаберже на место придворного ювелира приостановлено. До завершения проверки обстоятельств происшествия в Михайловском дворце и устранения возможного конфликта интересов.

Ни обвинений, ни подозрений. Ни одного слова, которое можно было бы оспорить.

Просто «временно».

Расследование массового убийства и похищения императорских реликвий могло продолжаться месяцами. Всё это время другие кандидаты продолжат получать заказы, демонстрировать работы и убеждать двор, что достойны места больше Фаберже.

Я перечитал документ и с трудом подавил порыв разорвать его в клочья.

Кокой к чёрту конкурс, когда мои родные пострадали⁈ Мне сейчас вообще было не до этого.

Фома мог не иметь никакого отношения к конкурсу. Но я чувствовал, что ему были нужны нужен бриллиант и месть. Но одним ударом он едва не убил Лену и отправил мать в больницу, поставил Дом под подозрение и выбил отца из борьбы за придворный статус.

Я позвонил Василию. Он ответил после первого гудка.

— Что-то с Лидой? — вместо приветствия спросил он.

— Я был у неё. Состояние стабильное.

— Тогда что?

— Дома обыск. Я предоставил доступ.

Отец молчал несколько секунд.

— Я сейчас приеду.

— Нет, останься с Леной.

— Саша…

— Здесь Данилевский. Обыск проводят корректно. Твоё присутствие ничего не изменит.

Он тяжело выдохнул.

— Что ещё? Я же слышу, что это не единственные плохие новости.

Я посмотрел на бумагу.

— Министерство приостановило рассмотрение твоей кандидатуры. Но, полагаю, это можно обжаловать.

— Не сейчас.

— Конкуренты продолжат борьбу.

— Пусть продолжают. Мои жена и дочь лежат в больнице. И сейчас мне плевать, кто займёт место придворного ювелира.

Я молча с ним согласился.

Ещё неделю назад он готов был спорить за статус с любым Домом империи. Сейчас речь шла о выживании нашей семьи.

— Как Лена? — спросил я.

— Спит. Показатели стабильные. Денис от неё не отходит.

— Оставайся там. Я закончу здесь и приеду.

— Сообщи, если что-то пойдёт не так.

— Конечно.

Я завершил звонок.

Крылов стоял у окна и делал вид, что не слушал. Получалось неубедительно, но это не имело значения.

— Довольны? — спросил я.

— Нет.

— Один возможный мотив уже исчез. Отец больше не участвует в конкурсе.

— Рассмотрение приостановлено, а не прекращено. Кроме того, мотивы редко исчезают после того, как преступление уже совершено. — Он посмотрел мне в глаза. — Александр Васильевич, я понимаю, что происходит с вашей семьёй. Но если начну щадить вас, перестану быть полезен и вам, и государству.

Из коридора донёсся голос следователя. Требовались ключи от нижнего хранилища.

Я убрал письмо Министерства во внутренний карман и пошёл открывать следующую дверь.

Ближе к вечеру обыск переместился в гараж и на склады.

В мастерской ничего не нашли. В доме — тоже. Финансовая проверка продолжалась, но первые результаты показывали только то, что Дом Фаберже много зарабатывал, ещё больше тратил и вёл раздражающе подробный учёт.

Следователи опечатывали копии архивов. Адвокат составлял список изъятого. Крылов разговаривал с начальником транспортной группы «Астрея».

Мой телефон вернули после создания полного образа памяти. Я едва успел включить его, как посыпались сообщения.

Большая часть была от сотрудников, клиентов и людей, которых я знал только по фамилиям. Одни выражали соболезнования. Другие спрашивали, правда ли выставка отменена. Третьи интересовались судьбой своих заказов с подчёркнутой осторожностью, словно понимали неуместность вопроса, но всё равно не могли удержаться.

Сообщение от Аллы пришло последним:

«Саша, немедленно посмотри. Это явно заказ».

Ниже была ссылка.

Заголовок занимал половину экрана:

«КРОВЬ НА ВИТРИНЕ: КТО ЗАРАБОТАЕТ НА ТРАГЕДИИ В МИХАЙЛОВСКОМ ДВОРЦЕ?»

Под ним стояла фотография пустой центральной витрины. Снимок сделали уже после нападения, из-за внешнего оцепления. Сквозь окна почти ничего не было видно, но редакции хватило и этого.

Статья начиналась с соболезнований семьям погибших. Автор называл случившееся одной из величайших трагедий последних десятилетий, требовал немедленного расследования и заверял читателей, что не намерен обвинять кого-либо без доказательств.

Но тут же противоречил сам себе, задавая очень уж предвзятые вопросы.

Каким образом похитители узнали, что для открытия витрины можно использовать не владельца бриллианта, а его сестру?

Почему единственной выжившей в салоне оказалась Лидия Павловна Фаберже?

На какую сумму был застрахован «Принц Уэльский»?

Могло ли исчезновение камня оказаться выгоднее его публичной демонстрации?

Не использует ли Василий Фаберже трагедию, чтобы устранить соперников в борьбе за должность придворного ювелира?

Последний вопрос, как по мне, противоречил предыдущим, но автора это не смущало. Отцу одновременно приписывали желание снять собственную кандидатуру и использовать нападение для победы. Когда грязь льют вёдрами, следить за направлением каждой капли бессмысленно.

Я продолжил читать. Отдельный раздел посвятили Лене.

Автор снова ничего не утверждал. Он лишь предлагал следствию проверить, действительно ли Елена Фаберже стала жертвой похищения и не могла ли она добровольно открыть защитный контур.

Там же осторожно упоминалось, что её свадьба с главой Департамента по контролю оборота магических артефактов открывала семье доступ к государственным реестрам и служебной информации.

Я перечитал абзац дважды.

Потом вернулся к началу и начал отмечать детали.

Родовой принцип четвёртого контура официально не раскрывали. В заявлении императорской пресс-службы не было ни слова о Лене. Точную сумму страховки знали мы, страховая компания и несколько чиновников. Приостановление кандидатуры отца на конкурсе произошло всего несколько часов назад.

Последний абзац оказался самым интересным.

«По сведениям источника, близкого к расследованию, Особая канцелярия рассматривает Александра и Василия Фаберже не только как потерпевших, но и как лиц, чья возможная причастность подлежит обязательной проверке».

Я поднял глаза. Крылов разговаривал в нескольких шагах от меня.

— Полковник.

Он закончил отдавать распоряжения и подошёл ко мне. Я молча передал ему телефон.

Крылов читал быстро. Лицо почти не менялось, но на вопросе о страховой сумме губы сжались.

Телефон завибрировал у него в руке. Звонила Алла. Я принял вызов.

— Да.

— Ты прочитал?

— Только что.

— Это явно заказной материал, — говорила девушка. — Его одновременно подхватили пять изданий и десятки каналов. Формулировки немного различаются, основные тезисы одинаковые. — Голос Аллы изменился. — Саша, там пишут о Лене.

— Я видел.

— Ей нельзя это читать.

— Не прочитает. В лазарете ограничен доступ к связи.

— Что же мне делать?

Я посмотрел на Крылова.

— Ничего не комментируй. Собери ссылки, время публикаций, фамилии редакторов и дословные совпадения. Передай всё нашему адвокату и Особой канцелярии.

— Сделаю. Ты сам как?

— Позже.

Алла помолчала.

— Я рядом.

— Знаю.

Я завершил звонок.

Крылов снова взял телефон и пролистал материал до списка источников.

— О подозрениях знали вы, я и несколько сотрудников группы, — сказал он.

— Теперь знает вся империя.

— Формально статья не утверждает, что вы подозреваемые.

— Формально она вообще никого ни в чём не обвиняет.

Крылов вернул мне телефон.

— Передайте собранные материалы моему помощнику. Проверим редакции, посредников и оплату.

— Утечка у вас или в Министерстве.

— Возможно.

— Статья вышла через несколько часов после вашего разговора со мной и сразу после решения по кандидатуре отца. Её не могли подготовить за десять минут.

— Основу могли написать заранее, а детали добавить перед публикацией.

— Значит, кто-то заранее знал, каким будет расследование.

Крылов посмотрел на окна мастерской. За стеклом продолжали двигаться люди в форме.

— Или собирался направить его именно туда.

На экране росло число просмотров.

Похитителям оказалось мало забрать камень и едва не убить мою сестру.

Теперь они собирались убедить всю империю, что мы сделали это сами.

К утру число просмотров статьи перевалило за миллион.

Заодно у ворот дома появились первые журналисты. Самые предусмотрительные приехали ещё ночью и заняли места напротив главного въезда. Остальные подтянулись к рассвету, привезли камеры, переносные светильники и запас кофе. Судя по количеству стаканов, осаду планировали долгую.

Я узнал об этом от Штиля, когда возвращался из больницы.

Лена спала. Ночь прошла без осложнений, показатели понемногу выравнивались. Василий остался возле неё, Дениса вызвали в Департамент, но он обещал вернуться как можно скорее. Лекари разрешили мне постоять у кровати пять минут и настоятельно рекомендовали не будить сестру.

— Прессы стало больше, — сообщил Штиль, не отрывая взгляда от дороги. — «Астрей» усилил наружные посты. Проехать сможем, но останавливаться не советую.

— Я и не собирался.

— Хорошо.

Он произнёс это с таким облегчением, что я посмотрел на него внимательнее.

— Думаешь, я начну драться с журналистами?

— Нет, Александр Васильевич.

— Но?

— Я подумал, что вам захочется с ними поговорить.

— Разговоры пока не запрещены.

— И всё же я бы не советовал. Иногда лучшая защита — это молчание.

Я отвернулся к окну.

Дом показался за поворотом. Возле ворот действительно толпились журналисты. Человек сорок, не меньше. За оградой стояли охранники «Астрея». Над дорогой висели три съёмочных дрона, ещё один пытался подняться со стороны двора.

Как только нашу машину заметили, толпа двинулась к проезжей части, едва не парализовав движение на Морской.

Штиль не снизил скорость. Ворота открылись заранее. Журналисты расступились, но камеры повернулись следом за автомобилем.

— Александр Васильевич, правда ли, что бриллиант был застрахован на рекордную сумму? — доносилось нам вслед.

— Ваша сестра помогала похитителям добровольно?

И ещё куча глупых и бестактных вопросов. Да, Штиль был прав — не стоило мне сейчас с ними общаться. Иначе в объективы фотографов попал бы мордобой.

Машина остановилась у крыльца. Я вышел, и вопросы стали громче.

— Почему вы отказались раскрыть полную схему защиты?

— Василий Фаберже отстранён от конкурса?

— Граф Ушаков оказывает давление на следствие?

— Не считаете ли вы, что исчезновение камня выгодно вашему Дому?

Я обернулся.

Журналиста, задавшего последний вопрос, отделяли от меня ворота, дорожка и трое охранников. Худой молодой человек в светлом пальто держал микрофон и смотрел с выражением лица, которое появляется у людей, уверенных, что расстояние и чужая воспитанность надёжно защищают их от последствий.

Я сделал шаг к воротам.

— Даже не думай, — прошелестело за моей спиной.

Я остановился.

Она вышла из другого автомобиля, припаркованного во дворе. На ней было тёмное пальто, волосы собраны, под мышкой зажата папка. Судя по всему, спала Алла не больше моего.

— Я собирался только поговорить, — сказал я.

— Твоё выражение лица обещает очень содержательную беседу.

— Человек задал вопрос.

— И очень надеется, что ты на него ответишь. Желательно кулаком и перед камерой. Не доставляй им этого удовольствия.

Над нами завис дрон. Алла подняла голову.

— Это ещё что?

— Свобода слова, — ответил Штиль. — Сейчас уберём его отсюда.

По краю крыши вспыхнули несколько пластин. Воздух над двором дрогнул, словно от летнего жара. Дрон остался висеть на месте, но его камера теперь могла с одинаковым успехом снимать внутреннюю сторону собственного корпуса.

Мы вошли в дом.

В холле звонили сразу три телефона. Один держала Марья Ивановна, второй — секретарь Лены, третий лежал на столе и вибрировал так настойчиво, словно собирался самостоятельно отправиться к хозяину.

— Нет, Лидия Павловна не даёт комментариев, — говорила домоправительница. — Потому что она в больнице, молодой человек! Нет, я не скажу, в какой. И если вы ещё раз сюда позвоните…

Алла забрала у неё трубку.

— Доброе утро. Назовите издание и фамилию. Благодарю. Ваш номер внесён в список нежелательных контактов. Все вопросы направляйте в пресс-службу Дома Фаберже.

Она отключила вызов и посмотрела на Марью Ивановну.

— Больше никому не отвечайте.

— Я и не отвечаю. Я объясняю…

— Вот именно этого от вас и добиваются.

Из конторы пришла Лариса, помощница Лены. В руках она держала планшет и выглядела так, словно собиралась сообщить о пожаре. В последние дни такое выражение перестало казаться преувеличением.

— Александр Васильевич, у нас письма от клиентов.

— Сколько?

— Сорок семь с полуночи. Большинство выражают поддержку. Пятеро просят подтвердить сроки по заказам. Трое хотят временно приостановить работу.

— Кто именно?

Она назвала фамилии.

Первых двоих я знал плохо. Третий Дом заказал нам семейный артефакт ещё до отъезда в Китай. Мы успели утвердить эскиз, получить материалы и начать работу.

— Они расторгают договор?

— Нет. Просят прекратить все операции до окончания следствия. Пишут, что не сомневаются в нашей порядочности, но вынуждены учитывать возможный ущерб репутации.

— Разумеется, не сомневаются.

Лариса предпочла промолчать.

— Ничего не удаляйте, — сказала Алла. — Сохраните письма вместе с заголовками, временем получения и всеми приложениями. Звонки тоже фиксировать. Отвечать только по утверждённому тексту.

— Какому тексту?

— Который будет у всех сотрудников через час, если мне позволят поработать.

Планшет снова звякнул. Лариса посмотрела на экран.

— Ещё один клиент просит приостановить заказ.

Алла повернулась ко мне.

— Именно поэтому ты сейчас не пойдёшь к журналистам. У нас и без этого дел по горло.

Я снял пальто и передал его подошедшему лакею.

— Согласен.

Данилевский приехал через двадцать минут. Вместе с ним появилась руководитель нашей пресс-службы, которую Лена наняла перед поездкой в Поднебесную. До сегодняшнего утра её работа заключалась преимущественно в согласовании интервью, фотографий новых изделий и сообщений о благотворительных мероприятиях.

Мы собрались в кабинете Лены. Самой хозяйки не было, зато на столе остались её записи, список свадебных подрядчиков и две стопки приглашений. Лариса хотела убрать всё лишнее, но я запретил. Когда сестра вернётся, вещи должны лежать на своих местах.

Василий подключился из лазарета. За его спиной виднелась пустая стена комнаты для посетителей.

— Как она? — спросил я.

— Спит. Лекарь сказал, восстановление идёт нормально. Что у вас?

Алла коротко пересказала ситуацию с прессой и заказчиками.

— Нужно отвечать, — сказал я. — По пунктам. Официально заявить, что Лену похитили, надели на неё ошейник с мёртвым камнем и бросили у витрины умирать. После этого пусть попробуют рассуждать о добровольном участии.

— Попробуют, — ответила Алла. — И обязательно приложат фотографию Лены из лазарета, если сумеют её достать.

— Не сумеют.

— Тогда напечатают старую. Или нарисуют схему ошейника. Или пригласят специалиста, который полчаса будет обсуждать, могла ли твоя сестра надеть его сама.

Я сжал зубы.

— Медицинские подробности мы не раскрываем, — продолжила она. — Ни ради оправдания, ни ради красивого заголовка.

— Согласен, — сказал Василий.

Данилевский разложил перед собой распечатку статьи.

— Прямых обвинений здесь почти нет. Автор задаёт вопросы, ссылается на общественный интерес и предлагает следствию проверить версии. Даже утверждение о возможной причастности сформулировано как ссылка на источник.

— Они написали достаточно, чтобы нас обвинить, и недостаточно, чтобы ответить за обвинение, — сказал я.

— Именно. Материал готовил человек, знакомый с законом о клевете.

— Значит, найдём заказчика.

— Найдём, если редакции сохранят документы и если расчёты проводились не наличными. Я уже готовлю требования.

Руководитель пресс-службы открыла проект заявления. Первая версия занимала почти страницу и начиналась с выражения глубокой обеспокоенности.

— Уберите обеспокоенность, — сказал я. — Мы не обеспокоены. На нашу семью напали в и без того тяжёлый момент.

— Тогда «Дом Фаберже возмущён распространением недостоверных сведений»?

— Возмущение тоже уберите, — вмешалась Алла. — Это именно та реакция, которой от нас ждут.

После нескольких правок заявление сократилось до четырёх абзацев.

Дом Фаберже полностью сотрудничал с государственными органами и предоставил следствию доступ ко всем запрошенным помещениям, документам и носителям информации.

Сведения о добровольном участии Елены Фаберже в похищении объявлялись ложными. Елена находилась в специализированном лазарете после похищения и тяжёлого магического воздействия.

Распространение закрытой информации о защите выставки, страховых документах и следственных действиях передавалось на проверку компетентным органам.

До разрешения государственных органов Дом Фаберже не станет обсуждать ход расследования и состояние пострадавших.

— О конкурсе ничего, — сказал Василий из планшета.

— Василий Фридрихович, публикации связывают приостановку вашей кандидатуры с ограблением, — заметила руководитель пресс-службы. — Возможно, стоит указать, что вы не отказывались от участия.

— Не стоит. Люди погибли. Мои жена и дочь — в больнице. Если я сейчас начну защищать право на придворную должность, статья станет правдивее, чем хотелось бы.

Возразить было нечего. Заявление утвердили.

Алла забрала у меня телефон.

— Зачем?

— На время.

— Ты мне не доверяешь?

— Я доверяю тебе во всём, кроме спокойной реакции на людей, обвинивших твою сестру. Понимаю твои чувства, но сейчас нельзя давать им зацепиться ни за слово, ни за взгляд.

— Разумное ограничение.

Она передала аппарат сотруднице пресс-службы и велела сменить пароль от публичных страниц Дома. Я не собирался ничего публиковать, но решил не спорить.

Заявление появилось на сайте и официальных страницах в десять тридцать семь.

Через четыре минуты его уже перепечатали первые каналы. Через семь одна из газет сняла опубликованный материал и сообщила, что редакция уточняет полученные сведения. Остальные ограничились добавлением нашего ответа под первоначальной статьёй.

— Одна испугалась, — заметил я.

— Или выполнила свою часть договора и теперь сокращает риски, — ответил Данилевский.

Он поставил подпись под последним требованием.

Редакции должны были сохранить исходные материалы, переписку с поставщиками информации, договоры, счета и сведения об оплате. Теперь исчезновение документов могло стать отдельным предметом разбирательства.

Одна публикация уже нанесла ущерб. Но, по крайней мере, теперь тот, кто её оплатил, оставил после себя след.

К полудню перед нами лежали одиннадцать версий одного и того же текста.

Пять крупных изданий получили материал напрямую. Остальные переписали его, добавили собственные заголовки, фотографии и комментарии людей, которые ещё вчера ничего не знали о музейной защите, зато сегодня охотно объясняли её устройство всей империи.

На одном экране статья называлась расследованием. На другом — мнением редакции. Третье издание вынесло в заголовок страховую сумму, четвёртое — фамилию Дениса. Несколько каналов убрали осторожные формулировки и прямо написали, что Особая канцелярия подозревает Фаберже.

— Это уже клевета, — сказал Данилевский.

— Записываем, — отозвалась Алла.

Она стояла возле большого экрана и отмечала совпадения цветными метками.

Я наблюдал минут десять, потом попросил вывести пять первоначальных публикаций рядом.

— Что? — спросила Алла.

— Последовательность.

— Какая?

— Сначала защита, потом страховка, после неё конкурс, затем Лена. Везде одинаково.

— Абзацы переставлены.

— Внешняя отделка разная. Каркас один.

Я увеличил тексты.

В одном автор начинал с истории «Принца Уэльского». В другом долго рассуждал об ответственности частных владельцев перед государством. Но после вступления каждый материал проходил через одни и те же опорные точки. Даже переходы совпадали: стоимость камня приводила к страховке, страховка — к возможной выгоде, выгода — к конкурсу, конкурс — к Василию, а затем в повествовании появлялась Лена.

Разные мастера получили один чертёж и немного изменили узор.

Лариса нашла первую прямую ошибку.

— Здесь указано, что страховой договор заключили двенадцатого числа. На самом деле его подписали четырнадцатого.

Дата не имела значения для читателя. Зато она повторялась в четырёх публикациях. В пятой число убрали, но оставили неправильную формулировку о том, что родовой контур «распознавал прямого владельца и его ближайших родственников».

Контур ничего не распознавал. Он сравнивал сигнатуру с допуском, записанным при настройке. Разница небольшая, если человек пишет статью. И весьма существенная, если он создаёт артефакт.

— Один исходный материал, — сказала Алла. — Редакции его только обработали.

— И получили одновременно, — добавила сотрудница пресс-службы. — Разница между первыми публикациями меньше пятнадцати минут.

Данилевский уже разговаривал с юристом газеты, снявшей статью. После нескольких обещаний не называть источник до официального запроса редакция сообщила название информационного агентства.

Агентство продавало материал как аналитическую справку по громкому происшествию. Деньги за подготовку оно получило от фирмы, занимавшейся управлением деловой репутацией.

— Очень подходящее название деятельности, — заметил я.

— Управлять можно в обе стороны, — вздохнула Алла.

Фирму зарегистрировали девять месяцев назад. Постоянного штата у неё не было. Директор одновременно руководил магазином канцелярских товаров и, судя по доступным сведениям, о существовании собственной репутационной империи мог не подозревать.

Оплата пришла от торгового общества. Торговое общество получило деньги за консультации по перевозке предметов искусства. Заказчик консультаций был зарегистрирован в Ревеле, а средства поступили из иностранного банка.

Дальше цепочка пока не просматривалась.

— Специально запутано, — сказал я.

— Да. Но не идеально, — ответил Данилевский. — Слишком много договоров и переводов. Где-нибудь останется человек, который задастся вопросом, почему его компания оплатила газетную статью.

Алла открыла сведения о первом договоре.

Несколько секунд она молча смотрела на дату.

— Саша, взгляни-ка…

Я подошёл ближе.

Договор между торговым обществом и репутационной фирмой заключили за четыре дня до нападения на Михайловский дворец.

Дополнительное соглашение на срочное распространение материала появилось вчера вечером. Тогда в готовую основу могли добавить обыск и приостановку кандидатуры Василия. Но саму кампанию заказали раньше, когда красный бриллиант находился в закрытой витрине, а Лена выбирала свадебное платье.

— Они знали, что будет после ограбления, — тихо сказала Алла.

— Они это планировали.

Похитители заранее рассчитывали, что следствие проверит владельца камня, изучит страховку и обратит внимание на защиту. Не нужно было предсказывать каждое решение Крылова. Достаточно понимать, как действует государство после кражи ценностей из дворца.

И заранее приготовить для общества правильное объяснение.

Я снова посмотрел на материалы.

— Я перешлю всю цепочку Крылову.

Полковник прибыл к нам после обеда. К тому времени журналистов у ворот стало ещё больше, зато клиенты перестали звонить напрямую. Пресс-служба, наконец, взяла поток звонков на себя.

Крылов просмотрел договоры, время публикаций и таблицу совпадений. На дате первого платежа задержался дольше всего.

— Откуда это? — спросил он.

— Редакция сняла статью и назвала поставщика, — ответил Данилевский. — Остальное нашли по открытым реестрам. Но, уверен, официальные запросы дадут больше.

— Разумеется. — Крылов сел напротив меня. — По предварительным результатам обыска ничего, указывающего на вашу причастность, не обнаружено. Проверка образов памяти и счетов продолжится.

— Какая неожиданность.

— Для вас — нет. Для следствия отсутствие находок — тоже результат.

— Рад, что смог быть вам полезен.

Особист пропустил замечание мимо ушей.

— Сведения в статье поступили как минимум из четырёх источников. Возможно, из пяти.

Он положил передо мной распечатку.

Родовой принцип защиты знали мы, техническая группа выставки и чиновники, согласовывавшие проект. Точная страховая сумма проходила через страховое общество, финансовую службу выставки и Министерство императорского двора.

Решение по кандидатуре Василия приняли в конкурсной комиссии и Министерстве. Курьер доставил его нам всего за несколько часов до выхода публикации.

О том, что меня и отца проверяют как возможных причастных, знали сотрудники группы Крылова и мы сами.

Отдельно оставалось состояние Лены. Официально сообщали лишь, что она найдена живой и доставлена в больницу. Автор знал об энергетическом истощении и родовой природе использованного доступа.

— Один человек не мог получить всё это случайно, — сказал я.

— Мог, если через него проходили документы разных учреждений.

Я закрыл глаза, вспоминая всех, кто мог иметь доступ сразу ко всем этим параметрам. И кандидатов получилось немного.

— Веригин, — предположил я. — Или его шеф.

Крылов едва заметно нахмурился.

— Почему он?

— Он координировал техническую документацию выставки, общался со страховщиками, владельцами коллекций, охраной и Министерством, принимал наши изменения защиты.

— И одновременно делает слишком очевидным подозреваемым, — возразил Крылов.

Я откинулся на спинку кресла.

— Я и не требую его арестовать. Лишь говорю о том, что на нём сходятся все линии. Возможно, кого-то я не учёл, но выяснить это — ваша задача.

— Веригина проверят. Вместе со всеми, кто имел доступ к документам. Но мы рассматриваем версию, что сливавших данные может быть несколько.

Я поднялся и принялся нарезать круги по кабинету.

За окном нова показался дрон, но на этот раз он тут же улетел на безопасное расстояние.

— Статья бьёт не только по репутации Дома, — сказал я. — Кандидатура отца временно снята с конкурса. Чем дольше длится проверка, тем большее преимущество получат соперники.

— Вы считаете, что конкурс может быть связан с ограблением? — удивился особист.

— Пока считаю последствием, которым кто-то очень удачно воспользовался.

— И кто получает наибольшую выгоду?

— Все оставшиеся участники.

— В таком случае у нас очень широкий круг подозреваемых, Александр Васильевич.

На самом деле одна фамилия уже стояла выше остальных. Орлов лидировал после первого испытания, хотя оставался тёмной лошадкой. Но одного этого было недостаточно даже для подозрения, не говоря уже об обвинении.

Я перечислил Крылову участников конкурса.

— Проверим, не происходило ли с ними чего-нибудь необычного, — сказал он. — Угрозы, попытки давления, проблемы с поставщиками.

— Если кому-то расчищают дорогу, остальные должны мешать не меньше нас.

Крылову позвонили. Он отошёл к окну и несколько минут задавал короткие вопросы. Название металла я услышал сразу. Потом прозвучали фамилия поставщика, пломбы и слово «ожоги».

Закончив разговор, полковник не сразу убрал телефон.

— Что произошло? — спросил я.

— Вы хотели знать, сталкивались ли с неприятностями другие участники конкурса.

— Уже знаете ответ?

Крылов внимательно на меня посмотрел.

— В мастерской Юлиуса Болина испорчена партия платины, — сказал он. — Материал предназначался для второго испытания.

— Насколько испорчена? — спросил я.

— Полностью, — ответил Крылов. — Мне передали, что заготовка была разрушена, я не сведущ в тонкостях вашего дела. Но трое мастеров получили ожоги.

Интересно…

— Пломбы на партии были целы? — спросил я.

— Если я всё понимаю верно, то да. Занимательно то, что некую вредную примесь обнаружили только в слитках, отобранных для конкурсной работы.

Значит, случайностью даже не пахло.

Крылову снова позвонили. На этот раз он вышел из кабинета и прикрыл за собой дверь. Через стекло было видно, как полковник быстро спускается по лестнице, одновременно отдавая распоряжения.

Спустя минуту и мой телефон ожил. Конкурсная комиссия требовала, чтобы представители всех участвующих Домов через два часа явились в Министерство императорского двора. Присутствие старших мастеров объявлялось желательным.

Я позвонил Василию.

— В мастерской Болина испортили платину, — сказал я. — Трое пострадавших. Комиссия собирает участников.

Отец помолчал.

— Сам Болин жив?

— Да. Но некая важная заготовка уничтожена. Полагаю, она как раз была конкурсной.

— Когда заседание?

— Через два часа. Присутствие старших мастеров не обязательно, но желательно.

— Значит, поезжай ты, Саша.

На заднем плане раздались шаги и приглушённые голоса.

— Как Лена?

— Спит. Показатели выравниваются, но оптимизм лекарей очень осторожный.

— Я могу прислать тебе машину. Если заседание займёт не больше часа…

— Саша, моя дочь вчера едва не умерла. Я не оставлю её ради людей, которые пока не решили, имею ли я право участвовать в их конкурсе.

— Я понял.

— Представляй наш Дом. Не сомневаюсь, что ты справишься. Только не спорь со всей комиссией одновременно.

— Постараюсь выбирать по одному, — криво усмехнулся я.

Отец устало выдохнул.

— Именно этого я и боялся.

Я завершил звонок и вскоре нашёл Аллу в гостиной. Она так и сидела с кипами бумаг и ноутбуком прямо за общим столом.

— Мне нужно ехать. Вызывают в Министерство Двора. Справишься здесь без меня?

— Я уже нашла общий язык с вашими сотрудниками, — едва заметно улыбнулась девушка. — Не думаю, что за время твоего отсутствия случится нечто страшное.

— И как родители отпустили тебя сюда?

Алла заговорщически подмигнула.

— А я и не у тебя. Я поехала в гости к Анечке Головиной. Она меня прикрыла.

Я подошёл ближе и прикрыл крышку её ноутбука.

— У тебя точно не будет проблем из-за этой… инициативы?

— Нет, обещаю. Аня меня прикроет, мы договорились. Но через два часа я буду вынуждена уехать. Нужно соблюдать конспирацию.

— Тогда я скажу охране, чтобы проводили тебя дворами до Гороховой. Пусть твоя машина подъедет туда. Сможешь уехать незаметно.

Алла молча кивнула, не сводя с меня глаз. Только сейчас я понял, что мы остались в комнате совершенно одни. Что это было неприлично, неуместно, что проявлять чувства сейчас было не время. Но её рука легла поверх моей.

— Спасибо, что помогаешь, — прошептал я.

— Твои родные дороги мне не меньше, чем ты сам, — ответила Алла. — И я хочу сделать хоть что-то полезное.

В коридоре послышались шаги. Алла торопливо подняла крышку ноутбука и сделал вид, что копалась в документах. Я попрощался с ней и вышел в прихожую за пальто.

Штиль уже ждал возле машины. Каким-то чудом астреевцам удалось оттеснить журналистов на противоположную сторону улицы, и всё, что они увидели — то, как я сажусь в автомобиль.

По дороге я изучил письмо, которое переслал мне Крылов.

Платина предназначалась для корпуса конкурсного изделия. Перед поставкой слитки прошли обычный химический и магический контроль. Но внутрь металла внесли примесь пока не установленного состава. При комнатной температуре она никак себя не проявляла. Во время плавления частицы распределились по массе и разорвали энергетическую проводимость металла. Иными словами, шарахнуло так, что стёкла повылетали.

Тот, кто это сделал, явно разбирался в ремесле и рассчитывал не только испортить металл. Если бы Болин лично проводил плавление, ожоги получил бы он. А могло закончиться и ещё хуже.

Крылов был прав. Слишком уж странное совпадение — теперь пострадали два участника конкурса.

В зале Министерства уже собрались почти все участники.

Юлиус Болин сидел ближе к комиссии. Его правая кисть была перевязана, по краю бинта тянулась тонкая зелёная линия лечебного контура. Значит, в момент выброса он всё-таки находился рядом с плавильной печью.

За столом Орловых расположились Григорий Андреевич и Павел. Орлов-старший поднялся мне навстречу.

— Александр Васильевич, я слышал о чудовищном происшествии. Как ваша сестра?

— Состояние стабильное.

— Рад это слышать. Пожалуйста, передайте Василию Фридриховичу и его супруге наши соболезнования. Все мы желаем ей скорейшего выздоровления пострадавшим. И, разумеется, если мы можем как-нибудь помочь…

— Благодарю вас, — отозвался я. — Непременно передам ваши добрые слова.

Другие участники тоже не остались в стороне. Кто-то говорил искренне, кто-то — ради приличия. И всё же я видел, что большинство в зале были потрясены инцидентом.

Оболенский открыл заседание без обычных церемоний.

Сначала выступил эксперт из Особой канцелярии. Он подтвердил предварительные выводы: производственный брак почти исключён. Контрольные образцы из той же плавки оставались чистыми. Загрязнение появилось после того, как конкретные слитки зарезервировали для Дома Болина.

— Я хочу услышать другое, — перебил Юлиус. — Как подменили металл, если пломбы не нарушены?

— Пломбы могли снять и восстановить.

— Государственные пломбы⁈

— Любую защиту можно обойти, если иметь достаточно времени и образец.

— Тогда зачем мы вообще проверяем пломбы, позвольте спросить⁈ Трое моих мастеров пострадали, я чудом отделался лёгким испугом. А если бы мы заказали больше металла, что, рвануло бы всё здание?

— Что вы предлагаете, Юлиус Карлович? — спросил Оболенский.

— Перенести испытание. Я потерял материал, заготовку и три рабочих дня. А до демонстрации осталось меньше недели.

— Материал может предоставить государственный резерв.

— Но государственный резерв не вернёт мне время!

Французы поддержали перенос. Представитель Осипова потребовал остановить конкурс до окончания расследования. Шопар предложил допустить Болина позднее, сохранив уже полученные остальными баллы. Через несколько минут участники разделились на три группы и начали защищать справедливость, которая наиболее удачно совпадала с их интересами.

Орлов слушал молча.

— Григорий Андреевич, что скажете? — обратился к нему Оболенский.

— Полагаю, испытание всё же следует перенести, — ответил тот. — Победа над мастером, которого лишили материала, не станет честной.

— И какой срок вы предлагаете?

— Это должен решить сам Юлиус Карлович.

Болин перевёл на него тяжёлый взгляд.

— Мне нужно минимум пять дней.

— У меня имеется подходящая платина, — сказал Орлов. — Она прошла проверку. Я готов передать её вам немедленно.

— Благодарю. Но предпочту получить материал от государственного поставщика. Надеюсь, на этот раз его проверят достаточно скрупулёзно.

Предложение было красивым и совершенно безопасным. Болин не взял бы у соперника даже чистую воду, не говоря уже о редкой платине. Когда речь заходила о конкурсах, участники предпочитали именно государственных поставщиков — это исключало возможность получить некачественный товар.

До недавнего времени…

После короткого закрытого обсуждения комиссия объявила решение.

Второе испытание перенесли на пять дней. Болин получал металл из государственного резерва. Все материалы участников должны были пройти повторную проверку. Доступ в мастерские ограничивался, а наблюдение за конкурсными работами передавалось государственной охране.

— За чей счёт? — поинтересовался Осипов.

— Министерство принимает расходы на себя, — ответил Оболенский.

— Я спрашивал не про охрану. Кто возместит Юлиусу Карловичу стоимость платины и разрушенной работы?

— Это решат после экспертизы.

— То есть никогда, — мрачно заключил Болин.

— У вас есть страховой договор.

— Теперь это звучит почти как угроза.

По залу прошёл недовольный гул. После статьи о Фаберже слово «страховка» утратило вес. Получалось, любой пострадавший мастер автоматически приобретал мотив навредить собственной работе.

Представитель Особой канцелярии потребовал передать сведения обо всех поставках за последний месяц. Проверке подлежали металлы, камни, эмали, заготовки, инструменты и даже упаковка.

— Работу придётся остановить, — заметил француз. — Столько бумаг…

— Уверен, ваши помощники справятся.

На этом спор закончился. Даже французы не нашли достаточно изящной формулировки для возражения.

Затем Оболенский посмотрел на меня.

— Отдельно необходимо решить вопрос с Домом Фаберже.

Зал затих.

— Мы здесь, — сказал я.

— Рассмотрение кандидатуры Василия Фридриховича приостановлено до завершения проверки.

— Мне это известно.

Оболенский вздохнул.

— Комиссия не может гарантировать его допуск ко второму испытанию.

— Но остальные в это время продолжат работу, так? — Я поднялся, заставив всех присутствующих обратить на меня внимание. — Тогда, выходит, преступники уже добились результата. Смею напомнить, что государственные органы не выносили моему Дому официальных обвинений. И, уверен, не вынесут. Однако потерянное время никто не вернёт, не говоря уже об ущербе репутации.

— Вы предлагаете игнорировать расследование массового убийства, Александр Васильевич?

— Предлагаю не препятствовать участникам конкурса, если они пожелают продолжать бороться.

Оболенский сжал губы. Вяземский что-то тихо сказал ему. Несколько членов комиссии склонились над документами.

Орлов поднял руку.

— Позволите?

— Говорите.

— Я убеждён, что Дом Фаберже должен сохранить возможность продолжать работу. Если подозрения подтвердятся, изделие не допустят. Если нет — Василий Фридрихович не потеряет время из-за события, которое от него не зависело.

Несколько участников недовольно зашевелились.

Я посмотрел на Орлова. Он отвечал мне спокойным прямым взглядом. Удивительно, что именно он сейчас выступал как наш союзник.

Через десять минут комиссия приняла именно этот вариант. Наш Дом всё же сохранил статус участника и мог работать над вторым артефактом.

Условия всё равно оставались неравными, но теперь у нас хотя бы имелась возможность бороться.

— Благодарю за поддержку, — сказал я Орлову, когда комиссия начала расходиться.

— Не за что. Я поддержал порядок, а не вас лично.

— Так даже приятнее.

Павел стоял рядом с отцом и собирал бумаги. На его пальцах я заметил следы синей эмали.

— Уже начали вторую работу? — спросил я.

Орлов-старший едва заметно улыбнулся.

— Все начали. В отличие от вас, Александр Васильевич, остальным не пришлось провести последние дни между дворцом, следователями и лазаретом.

— Надеюсь наверстать.

— Уверен, наверстаете. Но будьте осторожны. Теперь, похоже, опасность подстерегает нас со всех сторон.

Он произнёс это спокойно, без намёка на скрытый смысл. Обычное предупреждение одного мастера другому.

Павел поднял голову.

— Мы можем прислать вам список наших проверенных поставщиков. Не все работают быстро, но по качеству материалов они нас ещё не подводили…

Орлов-старший кивнул в знак согласия, но я покачал головой с вежливой улыбкой.

— Благодарю, господа. У нас имеются свои. Вы тоже берегите себя.

Лена проснулась перед моим возвращением.

В палату меня не пустили, но лекарь разрешил поговорить через стеклянную перегородку и предупредил, что при первых признаках утомления отключит связь.

Сестра лежала, приподняв изголовье кровати. Цвет лица оставался нездоровым, движения — медленными, зато взгляд уже стал знакомым.

— Выглядишь ужасно, — сказала она.

— Ты тоже.

— Я хотя бы лежу в палате, а ты носишься и тушишь наши пожары…

Василий сидел рядом с Леной. На столике возле него лежал планшет с открытым письмом комиссии.

— Что решили? — спросил отец.

Я пересказал условия.

— Значит, гарантий допуска нет, — подвёл итог он.

— Нет. Но продолжать работу мы можем.

— Под наблюдением государственной охраны, которая только вчера обыскала наш дом.

— Зато материалы проверят бесплатно.

Шутка не помогла. Отец посмотрел на Лену, а затем выключил экран планшета.

— Я откажусь.

— Папа, — взмолилась сестра.

— Нет. Не сейчас. Мне сейчас совсем не до конкурса.

— А мне, думаешь, до него?

Она попыталась сесть выше. Василий поправил подушку.

— Тебе нужно выздороветь.

— Вот этим я и занимаюсь. Лежу, принимаю лекарства и выполняю распоряжения лекарей. А тебе что мешает заниматься своей работой? Мне приятно, что ты днями и ночами сидишь у моего изголовья, но это не поможет мне выздороветь быстрее. Будь ты на моём месте, то сказал бы то же самое. — Она посмотрела на меня. — Не так ли, Саша?

— О да.

— Но ты едва не погибла! — не унимался Василий.

— Да, это было страшно. Да, я не сразу приду в форму. Но неужели ты позволишь тем, кто это сделал, навредить нам ещё сильнее? Они забрали Сашин алмаз, но неужели ты отдашь им всё остальное? Они забрали камень, убили людей, заставили вас переживать за нас с мамой. Теперь вылетает конкурс. Очень удобно.

Василий крепко стиснул ладонь Лены.

— Никакая должность не стоит твоего здоровья, дорогая.

— Его здоровья не прибавится от того, что ты сдашься.

— Елена Васильевна, — предупредил лекарь. Судя по всему, она слишком распереживалась, и показания мониторов начали скакать.

— Сейчас. — Она снова посмотрела на отца. — Ты хотел эту должность до того, как меня похитили. Значит, хочешь и теперь. Иначе выходит, что они могут решать за нашу семью.

Василий ничего не ответил. Теперь я отчётливо увидел, что показатели на мониторах изменились. Лекарь появился в палате почти сразу.

— Разговор закончен.

— Мы ещё не… — начала Лена.

— Елена Васильевна, заканчиваем. Вы ещё слишком слабы, и нервничать сверх меры вам нельзя.

Связь оборвалась, экран погас. Через несколько минут и отец вышел в коридор.

— Она права, — сказал я.

— Я знаю.

— Тогда продолжаем?

— Продолжаем. Но ты не будешь делать мою работу за меня. Даже сейчас, когда считаешь, что я уязвим.

— Ты уязвим, но я уважаю тебя как мастера и профессионала. А профессионализм — это умение делать свою работу в любых обстоятельствах.

Василий впервые за несколько дней слабо улыбнулся.

— Именно поэтому я останусь старшим мастером. Хотя бы для того, чтобы доказать это самому себе. Но мне и правда понадобится твоя помощь, Саша.

Конверт со вторым заданием лежал в сейфе. Его доставили в день нападения на Михайловский дворец. Остальные участники уже несколько дней работали, а мы даже не знали имени заказчика.

Василий сломал печать.

— Великая княгиня Мария Александровна, — прочитал он.

— Та самая, которая рекомендовала Орлова.

— Тем интереснее…

К заданию прилагалось закрытое досье. Великая княгиня много путешествовала, посещала провинциальные резиденции и представляла императорскую семью на официальных мероприятиях, преимущественно в Царстве Польском, будучи супругой наместника.

Несколько лет назад её поезд попал в магическую бурю — редчайшее стихийное явление, способное серьёзно повредить здоровью. Она почти не пострадала, но после этого стала болезненно реагировать на нестабильный магический фон.

На вокзалах, в старых дворцах и рядом с большим количеством чужих артефактов у неё начинались мигрени, дрожали руки и ухудшалось зрение. В поездках Мария Александровна носила под одеждой стабилизатор разработки военного министерства. Тяжёлый, неудобный и совершенно не подходящий к придворному платью.

Нам поручили создать изящную альтернативу, которая придётся великой княгине по вкусу.

— Можно сделать подавляющий амулет, — предложил я. — Компактный. Он срежет внешние помехи.

— Вместе с сигналами охраны, связью и половиной чужих артефактов.

— Зато у великой княгини не будет болеть голова. Мигрень — страшная вещь, остаётся лишь посочувствовать её императорскому высочеству.

— Зато у начальника её охраны после такого точно заболит голова, — покачал головой Василий. — И, возможно, вообще слетит с плеч, если он потеряет бдительность.

Я забрал у отца планшет и ещё раз прочитал историю великой княгини.

— Значит, не будем подавлять. Сделаем то, что должно уравновешивать.

— Уже лучше.

Для взаимного гашения требовались несколько одинаковых каналов, расположенных веером вокруг центрального камня.

— Веером? Это интересно.

Василий уже рисовал.

Двенадцать тонких золотых спиц. Внешние пластины будут сделаны из отборного перламутра. Полупрозрачное полотно украсим серебряной вышивкой. В основании — небольшой александрит, катализирующий остальные самоцветы. Четыре небольших камня высшего порядка, реагирующие на стихии. И маленькие серые шпинели для распределения колебаний и помощи александриту.

В сложенном виде артефакт не работал и выглядел обычным дорогим аксессуаром. При раскрытии спицы замыкались в единый сектор. Каждая принимала часть внешнего давления. Колебания расходились по двенадцати каналам, сталкивались и гасили друг друга.

Вокруг владелицы возникала небольшая спокойная область.

Не щит. От прямого удара веер не защитил бы, хотя и загасил активность окружающего фона. Но магическая буря, чужие контуры и нестабильный фон останутся снаружи, не выдавая слабости хозяйки.

— «Безветрие», — сказал я.

— Вполне подходит, — хмыкнул отец. Наконец-то он смог отвлечься от переживаний — работа его увлекла.

На полотне Василий набросал озеро под дождём. По краям расходились серебряные круги. Возле центрального александрита вода оставалась спокойной.

Я запустил простую модель на планшете. На экране возник полукруг веера. Волна вошла слева, разделилась между спицами и встретилась с отражённым колебанием. Первые восемь каналов погасли. Девятый перегрузился, потянул за собой десятый, и вся конструкция вспыхнула красным.

— Спицы нужно разделить на пары, — сказал я.

— Тогда при боковом ударе половина контура окажется бесполезной.

— Сделаем перекрёстное соединение.

— Оно станет заметно на полотне.

— Серебряная вышивка скроет линии.

Василий изменил рисунок дождевых кругов. Две дуги пересеклись, превратив технический узел в часть орнамента.

Мы повторили расчёт. На этот раз девятый канал выдержал, зато дрогнул центральный сапфир.

— Слишком жёсткая посадка, — определил отец. — Камню нужно дать возможность двигаться.

— Александрит в подвижном гнезде внутри веера?

— На долю миллиметра. Владелица ничего не заметит.

— А мастер проклянёт нас при сборке.

— Собирать буду я.

— Тогда решение превосходное.

Третья модель выдержала. Волны прошли по серебряным кругам, погасли и оставили вокруг центра ровное тёмное пространство.

— Добавим автоматическую настройку, — предложил я. — Пусть каждый канал сам меняет пропускную способность.

— Нет.

— Почему?

— Двенадцать самостоятельно меняющихся каналов начнут спорить друг с другом.

— Можно поставить управляющий контур.

— Можно. А потом ещё один, чтобы следить за управляющим.

Я вздохнул.

— Мы создаём советчика, а не няньку, — добавил отец.

— Это вообще веер.

— Тем более.

Он увеличил чертёж. Главная сложность заключалась в спицах. Их длина, масса и проводимость должны совпадать почти идеально. Разница даже в долю процента нарушит гашение и превратит «Безветрие» в источник дополнительной вибрации.

— Я подготовлю металл и расчёты, — сказал я. — Сборка за тобой.

— И окончательная калибровка.

— Хорошо.

— Без дополнительных контуров.

— Я услышал с первого раза.

Телефон завибрировал — звонил Оболенский.

— Александр Васильевич, прошу прощения за беспокойство. Пожалуйста, передайте Василию Фридриховичу, что работа всех участников временно остановлена.

Я включил громкую связь.

— Что случилось?

На том конце повисла короткая пауза.

— Проникновение в мастерскую Дома Орловых. Охранник без сознания, часть материалов исчезла. Конкурсное изделие повреждено.

Я посмотрел на отца.

— Люди живы?

— Охранник уже пришёл в сознание. Павел Орлов попытался задержать нападавшего и получил ранение. Опасности для жизни нет.

Мы с отцом переглянулись.

— Насколько серьёзно повреждена работа? — спросил я.

— Пока известно только об уничтоженной эмалевой части. Эксперты едут на место. Больше ничего сказать пока не могу. Ждите новостей.

Новостей пришлось ждать всю ночь. А в половине восьмого утра мне позвонил сам Ковалёв. И, судя по голосу главы Гильдии артефакторов, сомкнуть глаза за прошедшие сутки он так и не смог.

— Александр Васильевич, сегодня в одиннадцать состоится чрезвычайное собрание Гильдии, — устало сообщил он. — Присутствие представителей всех петербургских мастерских обязательно. Василий Фридрихович сможет приехать?

— Не уверен, — честно сказал я. — Он всю ночь провёл в больнице.

— Понимаю. Но было бы желательно увидеть обоих.

— Сделаю, что смогу.

Ковалёв завершил вызов. Я посмотрел на часы, затем на эскиз «Безветрия», оставшийся на столе. Вчера вечером работу всех участников снова остановили, и работа, которую мы едва начали, угрожала так и остаться проектом.

До поездки в Гильдию я успел заехать в больницу.

Лена выглядела немного лучше. Не хорошо — до этого было ещё далеко, — но во всяком случае уже напоминала живого человека.

Василий сидел рядом с кроватью дочери, небритый, в том же костюме и уже несвежей рубашке.

— Ковалёв собирает у себя членов Гильдии, — сообщил я. — Хочет видеть нас обоих.

— Поезжайте, конечно, — сразу же сказала Лена.

Отец посмотрел на неё.

— Я лучше останусь.

— Зачем?

— Потому что ты здесь.

— А ещё здесь трое лекарей, две сестры, охрана в коридоре и жених, который скоро протрёт своими ботинками дыру в кафеле. Папа, за последние восемь часов ты четырежды спросил, как я себя чувствую. Твоё присутствие меня радует, но…

— Ты едва не погибла, — покачал головой отец. Я знал, что он всё ещё винил себя в том, что Лена пострадала.

— И, думаешь, мне станет гораздо легче оттого, что глава Дома Фаберже пропустит чрезвычайное собрание Гильдии? Тем более, что это явно не обычное собрание. А раз так, ты должен там быть.

Василий всё-таки сдался. Перед уходом он переговорил с лекарем, Денисом, начальником охраны и ещё раз с лекарем. Удивительно, что не потребовал письменных гарантий от самой смерти.

На Миллионную мы приехали без четверти одиннадцать.

У особняка Гильдии выстроилось столько автомобилей, что движение по улице почти остановилось. За ограждением толпились журналисты. Внутрь пропускали только по членским билетам.

— Василий Фридрихович! Александр Васильевич! — закричали сразу с нескольких сторон. — Что вам известно о нападении на Дом Орловых?

— Считаете ли вы происходящее войной ювелирных Домов?

— Правда ли, что конкурс придворных мастеров будет отменён?

Штиль со своими ребятами ловко расчистили нам дорогу к дверям. Мы молча прошли мимо беснующихся журналистов и с облегчением выдохнули, оказавшись в холле здания.

— Да уж, — покачал головой наш телохранитель. — Пожалуй, подгоним машину к заднему входу. Это настойчивое внимание начинает надоедать даже мне.

— Да, будьте любезны, — отозвался отец. — Меньше всего я сейчас хочу общаться со СМИ.

В большом зале уже собрались почти все петербургские мастера. Обязательные годовые заседания обычно посещали человек восемьдесят. Сегодня же даже кресел не хватило. Молодые артефакторы стояли вдоль стен, помощники теснились у дверей, а между рядами ходили служащие Гильдии и просили убрать телефоны.

Болин сидел в первом ряду. Рука всё ещё оставалась перевязанной. Рядом расположились Осипов и Бельский. Чуть дальше я увидел представителей французских Домов.

Орлов стоял возле президиума, окружённый коллегами. Павла с ним, разумеется, не было.

— Василий Фридрихович, — Бельский перехватил отца в проходе и крепко пожал ему руку. — Как ваша семья?

— Уже гораздо лучше, благодарю. Я слышал, что с сыном господина Орлова произошло несчастье…

— К счастью, он жив и почти в порядке, — ответил вместо него подошедший Орлов. — Лезвие прошло между рёбрами, не задев лёгкое. Лекари обещают быстро поставить его на ноги.

Григорий Андреевич выглядел так, словно тоже провёл ночь в лазарете. Глаза покраснели, лицо осунулось, но костюм был безупречен.

— Рад это слышать, — сказал отец.

— Передайте Елене Васильевне и Лидии Павловне пожелания скорейшего выздоровления. Павел, когда пришёл в себя, первым делом спросил, как она. Кажется, моему сыну очень понравилась ваша дочь, Василий Фридрихович. Впрочем, я сразу же разочаровал его фактом её помолвки…

— Надеюсь, это не помешает выздоровлению Павла Григорьевича, — сказал я.

К нам подходили и другие мастера. Одни сочувствовали, другие пытались узнать подробности. Третьи выражали сочувствие так рьяно и фальшиво, что становилось ясно: они здесь затем, чтобы вернуться домой с новыми сплетнями для жён, знакомых и закрытых чатов.

Ровно в одиннадцать в президиуме появился Ковалёв. За ним вошли два заместителя, секретарь Гильдии и трое Грандмастеров. На стол перед ними положили папки и опечатанный контейнер.

Иван Петрович дождался тишины.

— Господа, объявляю чрезвычайное собрание открытым. За последние трое суток тяжёлый ущерб понесли два члена нашей Гильдии и их работники. В мастерской Дома Болина была испорчена партия платины. Вчера вечером совершено вооружённое нападение на мастерскую Дома Орловых. Президиум счёл необходимым сообщить известные обстоятельства и определить меры безопасности.

В зале поднялся гул. Ковалёв стукнул ребром папки по столу, призывая соблюдать тишину.

— Сразу поясню: уголовное расследование ведут полиция и Особая канцелярия. Гильдия не собирает отпечатки, не допрашивает свидетелей и не занимается розыском преступников. По моей просьбе в мастерскую Орловых отправились трое наших экспертов. Их задачей была исключительно профессиональная оценка повреждений.

Он представил сидящих рядом мастеров. Руководил группой Старицкий — тот самый уральский Грандмастер, который входил в экзаменационную комиссию Василия. Двое других специализировались на эмалях и сложных малогабаритных артефактах.

— Сведения о самом нападении переданы Особой канцелярией и разрешены к оглашению, — продолжил Ковалёв. — Вчера в двадцать часов сорок семь минут в мастерскую прибыл человек с удостоверением проверяющего Министерства императорского двора. После происшествия у Дома Болина внеплановых проверок ожидали все участники конкурса. Поэтому визит не вызвал подозрений.

— Документы были поддельными? — спросил кто-то.

— Удостоверение признано подлинным. Его настоящий владелец в это время находился дома. Охранник позвонил по указанному служебному номеру и получил подтверждение документов прибывшего.

Теперь в зале стало по-настоящему тихо.

— Проверяющего провели во внутреннее хранилище, — сказал Ковалёв. — Там он вывел охранника из строя. Нападавший вскрыл контейнер с конкурсной работой, уничтожил одну из её частей, забрал материалы и часть документации.

Орлов сидел неподвижно. Только пальцы правой руки сжались на набалдашнике трости.

— Павел Григорьевич находился в расчётной комнате, — продолжил Ковалёв. — Услышав шум, он попытался задержать преступника. Во время схватки Павел Григорьевич ранил его штихелем в правую руку, но сам получил ножевое ранение. Нападавший покинул здание через служебный двор и скрылся.

— А кровь? — спросил Бельский. — Если Павел его ранил, должны остаться образцы…

— Остались. Их изъяли специалисты Особой канцелярии и проверяют по государственным базам. Обсуждать эту часть расследования мы не будем.

Ковалёв повернулся к Старицкому.

— Пётр Николаевич, прошу.

Грандмастер поднялся. Огромный, широкоплечий, с руками, которыми удобнее было бы ковать подковы, чем закреплять камни.

— Основной корпус конкурсного изделия не повреждён, — начал он. — Разрушена эмалевая деталь со встроенными каналами. Работа сложная, восстановление займёт до недели при наличии материалов. Повреждение нанесено одним ударом узкого закалённого инструмента.

— То есть преступник разбирался в артефактах? — спросил француз.

— Он разбирался в том, что ломал. Удар пришёлся на участок внутреннего напряжения. Если бить в любое другое место, пластина дала бы трещину, но сохранила целостность. Здесь она рассыпалась на несколько частей.

— Можно было уничтожить работу полностью?

— Легко. Достаточно было разбить центральную оправу или повредить основной проводник.

— Но он этого не сделал, — произнёс Осипов.

— Не сделал, — подтвердил Старицкий. — Нанесённый ущерб серьёзен, однако поправим.

По залу прокатился новый шум.

Секретарь зачитал перечень похищенного. Платиновые заготовки, коллекция шпинелей, несколько составов для эмали, набор гравировальных инструментов и рабочая документация. Сумма получалась внушительной. Однако в хранилище оставались камни намного дороже.

— Значит, деньги его не интересовали, — сказал Болин.

— Или интересовали не только они, — возразил Ковалёв.

Старицкий сел. Ковалёв закрыл папку.

— Президиум считает оба нападения связанными с профессиональной деятельностью пострадавших Домов. До окончания расследования прошу всех соблюдать максимальную осторожность.

— Максимальную? — Юлиус Болин поднялся. — Мою платину проверили, опломбировали и доставили государственные поставщики. Орловы позвонили по государственному номеру и получили государственное подтверждение. Что именно вы предлагаете усилить? Толщину стен?

— Для начала порядок допуска в мастерские.

— Лучше отменить конкурс, — бросил кто-то с задних рядов.

— Чтобы преступники получили желаемое? — Орлов впервые повысил голос.

Несколько человек заговорили одновременно.

Молодой мастер у стены потребовал отстранить всех конкурсантов до завершения проверки. Французы предложили перенести испытание на месяц. Кто-то заявил, что нападения выгодны тем, кто отстал от графика.

— Назовите Дом прямо, Аркадий Семёнович, — сказал Василий.

Мастер, стоявший у прохода, повернулся к нам. Я вспомнил его фамилию — Ланской. Собственной крупной мастерской у него не было, зато мнение имелось по каждому вопросу.

— Фаберже получили отсрочку после происшествия у Болина, — произнёс он. — Теперь появилось ещё несколько дней. Это факт.

— Ради первой отсрочки похитили мою дочь, — тихо ответил отец. — Ради второй едва не убили сына Орлова. Вы считаете это разумной ценой?

— Я ничего не утверждаю.

— Вы только встали перед сотней коллег и намекнули, что мы организовали нападения.

Ланской покраснел, но отступать не собирался.

— Следствие проверяет ваш Дом.

— Следствие проверяет всех, — сказал я. — При желании могут счесть подозрительным даже вас. Вы от конкурса ничего не теряете, зато имеете возможность безнаказанно нести чушь.

В нескольких местах рассмеялись.

— Александр Васильевич… — начал Ланской.

— Если у вас есть доказательства, передайте их Особой канцелярии, — перебил Болин. — Если нет, сядьте. Вы позорите Гильдию.

— Я всего лишь задал вопрос…

Бельский тяжело поднялся с кресла.

— Если господину Ланскому хочется поговорить о чести Домов, я готов продолжить беседу во дворе.

Ланской посмотрел на его кулаки и внезапно обнаружил, что предпочитает парламентские методы.

В зале снова стало шумно. Несколько мастеров поднялись. Осипов требовал прекратить балаган, французы обсуждали что-то между собой, а один из заместителей Ковалёва безуспешно звонил в колокольчик.

Ковалёв положил ладонь на небольшой серебряный диск.

— Господа.

Одно слово прокатилось по залу усиленной волной. Витрины тихо звякнули, а разговоры оборвались.

— Следующее бездоказательное обвинение закончится дисциплинарным разбирательством, — сказал глава Гильдии. — Мы собрались здесь, чтобы защитить профессию, а не помочь преступникам перессорить мастеров. Сядьте, Аркадий Семёнович.

Ланской сел.

Орлов поднялся следом.

— Я не считаю Дом Фаберже причастным к нападению на мою мастерскую, — произнёс он. — Их семья пострадала тяжелее любой из наших. И если кто-либо попытается использовать ранение моего сына для сведения счётов с конкурентами, поддержки от меня он не получит.

Красиво сказано. Даже Болин посмотрел на Орлова с уважением.

— Благодарю, Григорий Андреевич, — сказал Василий.

— Не за что. У всех нас сейчас общий противник.

Осталось лишь выяснить, кого именно он имел в виду.

Тем временем президиум представил новые правила.

Допуск проверяющих теперь подтверждался по двум независимым каналам. Гильдия предоставляла участникам защищённые хранилища, проводила бесплатную экспертизу материалов и направляла в мастерские наблюдателей. Охрану брало на себя государство.

— И ещё одно, — сказал Ковалёв. — Гильдия открывает фонд помощи семьям погибших во время нападения на выставку и пострадавшим работникам мастерских.

Орлов первым назвал сумму.

Василий пожертвовал столько же. Болин добавил ещё десять тысяч — видимо, из принципа. Осипов удвоил взнос, французы посовещались и не позволили русским остаться щедрее.

Профессиональное тщеславие снова послужило общественному благу. Редкое явление, но полезное.

После собрания в соседнем зале подали чай, кофе и коньяк. Обычно эта часть гильдейских мероприятий была единственной причиной, по которой некоторые мастера соглашались выслушивать финансовые отчёты. Сегодня никто не торопился расходиться.

Нас окружили коллеги. Сазонов предложил пользоваться его хранилищем. Дервиз дал номер проверенного поставщика платины. Бельский сообщил, что Ланской всегда был идиотом и нападение здесь ни при чём.

Одновременно распространялись слухи. Конкурс якобы отменяли, переносили в Москву, передавали под личный контроль императора и уже заранее присудили победу Орлову. Фаберже должны были арестовать до вечера, Болин собирался вызвать министра Двора на дуэль, а Павел Орлов будто бы узнал нападавшего и отказывался назвать имя.

Последнее повторили три разных человека.

— Павел никого не сможет узнать, — сказал подошедший Орлов. — Преступник был в маске.

— Слухи редко нуждаются в очевидцах, — заметил я.

Он выглядел спокойнее, чем до заседания. Коллеги признали его пострадавшим, Гильдия защитила, конкурс сохранили. За одно утро Орлов получил столько общественного сочувствия, сколько иной мастер не зарабатывал за всю жизнь.

— Надеюсь, после случившегося комиссия даст Павлу время восстановиться, — сказал Василий.

— Он уже требует принести ему расчёты в палату. Но лекарь запретил.

— И правильно сделал.

— Мой сын придерживается иного мнения. — Орлов позволил себе слабую улыбку. — Но работу мы закончим. Я не позволю, чтобы победителя определили бандиты.

Он протянул Василию руку.

— Пусть всё решится в мастерской.

— Именно так, — ответил отец.

Они пожали руки под взглядами нескольких десятков мастеров. Если кто-то и хотел получить красивую картинку для вечерних новостей, ему оставалось только пожалеть о запрете на телефоны.

Ковалёв перехватил нас у выхода.

— Господа Фаберже, прошу, задержитесь на несколько минут.

Он провёл нас в свой кабинет. На столе лежали фотографии разбитой эмалевой пластины.

— Этого не стали оглашать в зале, — сказал Ковалёв. — Не хочу, чтобы сведения завтра оказались в газетах.

Он придвинул к нам один снимок.

На внутренней стороне пластины виднелась система тонких каналов. Один участок был обведён красным.

— Удар пришёлся сюда, — сказал Ковалёв. — В точку внутреннего напряжения.

— Старицкий об этом говорил.

— Говорил. Но не уточнил одну деталь. В первоначальной документации, поданной конкурсной комиссии, этого узла нет.

Я посмотрел внимательнее.

— Конструкцию изменили во время работы?

— Четыре дня назад. Орловы обнаружили лишнее взаимодействие между каналами и перенесли соединение. Обновлённую схему ещё не передали комиссии. Она существовала в одном экземпляре — во внутреннем журнале мастерской.

Василий медленно снял очки.

— Кто имел к ней доступ?

— Григорий Андреевич, Павел, старший эмальер и двое помощников.

— Значит, нападавший либо видел работу собственными глазами… — начал я.

— Либо получил сведения от человека внутри мастерской, — закончил Ковалёв.

За окном сигналили автомобили. У ворот журналисты продолжали ждать новостей, а в соседнем зале мастера пили коньяк и обсуждали общего врага.

Общий враг слишком хорошо знал, куда именно следует ударить.

Крылов приехал на Морскую на следующий день после чрезвычайного заседания Гильдии. Без предупреждения и свиты, к нашему удивлению. Я как раз пытался завтракать, а Василий разговаривал по телефону с больницей.

— Есть результат, — сказал Крылов вместо приветствия, как только лакей закрыл за ним двери гостиной.

Эти два слова подействовали лучше всякого кофеина.

Через минуту мы уже сидели в кабинете. Штиль закрыл дверь и остался снаружи.

Особист положил на стол тонкую папку, но открывать её не стал. Впрочем, и к чашке кофе тоже не притронулся — лишь взял маленькое печенье из вазочки.

— Кровь нападавшего из мастерской Орловых дала совпадение по базе, — сообщил Крылов. — Виктор Сергеевич Мельников, сорок два года. В прошлом — технический инспектор Министерства императорского двора.

Мы с Василием понимающе переглянулись.

— Весьма удобная должность для подобного нападения. И удостоверение наверняка смог достать…

— Удостоверение было не его, — отозвался Крылов. — Но Мельников прекрасно знал порядок проверок, служебные номера и формулировки, на которых спотыкаются обычные мошенники. В министерстве он инспектировал системы допуска, хранилища и защитные контуры. Три года назад его уволили.

— За что? — спросил я.

Полковник мрачно усмехнулся.

— За торговлю служебными сведениями. Кто-то получил графики перемещения двух императорских коллекций. Доказать передачу денег не смогли, основное дело развалилось, но из министерства Мельникова всё же вычистили. С тех пор и остались биометрические данные.

— А дальше он решил превратить прежний опыт в частную практику, — заметил я.

— Видимо, решил, что государство недостаточно ценило его таланты.

— Его нашли? — спросил Василий.

Крылов кивнул.

После того как кровь совпала, Особая канцелярия подняла записи с камер. Автомобили несколько раз меняли, но сотрудникам удалось проследить его до гаражей у Обводного канала. Ночью туда вошла группа захвата.

Мельникова, как я понял из рассказа Крылова, взяли в подсобном помещении. Правая рука была перевязана именно там, куда Павел Орлов успел всадить штихель. Вместе с ним задержали водителя. Третий человек ушёл через соседний бокс до начала операции.

— Кто он, тот третий? — спросил Василий.

— Устанавливаем личность.

— А Мельников заговорил?

— Пока утверждает, что случайно зашёл в гараж погреться. С чужими документами и свежей раной. Бывают же совпадения.

Я впервые за много дней почувствовал движение. До сих пор мы получали лишь жертв, разрушения и просьбы сохранять спокойствие. Теперь у следствия имелась первая ниточка — живой человек, которому можно было объяснить преимущества сотрудничества.

— В гараже также нашли часть похищенного, — продолжил Крылов. — Мне нужно, чтобы вы приехали и опознали несколько предметов. Заодно взглянете на кое-какие материалы как артефакторы.

— Мы ведь проходим как возможные подозреваемые, — удивился Василий. — Уместно ли нам принимать участие в такой экспертизе?

— Вариантов у нас немного, — признался Крылов. — Вы остались одними из немногих, кто проектировал защиту и исследовали мёртвый аметист. Да, вы всё ещё проходите по делу, как лица, подлежащие проверке, но если я буду строго следовать каждой букве регламента, мы никогда не найдём этих ублюдков.

Последние слова Крылов произнёс с лёгким раздражением. Его можно было понять — зверство, устроенное накануне выставки, подняло на уши всю империю. И найти виновных для Крылова было делом чести.

— Я поеду, — сказал я.

Василий тоже начал подниматься, но Крылов покачал головой.

— Василий Фридрихович, останьтесь. Мне нужен один специалист, а не семейная делегация. Уверен, компетенций Александра Васильевича будет достаточно.

Отец недовольно посмотрел на него, потом на телефон и всё же вернулся в кресло.

Перед уходом я допил остывший кофе. День впервые обещал что-то полезное.

В Особой канцелярии меня встретили так, словно я одновременно пришёл помочь следствию и украсть всё, что плохо приколочено. Телефон оставили в сейфе, карманы проверили, выдали временный пропуск и ни на мгновение не сводили с меня глаз.

Крылов провёл меня в помещение без окон. Посередине стоял длинный стол, разделённый прозрачной защитной перегородкой. По другую сторону работали двое экспертов в серых халатах. У стены находился Денис Ушаков.

— Лена уснула, — тихо сказал он. — Василий Фридрихович остался с ней. Лекари обещают к концу недели перевести её домой.

— Хорошо.

Мы пожали руки. Спрашивать, спал ли он сам, было бессмысленно.

— Александр Васильевич приглашён для опознания и консультации, — напомнил Крылов всем присутствующим. — К вещам не прикасается. Никаких самостоятельных воздействий. Всё, что потребуется осмотреть ближе, перемещают эксперты.

— Даже обидно, — сказал я. — А я уже собирался испортить вам пару доказательств.

Один из экспертов поднял голову, не понимая, шучу ли я. Денис не улыбнулся. Видимо, за последние дни его запас чёрного юмора иссяк.

На стол за перегородкой поставили первый контейнер.

Внутри лежал сапфировый кулон императрицы Марии Александровны. Я видел его в витрине: густой синий камень в старой серебряно-платиновой оправе, окружённый мелкими бриллиантами. Теперь цепочка была снята, защитный медальон выломан, а на оправе остались следы грубого инструмента.

— Он, — подтвердил я. — Кулон из коллекции Императорского дома.

Следом появились три камня из частных коллекций, золотая табакерка и брошь. В отдельных пакетах лежали платиновые заготовки Орловых и россыпь шпинелей.

— А что с Перегриной Юсуповых? — спросил я.

Крылов мрачно покачал головой. Значит, не нашли.

— И красный бриллиант?

Тот же жест. Впрочем, так я и думал.

Главных ценностей в гараже не оказалось. Исполнителям оставили добычу, которую можно было быстро продать, а самое важное вывезли отдельно. Видимо, кулон императрицы собирались разобрать, но не успели.

В следующих контейнерах лежали документы, одежда музейных служителей, ампулы и инструменты. Потом эксперт выложил фрагменты карбид-вольфрамовой проволоки, два алмазных резца и заготовку замка, похожего на тот, что был у ошейника Лены.

Мне пришлось сделать медленный вдох, возвращая самообладание.

— Это, вероятно, использовали для подгонки конструкции, — сказал Денис. — На резцах нашли вольфрамовую пыль. Размер совпадает.

— Значит, ошейник делали там, где вы это обнаружили?

— Или подгоняли. Готовой конструкции нет.

Эксперт поставил ещё один контейнер. На дне лежали четыре тёмных камня. Три аметиста и небольшой гранат, лишённые обычного внутреннего отклика.

Мёртвые самоцветы.

Даже через перегородку тянуло знакомым холодом. Так пахнет склеп, так ощущается безысходность и бесконечная пустота.

— Можно увеличить? — спросил я.

Над столом включилась камера. На настенном экране появился аметист. Я попросил повернуть его боком, затем приблизить основание.

— Покажите второй, пожалуйста.

Эксперт показал другой камень.

— А теперь тот, который сняли с моей сестры.

Его не принесли в помещение. На экран вывели фотографию из материалов дела.

На первый взгляд огранка отличалась. Камень с ошейника был вытянутым, найденные — почти круглыми. Но рука одного и того же огранщика чувствовалась на всех.

— Видите нижние рёбра? — спросил я. — На всех оставлен одинаковый запас. Примерно две десятых миллиметра.

Эксперт увеличил поверхность. На полированных гранях проступили тонкие параллельные линии.

— Следы одного инструмента? — уточнил Денис.

— Одного типа. Возможно, и одного конкретного диска. На нём была совсем небольшая выбоина. Она оставляет повторяющуюся риску через каждый оборот.

Я попросил показать анализ металлической пыли, снятой с канавок. В ней обнаружились платина, серебро и следы никеля в одинаковом соотношении.

— Это не случайный мусор, — сказал я. — Камни готовили на одном рабочем месте или одним набором инструментов.

— Благодарю, — сухо сказал эксперт.

В ампулах нашли тот же состав, которым усыпили людей в салоне: одинаковые примеси, стабилизатор и редкая соль, не позволявшая яду распадаться в горячем напитке.

На одежде Мельникова сохранились волокна с обивки служебного прохода Михайловского дворца. В подошве обнаружили крошку старой синей эмали из мастерской Орловых. Его кровь уже лежала в деле. Рана на руке соответствовала штихелю Павла.

К обеду разные нападения перестали быть набором пугающих совпадений.

Салон. Похищение Лены. Михайловский дворец. Мастерская Орловых.

Одна группа. Одни материалы. Одни и те же люди.

— Значит, вы, наконец, можете доказать связь, — произнёс я.

— Можем, — подтвердил Крылов. — Теперь осталось выяснить, кто ими командовал.

Мельников начал говорить после полудня.

Нас с Денисом в допросную, разумеется, не пустили. Крылов отвёл нас в свой кабинет и изложил только то, что счёл допустимым.

— Он не фанатик, — сказал глава Особой канцелярии. — И не солдат. Обычный торговец чужими секретами, который однажды обнаружил, что за преступление платят больше, чем за инспекцию.

— Это обнадёживает, — сказал я. — Торговцы любят торговаться.

— Уже торгуется. Требует защиту и гарантии семье.

Мельников признал нападение на мастерскую Орловых. Правда, свою роль описал как техническое сопровождение. В мастерскую он якобы вошёл без намерения кого-либо убивать. Павел появился неожиданно, попытался его задержать и сам бросился на нож. Это была довольно смелая версия событий, особенно для человека, пришедшего в чужой дом вооружённым.

— Кто дал ему схему нового узла? — спросил я.

— Он утверждает, что не видел схемы. Получил фотографию детали с отмеченной точкой удара.

— Каким образом?

— Через тайник на станции Балтийской дороги. Инструкции приходили на одноразовые телефоны. Деньги — наличными, тоже в тайниках. Мы изъяли телефоны. Техники работают.

— И сколько им потребуется?

Я взял со стола фотографию разрушенной детали Орловых. Красный круг отмечал место точного удара.

— Он знал, что работу можно восстановить?

— По его словам, да. Приказ звучал однозначно: повредить конкретный участок, забрать несколько материалов и документы, создать видимость обычной кражи. Павла в плане не было.

Денис, до этого молчавший, нахмурился.

— То есть Орловых не собирались выбивать из конкурса?

— Похоже, их требовалось задержать, — сказал Крылов.

— Слишком аккуратно, не находите? — произнёс Денис. — Одному участнику портят материал. Другому — часть изделия, которую можно восстановить. Никого не снимают с конкурса, но всех заставляют перестраивать работу.

— И нервничать, — добавил я. — Ошибки чаще всего делают не из-за недостатка умения. Их делают, когда торопятся и поддаются эмоциям.

Крылов забрал фотографию.

— Есть ещё кое-что. В гараже нашли копии графиков выставки, списки дежурств и несколько редакций внутреннего регламента. Не конечные документы. Рабочие версии — с исправлениями, которые вносились до утверждения.

— Значит, утечка шла изнутри.

— Мы знали это и раньше. Теперь появилась первая точка.

Он открыл папку и повернул ко мне лист.

В верхней части стояла служебная отметка: «Канцелярия заместителя руководителя экспозиции». Ниже — имя.

Граф Арсений Михайлович Веригин.

Я вспомнил высокого сухого мужчину в старом безупречном костюме. Серебряные очки, аккуратная борода, тщательно отремонтированный перстень на пальце. Он знал о защите витрины почти всё. Именно он получал изменения регламента и распределял доступ между службами.

И именно он однажды спросил, сколько времени понадобится человеку, знакомому со схемой, чтобы обойти защиту.

— Вы всё же считаете его человеком похитителей?

— Я считаю, что нужно присмотреться к нему получше с учётом последних событий. — Он закрыл папку. — Арсения Михайловича вызвали на беседу два часа назад.

— И?

— Он не явился.

К Михайловскому дворцу мы приехали без Дениса. Он вернулся к Лене, а Крылов забрал меня с собой: я слишком много знал и всё равно не согласился бы спокойно уехать домой.

У служебного входа стояли автомобили Особой канцелярии. Сотрудники проверяли кабинеты и выносили документацию. Вяземский встретил нас в холле. За несколько дней директор выставки постарел лет на десять.

— Я не понимаю, — сказал Аркадий Сергеевич. — Веригин работал со мной двенадцать лет. Он лично проверял каждую ведомость. После нападения почти не уходил из дворца…

— Когда вы видели его в последний раз? — спросил Крылов.

— Сегодня утром, в девять. Он сказал, что получил срочное сообщение от Министерства двора и должен согласовать новую охрану экспозиции…

В кабинете Веригина царил порядок. Ни брошенного пальто, ни недопитого чая, ни распахнутого сейфа. Если граф бежал, то делал это с аристократическим достоинством.

Секретарь Веригина тем временем повторял свой рассказ.

— Арсений Михайлович принял звонок в девять двадцать. После него велел отменить встречи и вызвать автомобиль. Сказал, что вернётся к полудню.

— Он взял портфель?

— Да. Серый, дорожный.

— Документы?

— Не знаю…

Вскоре выяснилось, что из сейфа исчезли паспорт, удостоверение и немного наличных. Зато остались бумаги на имение, семейные драгоценности и печать рода.

— Не очень похоже на подготовленный побег, — заметил я.

Телефон Веригина отключился через двадцать минут. Автомобиль нашли у гостиницы «Европейская». Камера засняла, как граф вошёл внутрь. Из другого выхода появился человек в светлом пальто и шляпе. Лица камера не увидела.

— Сам переоделся или ему помогли? — спросил я.

— Установим.

На стол секретаря положили опечатанный пакет. Внутри находился конверт, обнаруженный в нижнем ящике. Моё внимание привлёк лондонский штемпель.

— Он получал письма из Лондона и раньше, — сказал секретарь.

Крылов повернулся к нему.

— Почему вы не сообщили?

— Потому что письмо из Лондона ещё не преступление… Его сиятельство по долгу службы вёл переписку с музеями многих европейских столиц. Согласовывали выставки, перемещения экспонатов, логистику…

Крылов что-то тихо сказал своим людям, и те принялись изымать вообще все бумаги из кабинета.

Тем временем другая группа отзвонилась и сообщила, что машину человека в светлом пальто нашли на Васильевском острове. Пустую. Дальше след обрывался у набережной.

— Вокзалы, аэропорты, пристани? — спросил Вяземский.

— Перекрываются, — ответил Крылов. — Пограничная служба получила данные. Все адреса Веригина проверяют.

— Его семья?

— Жена умерла. Сын живёт во Франции, дочь — в Москве. Ни с кем не связывался.

Я посмотрел на конверт.

Веригин мог продать сведения. Мог испугаться и бежать. Мог получить звонок от людей, которым больше не был нужен живой свидетель. Наконец, его могли заставить сотрудничать задолго до выставки. Обедневший род, старый костюм, отремонтированный перстень — всё это прекрасно объясняло потребность в деньгах, но ровным счётом ничего не доказывало.

Но рабочие редакции документов из его канцелярии оказались в гараже преступников. А сам граф исчез ровно в тот день, когда задержали Мельникова. Совпадений становилось слишком много.

Крылов распорядился опечатать кабинет и вышел в коридор. Я пошёл следом.

— Что теперь? — спросил я.

— Теперь мы найдём Веригина.

— Живым, надеюсь.

Крылов задержал на мне взгляд.

— Это зависит не только от нас.

С Морской я уезжал ранним утром, вернулся же затемно. За это время я успел побывать в Особой канцелярии, опознать часть украденных ценностей и посмотреть, как сотрудники Крылова выворачивают наизнанку кабинет Веригина.

Для одного дня более чем достаточно. Особенно если учесть, что завтрак я так и не закончил.

Василий ждал меня в гостиной. Он уже вернулся из больницы и теперь сидел у камина с чашкой чая. На столике благоухали фирменные пирожки Марьи Ивановны.

— Как Лена? — спросил я прежде, чем успел снять пиджак.

— Лучше. Лекари довольны динамикой. Если улучшение сохранится, через три-четыре дня её отпустят домой.

— Это хорошие новости, — отозвался я и опустился в соседнее кресло.

— Очень хорошие. — Отец подкатил столик и налил мне чаю. — А что у тебя?

Я рассказал о найденных ценностях, Мельникове и документах из канцелярии Веригина и о том, что сам граф таинственным образом исчез.

— Думаешь, он участвовал в похищении? — спросил отец.

— Возможно, не лично. Но наверняка передавал ценные сведения — на нём сходятся все организационные процессы, он был в курсе всего. Это пока всё, что можно утверждать.

— И вовремя исчез, что косвенно подтверждает его причастность.

— Именно, — ответил я и пригубил чаю.

Напиток разлился по пищеводу приятной тёплой волной, а следом засосало под ложечкой — за весь день у меня во рту не было и маковой росинки, и только сейчас организм напомнил, что, вообще-то, должен питаться.

Но только я потянулся за пирожком, как в кармане завибрировал телефон.

Номер был незнакомым. В обычный день я сбросил бы вызов — тут и от известных суеты достаточно. Но почему-то сейчас я почувствовал, что нужно ответить.

Я нажал кнопку ответа и сразу переключил аппарат на громкую связь.

— Слушаю.

Несколько секунд в трубке слышалось только тяжёлое дыхание.

— Александр Васильевич? — наконец произнёс мужской голос.

Я узнал его не сразу. Без обычной сухой вежливости и ровной интонации он звучал совсем иначе. Веригин, чтоб его черти драли!

Я тут же включил диктофон для записи разговора. Невероятно полезная функция.

— Арсений Михайлович?

Василий тихо отставил чашку.

— Я не похищал бриллиант, — быстро сказал Веригин. На заднем фоне слышался шум улицы. Видимо, звонил из автомата. — Но без моей помощи они не смогли бы этого сделать.

Вот теперь усталость отступила окончательно.

— Где вы?

— Сначала вы должны пообещать, что приедете один. Без Крылова, без полиции и без ваших охранников.

Серьёзно? Он меня за дурака держал?

— Это не самое разумное требование после того, как вы исчезли перед беседой с Особой канцелярией, — ответил я.

— В Особой канцелярии может быть их человек. Они узнали о вызове раньше меня. Сегодня меня уже пытались убить.

Он замолчал. Где-то рядом проехал автомобиль.

— Мне нужны гарантии, — продолжил Веригин. — Если я явлюсь сам, меня обвинят во всём. Если останусь на улице, до утра не доживу. Вы тоже пострадали от этих людей. Поэтому я звоню вам.

Мы с отцом переглянулись. Василий покачал головой.

— Хорошо, — сказал я. — Где встречаемся?

— На Петровском острове. Старый павильон Яхтенного общества у Малой Невки. Через час.

— Это мало.

— Больше у меня нет.

Связь оборвалась, но звонок записался полностью. Отец поднялся.

— Один ты никуда не поедешь.

— Разумеется, — отозвался я.

Я открыл дверь и позвал Штиля. Тот выслушал меня без единого комментария, затем достал телефон.

— Крылову звонить будете вы или я?

— Я.

Крылов ответил после первого сигнала.

— Александр Васильевич, у вас срочное?

— Боюсь, что да. Мне позвонил Веригин.

На другом конце трубки стало тихо.

— Что он сказал?

— Что помог похитителям, но бриллиант не крал. Хочет встретиться со мной на Петровском острове через час. И утверждает, что у вас может работать человек, связанный с похитителями. Я записал звонок.

— Порой меня удивляет ваша предусмотрительность, — сухо ответил особист. — Пожалуйста, перешлите мне запись.

— Конечно. И я намерен поехать. Разумеется, в сопровождении ваших людей. Полагаю, это наш единственный шанс попытаться успеть найти Веригина живым.

Крылов тяжело вздохнул и, я был уверен, в этот момент обругал меня самыми нелитературными эпитетами.

— Ничего не предпринимайте без моей команды. Этот ваш Штиль рядом?

— Да.

— Передайте ему телефон.

Они разговаривали меньше минуты. Штиль отвечал односложно, а потом вернул мне телефон.

— Что он сказал? — спросил я.

— Времени на полноценную подготовку нет. Крылов перекроет выезды с острова и поставит наблюдение вдоль воды. К самому павильону заранее подходить не будут, чтобы не спугнуть Веригина и тех, кто за ним следит.

— Прекрасно. Значит, внутри я буду один.

— Недолго. Но если это ловушка, первые несколько секунд действительно придётся действовать самостоятельно.

Умел он успокоить клиента, конечно. Оставалось лишь гадать, действительно ли Веригин был настолько напуган, что увидел во мне последний шанс на спасение, или просто пытался заманить в ловушку по указке похитителей.

— Едем, — сказал он. — Василий Фридрихович остаётся здесь.

Отец открыл рот.

— Это не обсуждается, — добавил Штиль. — Один из вас должен остаться здесь.

Я ожидал возражений, но Василий лишь подошёл ко мне и поправил застёжку защитного артефакта на лацкане.

— Вернись, — сказал он.

— Непременно. У меня слишком много работы, чтобы позволить себя убить.

Старый павильон стоял у самой воды за высоким дощатым забором. Летом здесь собирались яхтсмены, устраивали приёмы и спорили о преимуществах паруса перед двигателем. Осенью общество перебралось в город, а здание закрыли до весны.

На Петровский остров мы со Штилем приехали за десять минут до назначенного срока. Автомобиль остановился в соседнем переулке.

Я проверил защитные артефакты, поправил под пальто бронежилет, на котором настоял Крылов, и вышел на мороз.

— Внутри не геройствуете, — повторил Штиль. — Не подходите к окнам. Не позволяете Веригину касаться вас. Если начнётся стрельба — падаете и активируете защиту.

К павильону я пошёл один. За спиной не раздавалось ни шагов, ни шорохов. Крылов действительно умел прятать своих людей.

Дверь оказалась приоткрыта.

Внутри спал клуб. Мебель накрыли полотняными чехлами, сквозь высокие окна проникал свет фонарей с противоположного берега.

— Арсений Михайлович? — тихо позвал я.

Из-за колонны вышел Веригин.

Я с трудом узнал в нём того безупречного чиновника, что руководил подготовкой выставки. Плечи сгорбились, седеющие волосы растрепались, на щеке темнел кровоподтёк. Светлое пальто было испачкано у самого подола. В правой руке он держал небольшой дорожный портфель.

— Вы пришли один? — спросил он, озираясь по сторонам.

Я пожал плечами.

— Как видите.

— А ваша охрана?

— Оставил подальше, чтобы вам было спокойнее.

Веригин устало прикрыл глаза.

— Я же просил вас…

— Сдаётся мне, вы сейчас не в том положении, чтобы диктовать условия, — ответил я. — Вы уже поняли, что стали не нужны похитителям. От вас избавятся. И единственный способ спастись — довериться тем, кому следовало с самого начала. Рассказывайте.

Он опустил портфель на покрытый чехлом стол, но открывать не стал.

— Мой сын живёт в Париже, однако часто бывал в Лондоне. Карты, скачки, женщины… Молодому человеку кажется, что фамилия способна оплачивать счета. Арсений-младший задолжал людям, у которых не принято обращаться в суд.

— Сколько?

— Больше, чем осталось от нашего состояния…

Веригин попытался улыбнуться. Получилось плохо.

А затем с Веригиным-старшим вышли на связь и предложили погасить сыновий долг иначе. Сначала от него потребовали графики закрытых приёмов и список подрядчиков. Сведения неприятные, но не секретные. Взамен кредиторы отложили взыскание долга. Потом понадобились фамилии сотрудников охраны, макеты служебных пропусков и схема поставок.

Когда Веригин отказался, ему прислали копию полицейского протокола. Во время драки его сын тяжело ранил человека. Пострадавший лежал в реанимации, а свидетели неожиданно вспомнили, что именно молодой русский аристократ первым достал оружие.

— Они могли посадить его или убить, — сказал Веригин. — И достаточно убедительно показали, что способны на оба варианта.

Я мрачно кивнул.

— Поэтому вы начали отдавать документы.

— Сначала те, что всё равно получали десятки подрядчиков. Потом мне напомнили, что первая передача уже является должностным преступлением. Дальше разница между одним нарушением и десятью почему-то показалась незначительной…

— Только до тех пор, пока не начали умирать люди.

Веригин опустил взгляд.

— Вы понимали, к чему это ведёт?

— Разумеется. Но я был уверен, что дело только в похищении! Я понятия не имел, что будет столько жертв!

Когда стало известно, что на выставке будет редчайший красный бриллиант, Веригину велели передавать рабочие редакции регламента, графики дежурств и все изменения защитных процедур.

Он знал о готовящейся краже. Не знал только, когда именно она произойдёт и какой ценой.

— Мне сказали, что витрины откроют ночью, — продолжил он. — Охрану отвлекут ложной тревогой. Никто не должен был пострадать…

— В салоне, откуда похитили мою сестру, погибли люди. Вы знали, что одного из моей семьи похитят. Вы знали, как устроена защита. Знали — и всё равно сделали это. — Я шагнул вперёд, и Веригин инстинктивно отпрянул. — Во дворце устроили бойню. Моих сестру и мать оставили умирать.

— Я… Я узнал об этом позже. И испугался, буду честен. Я был в ужасе!

— Но вместо Особой канцелярии поехали в гостиницу.

— Мне… Мне предложили помочь. Они знали, что под меня копают люди Крылова. Мне назначили встречу, сказали, что заедут за мной. Но в последний момент я… Не знаю, словно что-то почувствовал. Я сбежал, когда они уже меня увидели в холле. И бросились за мной. Но я успел оторваться.

Я посмотрел на этого человечка, который уж точно не казался шпионом.

— И как же вам это удалось?

— Через кухню. — Веригин поправил очки. Одно стекло треснуло у дужки. — Двенадцать лет управления мероприятиями помогли. Я знаю служебные коридоры лучших зданий Петербурга, в том числе и гостиничных…

Я посмотрел на портфель, к которому Веригин, казалось, уже прирос.

— Что там?

— Копии писем, даты передач, адрес конторы, через которую оплатили долги сына. Я собирал их последние недели.

— Значит, всё-таки понимали, что происходит.

— Я думал, что это будет… моей страховкой.

Веригин положил ладонь на замки портфеля.

За окном что-то блеснуло. Артефактный знак на груди вспыхнул раньше, чем я успел усилить защитную ауру. Но я успел оттолкнуть Веригина. Граф качнулся, но этого оказалось достаточно.

Зазвенело разбитое стекло. Первая пуля попала в мою защиту. Удар отбросил меня на стол. Дерево хрустнуло, полотняный чехол съехал на пол. Вторая всё-таки нашла графа. Веригин вздрогнул и прижал руку к боку. Между пальцами сразу проступила кровь.

— Лежать! — рявкнул я.

Следующий выстрел разбил окно. Пуля ударила в колонну там, где секунду назад находилась голова графа.

Я схватил Веригина за воротник и повалил за каменное основание лестницы. Он сопротивляться не пытался. Портфель остался возле стола.

Снаружи раздались крики. Затем — короткая очередь и глухой хлопок активированного артефакта.

Веригин тяжело дышал. Ранение находилось ниже рёбер. Кровь шла обильно, но не толчками. Уже хорошо.

— Держите здесь, — сказал я, прижимая к ране сложенный платок. — Сильно.

— Портфель…

— Потом.

— Если…

— Сейчас ваша задача — не умереть и всё рассказать кому следует. Она достаточно сложна, не отвлекайтесь.

Дверь распахнулась. В зал ворвались двое людей в тёмном.

— Свои! — бросил он. — Стрелок у причала. Второй идёт с воды.

Следом появились сотрудники Особой канцелярии, которых я знал в лицо. Один занял окно, второй опустился рядом с Веригиным. Лекарский артефакт на его ладони вспыхнул золотым светом.

Со стороны реки ревел двигатель.

Катер выскочил из-за тёмного дебаркадера и бросился в сторону залива по узкой тёмной полосе реки. Точка на линии среди льдов.

Сотрудник у окна активировал какую-то серебряную пластину. Над водой натянулась полупрозрачная стена. Вода и лёд перед катером вздыбились тяжёлым валом. Судно ударилось о него носом, развернулось и врезалось в сваи. Один человек вылетел за борт. Второй успел ухватиться за поручень. Из-за ближайшего причала выскочил второй тёмный катер на воздушной подушке. Через несколько секунд обоих уже вытаскивали из воды.

— Это наши, — сказал особист. — Мы прикинули, что могут попытаться достать с реки.

У дальнего причала снова хлопнул выстрел. Потом всё стихло.

Крылов вошёл в павильон последним. Видимо, до этого руководил операцией снаружи.

— Жив? — спросил он, взглянув на Веригина.

— Пока да, — ответил лекарь. — Пуля прошла навылет. Нужно в лазарет.

— Нападавшие?

— Один задержан на катере, — отчитался один из особистов. — Стрелок ушёл через парк, но его ведут.

Крылов посмотрел на меня.

— Вы ранены, Александр Васильевич?

— Нет. Но настроение испорчено.

— Какая трагедия. Впрочем, я вас предупреждал.

— Ничего, после Обнорского мне не привыкать, — отозвался я и подошёл к перевёрнутому столу.

Портфель лежал рядом, полунакрытый сползшими чехлами. Крылов сам поднял его, надел перчатки и проверил замки.

— Код? — спросил он у Веригина.

— Три… семь… один… девять.

Замки щёлкнули. Внутри находились папка, пачка конвертов и небольшой информационный накопитель.

Крылов быстро просмотрел верхний лист.

— Арсений Михайлович, поздравляю. Похоже, вы только что существенно улучшили своё положение.

— А мой сын? Вы же понимаете, что сейчас они возьмут его в заложники⁈

— Найдём.

Веригин закрыл глаза. Лекари переложили его на носилки.

Впрочем, поводов печалиться у меня не было. На этот раз враги пришли зачистить свидетеля и не получили желаемого. В свете последних недель я был готов радоваться любым победам.

Официальные показания Веригин дал уже в больнице. Пуля не задела жизненно важные органы, и после ряда манипуляций лекари разрешили Крылову провести короткий допрос.

Меня оставили за дверью. Однако через четверть часа полковник сам вышел в коридор и протянул мне чашку кофе из автомата.

— Пейте. А то выглядите хуже раненого.

Я принял стаканчик бурой жижи, которую с кофе роднил только похожий аромат, и сделал глоток.

— А на вкус он всегда напоминает отработанное машинное масло?

— Зато казённый. Кофе должен бодрить, а не радовать.

Можно было поспорить с почтенным полковником, но обоим сейчас было не до этого. Мы сели на жёсткую скамью в конце коридора.

Документы из портфеля подтверждали рассказ Веригина. Лондонская контора действительно существовала и занималась управлением частным капиталом. Через неё погасили долги Арсения Веригина-младшего. Платежи прошли за две недели до того, как граф передал первый пакет сведений.

В папке нашлись копия полицейского протокола и письма лондонского адвоката. Сын Веригина действительно проходил по делу о драке, но пострадавший внезапно отказался от показаний. Крылов уже отправил запросы в Лондон и Париж. Кто-то не просто угрожал графу, а заранее подготовил стратегию подчинения.

В папке находились даты и места восьми встреч с курьером. Две проходили в букинистическом магазине, одна — на вокзале, остальные в ресторанах и гостиницах. Никогда Веригин не встречался с курьерами лично — лишь оставлял конверты в указанных местах и точно так же забирал. Веригин, впрочем, сохранил конверты, тщательно записал все адреса и время.

— Для запуганного человека он подготовился неплохо, — заметил я.

— Для человека его профессии, — вполне ожидаемо, — отозвался Крылов. — Он привык составлять описи и хранить копии.

— Когда началась подготовка ограбления?

— Не позднее октября.

— Тогда о красном бриллианте никто не знал, — тут же удивился я.

— Именно.

Я задумался.

Император Поднебесной даровал мне камень гораздо позже. Значит, выставку собирались ограбить в любом случае. Перегрина, императорский сапфир, частные коллекции — добычи хватало.

Красный бриллиант появился в плане потом. И уже ради него преступникам понадобилась кровь Фаберже.

— Получается, изначально это был заказ на выставку, — сказал я. — И мой камень — лишь приятный бонус для похитителей.

— Скорее, неожиданный куш, который они сорвали.

Крылов отпил кофе и всё же поморщился. Дверь палаты открылась. Вышел следователь с блокнотом и тихо сказал что-то Крылову. Тот нахмурился.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Веригин вспомнил одну деталь.

Мы вернулись в палату.

Граф лежал бледный, с закрытыми глазами. На груди мерцал лечебный контур. У кровати стояли двое сотрудников канцелярии.

— Арсений Михайлович, — сказал Крылов. — Повторите Александру Васильевичу то, что рассказали следователю.

Веригин приоткрыл глаза.

— Во время последнего телефонного звонка… Когда я отказался передавать изменения защиты витрины… Прозвучала странная фраза. Почему-то она мне запомнилась.

Он перевёл дыхание.

— Что он сказал?

— Что Фома не любит, когда приходится повторять дважды.

Лену выписали через четыре дня.

К девяти утра у входа в лазарет уже стояли две машины «Астрея» и автомобиль Дениса.

Сама Лена оценила встречу куда прозаичнее.

— Вы ещё оркестр позовите, — сказала она, остановившись в дверях. — Чтобы преступники точно знали, в какой машине я поеду.

Она заметно похудела. Под глазами лежали тени, лицо казалось почти прозрачным, зато голос звучал по-прежнему твёрдо. Это успокаивало лучше заключения лекарей.

— Оркестр не прошёл проверку службы безопасности, — ответил Денис. — У трубача сомнительный шурин.

— А у барабанщика?

— Барабанщик и сам сомнительный.

Лена фыркнула, но спускаться с крыльца не торопилась. Лекарь поддерживал её под локоть. В другой руке сестра держала небольшую дорожную сумку, словно приехала в санаторий и теперь просто возвращалась после неудачного отдыха. Я подхватил её саквояж, а Денис принял саму Лену из рук лекаря.

Врач передал мне папку с назначениями и велел обеспечить Лене три дня полного покоя.

— Я поняла, — сказала Лена.

— Я обращался не к вам, Елена Васильевна.

— Правильно, — поддержал я. — Она всё равно не послушает.

Сестра посмотрела на меня без особой благодарности. Лекарь велел мне следить за целебными артефактами и с явным облегчением передал ответственность за девушку семье. Очевидно, Елена Васильевна оказалась не самым простым пациентом.

Штиль открыл заднюю дверь. Лена сделала шаг, но каблук зацепился за край пледа, приготовленного на сиденье. Денис подхватил её за талию раньше, чем она потеряла равновесие.

Сестра замерла.

Всего на секунду её пальцы впились в рукав его пальто, дыхание стало коротким. Потом Лена заставила себя разжать руку.

— Осторожнее, — тихо сказал Денис.

— Ага…

Он помог ей сесть. Я поправил плед, хотя тот и без меня лежал нормально. Лекарь сделал вид, что проверяет бумаги.

Обратно мы ехали медленно — город снова завалило снегом, и почти на всех улицах образовались жуткие пробки. Лена всю дорогу смотрела в окно и почти не разговаривала.

На Морской нас уже ждали.

Лидия Павловна, которую выписали на пару дней раньше, стояла в вестибюле рядом с Василием. Мать ещё пользовалась тростью, но сегодня держала её скорее из уважения к предписаниям лекарей, чем по необходимости. За их спинами выстроились Марья Ивановна со своими помощницами, лакеи и несколько мастеров. Холмский зачем-то надел парадный костюм и теперь выглядел так, словно собирался вручить Лене государственную награду.

— Я же просила без торжественной встречи, — смущённо проговорила сестра, едва переступив порог.

— Это не торжественная, — возразила Марья Ивановна. — Торжественная была бы с вашим любимым кремовым тортом. А вам, Елена Васильевна, пока жирное нельзя.

Лена перевела взгляд на столик у стены. Там стояли чайник, чашки и блюдо с сухим печеньем.

— А это?

— Всё лечебное!

— И печенье?

— Не спорьте со старшими, — пригрозила домоправительница.

Лидия Павловна подошла к дочери. Сначала просто взяла её за руку, затем осторожно обняла, стараясь не задеть исцеляющий кулон на груди.

Лена уткнулась лицом ей в плечо. Никто не произнёс ни слова, даже Марья Ивановна. Мать провела ладонью по волосам дочери и немного отстранилась.

— Пойдём наверх. Тебе нужно прилечь с дороги.

— Мама, ну что ты! Я же не пешком шла от больницы, меня привезли…

— Ничего не знаю! Врач сказал, ещё минимум три дня покоя.

— Я же не собираюсь принимать клиентов… Мне нужны свадебные папки и планшет.

— Лена!!!

— Что? До свадьбы меньше месяца. Старого салона больше нет, платье не закончено, часть договоров зависла, а в павильон вообще должны были сегодня привезти отопительное оборудование…

— Оборудование приняли вчера, — сообщил Холмский. — Я сверил накладные и пригласил инженера.

— Вот видишь, — сказал я. — Мир не рухнул, пока ты была на больничном.

— Пока я не видела накладных, утверждать рано, — огрызнулась сестрица. Словно её задело, что и правда без неё планета продолжала вертеться.

Сестра всё же сняла пальто и передала его лакею. Когда ткань скользнула по шее, Лена вздрогнула и тут же коснулась кожи под подбородком.

Лидия Павловна заметила движение и крепче сжала её руку.

— Твой планшет принесут в спальню, — решила мать. — Никакой работы, просто почитай или посмотри кино.

Лена молча кивнула, и мать повела её наверх. Денис пошёл следом, держа папку с назначениями так, словно там находился секретный государственный договор.

Уже на лестнице Лена обернулась.

— А свадебные эскизы ведь сохранились?

— Копии должны быть у тебя в облаке, — предположил я.

— Хорошо.

Лена кивнула и продолжила подниматься. Преступники убили модистку и её помощниц, сорвали примерку и попытались оставить мою сестру умирать возле пустой витрины. Но если Елена Васильевна решила блистать на собственной свадьбе, её не остановит даже мёртвый камень.

И хорошо. Я опасался, что, осознав, что случилось в салоне, она и вовсе решит всё отменить и будет испытывать ужас от одной мысли о подготовке. Но она преодолела себя. Я видел, что сестре было тяжело, но она двигалась дальше.

Мы же с отцом вернулись в мастерскую.

Вход теперь охраняли двое гвардейцев. Они проверяли пропуска и записывали время каждого входа. Материалы хранились в опечатанных шкафах, а рабочий журнал на ночь и вовсе увозили. Но хотя бы нам разрешили продолжать — уже что-то.

В мастерской пахло нагретым металлом, воском и свежим лаком. «Безветрие» лежало на центральном столе под прозрачным защитным колпаком.

В сложенном виде веер действительно выглядел почти обычным. Конечно, если считать обычным предмет из золота, отборного перламутра и серебряной нити, на который ушло несколько дней работы двух Грандмастеров и годовой доход хорошего чиновника.

Двенадцать спиц лежали строго одна к одной. На внешних перламутровых пластинах серебром шли дождевые круги. Рисунок начинался у краёв и постепенно успокаивался возле основания, где в подвижном гнезде находился небольшой александрит.

Не самый крупный и не самый чистый камень из наших запасов. Для артефакта важнее оказались ровный отклик и отсутствие внутренних напряжений. Александриту предстояло не командовать остальными материалами, а согласовывать и усиливать их работу.

Четыре камня высшего порядка мы спрятали в накладках крайних спиц. Между ними располагались серые шпинели, принимавшие лишние колебания и распределявшие их по золотым каналам.

Василий снял колпак и проверил температуру корпуса.

— Остыл.

— Значит, можно собирать полотно.

— Сначала девятая спица.

Он уже третий раз возвращался к ней. Вчера канал выдержал отдельные нагрузки, но при одновременном включении воды и воздуха дал небольшое отклонение.

Для обычного защитного амулета это было ничто. Для «Безветрия» — начало очень мигрени у владелицы. Артефакт должен был убрать колебания вокруг великой княгини, а не добавить к ним ещё и собственную дрожь.

Я закрепил спицу в зажиме и подключил измерительные иглы.

— Золото чистое, — сказал я. — Шов ровный. Сопротивление совпадает с расчётным.

— Тогда причина не в спице.

— Может дёргать соседняя шпинель.

Отец подал слабый импульс. Серый камень ответил тусклым светом, золотая линия засветилась до середины и погасла.

— Шпинель тоже в норме.

— Тогда остаётся соединение.

Мы раскрыли веер наполовину. В этом положении золотые контакты только касались друг друга, не замыкая общий сектор. Я посмотрел на узел через лупу.

Края совпадали. Зазор составлял ровно две сотых миллиметра. Серебряная нить проходила сверху и не касалась золотого канала.

На первый взгляд, всё было правильно. Но такова уж доля артефакторов — по отдельности элементы работают отлично, а после сборки начинаются неприятные сюрпризы.

— Давай под нагрузкой, — предложил я.

Василий активировал сапфир. По краю стола побежала тонкая водяная рябь. Я добавил воздушный отклик. Пламя спиртовки качнулось к окну, хотя рамы были закрыты.

Веер дрогнул.

Девятая спица едва заметно сместилась, измерительная стрелка прыгнула вправо.

— Есть, — сказал я.

— Вижу.

— Подвижное гнездо александрита передаёт колебание на ось. Девятая принимает его первой.

Василий и несколько секунд смотрел на основание.

— Поставим второй упор, — предложил я. — Платиновую дугу между восьмой и десятой. Она заберёт нагрузку.

— И немного усилит её.

— Зато распределит поровну.

— Пока не совпадут все возмущения. Тогда платина усилит общий толчок, и александрит ударит по всем каналам сразу.

Я мысленно прогнал схему перед глазами.

Отец был прав. Платина прекрасно усиливала любые свойства, но не различала, полезные они или вредные.

— Тогда ограничитель, — сказал я. — Серебряный. При превышении он разомкнёт девятую линию.

— И нарушит равновесие сектора.

— Ненадолго.

— Великая княгиня всё равно почувствует удар.

— Значит, добавим резервный канал.

Василий посмотрел на меня поверх очков.

— А потом резерв для резерва?

Я снял измерительную иглу и ещё раз посмотрел на ось.

Александрит должен был двигаться на долю миллиметра. Без этого камень принимал колебания слишком жёстко и мог треснуть. Но мы позволили двигаться всему гнезду вместе с оправой. Толчок уходил в металлическое основание, оттуда — на ближайшую спицу.

— Не нужно останавливать колебание, — сказал я. — Нужно не дать ему выйти из гнезда.

— Предлагаешь изменить подвес?

— Три золотые нити вместо одной оси. Камень будет двигаться внутри оправы, а сама оправа останется неподвижной.

Василий взял карандаш и быстро набросал разрез.

— Нити сотрутся.

— Не золотые проволоки. Плоские пружины. Из сплава с платиной, но платина не входит в основной контур.

— Усиление останется внутри гнезда…

Он изменил угол крепления и отложил карандаш.

— Сделаем четыре.

— Трёх достаточно.

— Достаточно, пока веер держат вертикально. Четвёртая удержит камень при резком закрытии.

Я снова посмотрел на схему.

— Хорошо.

На изготовление четырёх плоских пружин ушло почти два часа. Я вырезал заготовки, Василий формировал изгиб и проверял упругость, а затем сам разобрал основание и установил новый подвес.

Александрит завис внутри гнезда. Со стороны казалось, что он закреплён намертво. Только при нажатии иглой камень чуть уходил вглубь и возвращался.

— Проверяем, — сказал отец.

Мы снова активировали артефакт, а я призвал стихии. По мастерской прошла водяная волна, воздух толкнул её навстречу. Александрит дрогнул, но оправа осталась неподвижной.

Девятая спица приняла ровно свою часть нагрузки.

Мы добавили огонь, а затем землю. Стрелки на измерительной панели качнулись и остановились возле нуля. Веер погасил возмущение.

Серебряные круги на перламутре засветились один за другим. У края рисунок двигался, расходился волнами, но возле александрита поверхность оставалась спокойной.

Василий подождал минуту и отключил контур.

— Теперь можно пришивать полотно.

— Без резервного канала? — улыбнулся я.

— Без, — ответил отец чуть серьёзнее, чем следовало.

Я подал ему серебряную нить.

Около восьми вечера к нам вошёл лакей и сообщил, что прибыл полковник Крылов.

Когда мы спустились в жилую часть дома, Лена сидела в малой гостиной под пледом. Рядом с ней лежали две свадебные папки. Третью сестра держала на коленях.

— Это не работа, — заявила она, заметив мой взгляд. — Я выбираю новую модистку.

— Разумеется.

— И вообще, врач разрешил мне читать.

— Он наверняка имел в виду художественную литературу.

— Каталог моделей местами весьма захватывающий.

Лидия Павловна сидела напротив и вязала. Судя по лицу, спор уже состоялся и закончился компромиссом, которым не была довольна ни одна сторона.

Мы оставили женщин и пригласили гостя в кабинет Василия.

Крылов отказался от ужина, но согласился на чай. Марья Ивановна восприняла это как личный вызов и вместе с чашкой принесла целую тарелку горячих пирожков.

— О, благодарю, милейшая, но я не голоден… — сказал полковник.

— Это неважно. Ешьте, — ответила она и вышла.

Крылов посмотрел на закрывшуюся дверь.

— Сдаётся мне, стоит переманить вашу домоправительницу в наше ведомство…

— Только попробуйте! — хором отозвались мы с отцом.

Крылов усмехнулся.

— Редко видишь такое согласие отцов и детей.

Полковник отпил чаю и положил на стол тонкую папку.

— Сначала хорошая новость. Эксперты подтвердили связь людей, напавших на Веригина, с группой из Михайловского дворца.

— Значит, это одна сеть.

— Мы и раньше так считали, — бесстрастно ответил особист. — Но теперь можем доказать.

Он открыл папку. Внутри лежали фотографии, выписки и карта города с отмеченными адресами.

— Один из задержанных опознан. Семён Лахтин, тридцать четыре года. Работал в транспортной артели, обслуживавшей иностранные грузы в порту и на Варшавском вокзале. Уволился полгода назад, но сохранил контакты. Второй пока молчит.

— Лахтин заговорил?

— Нет. Зато у него остался телефон, а у телефонной компании — счета. Мы сопоставили звонки с датами закладок Веригина. Перед каждой передачей Лахтин связывался с одним и тем же диспетчером. А после машина транспортной артели проходила возле места встречи.

Он развернул карту. Линия шла к промышленному кварталу у Обводного канала.

— Здесь расположен склад, арендованный обществом «Арт-экспресс», занимающимся перевозкой предметов искусства. Фирма существует третий год, налоги платит исправно, официальные заказы выполняет. Среди клиентов — два музея и несколько частных галерей.

— Удобное прикрытие, — заметил Василий.

— Слишком. Пока за ними наблюдают. Мы устанавливаем работников, машины и связанные помещения.

Я посмотрел на фотографию с виду обычного кирпичного корпуса. Преступники редко работали в помещениях с надписью «тайное логово».

— А что с образцами из мастерской Орловых? — спросил Василий.

Крылов перевёл взгляд на него.

— Гильдейские специалисты закончили оценку повреждений. Следственные образцы изъяли эксперты Особой канцелярии и передали в лабораторию. Состав для временного подавления сигнализации совпадает с использованным в салоне и дворце по основным компонентам.

Полковник закрыл папку.

— Пока главное — склад. Там могут быть оборудование, документы или часть ценностей. А может не оказаться ничего, кроме старых рам.

— И когда мы узнаем точно? — спросил я.

— Когда будем уверены, что задержим не только сторожа. Если войдём сейчас, сеть просто отрежет один адрес.

Он всё-таки взял пирожок. И правильно сделал — никакой чин не защитит от праведного гнева Марьи Ивановны.

— И вы пока ничего не предпринимайте, — продолжил Крылов. — Занимайтесь конкурсом и семьёй. Если всплывёт что-нибудь интересное, я дам знать. Особенно это касается вас, Александр Васильевич.

Я спокойно выдержал взгляд особиста.

— Вы невысокого мнения о моём благоразумии.

— Напротив. Я достаточно высокого мнения о вашей способности получить результат. В данном случае это и беспокоит.

— Я не собирался вмешиваться.

— Прекрасно. Значит, мы договорились.

В суете поисков, встреч и работы как-то почти незаметно настал день официального Второго испытания.

Восемь Домов вызвали в Зимний дворец. Каждому предстояло представить личный артефакт для назначенного члена императорской семьи, объяснить замысел и доказать его работоспособность перед заказчиком и комиссией.

К Зимнему мы подъехали за два часа до начала — следовало пройти все проверки, подготовить артефакт к демонстрации и приготовиться самим.

У входа дежурила императорская гвардия. Во дворе и в самом дворце им помогали люди из Особой канцелярии. Футляры с артефактами открывали только при владельцах и экспертах, но изучали их содержимое крайне тщательно.

— Скоро мастеру будет проще изготовить артефакт на месте, чем пронести его во дворец, — вздохнул я.

— В свете последних событий я готов потерпеть, — ответил Василий.

Он держал футляр с «Безветрием» сам. Финальная проверка дома не показала отклонений, а перед выездом мы ещё раз осмотрели подвес александрита и сопротивление каналов.

Нас встретил помощник Оболенского.

— Василий Фридрихович, Александр Васильевич, — кивнул он нам в знак приветствия. — Прошу пройти в третий кабинет. После проверки изделие доставят в зал сотрудники охраны. Мастер вправе присутствовать на всех этапах.

Проверка заняла ещё четверть часа. Сверили камни, осмотрели футляр и пломбы, проверили каждую запятую в документах. Наконец, старший эксперт попросил Василия раскрыть веер.

Серебряные круги вспыхнули на перламутре и тут же погасли: магический фон в кабинете был ровным.

— Рабочая активация только после полного раскрытия? — спросил эксперт.

— Первые каналы замыкаются на трети хода, — ответил Василий. — Но пока сектор не собран, александрит не связывает их в общую систему.

— А самостоятельные защитные функции?

— Не предусмотрены. Это стабилизатор, а не щит.

Эксперт сделал отметку и разрешил закрыть футляр.

В большом зале с лепниной и античными статуями уже собирались остальные участники.

Юлиус Болин стоял возле окна и разговаривал с Бельским. Его футляр охраняли двое гвардейцев. Новая платина всё-таки позволила закончить изделие, но хорошего настроения мастеру явно не добавила.

— Доброе утро, господа, — поздоровался я.

— Для кого как, — буркнул Болин. — Казённый металл оказался на три процента мягче заказанного. Три дня пересчитывал допуски.

— Зато доставили быстро, — отозвался Бельский.

Болин посмотрел на него так, словно Бельский предложил выковать императорскую корону из консервной банки, но ничего не ответил.

Орловы появились за несколько минут до открытия заседания. Григорий Андреевич выглядел безупречно: тёмный сюртук, знак Грандмастера и совершенно умиротворённое лицо, словно на его сына никто не нападал, а работу едва не уничтожили.

Павел шёл рядом с отцом. Левая рука всё ещё висела на перевязи, а правой он держал папку.

— Рад видеть вас на ногах, — сказал Василий.

— Благодарю, рана оказалась неглубокой. Да и дома сидеть хуже всего, — ответил Павел. — К тому же отец без меня обязательно забудет половину бумаг. В творческом порыве он порой игнорирует необходимые формальности…

— Не забуду, — сухо сообщил Орлов.

Павел улыбнулся. Григорий Андреевич перевёл взгляд на футляр «Безветрия».

— Надеюсь, вы успели закончить работу, Василий Фридрихович?

— И даже проверить, — ответил Василий.

— Рад. Победа над недоделанной вещью мало чего стоит.

Он говорил почти теми же словами, которыми поддержал перенос испытания для Болина и сохранение нашей кандидатуры. Благородство Орлова выглядело последовательным. Почти безупречным.

Почему-то именно это и раздражало.

Для испытания отвели один из залов Зимнего дворца. Паркет закрыли защитными плитами, а вазы и столики убрали подальше от генераторов.

В центре установили круглую платформу, окружённую четырьмя генераторами стихийных возмущений. За защитным экраном разместились эксперты и лекари. Члены императорской семьи сидели справа от комиссии; участники — напротив.

Публику не допустили. Зато чиновников и охраны набралось столько, что в зале яблоку негде было упасть.

Нашу работу показывали третьей.

Когда Оболенский объявил Дом Фаберже, Василий поднялся первым. Я взял футляр и последовал за ним. Старшим мастером был отец, но правила разрешали помощнику участвовать в настройке испытательного оборудования.

Великая княгиня Мария Александровна сидела возле платформы. Я видел её раньше на больших приёмах, но лично представлен ей не был. Это была женщина лет сорока пяти, тонкая, очень прямая, с бледным и почти неподвижным лицом человека, давно привыкшего не показывать боль окружающим. На груди под тканью платья едва угадывались линии тяжёлого военного стабилизатора.

Оболенский представил нас и предложил Василию объяснить замысел.

Отец положил закрытый веер на ладонь.

— Ваше императорское высочество, большинство стабилизаторов подавляет внешний фон. Это, безусловно, надёжно, но вместе с опасными помехами они ослабляют связь, сигналы охраны и полезные артефакты. Мы решили не ограждать вас от мира. «Безветрие» — так мы назвали этот скромный артефакт — только выравнивает колебания вокруг владельца.

— Насколько большое пространство оно защищает? — спросила Мария Александровна.

— Примерно два шага вокруг вас.

— А защитит ли он меня от прямого удара?

— Увы, — честно ответил отец. — Для этого нужна другая вещь.

Великая княгиня слегка улыбнулась.

— Наконец-то артефактор не обещает мне защиту от всего на свете.

— Боюсь, ваше императорское высочество, людей, способных защитить от всего, стоит искать не в ювелирной мастерской.

Мария Александровна протянула руку. Василий подал ей веер и показал движение активации. Великая княгиня несколько раз раскрыла его без магии, проверяя вес и ход спиц.

— О, он заметно легче моего дорожного стабилизатора…

— Почти в семьдесят раз, — сказал отец.

— Это я готова записать в достоинства ещё до проверки.

Сначала артефакт испытали на датчиках. Генераторы включались по одному.

Изумруд принял земную дрожь, сапфир разделил водное колебание между спицами, рубин выровнял подъём температуры. Последним заработал алмаз: воздух натянул полотно, но не сдвинул его. Серые шпинели приняли разницу. В основании вспыхнул александрит. По серебряным кругам разошёлся мягкий свет, затихая возле центра.

Оператор вывел на экран результаты.

— Суммарная амплитуда снижена на девяносто один и восемь десятых процента. Помехи связи отсутствуют. Сигнальные контуры действуют без задержки.

— Нужна проверка совмещённой нагрузки, — распорядился глава комиссии.

Теперь все четыре генератора заработали одновременно.

Кривые на экране заметались и быстро выровнялись. Девятая спица, доставившая отцу столько проблем, держалась стойко.

После десятиминутной проверки лекари разрешили перейти к главному.

Мария Александровна отошла в соседнюю комнату, где, как я понял, сняла военный стабилизатор. Судя по облегчению на её лице, таскать на себе эту штуковину она ненавидела. Впрочем, ничего удивительного — он мало того что весил несколько килограммов, так ещё и был неудобным в носке и довольно грубым. И уж точно не был предназначен для соприкосновения с нежной женской кожей под тончайшим бельём.

Дежурный врач тут же оказался рядом.

— При первых неприятных ощущениях прекращаем опыт, ваше императорское высочество.

— Я помню. Вы повторили это уже трижды. И всё же я готова рискнуть.

Она поднялась на платформу с закрытым веером. Генераторы работали на минимальной мощности, но даже её хватило. Пальцы великой княгини слегка дрогнули, лицо побледнело.

— Начинается давление в висках, — сказала она.

— Прошу, раскройте веер, — произнёс Василий.

Великая княгиня сделала изящный жест, и артефакт заблестел у неё в пальцах. Сначала замкнулись крайние контакты. На перламутре появились дождевые круги. Потом свет дошёл до александрита и остановился возле основания.

Мария Александровна медленно выдохнула.

— Продолжайте испытание.

Мощность подняли. Четыре стихии сталкивались вокруг платформы, ткань платья шевелилась от воздушных волн.

Но внутри круга было спокойно.

Великая княгиня сделала несколько шагов, повернулась, закрыла веер и снова раскрыла. При закрытии давление явно вернулось — она зажмурилась, словно её виски стиснуло тисками. После повторной активации она явно испытала облегчение.

Через пять минут опыт остановили. Лекарь проверил пульс, зрение и реакцию зрачков дамы.

— Боли нет? — спросил он.

— Нет…

— Дрожь?

Мария Александровна вытянула руку. Пальцы оставались неподвижными. Она посмотрела на серебряное озеро на полотне.

— Странное ощущение, — сказала великая княгиня. — Возмущение остаётся рядом. Я его вижу, слышу работу генераторов. Но оно… словно больше не пытается пройти сквозь меня.

— В этом и состояла задача, — ответил Василий с поклоном.

— В досье говорилось только о защите от нестабильного фона.

— Защитить проще всего стеной. Но человеку, который представляет государя, нельзя вечно прятаться за стенами. Да и качество жизни, уверен, должно измениться к лучшему.

В зале стало тихо. Все ждали, какой вердикт вынесет та, для которой предназначался артефакт.

— Василий Фридрихович, — великая княгиня поднялась с кресла, — я хочу заявить, что высоко оценила не только тонкость работы, но и вашу заботу о будущей владелице артефакта. Вы решили задачу очень деликатно — так, что жизнь теперь не будет проходить мимо меня. И я благодарю вас от всего сердца за помощь.

Нам оставалось лишь поблагодарить её императорское высочество и поклониться.

Возвращаясь к месту, Василий выглядел совершенно спокойным. Только перед тем, как сесть, провёл пальцем по краю футляра.

Я знал этот жест. Работой он был доволен.

После перерыва показывали Болина.

Ему выпала честь делать артефакт для великого князя Михаила Петровича, много времени проводившего в воздухе и плохо переносившего резкие перепады давления. Болин изготовил дорожный хронометр в платиновом корпусе. Артефакт заранее улавливал изменения воздушного фона и перестраивал работу личной защиты владельца.

Матовая платина, чёрная эмаль, узкий обод из мелких топазов. Внутри скрывался механизм, которому явно было тесно в корпусе карманных часов.

— Перегрузили, — тихо сказал я.

— Зато работает, — ответил Василий.

И действительно, работало. Хронометр предсказал три из четырёх созданных перепадов и успел подготовить защиту. На четвёртом запоздал на пару секунд, но удержал поле.

Михаил Петрович остался доволен. Болин — нет. Он смотрел на результаты так, словно две секунды украли лично у него.

Орлов выступал последним.

Его заказчиком оказался великий князь Алексей Константинович. Перед долгими речами у него начинало сбиваться дыхание и слабели пальцы. В официальном досье это объясняли переутомлением после старой болезни.

Увы, этикет не предполагал обилия аксессуаров у мужчин, так что работа повторилась. Орлов изготовил для заказчика карманные часы с цепочкой. В корпусе из белого золота работал контур ровного дыхания, настроенный на небольшой уральский изумруд, а небольшая платиновая рамка усиливала импульс только в момент активации. Сама цепь служила внешним управляющим элементом.

И, должен отметить, работа была великолепна.

Орлов не пытался постоянно поддерживать владельца. Артефакт включался перед выступлением, мягко выравнивал дыхание, снимал дрожь и постепенно отключался. Никакой зависимости от постоянной подпитки, никакого лишнего давления на организм.

Но интереснее всего оказалась активация.

Великий князь взял часы и дважды провёл большим пальцем по третьему звену цепочки. Контур включился.

Движение получилось привычным, почти неосознанным. Алексей Константинович явно делал так не впервые — только раньше перебирал цепочку безо всякой магии.

— Очень удобно, — заметил он. — Мне не приходится искать кнопку.

— Я рассчитывал именно на естественный жест, ваше высочество, — ответил Орлов. — Мы позволили себе смелость пересмотреть все архивы ваших выступлений и заметили вашу привычку перебирать цепь. И решили сделать это моментом активации.

Я посмотрел на выданное нам краткое описание чужих заданий. Что ж, вдумчивость Орловых и правда заслуживала оваций. Не просто сделали артефакт, а сделали его под конкретного человека во всех смыслах. Дорогого стоит.

Хороший мастер всегда собирал сведения о заказчике. Мы и сами разговаривали со слугами, родственниками и лекарями, если правила это позволяли. Чем больше узнаёшь о человеке, тем выше шансов сделать именно то, что ему нужно.

И всё же я не мог отделаться от ощущения, что Орлов знал больше, чем ему полагалось. Слишком уж точными были его слова о нашей «Полярной звезде». Варшавская мастерская, внезапно получившая сильные рекомендации. Безупречная поддержка всех пострадавших соперников. Нападение в момент, когда слабое место знали лишь несколько человек…

По отдельности — ничего. Но вместе — узор, который пока не складывался в готовую вещь, но зудел у меня на краю сознания, не давая поверить этим польским мастерам.

Ревность? Зависть? Нет. Восхищение талантом — конечно. Я всегда умел искренне радоваться за успех коллег. И сейчас был уверен, что по итогам этого этапа Орлов продолжал оставаться если не фаворитом, то одним из первой тройки.

И всё же что-то в нём не давало мне покоя.

Понять бы, что именно…

Комиссия тем временем уже совещалась больше часа.

Участников отвели в соседнюю гостиную, угостили хорошим кофе и закусками. Болин не притронулся к еде и проверял время по своему хронометру. Орлов спокойно листал протокол демонстрации.

— Что думаешь? — спросил я у отца.

— Думаю, идём в тройке сильнейших.

— Смелый прогноз.

— Ты спросил, что я думаю.

— А точнее?

Лакей налил нам ещё кофе, и мы отошли к окну.

— Мы сделали хорошую вещь, — сказал Василий. — И она помогла её императорскому высочеству. Я прекрасно знаю, что такое тяжёлая мигрень. А здесь она у бедняжки почти каждый день. Это не жизнь. Это ад на земле. Для меня важно облегчение состояния несчастной. А остальное решит комиссия.

Двери открылись. Помощник пригласил всех обратно в зал.

Члены комиссии уже заняли места. Перед князем лежал запечатанный протокол, рядом стоял большой экран с гербом императорского Кабинета.

Когда мастера расселись, Оболенский поднялся.

— Господа, комиссия завершила оценку работ второго испытания. Учитывались соответствие заданию, качество исполнения, надёжность, удобство для заказчика и точность индивидуальной настройки. Все девять представленных артефактов признаны работоспособными. Ни один участник из конкурса не выбывает.

На экране появилась первая строка.

— Девятое место занимает Дом Фализ. Восемьдесят шесть баллов.

Французский мастер коротко поклонился. Результат его явно не радовал, но спорить с комиссией он не стал.

— Восьмое место — Дом Шопар. Восемьдесят семь баллов. Седьмое — Дом Бельского. Восемьдесят девять баллов. Шестое — Дом Патек. Девяносто баллов.

Бельский нахмурился, увидев разницу в один балл, затем посмотрел на представителя Патека и первым протянул ему руку. Швейцарец ответил на рукопожатие.

— Пятое место занимает Дом Картье. Девяносто один балл.

Представитель французов сохранил безупречно любезное выражение лица. Только его помощник перестал улыбаться.

Оболенский перевернул страницу.

— Четвёртое место — Дом Болина. Девяносто три балла.

Юлиус Карлович медленно выдохнул. На первом испытании он был третьим. Теперь его обошёл ещё один русский мастер.

— Две секунды, — пробормотал Болин, глядя на показания своего хронометра. — Если бы механизм не запоздал на две секунды, оценка была бы другой…

— Третье место занимает Дом Осипова, — продолжил Оболенский. — Девяносто четыре балла.

По залу прошёл одобрительный шум.

Осипов поднялся и поклонился комиссии. Никакого торжества на лице старика не было. Он лишь поправил знак Грандмастера и снова сел.

Его работа не была самой красивой или самой необычной. Зато выполнила задачу без единого сбоя. Осипов умел делать вещи, которые продолжали работать, несмотря ни на что. Недооценивать такого соперника было опасно.

Оставались лишь две фамилии.

— Второе место во втором испытании занимает Дом «Орлов и сыновья». Девяносто шесть баллов.

Павел сжал здоровую руку в кулак, но тут же опустил её. Григорий Андреевич сохранил спокойствие и поблагодарил комиссию коротким наклоном головы.

Я уже знал, что прозвучит дальше.

— Первое место занимает Дом Фаберже. Девяносто семь баллов.

Всего на один больше Орлова.

Василий поднялся.

— Благодарю комиссию и её императорское высочество за оказанное доверие.

Мария Александровна первой захлопала в ладоши. За ней к аплодисментам присоединились остальные. Я пожал отцу руку. Поздравление получилось официальным, но Василий на секунду сжал мои пальцы сильнее, чем требовали приличия.

Оболенский дождался тишины.

— Теперь результаты общего зачёта по итогам двух испытаний.

На экране появилась новая таблица.

— Девятое место занимает Дом Фализ — сто семьдесят один балл. Восьмое место — Дом Шопар, сто семьдесят три. Дома Бельского и Патек набрали по сто семьдесят семь баллов и делят шестую и седьмую позиции. Дом Картье занимает пятую позицию со ста восемьюдесятью баллами.

Оболенский сделал короткую паузу.

— Дома Болина и Осипова набрали по сто восемьдесят четыре балла. В текущей таблице они занимают третью и четвёртую строки соответственно.

Осипов перевёл взгляд на Болина.

— Поровну, Юлиус Карлович.

— Пока поровну, — отозвался тот.

На экране остались две верхние строки.

— Дом Фаберже: девяносто три балла в первом испытании и девяносто семь во втором. Общая оценка — сто девяносто.

Рядом появилась фамилия Орлова.

— Дом «Орлов и сыновья»: девяносто четыре балла в первом испытании и девяносто шесть во втором. Общая оценка — сто девяносто.

Все замерли, глядя на экран.

После двух испытаний между нами не осталось даже одного балла.

При этом Болин и Осипов отставали всего на шесть. Достаточно одной ошибки в последней работе, чтобы борьба двух лидеров закончилась победой человека, которого они слишком рано списали со счетов.

Орлов подошёл к нам первым.

— Поздравляю, Василий Фридрихович. Ваше «Безветрие» заслужило первое место.

— Благодарю. Ваши часы тоже превосходны.

— Значит, последнее испытание мы начнём с равных позиций.

— Не только мы, — заметил Василий и посмотрел в сторону Осипова с Болиным. — Шесть баллов преимущества в таком конкурсе ничего не гарантируют.

Орлов проследил за его взглядом.

— Разумная осторожность.

Они пожали руки.

Со стороны это выглядело как встреча двух мастеров, одинаково уважающих ремесло и правила.

Возможно, так оно и было. Неприятности начинались с того, что одно совершенно не исключало другого.

— Последнее испытание определит победителя конкурса, — сказал Оболенский, когда все вернулись на свои места. — Его тема — «Служение императорскому Дому».

Он вскрыл конверт и развернул бумагу.

— Вам предстоит создать малый придворный артефакт, полезный не одному члену семьи, а императорскому Дому и его коллекции в целом. Изделие должно безопасно действовать рядом с другими благотворными артефактами, не нарушать их работу и не требовать постоянной настройки под конкретного владельца.

На экране появились ограничения: не более пятнадцати сантиметров и полутора килограммов. Никакого оружия, подавления воли и поражающих контуров.

— Всем Домам предоставляются равноценные материалы, — продолжил Оболенский. — Платина, золото, серебро, четыре калиброванных камня высшего порядка и один александрит. Использовать все материалы необязательно. Добавление иных самоцветов допускается только после согласования и государственной экспертизы.

Помощники начали раздавать шкатулки.

Наша оказалась тяжёлой. Под крышкой в отдельных ячейках лежали слитки металлов и пять запечатанных футляров. Изумруд, сапфир, рубин и алмаз — каждый меньше карата. В центре — небольшой александрит с ровным переходом цвета.

— Срок выполнения — двадцать один день, — закончил Оболенский. — Промежуточный контроль состоится через неделю. До этого момента участники обязаны представить замысел, расчётную схему и предполагаемую функцию изделия.

Домой из Зимнего мы вернулись около семи.

Лена потребовала немедленно сообщить результаты, поэтому первые полчаса ушли на повторное объявление баллов, поздравления и объяснение третьего задания. Потом она забрала копию условий и начала читать их с таким видом, словно комиссия допустила несколько грубых ошибок и теперь могла надеяться только на её снисхождение.

Мы с отцом разложили на столе материалы из казённой шкатулки.

Три слитка. Пять самоцветов. Двадцать один день.

— Что думаешь? — спросил я.

— Пока ничего.

— Очень обнадёживает.

— Первые три идеи ты уже высказал во дворце, — задумчиво отозвался Василий. — Всё не то.

— Анализатор был неплох.

— Таких в императорских хранилищах десятки.

— Наш будет лучше.

Я взял александрит пинцетом и поднёс к лампе. Камень сменил зеленоватый оттенок на густой красно-фиолетовый.

— Нет, Саша. Здесь нужно что-то иное. Нечто особенное. Но пока я не могу поймать мысль.

— Значит, нужно взять паузу и стараться как можно меньше думать о задании. Хорошие идеи имеют свойство приходить внезапно и в самых удивительных обстоятельствах.

— Согласен, — вздохнул отец. — Чем больше думаешь, тем меньше толкового приходит в голову. Нужно отпустить ситуацию.

Я как раз хотел предложить ему пригубить немного того французского коньяка из особых запасов — повод имелся веский, да и расслабиться отцу не мешало. Но в этот момент у меня в кармане завибрировал телефон.

Василий вопросительно вскинул брови.

— Крылов звонит, — сказал я и нажал на кнопку ответа.

— Александр Васильевич, вы дома? — донеслось из трубки вместо приветствия. Судя по всему, полковник торопился.

— Да.

— Нужна ваша помощь. Наблюдаемый курьер прибыл на склад у Обводного канала. Мне нужен специалист, способный опознать артефакты и оценить защиту контейнеров. И вы, судя по всему, сможете прибыть оперативнее всех прочих.

Я вздохнул и положил пинцет на стол.

— Когда выезжать?

— За вами заедут через десять минут. Можете взять своего телохранителя.

Крылов отключился, а я машинально сунул телефон обратно в карман. Василий слышал разговор. Он начал молча убирать камни обратно в ячейки.

— Надеюсь, это будет быстро, — сказал я.

— Главное — не лезь на рожон. Если государство наконец-то решило выполнить свою работу, не стоит ему мешать.

— И не собирался.

Автомобиль, из которого велось руководство операцией, стоял во дворе закрытого механического завода в двух кварталах от склада.

Снаружи это был обычный серый фургон, какие ездят по городу тысячами. Внутри — четыре экрана, защищённая связь, карта района и слишком много людей для столь тесной площади. Крылов сидел у центрального пульта. Рядом разместились двое следователей, связист и государственный артефактор в форме Министерства.

Нам со Штилем выделили по откидному креслу возле двери.

— До окончания зачистки остаётесь здесь, — сразу предупредил Крылов. — Оба.

— Я приехал осматривать артефакты, а не брать склад штурмом.

— Ну разумеется. Напомнить вам, как вы отбивали Обнорского?

— Я прослежу, — пообещал Штиль.

Полковник удовлетворённо кивнул. Поразительное единодушие. Ещё немного — и они составят график моего перемещения по городу и будут выдавать разрешение на выход из дома под расписку.

Шутить вслух я не стал. На экранах люди проверяли оружие, защитные артефакты и крепления камер. У каждого движения была своя последовательность. Никто не суетился, не произносил громких слов и не пытался выглядеть героем. Настоящая работа вообще редко выглядела героической до того момента, когда что-нибудь шло не по плану.

На первом экране показывали склад с крыши соседнего дома. Кирпичный корпус, контора у ворот, главный зал с двумя погрузочными дверями и узкий задний двор. У дальней стены стояли фургоны.

Второй экран делился на изображения с камер бойцов. Группа «Север» ждала у конторы. «Юг» находился возле погрузочных ворот. Третья группа перекрывала переулок и задний выезд.

— Объект начал глушить гражданскую связь семь минут назад, — доложил связист. — Наша сеть держится.

— Тепловизор? — спросил Крылов.

— Девять человек. Двое в конторе, пятеро в основном помещении, ещё двое возле задней машины.

На карте вспыхнула новая отметка.

— Один фургон завёл двигатель, — сообщил наблюдатель.

Крылов надел гарнитуру.

— Всем группам готовность. Задний выезд блокировать. Водителя брать живым. Начинаем по моей команде.

В динамике раздались короткие подтверждения.

Я видел только фрагменты. Чужое дыхание. Край стены. Перчатка на рукояти оружия. Белый пар над переулком.

— Пошли.

Группа «Север» пересекла двор за несколько секунд. Первый боец приложил к двери плоский артефакт. Замок вспыхнул и рассыпался. Двое вошли, прикрывшись серебристым щитом.

Почти одновременно ударили с юга.

Погрузочные ворота не стали ломать. Боевой маг выдернул нижнюю направляющую из бетона, створка перекосилась, и гвардейцы ворвались через образовавшийся проём.

На экране мелькнул человек в сером комбинезоне. Он вскинул пистолет. Щит принял выстрел, боец ударил его воздушной волной и впечатал в штабель ящиков.

— Оружие на пол! Лежать!

Из глубины склада ответили ещё два выстрела.

Камера дёрнулась. Серебристая рябь защиты вспыхнула прямо перед объективом. Гвардеец опустился за металлический контейнер, второй выпустил по потолку короткий водяной заряд. Поток ударил в балки, рассыпался холодным дождём и выдал силуэт стрелка за погрузчиком.

Его взяли с двух сторон.

Человек у дальней стены оказался магом огня. Он не стал тратить время на пистолет. Рванул с шеи цепочку, сорвал защитную крышку с круглого медальона и ударил ладонью по камню.

В складском полумраке сразу стало светло.

Огненная дуга прошла над ящиками, лизнула потолочные балки и ударила в щит первой группы. Серебро выдержало, но боец отступил на два шага. Напарник уже заходил сбоку, однако маг развернул медальон в его сторону.

— Живым, — спокойно напомнил Крылов в гарнитуру. — По возможности.

Маг успел выпустить второй заряд. Земля под его ногами вспучилась, складской пол сомкнулся вокруг ботинок каменными колодками. Мужчина дёрнулся, потерял равновесие, и водяной жгут захлестнул запястье с медальоном. Артефакт вырвало из руки. Ещё через секунду подозреваемый лежал лицом вниз, а на его запястьях защёлкивались наручники.

К этому моменту загорелась одна из потолочных балок. «Наш» маг коротким движением сбил пламя, другой боец накрыл медальон защитным колпаком.

— Сильная вещь, — заметил Крылов. — Такую даже на чёрном рынке ещё поискать.

— Значит, случайных грузчиков там нет, — ответил ему коллега.

На наружной камере фургон рванул к задним воротам. Водитель даже не попытался открыть створки — пошёл напролом.

— Барьер! — приказал командир третьей группы.

Из асфальта поднялась каменная гряда. Машина ударилась передними колёсами, подпрыгнула и развернулась боком. Дверь распахнулась, из кабины выпал человек. Он вскочил и бросился к забору.

Боевой маг догнал его воздушным толчком. Беглеца подняло над землёй и швырнуло в сугроб. Встать ему уже не дали.

Второй фургон тоже попытался тронуться. Не вперёд — водитель дал задний ход, рассчитывая проломить стену склада и выйти в соседний двор. Машина ударила в кирпич. Кладка пошла трещинами. Отчаянный манёвр не удался.

— Южная группа, машина! — крикнул наблюдатель.

Из пролома уже показался задний бампер. Маг земли опустил обе ладони на бетон. Под колёсами поднялись два каменных упора. Двигатель взвыл, резина задымилась, но фургон остался на месте. Боец разбил боковое стекло прикладом и вытащил водителя прежде, чем тот успел потянуться к лежавшему на сиденье оружию.

На секунду мне показалось, что всё закончилось. Именно в такие секунды обычно и начинается самое неприятное.

— Восемь задержанных, — доложили Крылову. — Ищем последнего.

На третьем экране вспыхнуло оранжевое зарево.

— Пожар в северной!

Камера одного из бойцов ворвалась в тесное помещение. У стены стоял металлический бак с открытой крышкой. Внутри горели бумаги. Мужчина в форме музейного техника держал над пламенем очередную пачку.

— Бросай на пол! Живо!

Он метнулся к столу.

Боец сбил его с ног, но тот успел нажать кнопку на боковой панели. По стенам загорелись красные линии. Из-под стеллажей потянулся дым.

— Система уничтожения! — сказал государственный артефактор рядом со мной. — Тепловые контуры под полом.

— «Север», отход от стен! — приказал Крылов. — Водная группа внутрь. Электропитание рубить снаружи.

Свет на экранах погас и тут же вернулся в ночном режиме.

Двое гвардейцев вбежали с переносным накопителем. Вода хлынула не на огонь, а по полу, заполняя канавки теплового контура. Пар закрыл камеру. Красные линии вспыхнули ярче, потом одна за другой погасли.

Бак продолжал гореть.

Третий боец захлопнул крышку и запечатал края серебряной лентой. Без воздуха пламя быстро задохнулось.

— Северная комната взята. Один задержанный. Часть документов повреждена.

— Основной зал чист, — доложила другая группа. — Обнаружена скрытая дверь. Есть активный магический контур.

Государственный артефактор наклонился к экрану.

— Ничего не трогать до осмотра.

Последнего человека нашли на антресоли. Он спрятался между рулонами упаковочной ткани.

Крылов выслушал доклады и посмотрел на часы.

От первой команды до полной зачистки прошло шесть минут.

— Теперь ваша очередь, Александр Васильевич. Прошу внутрь.

Склад пах мокрой бумагой, гарью и машинным маслом.

Задержанных уже вывели. Возле стен стояли гвардейцы, криминалисты фотографировали каждую открытую дверь. Мы шли только по размеченной дорожке: Крылов, государственный артефактор Воронцов, двое экспертов по музейным ценностям и я.

В конторе нашли копии пропусков Михайловского дворца. В шкафу висела форма технической службы, вплоть до нашивок и зимних курток. На столе лежали чистые бланки трёх транспортных компаний.

— Здесь готовили людей к проходу на объекты, — сказал Крылов.

— И грузы к исчезновению, — добавил один из экспертов.

В основном зале стояли рамы, скульптуры и ящики с законными накладными. Настоящая фирма действительно перевозила предметы искусства. Поддельная деятельность пряталась внутри обычной, как плохой камень под хорошей оправой.

Скрытая дверь находилась за стеллажом.

Воронцов присел возле порога. По периметру шла тонкая платиновая полоса, на петлях темнели два граната.

— Открытие замыкает огненный контур, — сказал он. — Помещение выгорит изнутри.

— Питание внешнее, — заметил я.

— Откуда?

Я провёл лучом фонаря вдоль полосы. Платина уходила под нижнюю петлю, но золотого канала рядом не было.

— Они не подводят энергию к двери, а уводят от неё. Накопитель внутри.

Воронцов посмотрел на схему через монокуляр.

— Тогда после разрыва петли он активируется автоматически.

— Именно.

В стене за наличником обнаружился серебряный предохранитель. На первый взгляд он должен был остановить выброс. На деле серебро защищало только внешний коридор, направляя огонь внутрь тайника.

— Красиво, — признал Воронцов.

— И практично.

Мы не стали вскрывать дверь. Воронцов снаружи замкнул платиновую полосу на переносной поглотитель. Я удерживал отклик гранатов, пока он добирался до накопителя через просверленное отверстие. Через несколько минут контур погас, и вход был свободен.

За дверью оказалась небольшая комната без окон.

На полках лежали музейные футляры, упаковка с инвентарными номерами и инструменты для снятия защиты. Часть ячеек уже пустовала. В трёх сохранились украшения.

Первый эксперт раскрыл опись.

— Номер четыреста восемнадцать. Бриллиантовая брошь Дома Юсуповых.

Второй футляр содержал четыре неоправленных камня: два рубина, сапфир и старый изумруд с трещиной возле рундиста.

В третьем лежал сапфировый кулон императрицы Марии Александровны — исторический, принадлежавший супруге Александра Второго. К нынешней великой княгине он отношения не имел — его некогда носила её тёзка.

Синий камень вспыхнул под лампой. Оправа сохранилась, защитные линии были грубо заглушены, но не разрушены.

— Подлинный? — спросил Крылов.

Я сверил включения с фотографией из каталога.

— Да. Окончательно подтвердит экспертиза, но рисунок камня совпадает.

Возвращённые вещи фотографировали, помещали в новые государственные футляры и опечатывали. Но среди найденных ценностей не оказалось красного бриллианта. Жемчужины Юсуповых, впрочем, тоже.

Я смотрел, как сапфировый кулон исчезает под крышкой казённого футляра. Через несколько часов о находке доложат его владельцам. Потом начнутся экспертизы, протоколы и неизбежная борьба чиновников за право первыми сообщить хорошую новость наверх. Но вещь уже вернулась государству. Её не успели разобрать, перепродать или вывезти за границу.

Оставалось не смотреть слишком долго на пустые ячейки. Красный бриллиант наверняка похитили ради конкретного покупателя. Как и «Перегрину» — слишком редкая ценность. Скорее всего, их вывезли первыми или очень хорошо спрятали.

В дальнем углу нашли ещё один контейнер. На крышке не было музейного номера, зато по краям шла сложная защитная вязь.

— Не открывать, — сказал Воронцов.

Контур уже просыпался. Видимо, отключение тайника нарушило подпитку. Под крышкой глухо щёлкнуло, по золотой линии побежал свет.

— Накопитель выходит на сброс.

Воронцов тут же подключил поглотитель. Стрелка сразу ушла в красную зону.

— Платиновый усилитель, — сказал он. — Не удержу.

Я опустился рядом. На лицевой стороне стояли четыре маленьких камня: гранат, аквамарин, аметист и топаз. Стихии свели в один узел и заставили бороться друг с другом. При полном сбросе контейнер разорвало бы изнутри.

— Не гасим весь контур. Разводим пары. Вы берёте огонь и воду. Я — землю и воздух.

Мы приложили инструменты к внешним контактам. Воронцов снял нагрузку с граната, затем увёл водный канал в поглотитель. Я зафиксировал аметист и осторожно ослабил топаз.

Стрелка дрожала у края красной зоны.

Наконец, одна золотая линия погасла. За ней вторая, потом третья. Последняя держалась ещё несколько секунд и тоже потемнела.

Внутри контейнера что-то тяжело упало.

— Теперь можно, — сказал я.

Воронцов медленно открыл крышку.

Внутри лежали документы.

И почти сразу раздался треск.

Не магический — деревянный. Стеллаж за нашими спинами качнулся и завалился вперёд. Видимо, при установке тайника его крепления намеренно ослабили: стоило открыть контейнер, как натянутый под полом трос освободился.

— Назад! — рявкнул я и метнулся в сторону.

Воронцов отскочил в другую сторону, и тяжёлая конструкция рухнула между нами. Футляры, инструменты и железные ящики посыпались на бетон. Один ящик раскрылся, по полу с грохотом покатились пустые металлические цилиндры.

Документы остались у ног Воронцова. Он накрыл их защитной пластиной и только после этого посмотрел на меня.

— Целы?

— Да. Вы?

— Тоже.

Крылов осмотрел трос под обломками.

— Странная ловушка. Сгодится разве что на то, чтобы задержать противника.

Видимо, эти бумаги и правда были очень ценными.

К рассвету склад разделили на зоны.

В основной комнате работали эксперты. В сгоревшей конторе восстанавливали документы.

В документах, к слову, нашлись счета фирмы, через которую оплачивали заказные статьи против Фаберже. Теперь три линии сходились в одном помещении: выставка, конкурс и информационная атака.

Самым интересным оказалась ведомость из обезвреженного контейнера.

Девять строк. Вместо фамилий — буквенные коды. Напротив стояли даты, суммы и короткие пометки: «материал», «задержка», «публикация», «контрольный ущерб».

Некоторые даты совпадали с порчей платины Болина, нападением на мастерскую Орловых и выходом статьи о нашей семье.

— Девять обозначений, — сказал я. — По числу участников конкурса.

— Возможно, — ответил Крылов.

— Вы всё ещё считаете это простым совпадением?

— Я считаю это версией, которую мы будем проверять.

Он перелистнул транспортный журнал. Большинство записей обозначали номера машин и складов. Но возле четырёх рейсов от руки было выведено одно слово.

Варшава.

Домой я вернулся к семи утра, позавтракал под надзором Марьи Ивановны и проспал четыре часа.

Организм считал это издевательством. Я был с ним полностью согласен, но финальный этап конкурса неумолимо приближался, и требовалось что-то с этим делать.

К полудню в мастерской уже горели все лампы. За окнами лежал серый петербургский снег, побулькивали радиаторы батарей, а на центральном столе ждала опечатанная шкатулка с материалами для третьего испытания.

Василий стоял у окна и перечитывал условия конкурса. Я положил перед ним три эскиза.

— Вот, набросал перед сном. Может, есть что дельное…

Отец надел очки и уставился на мои наброски.

Первым шёл складной церемониальный жезл, способный разворачивать защитное поле. Вторым — нагрудный знак с функцией экстренной тревоги. Третий пока напоминал нечто среднее между миниатюрным щитом и пудреницей, заряженный на защиту в ближнем бою.

Василий просмотрел листы и отложил их.

— Нет, Саша. Не то.

— Все три?

— Особенно последний.

Я придвинул эскизы обратно.

— Защита полезна всему императорскому Дому.

— Мы уже сделали «Полярную звезду». Я не хочу повторяться. Иначе комиссия решит, что Фаберже умеют только прикрывать августейших особ от неприятностей.

После последних недель это казалось мне достойной специализацией. Однако в конкурсе оценивали не только работу, но и способность мыслить в разных направлениях.

Василий подвинул ко мне лист с условиями и постучал пальцем по теме.

— «Служение императорскому Дому». Не защита. Не украшение. И не повод ещё раз показать, что мы умеем соединять четыре стихии. Все и так прекрасно это знают.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил я.

— Подумай, чем придворный ювелир отличается от хорошего мастера. Кроме жалованья и доступа во дворец.

Я открыл казённую шкатулку.

В отдельных гнёздах лежали платина, золото и серебро. Рядом — изумруд, сапфир, рубин и алмаз, каждый меньше карата. Небольшой александрит комиссия упаковала отдельно.

Василий взял алмаз обычным пинцетом, осмотрел его через лупу и вернул на место.

— Через него проходит вся коллекция. Старые вещи, сделанные десятки и сотни лет назад. Подарки иностранных государей. Артефакты, которые достали из хранилища за час до церемонии. Новые изделия неизвестных мастеров…

— Для этого существуют эксперты, — возразил я. — Которые оценивают каждую вещь, что должна попасть в руки императорской семьи.

— И которые дадут заключение завтра. Или через неделю. А подарок могут преподнести неожиданно.

Я повертел в пальцах свою лупу. Чёрная рукоять, две линзы, простой шарнир. Инструмент, который мастер носил чаще часов.

— Значит, придворный ювелир должен быстро увидеть опасность.

— Не только опасность. Ложь. Камень можно укрепить перед продажей так, что трещина проявится через месяц, — продолжил Василий. — Канал можно заменить, сохранив внешнюю вязь. В старую оправу — поставить новый накопитель. Или добавить то, чего там быть не должно.

— Быстрая диагностика, — сказал я.

— В руках мастера.

Я раскрыл лупу. Затем сложил и снова раскрыл.

— Сама лупа.

Василий едва заметно улыбнулся.

— Продолжай.

Я сгрёб со стола свои рисунки и перевернул верхний лист чистой стороной.

— Артефакт не должен объявлять вещь опасной. Только показывать нарушение равновесия: скрытое напряжение, повреждённый канал, чужую перемычку, заменённый камень. А вывод сделает человек.

— Верно, — кивнул Василий. — Складная лупа. Чтобы помещалась в карман жилета и не вызывала никаких вопросов.

— А питание? — Я посмотрел на золото.

— Собственное. Слабое. Только на время проверки.

— А защита руки?

— Серебряный обод.

— А что, если будет слабый магический отклик?

Я сыпал вопросами, словно автоматной очередью.

— Платиновый каркас усилит его, — ответил отец.

— И заодно усилит помехи.

— Разведём стихии до усилителя.

Отец взял карандаш и провёл первый круг.

— Как назовём?

— «Око государя», — предложил я.

— Нет. Слишком пафосно.

Он написал над кругом одно слово.

«Мера».

— Подойдёт, — признал я.

К вечеру первый чертёж уже занимал половину стола.

Линзу мы решили оставить обычной, зато вокруг неё располагались два поворотных кольца.

Внутреннее держало платиновый каркас и четыре камня высшего порядка. Каждый получал отдельный золотой микроканал. Смешивать их отклик раньше времени было нельзя: платина с одинаковым усердием усиливала и полезный сигнал, и ошибку.

Внешнее кольцо делали из серебра. Оно отсекало воздействие проверяемого артефакта на руку и ауру мастера. Александрит должен был занять место над шарниром.

— Слишком далеко от центра, — сказал Василий.

— Зато не перекроет обзор.

— На краю он первым поймает внешнюю помеху.

— Тогда поместим его под линзу.

— Получим искажение.

Я снял увеличительные очки и потёр переносицу.

— Тогда над рукоятью, — предложил я, хорошенько прикинув новое место. — Между кольцами. Александрит будет касаться четырёх золотых каналов только после раскрытия.

Василий перечертил узел.

— Да, так лучше.

Александрит в этом артефакте служил эталоном: принимал четыре раздельных отклика и показывал, насколько они расходятся между собой.

Но оставалась главная проблема.

— С чем сравнивать? — спросил отец. — У древнего кулона один правильный баланс. У современного накопителя — другой. У боевого артефакта третьего ранга — третий.

— С самой вещью.

— Но она уже может быть повреждена.

— Перед проверкой снимаем внешний отклик с целого участка и ставим условный ноль, — прикинул я. — Затем ведём линзу вдоль оправы. «Мера» покажет перепад.

— Допустим. А если целого участка нет?

Я пожал плечами.

— Тогда мастер обязан это понять и без подсказки.

Василий хмыкнул.

— Значит, чудес не обещаем.

Первый макет мы собрали из латуни, технического серебра и учебных камней. Конкурсные материалы оставались под пломбами.

Я выточил рукоять. Василий занялся кольцами. Через несколько часов на столе лежало изделие, которое выглядело так, словно металлический жук неудачно сложился пополам.

— Толстая, — сказал отец.

— Зато помещается в карман.

— Если карман сшит для револьвера.

Мы подключили накопитель и положили под линзу старую брошь. Во внутренней перемычке я заранее сделал трещину, не затронув поверхность.

Василий раскрыл «Меру».

Учебные камни отозвались тусклым светом. Василий настроил исходный уровень на краю оправы и медленно повёл линзу вдоль золота.

У трещины изумруд вспыхнул ярче. Александрит потемнел с нижней стороны. На стекле проступила серая полоска.

— Напряжение стихии земли, — сказал я.

— Ослабление опоры, сильнее всего отразившееся на земном канале.

— Одно и то же.

— Почти. Только я сформулировал точнее.

Я посмотрел на серую полоску. Хороший прибор не должен превращать предположение в диагноз.

Следующей мы проверили исправную подвеску. Затем накопитель с выработанным сапфиром. Потом пластину, куда я впаял лишнюю золотую перемычку.

Три проверки прошли удачно. Но на четвёртой «Мера» соврала.

Возле выработанного сапфира вспыхнули сразу все камни. Александрит налился мутным фиолетовым светом, а по линзе расползлось пятно. Вместо показания точного отклонения мы получили всего-навсего оповещение о том, что с артефактом происходит что-то неладное.

— Платина принимает суммарный отклик раньше, чем золотые каналы успевают его разделить, — сказал я.

Василий нахмурился.

— Удлинять каналы нельзя. Не уложимся в размер.

— Можем провести их по внутренней стороне шарнира.

— Тогда при каждом раскрытии они будут изгибаться. А если сделаем плоскими, золото быстро сотрётся. Слишком мягкий материал для таких манипуляций.

— А если сделать сплав с платиной?

— Получим усиление до разделения. Не годится.

Мы надолго замолчали, размышляя, что делать.

Я взял макет и принялся крутить его в руках, рассматривая со всех сторон. Кольца раскрывались в одной плоскости. Мы пытались протянуть четыре канала через один шарнир, хотя никто не требовал от них идти рядом…

— Нужны два шарнира, — наконец, сказал я.

— Лупа станет шире.

— Не критично, всего на несколько миллиметров. Но тогда огонь и воздух пойдут справа, а вода и земля — слева. В центре останется только линия александрита.

Василий взял циркуль и принялся чертить новый набросок.

— Рукоять придётся сделать овальной.

— Ну и что. Мы сумеем обыграть это красиво.

Второй макет мы собрали уже после полуночи.

Он был тоньше первого, легче и гораздо хуже открывался. Левый шарнир заедал на середине хода. Я разобрал его, снял едва заметный наплыв припоя и заново посадил ось.

На этот раз кольца раскрылись одновременно. На испорченном накопителе первым отозвался сапфир. Александрит дал ровное затемнение со стороны водного канала, остальные камни сохранили исходный свет.

— Есть, — сказал я. — Пошла конкретика.

Василий ещё раз провёл лупой по корпусу.

— Да, пока есть.

Это означало, что замысел принят и теперь нам предстояло несколько дней проверять его на прочность.

Я отложил инструмент. Пальцы дрожали от усталости, и это было достаточно веской причиной не касаться казённого алмаза.

Мой телефон завибрировал рядом с чертежом.

Сообщение от Крылова состояло из трёх строк.

«Завтра в десять утра. Особая канцелярия. Подписание протокола по складу».

Ниже появилось второе.

«Приезжайте один».

Протокол занимал семьдесят две страницы. Я подтвердил время прибытия, порядок входа на склад и каждый предмет, к которому прикасался. Подписывать пришлось каждую страницу.

Государство возвращало сокровища так же, как ранее строило крепости: основательно, дорого и с расчётом, что это творение переживёт всех участников процесса.

Когда последняя подпись заняла положенное место, следователь собрал бумаги и вышел.

Мы с Крыловым остались вдвоём в его холодном кабинете под пристальным взглядом ещё молодого императора — официальный портрет пора было бы и заменить, но у полковника явно никак не доходили руки.

Перед особистом лежали две папки. На одной стояла красная полоса Особой канцелярии. На второй — печать Гильдии артефакторов.

— Подписание закончено? — спросил я.

— Да, Александр Васильевич.

— Значит, теперь я выясню, зачем должен был приехать один?

Полковник придвинул гильдейскую папку.

— Эксперты закончили техническую оценку нападения на мастерскую Орловых. Мы сопоставили её с материалами склада, который недавно накрыли.

На первой странице находилась фотография повреждённого конкурсного артефакта.

— За шесть дней до нападения Орловы перенесли силовую перемычку и уменьшили толщину пластины, — сказал Крылов. — До установки накладки новый узел можно было разрушить точным ударом.

— И нападавшие били именно туда.

— Именно. Не по накопителю. Не по внешней защите. По перемычке.

Он перевернул страницу.

На следующей фотографии лежал рабочий чертёж Орловых. Снимок сделали сверху. В угол попали край металлической линейки и участок тёмной столешницы.

— Найден среди восстановленных файлов на складе, — пояснил Крылов. — Комиссия подтвердила подлинность чертежа.

Я вгляделся внимательнее.

— Снимок сделан после внесения изменений?

— Через несколько часов после утверждения новой геометрии.

Я ещё раз посмотрел на фотографию.

— Кто знал о правке?

Крылов открыл вторую папку.

— Пять человек. Григорий Андреевич Орлов. Павел Орлов. Два старших мастера и делопроизводитель, который помогал готовить документацию.

Итак, пять человек. Уже не похоже на поиск иголки в стоге сена.

— Павел Григорьевич в день предполагаемой утечки находился в Новгороде — принимал партию камней, — продолжал Крылов. — Его видели поставщик, служащие гостиницы и государственный курьер. Время прибытия и отъезда подтверждено вокзальными камерами.

— Он мог передать сведения заранее, — предположил я.

— Точную геометрию утвердили после его отъезда. И в почте Орлова-младшего нет писем с этой информацией. Прямого доступа к чертежу в искомое время у него не было.

— А что старшие мастера?

— Первый старший мастер лежал в лазарете после операции, — продолжил он. — Второй работал в литейной части. О переносе перемычки он знал, но окончательного чертежа не видел. Доступ в проектную комнату не использовал. Электронный журнал, охрана и трое подмастерьев это подтвердили.

Интересно…

— Остаются сам Орлов-старший и делопроизводитель, — подытожил я.

— Если журналы не изменены. Если свидетели не ошибаются и не лгут, — сухо отозвался Крылов. — Делопроизводитель Илья Олегович Каминский служит у Орловых девять лет, переехал с ними из Варшавы, долгов не имеет и крупных покупок не совершал. Зацепиться на первый взгляд не за что, но мои люди работают с коллегами из Царства Польского. Пытаются вытащить об этом Каминском побольше.

— А сам Орлов?

Крылов закрыл папку.

— У Орлова есть другая проблема.

Он придвинул ко мне ещё одну папку, но так и не открыл.

— Три года назад Орловы перевели мастерскую из Варшавы в Петербург: арендовали большое здание, купили печи и станки, полностью заменили защиту. Официально деньги предоставил Вислинский фонд ремесленных производств. Законная организация. Двенадцать лет выдаёт займы мастерским.

Странно. Я не слышал о том, чтобы об Орловых заговорили три года назад. Ни от отца, ни от Лены, ни от Дениса — а уж он-то точно был в курсе всех артефакных дел в городе.

— Странно, что Орлов никак не светился в Петербурге всё это время, — сказал я.

— Ничего странного, — отозвался Крылов. — Орлов едва не прогорел. Не рассчитал нагрузки, и в итоге переезд в Петербург пришлось свернуть, только начав. Причиной проблем стал артефакт для графа Лещинского. Артефакт оказался бракованным, и Орлову пришлось возмещать ущерб из собственных средств. Фактически после этого Орлов остался на грани банкротства.

— Однако же за три года вылез из ямы, раз смог участвовать в императорском конкурсе, — возразил я.

Крылов недобро улыбнулся.

— А вот это уже другая история, Александр Васильевич. Два года дела в Варшаве шли скверно — местная аристократия долго помнит ошибки. Однако год назад положение Орлова начало стремительно улучшаться…

Полковник положил передо мной схему каких-то денежных переводов.

— Орлов получил целевой перевод от Северного экспортного общества. За ним стояли две фирмы и лондонская управляющая контора, через которую оплачивали долги… сына нашего старого знакомого Веригина.

Я украдкой взглянул на даты.

Первый перевод и правда пришёл задолго до объявления конкурса и появления «Принца Уэльского» в России. Если Фома заранее вкладывался в Орлова — если это вообще был Фома, то не ради одной кражи.

Утром Василий объяснил, чем придворный ювелир отличается от обычного мастера.

Через него проходят регалии, государственные подарки, семейные артефакты, закрытые каталоги, хранилища…

Отец видел в должности ответственность. Фома — или кто ещё шантажировал Веригина и спонсировал Орлова, похоже, видел доступ к самому сладкому.

— Удобное вложение, — сказал я. — Если Орлов победит.

Крылов убрал финансовую схему в папку.

— Если мы сейчас покажем Орлову, что кое-что выяснили о нём, то его спонсор оборвёт связи, и заново выйти на него будет ой как непросто. Если Орлов невиновен, мы уничтожим репутацию человека перед решающим испытанием и поможем Фаберже выиграть конкурс руками Особой канцелярии.

— Моему отцу такая победа не нужна, — заявил я.

— Знаю. И поэтому о нашем разговоре никто не должен знать, Александр Васильевич. Я вызвал вас не как сына одного из конкурсантов, а как преданного слугу Отечества. Я знаю, что вы умеете хранить тайны, и сейчас прошу вас сделать это. Пусть ваш отец продолжает работу. Пусть Орлов участвует в гонке. Пусть всё остаётся на своих местах, пока у Канцелярии не будет веских оснований для задержаний.

Я встал и подошёл к окну.

Во дворе Особой канцелярии чистили снег. Простая работа с понятным результатом. Никто не требовал улыбаться человеку, которого подозревали в сотрудничестве с убийцами.

Перед глазами возник Павел с перевязанной рукой. Гордость в его голосе, когда он говорил об отце. Рукопожатие Орлова-старшего после второго испытания. Спокойный взгляд. Безупречные часы, настроенные под привычки великого князя…

— Хорошо, — сказал я. — От меня никто ничего не узнает.

Крылов позволил себе едва заметную улыбку.

— Завтра Гильдия устраивает закрытый вечер для конкурсантов. Вы будете там?

— Собирался отказаться.

— Не отказывайтесь.

— Хотите, чтобы я присматривался к Орлову?

— Хочу, чтобы вы вели себя естественно. С Орловым будут работать мои люди.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Я вышел из Особой канцелярии с ощущением, словно принял на хранение вещь, которую нельзя ни показать, ни выбросить, ни починить.

Оставалось носить её при себе и не дать отцу заметить этот груз.

Несмотря на обилие работы, мы с отцом старались уделять Лене как можно больше внимания.

Сестре стало лучше. Лекари, наконец, разрешили ей спускаться к завтраку, понемногу ходить по дому и заниматься свадебными делами — при условии, что она не будет уставать. Последнее требование сестра истолковала по-своему: уставать она не собиралась, зато намеревалась руководить всеми остальными.

Дом Фаберже готовился к свадьбе так, словно на этот праздник должен был наведаться сам император Поднебесной со свитой. Но теперь в этой суете снова слышался Ленин голос. Она спорила с распорядителем, проверяла списки и требовала вернуть цветы на прежнее место. После дней, когда сестра лежала бледная и молчаливая, её фирменные споры с подрядчиками были для наших ушей почти что музыкой.

На кухню с утра привезли три ящика вина для дегустации, два ящика с образцами десертов и столько разнообразных цветочных композиций, что весь дом благоухал, как весенний сад. Лакеи таскали коробки, а охрана проверяла каждого поставщика, каждую корзину и, кажется, была не прочь поучаствовать и в дегустации.

В малой гостиной дамы ожидали новую модистку — знаменитая Ламанова должна была прислать замену.

Лена сидела возле окна в домашнем платье и листала сохранившиеся эскизы. Её щёки снова розовели, а волосы она собрала сама — кривовато, зато без посторонней помощи. Рядом устроились Лидия Павловна и Алла Самойлова. Мать то и дело поправляла на плечах дочери шаль, Лена молча снимала её, а через минуту Лидия Павловна возвращала шаль на место. Обе при этом делали вид, что ничего не происходит, и этот молчаливый спор, кажется, мог длиться до скончания веков.

На диване лежали старые образцы шёлка, кружева и жемчуга, которые остались у Лены ещё после первой примерки. Всё это выглядело мирно и даже очаровательно, если не считать дежурившую у дверей охрану.

Я собирался пройти мимо, но не тут-то было.

— Саша, — окликнула Лена.

— Я занят, дорогая.

— Ты идёшь на кухню.

— Именно. Я хочу взять кофейник в мастерскую.

— Мастерская никуда не денется. Ты нам нужен. Сейчас!

Я посмотрел на мать, Аллу и саму Лену.

— Передо мной сидят три женщины с безупречным вкусом. Уверены, что без меня не справитесь?

Лена пропустила мои слова мимо ушей.

— Нужно мнение человека, который разбирается в жемчуге и не побоится сказать маме, что белое отличается от молочного.

Лидия Павловна подняла взгляд.

— Я прекрасно вижу разницу.

— Вот и докажи ему, — сказала Лена.

Ловушка захлопнулась.

Я сел в кресло, выбрав место поближе к выходу. Алла встретила меня улыбкой, в которой сочувствия, увы, оказалось гораздо меньше, чем я надеялся.

— Не радуйтесь, ваше сиятельство, — сказал я. — Следующей привлекут вас.

Девушка лукаво улыбнулась.

— Меня привлекли несколько недель назад, Александр Васильевич. Я уже дала заключение по оттенку шёлка.

— И каков приговор?

— Достойным вашей сестры я нашла лишь один образец. Остальные вернула бы поставщику.

Лена положила на колени два листа.

Старый эскиз сохранился в переписке с мастерской. Узкий лиф, длинные рукава, мягкая линия юбки и вышитая серебром ветвь, уходившая от талии к плечу. На втором листе часть деталей была перечёркнута рукой сестры.

— Я убрала высокий ворот, — пояснила она. — И не хочу закрывать шею кружевом.

Лидия Павловна на мгновение сжала губы. После прикосновения мёртвого аметиста на коже Лены остался яркий след. Врачи обещали, что он побледнеет, но такие печати покидают своих жертв долго и неохотно.

— Можно сделать мягкую стойку, — осторожно предложила мать. — Она ничего не будет касаться.

— Нет, мама. Я хочу, чтобы они видели. Чтобы все видели, через что я прошла и не сломалась. И это, — она дотронулась до шеи, — след не только моей победы, но дань уважения лекарям, которые вытащили меня с того света. Я не стану вести себя так, словно ничего не случилось. Теперь это — часть меня, и я приму её, какой бы уродливой она ни показалась гостям.

Лена сказала это спокойно. Только пальцы чуть сильнее сжали край папки.

В гостиной стало тихо, а мне хотелось зааплодировать сестре. Лена, моя Лена — в этом была она вся.

Алла первой придвинула к ней образец ткани, стараясь разрядить обстановку.

— Тогда я предлагаю открытую линию и никакого жемчуга у горла. Его можно перенести на рукава.

— Согласна, — сказала Лена.

Мать поправила лежавшее на столике кружево, хотя оно лежало ровно. Потом подошла к Лене и убрала выбившуюся прядь ей за ухо — осторожно, не касаясь шеи.

— Хорошо, — сказала она. — Будет без ворота.

Лена накрыла её руку своей всего на секунду. Затем обе вернулись к эскизам, словно ничего особенного не случилось.

Раздался звонок.

Штиль выглянул в окно, затем коротко переговорил с охраной. Через минуту в гостиную вошёл лакей.

— Прибыла госпожа Ламанова.

Лена подняла голову.

— Какая из её помощниц?

— Надежда Петровна Ламанова лично.

Даже Алла перестала улыбаться.

Ламанова одевала великих княгинь, самых знаменитых актрис, жён промышленников-миллионеров. Попасть лично к ней можно было только по рекомендации и после месяцев, а то и лет ожидания.

Поэтому чаще всего срочные заказы делали её модистки, одна из которых не пережила день ограбления.

Дамы возбуждённо зашептались, Лена принялась судорожно поправлять причёску, но госпожа Ламанова появилась в дверях уже через несколько секунд.

Невысокая, прямая, в тёмном платье без лишних украшений. За ней шли две помощницы с футлярами и рулонами ткани, а следом — охранник, державший один из рулонов так, словно в нём мог скрываться пулемёт.

Великий модельер тут же приступила к работе.

— Елена Васильевна, — произнесла Ламанова вместо приветствия. — Встаньте, пожалуйста.

Лена послушалась прежде, чем успела удивиться.

Ламанова обошла её кругом, оценила осанку, линию плеч и след на шее. Не задержала на нём взгляд ни на секунду дольше необходимого.

— Хорошо, — сказала она. — Времени мало, положение отвратительное, прежняя работа уничтожена. Значит, сделаем ещё лучше.

— Надежда Петровна, — начала Лидия Павловна, — мы не ожидали, что вы приедете сами.

— А я не ожидала, что в Петербурге начнут убивать модисток и срывать свадьбы моих клиенток.

Она сняла перчатки и положила их на стол.

— Если какие-то негодяи решили, что могут разрушить моё семейное дело и мечту молодой невесты, они плохо знают нашу профессию. Это будет платье, о котором станут говорить все.

Лена моргнула. Затем расправила плечи. В её глазах впервые за последние дни появился не упрямый вызов болезни, а прежний азарт.

— Тогда нам нужно поторопиться…

— Мне известна дата вашей свадьбы. Поэтому я привезла двенадцать человек. Остальные работают в мастерской.

Ламанова раскрыла футляр.

Внутри лежал новый эскиз. Он сохранял общий силуэт прежнего платья, но делал его легче. Открытая шея, чистая линия плеч, узор из серебряных ветвей на рукавах и юбке. Ни одной детали, похожей на защиту или траур.

— Жемчуг будет здесь, — сказала она, указывая на манжеты. — Мелкий, неровный, живой. И несколько крупных жемчужин в волосах.

— У нас есть семейная нить, — сказала мать. — Она принадлежала моей бабушке.

— Покажите.

Лидия Павловна принесла футляр из матового дерева. Внутри лежали три ряда старого жемчуга. Оттенок был тёплым, сливочным, с лёгкой розовой искрой.

Ламанова подняла одну жемчужину пинцетом и посмотрела на свет.

— Подойдёт.

— К этому шёлку? — спросила Лена.

— Нет.

Модистка отбросила образец, вокруг которого женщины спорили всё утро, и раскрыла привезённый рулон. Ткань оказалась не белой, а цвета зимнего света — холодная на сгибах и тёплая там, где ложилась на кожу.

— Вот к этому.

Все посмотрели на меня.

— Что? — спросил я.

— Жемчуг, — напомнила Лена. — Ты ведь ради этого остался.

Я взял футляр и поднёс нить к ткани. На белом шёлке старый жемчуг казался желтоватым. Здесь его розовый оттенок стал глубже, а мягкий блеск не спорил с серебром.

— Подойдёт, — подтвердил я. — Только нить придётся разобрать. У двух жемчужин возле замка повреждены отверстия.

Лидия Павловна нахмурилась.

— Я носила её месяц назад.

— Поэтому повреждения пока небольшие. Ещё несколько выходов — и край раскрошится.

Ламанова посмотрела на меня внимательнее.

— Сумеете перебрать сегодня?

— Если меня отпустят из гостиной.

— Отпустим, — великодушно кивнула Лена. — Но сначала скажи, какие украшения предложишь к образу. Ничего нового, я хочу выходить в фамильных.

Я задумался, прикидывая в голове образ Лены.

— Никакого ожерелья, — сказал я.

— Почему?

Я посмотрел на сестру.

— Потому что шея должна остаться открытой. Ты сама этого хотела.

Лена коснулась отметины. На этот раз не спрятала её ладонью, а лишь провела пальцем и опустила руку.

Алла посмотрела на неё через зеркало и улыбнулась. Не ободряюще и не жалостливо — просто как подруга, которая уже видела перед собой красивую невесту. Лена ответила такой же улыбкой.

— Хорошо. А серьги?

— Бриллианты твоей бабушки Августы, — предложила мать.

— Они слишком тяжёлые, — возразил я. — К вечеру у Лены заболят уши.

— Но она выходит замуж, а не разгружает вагоны, — сказала Лидия Павловна.

— Иногда разница невелика, — заметил я. — Это будет и без того тяжёлый день. Ничто не должно раздражать и быть неудобным.

Ламанова взглянула на меня с уважением.

— Ваш брат говорит всё правильно, — сказала она. — Поводов для волнений и ез того будет достаточно.

— Я могу перебрать серьги, — поспешно добавил я. — Сниму нижние подвесы. Останутся два бриллианта и платиновая дуга. Блеск сохранится, но конструкция станет вдвое легче.

Ламанова кивнула.

— Вот теперь мужчина пригодился.

Примерка началась немедленно. Помощницы уже установили ширму, разложили лекала и объявили гостиную временной мастерской. Меня всё-таки выставили за дверь — вместе со Штилем и футляром жемчуга.

— Тяжёлая доля, — заметил он. — Быть братом столь целеустремлённой девушки.

— Вся в прапрадеда, — отозвался я.

За дверью Ламанова распоряжалась так, будто командовала полком.

Впервые за много дней из комнаты доносились споры о ткани, длине рукава и причёске. Лена смеялась. Мать требовала принести ей чай. Ламанова кому-то обещала лично оторвать руки за кривой шов.

Обычные житейские бедствия.

Я задержался возле двери чуть дольше необходимого. Лучшего звука я давно не слышал.

Закрытый вечер Гильдии проходил в старом особняке на Английской набережной.

Официально нас пригласили обсудить финальное испытание. В действительности Ковалёв посадил девять конкурирующих Домов за один стол и ждал, кто первым начнёт выходить из себя. Я бы не удивился, узнав, что этот приём тоже был негласной частью конкурса.

Охрану оставили в соседнем зале. Штиль проводил меня до дверей и оглядел собравшихся.

— Если начнётся драка, нам вмешаться?

— Сначала дай Болину договорить. Иначе он обидится.

Внутри уже собрались почти все приглашённые.

Болин стоял у камина с бокалом шампанского и втолковывал Осипову, что казённая платина годится исключительно для немагических поделок. Осипов слушал коллегу с выражением вежливого безразличия.

— Александр Васильевич! — окликнул Болин. — Вам досталась та же платина или для Фаберже отобрали хорошую?

— Боюсь, что та же.

— Что ж, значит, мы с вами в одинаково скверных условиях…

И чем ему так не нравилась казённая платина? Да, видели мы и почище, но казённая годилась. И главное — соответствовала стандартам. Проводить с ней расчёты было удобно.

У дальнего окна Василий уже разговаривал с Бельским. Между ними на столике лежала салфетка, исписанная схемами.

— В «Полярной звезде» вы разделяли поисковый и защитный контур? — спросил Бельский.

— Разумеется, — ответил отец. — Иначе щит искажал бы направление.

— Я пытался решить похожую задачу общим александритовым узлом.

— Получили обратную связь?

— Лишь на третьей минуте. А у вас отклик гораздо быстрее, вот я и пытаюсь разгадать, как вам это удалось…

Они склонились над салфеткой. Два соперника обсуждали не баллы, а ошибку в конструкции. Хорошая задача интересовала их сильнее ревности к чужому успеху.

Орлов появился рядом почти бесшумно.

— Александр Васильевич, — произнёс он. — Рад видеть вас вдали от Зимнего и мест происшествий.

Безупречный костюм, спокойный голос, идеальные манеры. Я помнил слова Крылова и потому смотрел на галстук. Весьма элегантный, к слову.

— Петербург в последнее время предлагает довольно своеобразный выбор мест для встреч, — ответил я. — А на вечерах в Гильдии хотя бы гарантированно интересная компания.

— Согласен.

Он говорил со мной так же, как прежде. Ни осторожности, ни вызова. Либо Орлов не знал о слежке, либо прекрасно умел не показывать эмоций.

Полковник просил вести себя с ним естественно. Мне же хотелось задать Орлову несколько неудобных вопросов, но я сдержал порыв и взял у проходившего мимо официанта бокал игристого.

— Как Павел? — спросил я. — Надеюсь, ему уже лучше?

— Рука заживает. Работать ему пока запрещают, отчего страдают все вокруг…

— Значит, пришёл с вами? — улыбнулся я.

— Его было не остановить.

Орлов кивнул в сторону сына. Павел стоял возле стола с закусками. Повязку уже сняли, но левую руку он держал осторожно. Я подошёл к нему, прихватив второй бокал.

— Врачи не будут против, Павел Григорьевич?

Орлов-младший улыбнулся и принял игристое.

— О, Александр Васильевич! Думаю, от одного фужера не умру. Да и закуски сегодня дивные.

— Как ваша работа? Успеваете?

— Движется, — кивнул Павел. — Но отец пока недоволен результатом. Впрочем, как всегда.

В голосе Павла звучала гордость.

— Понимаю, — сказал я. — Совершенство недостижимо, и всё же мы продолжаем к нему стремиться.

— Это точно. Отец вообще всегда перестраховывается. И в тот раз, казалось, тоже… — он уставился куда-то в пустоту, вспоминая. — Только не то, что я вернусь раньше.

Павел машинально коснулся предплечья.

— Почему вы вернулись?

— Поставщик прислал не те рубины. Я решил не ждать курьера и привёз образцы лично. Если бы задержался в магазине ещё на десять минут, вошёл бы уже после… нападения.

— Вам повезло, — отозвался я.

— Если это называется везением…

Павел улыбнулся, но его взгляд оставался серьёзным.

— Знаете, что странно? Нападавший будто знал, куда идти. В мастерской десятки помещений, а он сразу направился к проектной комнате. И ударил по узлу, который мы изменили всего за несколько дней до этого…

Я сделал глоток.

— Следствие наверняка проверяет всех, кто знал о правке.

— Да, разумеется. И меня тоже, но я же не против. Телефон забрали, все письма подняли. Правильно делают. Но только кто мог рассказать? Каминский с нами девять лет, вхож в семью. Один из старших мастеров учил меня держать резец, пока отец был занят заказами…

— А ваш отец никого не подозревает?

— Нет. Говорит, что сведения могли снять извне. Камера, направленный микрофон, подкупленный поставщик… Но он не хочет обвинять своих без доказательств, и я полностью его поддерживаю. Ужасно не хочется оскорбить близких людей подозрениями…

Или же отец не хотел, чтобы Павел начал копать.

Он как раз повернулся к отцу. Григорий Андреевич беседовал с Ковалёвым и спокойно слушал очередное замечание Болина. Сын смотрел на него без тени сомнения.

— После того происшествия он почти не отходит от меня, — тихо сказал Павел. — Сам беседует с лекарями, отвозит меня на процедуры… Даже финальную работу отложил на два дня. Раньше я думал, что для него мастерская важнее всего.

— Для отцов дети всё же важнее, чем им хочется показывать, — улыбнулся я. — Но я вас понимаю как никто другой.

Павел кивнул и отпил игристого.

— Хорошее. Интересно, Франция?

— Тамань, — улыбнулся я. — У нас давно научились делать напитки не хуже европейских.

— Буду иметь в виду, — тоже улыбнулся младший Орлов. — Спасибо за разговор, Александр Васильевич. Приятно осознавать, что о тебе беспокоятся не только в семейном кругу.

Мы разошлись. Павел остался у столиков с закусками — вероятно, выполнял рекомендацию лекарей получше питаться. А я принялся медленно расхаживать по залу, обмениваясь с коллегами дежурными фразами.

Теперь был склонен думать, что даже если старший Орлов и участвовал в постановочном нападении, сыну он ничего не сказал. Павел не изображал неведение. Он пытался найти предателя среди людей, с которыми вырос, и даже не допускал мысли, что искать нужно среди своих.

Когда мы вернулись на Морскую, дом не спал. Свет горел почти во всех окнах, и издали особняк казался тёплым оазисом посреди холодного синего зимнего вечера.

В мастерской Василий закреплял новый шарнир «Меры» — хотел немедленно проверить новую идею. В столовой Лена расписывала распорядок свадебного дня.

— В шесть приезжают парикмахер и модистки, — читала Лена. — В девять мы выезжаем. В десять начинается венчание…

— В восемь тридцать, — поправил распорядитель. — От Морской до Левашово не доехать за час по зимней дороге.

— Верно, — сказала Марья Ивановна и обернулась. — Александр Васильевич, не стойте в дверях. Отнесите это отцу.

Она сунула Лене в руку чашку с бульоном. Сестра поморщилась, но выпила, почти не прекращая разговор с распорядителем. Марья Ивановна дождалась, пока чашка опустеет, и только тогда переключилась на меня.

Мне вручили поднос с чаем и бутербродами.

В мастерской отец даже не поднял головы.

— Поставь справа.

— Там опилки.

— Тогда слева.

— Там кислота.

— Тогда погоди, я сейчас закончу.

Я поставил поднос на отдельный табурет и посмотрел на «Меру». От учебного макета осталась только общая схема. Рукоять стала уже, два кольца сходились без зазора, а над шарниром появилось гнездо для александрита.

Из столовой донёсся голос Лены:

— Саша! Нужен свидетель!

— Чего?

— Что я велела подать машины в восемь тридцать!

— Я ничего не слышал!

— Уже слышал!

Отец усмехнулся и вернулся к шарниру.

Я постоял между дверью мастерской и коридором. С одной стороны меня ждала «Мера», конкурс и тайна Орлова. С другой — сестра, которая завтра выходила замуж и собиралась победить все хлопоты силой характера.

Ещё неделю назад я боялся, что свадьбу придётся отложить. Сегодня Лена спорила из-за лишних минут, пила ненавистный бульон и командовала целой армией подрядчиков. Пожалуй, это можно было назвать выздоровлением.

Звонок у парадного входа раздался около полуночи.

Штиль первым спустился в вестибюль. Я пошёл следом, ожидая увидеть очередного поставщика, лекаря или человека с забытыми свадебными лентами.

Но за дверью стоял Дядя Костя.

На нём было тёмное пальто, дорогая шляпа и неизменно любезное выражение лица, которое удивительным образом сочеталось с холодным, цепким взглядом. Чуть позади маячил Штрих.

— Константин Филиппович? — удивился я. — Чему обязаны в… такой час?

— Срочностью, Александр Васильевич, — хмуро отозвался авторитет. — У меня есть кое-что для вас и ваших сыщиков.

Дядя Костя вошёл в вестибюль, снял шляпу и по-хозяйски передал пальто лакею. Штрих нерешительно переминался у двери, и я заметил, что в руках он держал металлический кейс.

Охрана смотрела на гостей с явным подозрением, особенно на Штриха и его ношу. Впрочем, Штиль наверняка успел разъяснить им, кем был Константин Филиппович.

— Что в кейсе? — спросил я.

— Никакой магии, никаких бомбов, вы эцсамое, не беспокойтесь, — ответил Штрих. — Чисто бумаги да железки.

— «Бомб», — поправил Дядя Костя.

— Ну да, бомбов точно нет. Вы же сами проверяли.

Штиль принял кейс, всё же провёл над замками детектором и проверил днище. Затем кивнул.

— Прошу в кабинет, — сказал я.

Из столовой донёсся голос Лены. Она всё ещё спорила с распорядителем о времени подачи машин.

— Кто приехал? — крикнула сестра.

— По работе.

— Передай, чтобы на свадьбу пришёл вовремя!

— Слышали? — спросил я. — Моя сестра только что пригласила вас.

Константин Филиппович улыбнулся.

— Вашу сестру слышал весь дом. Рад, что она поправилась. И, разумеется, я польщён приглашением Елены Васильевны.

Мы прошли в малый кабинет. Штиль закрыл дверь и остался внутри. Дядя Костя не возражал. Он вообще редко возражал против разумных мер безопасности — вероятно, потому, что сам прожил благодаря им достаточно долго.

Штрих поставил кейс на стол и ретировался за дверь, где охрана — в этом я был уверен — не сводила с него глаз.

Замки оказались вполне обычными. Ни защитных артефактных контуров, ни самоцветов, ни даже дешёвой сигнальной проволоки. После склада «Арт-экспресса» это почти разочаровывало.

Дядя Костя открыл крышку.

Сверху лежали четыре фотографии. На первой — два продолговатых металлических футляра на верстаке. Один размером с книгу, второй чуть больше сигарной коробки. На боках стояли свежие пломбы без государственного клейма.

Следующий снимок показывал внутреннюю прокладку большого футляра. Мягкая ткань, амортизирующие кольца, овальное углубление в центре…

— Жемчужина, — сказал я. — Перегрина Юсуповых.

— Мой человек пришёл к тому же выводу.

На третьей фотографии лежала круглая капсула из серебристого металла. Внутри виднелось восьмиугольное гнездо с четырьмя зажимами.

— Для неоправленного камня, — продолжил я. — Зажимы удерживают рундист. Здесь предусмотрен внешний экран, но нет постоянного питания.

— Это плохо? — спросил Штиль.

— Для хранения — нет. Для перевозки сильного самоцвета — вполне разумно. Камень изолирован, однако не вступает в контакт с футляром.

Я взял лупу и рассмотрел край снимка. На одном зажиме осталась тёмная царапина. Размер гнезда тоже совпадал.

— Вполне может быть для «Принца Уэльского», — сказал я, стараясь не выдать волнения.

— Может быть? — переспросил Штиль.

— По фотографии я не подтверждаю подлинность камней, которых на фотографии нет.

— Правильный ответ, — одобрил Дядя Костя.

Под снимками лежал прозрачный пакет с двумя тёмно-серыми пластинками. Пломбировочный состав. Рядом — копия сертификата на реставрационное оборудование и маленькое устройство для записи разговоров.

Я поднял взгляд на незваного гостя.

— Константин Филиппович, боюсь, мне нужны подробности. Что это и откуда оно у вас?

Дядя Костя сел в кресло напротив.

— Вчера к одному моему знакомому… скажем так, он широко известен в очень узких кругах… Итак, к нему обратился посредник. Нужен был человек, способный сделать фальшивые документы для двух драгоценностей без регистрации, протокола и лишних вопросов. Вскоре выяснилось, что дело касается одной крупной исторической жемчужины и уникального алмаза.

У меня едва не перехватило дыхание. Неужели вот он, след…

— Такие заказы каждый день не появляются, — спокойно ответил я, уже понимая, к чему клонил авторитет.

— Потому знакомый и сообщил мне, — кивнул Дядя Костя.

— Кто он?

— Специалист. Очень хороший, поверьте мне.

Я откинулся в кресле.

— Если эти сведения уйдут в работу, его личность всё равно придётся раскрыть. Думаю, вы это понимаете.

— Конечно. Всё будет раскрыто в своё время. Сейчас мне нужно было подтвердить догадку, и вы только что это помогли мне.

Посредник, как выяснилось, не показывал человеку Дяди Кости сами ценности. Он принёс лишь футляры и описание. Жемчужина — крупная, грушевидная, старинная, с небольшим повреждением возле отверстия. Бриллиант — овальной огранки и уникального красного оттенка, масса и размеры которого совпадали с «Принцем Уэльским».

— Значит, камень цел, — сказал я. — Если бы его уже повредили или переогранили, описание звучало бы иначе.

— И он где-то в Петербурге, — добавил Дядя Костя. — Но готовят к срочной отправке за границу. Иначе не искали бы местного оценщика в кратчайшие сроки. Полагаю, что-то случилось с их собственным, либо они ему перестали доверять.

Я снова посмотрел на капсулу.

Красный бриллиант находился где-то в столице. Не в Лондоне, не в каком-нибудь Финляндском княжестве, через которое проходило много контрабанды, и не в частной коллекции неизвестного заказчика. Пока ещё здесь.

Дядя Костя усмехнулся, но тут же посерьёзнел.

— Мой человек отказался. Сказал, что по одним описаниям так сразу ничего не подпишет. Но посредника всё же заболтал. Придрался к пломбам, бумаге, капсулам. И выторговал повторную встречу.

Он достал из кейса лист.

Я прочитал название фирмы — реставрационная мастерская «Северная палитра». Адрес на Васильевском острове. Время встречи — послезавтра, восемь вечера.

— Почему ваш человек не пошёл к властям сам?

— Потому что последние пятнадцать лет занимался оценкой вещей, владельцы которых не любят излишнего внимания государства. Однако даже в наших кругах есть понятия чести и, если угодно, патриотизма. Он понял, что именно попытаются вывезти. И пошёл с этим ко мне.

Дядя Костя сложил руки на набалдашнике трости. Раньше трости у него не было. Она появилась скорее для солидности, чем по необходимости, но сегодня Константин Филиппович держался за неё чуть крепче обычного.

— Почему вы вообще вмешались? — спросил я. — Не из любви же к музейным описям.

— Не из любви.

Он бросил взгляд на фотографии.

— Чёрный рынок существует потому, что соблюдает собственные правила. Можно продать камень без клейма. Можно купить работу мастера, который не желает платить Гильдии. Можно даже не спрашивать, откуда у наследника взялась бабушкина брошь. Но есть вещи, к которым разумный человек не прикасается.

— Императорские ценности?

— Массовое убийство. Дети, женщины, случайные служащие. После такого товар перестаёт быть просто краденым. Он становится ядом. Один дурак возьмётся оценить, второй спрятать, третий перевезти — и через неделю государство вычистит Апрашку до фундамента. Вместе с виновными и теми, кто просто стоял рядом.

— Значит, защищаете своё дело.

— Разумеется. Я никогда не выдавал себя за святого. Но, не буду лукавить, мне тошно от одной мысли, что такие редкости окажутся в кармане у какого-нибудь Ротшильда.

Вот это было похоже на Дядю Костю. Помощь с расчётом оставалась помощью, особенно когда расчёт не скрывали. Но и своеобразную гордость за отечественную артефакторику я в нём тоже давно заметил.

— И Фаберже мне не чужие, — добавил он. — С вами интересно работать. Не хотелось бы терять полезного знакомого из-за какого-то залётного психопата.

— Очень тронут, — отозвался я.

— Не стоит.

— Я вынужден сообщить о вашей находке Особой канцелярии, — сказал я, внимательно наблюдая за реакцией авторитета. К моему удивлению, Дядя Костя и бровью не повёл.

— Звоните сразу Крылову. Будет приятно повидать старого знакомого.

Штиль едва не поперхнулся, а я, сдержав улыбку, набрал номер особиста.

Полковник ответил после первого гудка. Выслушал меня, уточнил, где находится кейс, и приказал ничего больше не трогать.

— Буду через двадцать минут, — сказал он и повесил трубку.

Крылов прибыл через двадцать одну минуту.

Его пропустили после проверки документов. Полковник вошёл в кабинет без свиты, увидел Дядю Костю и остановился.

— Константин Филиппович.

— Павел Сергеевич.

Они, к моему удивлению, пожали друг другу руки.

Не познакомились. Не представились. Просто обменялись взглядами двух людей, которые давно знали, где у другого спрятаны неудобные вопросы.

Я посмотрел на одного, затем на второго.

— Вы, как я понимаю, и правда хорошо знакомы.

— Петербург — небольшой город, — ответил Крылов.

— Особенно если знать половину его преступников, — добавил Дядя Костя.

— Я знаю гораздо больше половины.

— Не льстите себе.

— Гордыня — смертный грех, Константин Филиппович, — спокойно ответил Крылов. — Но именно на ней погорели многие ваши коллеги.

Я с некоторой долей удовольствия наблюдал за этой пикировкой. Но между этими двоими чувствовалось глубокое уважение, если не сказать, почтение. Ещё никогда два противоположных мира не сталкивались у меня на глазах.

— Давно дружите? — спросил я.

— Достаточно, — сказал Крылов.

— Я однажды помог Особой канцелярии найти партию оружия, — пояснил Дядя Костя. — Они однажды помогли мне не оказаться рядом с этой партией в момент задержания. Это было очень давно, почти что в прошлой жизни.

— Вы отсутствовали там по собственной предусмотрительности, — сухо возразил полковник.

— Вот видите. Воспоминания могут отличаться. Столько лет прошло…

Крылов не улыбнулся, но взгляд у него стал чуть менее холодным.

— Показывайте, что у вас.

Он надел перчатки и изучил содержимое кейса. Фотографии осмотрел под лампой. Образцы пломб взял пинцетом и убрал в отдельные пакеты. Сертификат просмотрел на свет, затем включил запись.

Из динамика донёсся глухой мужской голос.

«Вам нужно лишь подтвердить в документах массу, размеры, природное происхождение. Всё».

Другой голос — пожилой и раздражённый — спросил:

«А жемчужина?»

«Повреждение у отверстия должно совпасть с описанием».

«Документы дрянь. С такой бумагой вас задержат на первом посту».

Посредник выругался. Затем назвал «Северную палитру» и время повторной встречи.

Крылов остановил запись.

— Ваш оценщик доступен для допроса? — спросил он у авторитета.

— Приедет, когда вы гарантируете ему безопасность.

— Безопасность — да. Что до неприкосновенности — то в этом деле он будет проходить как свидетель.

Полковник закрыл кейс.

— Материалы я забираю. С вами свяжутся утром. До тех пор ничего не предпринимать. Будем готовить встречу.

Дядя Костя поднялся.

— Тогда свой гражданский долг я выполнил и могу быть свободен, полагаю?

— Нам понадобятся фамилии, адреса и полный исходный файл записи.

— Всё будет у вас через час.

Дядя Костя надел перчатки, попрощался и вышел. Уже из вестибюля донёсся голос Штриха:

— Ну чего, шеф, нас не арестовывают?

— Тебя — пока нет. Но продолжай стараться.

Хлопнула входная дверь.

Крылов передал кейс ожидавшему в коридоре сотруднику и приказал немедленно проверить бумагу, пломбировочный состав, автомобиль и «Северную палитру».

— А мне что делать? — спросил я.

— Спать, Александр Васильевич.

— Очень содержательная инструкция.

— Утром вы мне понадобитесь. Так что оставайтесь на связи. Хорошей ночи.

Крылов сдержал обещание — в без пяти девять я вошёл в здание Особой канцелярии.

Поспать много всё равно не удалось — в голову постоянно лезли мысли то о «Мере», то о Лене и её свадьбе, то о сведениях Дяди Кости. Но даже когда мне удалось сомкнуть глаза, мозг не оставлял меня в покое — снилось, как Фома заявился на церемонию венчания Лены и Дениса, а Марья Ивановна пыталась отходить его поварёшкой…

Иными словами, даже во сне не дали нормально отдохнуть.

Марья Ивановна, дай бог ей здоровья, снабдила меня термосом с кофе, который я выпил весь по дороге к особистам.

Крылов ждал в своём кабинете. На столе стоял казённый кофейник, но больше в меня бы просто не влезло.

— Благодарю, но откажусь, — сказал я.

Полковник подвинул ко мне папку.

На первой странице лежало заключение по пломбировочному составу: серые пластины и остатки на футлярах со склада «Арт-экспресса» изготовили из одной смеси.

— Воск, графит и серебряная пыль, — сказал Крылов. — Пропорции совпадают. В обоих образцах нашли следы медного порошка. Смесь готовили в одной ёмкости. Происхождение фотографий это подтверждает.

Следующим шло заключение по сертификату.

Подделку напечатали на бумаге из той же партии, что и чистые бланки со склада. Совпадали волокна и тонкая серая полоса у края листа.

— Неисправный ролик печатной машины, — пояснил Крылов. — Все бланки прошли через один аппарат.

— Значит, «Северная палитра» связана со складом.

— Значит, сертификат изготовлен там же, где документы со склада. Сама мастерская пока может оказаться прикрытием, жертвой или просто удобным местом встречи.

— Вы неисправимы.

— Благодаря этому я всё ещё на своей должности, — отрезал Крылов.

На последнем листе обозначился и автомобиль. Машина принадлежала обществу «Балтийские реставрационные перевозки». Название я уже видел — в материалах Веригина.

Фирма получала временные пропуска к служебным воротам Михайловского дворца и должна была вывозить оборудование после выставки.

— Наконец-то хороший след, — сказал я.

— Хорошее направление для наблюдения, — поправил Крылов. — Следом он станет, когда установим, что перевозили.

— Информация Дяди Кости подтвердилась полностью.

— Пока подтвердилось то, что можно проверить.

Полковник собрал бумаги в ровную стопку.

— Ночью мы поставили под наблюдение мастерскую, транспортное общество и автомобиль. Водитель сменился дважды. Оба человека раньше работали на «Арт-экспресс».

Сеть не распалась после склада. Просто сжалась и сменила вывески.

— Вы их задержите?

— Пока нет. Если возьмём водителей, получим двух исполнителей и пустую машину. Если проследим маршрут — груз и координатора.

Крылов достал ещё одну фотографию.

На снимке мужчина в тёмном пальто выходил из задней двери «Северной палитры». Лицо было видно плохо, зато осанку и узкие плечи я узнал.

— Каминский, — сказал я.

— Илья Олегович Каминский, делопроизводитель Дома «Орлов и сыновья». Прибыл в семь двадцать утра. Пробыл внутри одиннадцать минут. Вошёл с папкой, вышел без неё.

Я вспомнил вчерашний разговор с Павлом. Девять лет службы. Почти что член семьи…

— Вы проследили за ним?

— До мастерской Орловых. Других остановок он не делал.

— Это уже не совпадение.

— Это факт посещения конторы. Его смысл ещё предстоит установить.

— Он мог передать документы по приказу Орлова.

— Мог. А мог действовать самостоятельно. Мог не знать, кому передаёт папку. Пока верны все три версии.

Крылов убрал фотографию обратно.

— Теперь инструкции для вас лично, Александр Васильевич. Первое: с Каминским, Орловым и Павлом эту тему не обсуждать. Даже намёком.

— Второе?

— Константину Филипповичу не звонить. Его оценщик даст показания сегодня днём. Мы готовим повторную встречу. Если повезёт, проведём задержание.

Я уже собирался вы сказаться, но Крылов поднял руку и остановил меня.

— Повторная встреча назначена на послезавтра. До неё мы установим всех посетителей «Северной палитры», проверим транспортное общество и проследим за Каминским. Если груз начнут перемещать раньше, операция начнётся без предупреждения.

— А я должен ждать звонка, — вздохнул я.

— Именно. Никакой самодеятельности, Александр Васильевич. Если ваш красный бриллиант и правда всё ещё в Петербурге, мы его достанем.

Крылов поднялся, давая понять, что разговор закончен.

— Возвращайтесь в мастерскую. У вас конкурс, семья и свадьба. Занимайтесь ими.

Я пожал особисту руку и направился к двери.

На улице шёл снег. Петербург жил обычной жизнью: звенели трамваи, открывались магазины, дворники расчищали тротуары. Где-то среди этих улиц лежали две капсулы, ради которых уже погибло столько людей.

Впрочем, Особая канцелярия теперь знала, в какую дверь стучаться.

Крылов позвонил через два дня, в половине шестого вечера, когда я уже было решил, что не понадоблюсь ему, и заперся в мастерской.

— Александр Васильевич, встреча состоялась, — сообщил полковник. — Посредник принёс транспортные документы и согласился показать одну из капсул. Наш человек подтвердил, что футляр соответствует фотографиям.

— А содержимое?

— Не показали. Но груз начали перемещать раньше оговорённого срока. Машина уже вышла из «Северной палитры».

Я отложил пинцет. На рабочем столе лежало внутреннее кольцо «Меры» с установленными золотыми каналами. До проверки оставалось четыре соединения и примерно час спокойной работы.

Но спокойная работа снова проиграла преступникам.

— За вами уже выехала машина, будьте готовы через двадцать минут. Возьмите инструменты для первичной экспертизы.

Он отключился, а я, вздохнув, убрал телефон в карман.

Василий поднял голову от чертежа.

— Крылов звонил?

— Да. Появился груз, который нужно опознать. На этот раз может быть что-то стоящее.

Отец посмотрел на разобранную «Меру», затем на меня.

— Езжай. Здесь закончу сам.

— Шарнир нужно проверить под нагрузкой.

— Не волнуйся, я справлюсь. Иди уже. Только постарайся вернуться не так поздно — завтра у нас день проверки, нужно начать с раннего утра.

Он произнёс это без раздражения, но я всё равно почувствовал себя подмастерьем, который бросил работу в середине пайки.

— Это как получится, но задерживаться я там точно не собираюсь, — честно признался я.

Как выяснилось, этот вечер Крылов проводил не в своём кабинете, а на выезде.

Оперативный пункт разместили не в здании Особой канцелярии, а в казармах Императорской гвардии возле Обводного канала.

Меня провели в комнату с большой картой Петербурга на стене. По улицам тянулись цветные линии, возле транспортных узлов стояли флажки. На трёх столах за ноутбуками работали офицеры. Я мельком взглянул на экраны и не понял ничего — видимо, какие-то особые программы. Ещё двое сотрудников принимали сообщения по закрытой радиосвязи и отмечали время в электронных журналах.

Возле карты стояли Крылов и… Ковалёв.

Глава Гильдии артефакторов выглядел так, словно его выдернули из спальни, где он уже вот-вот собирался отойти ко сну. Для сна, впрочем, было рано, и я подумал, что сегодня он просто скверно себя чувствовал.

— Наконец-то, — сказал Ковалёв, обменявшись со мной рукопожатиями. — Теперь нас двое, и полковнику будет сложнее возразить, что мы здесь исключительно для украшения комнаты.

— Вы здесь для проведения экспертизы, — отозвался Крылов. — При всём уважении, понадобься мне украшение, я бы обратился к нашим курсанткам. Однако я благодарю вас за помощь и надеюсь, что ваше время не будет потрачено зря.

Ковалёв укоризненно покачал головой, но возражать не стал.

На столе лежали схемы, фотографии машин и копии накладных. Крылов указал на карту.

— После перекрытия границ ценности разделили как минимум между четырьмя тайниками. Склад «Арт-экспресса» был резервным. «Северная палитра» готовила документы. Основной сборочный пункт находится здесь, на грузовом дворе у Варшавской линии.

— Уверены? — спросил я.

— Не до конца. Поэтому наблюдаем, а не штурмуем.

Он показал четыре адреса.

Первый дал Веригин. Второй назвал один из задержанных на складе. Третий обнаружили в журнале транспортного общества. К четвёртому ночью привёл автомобиль посредника.

— Все машины хотя бы раз появлялись у грузового двора, — продолжил Крылов. — Там есть закрытые ангары, железнодорожная ветка и некая фирма, перевозящая реставрационное оборудование. Удобное место, чтобы спрятать небольшой ценный груз среди десятков обычных ящиков.

На отдельном листе значились названия шести фирм. Три, как выяснило ведомство, существовали только на бумаге. Две занимались перевозками. Последняя действительно ремонтировала промышленные измерительные приборы.

— Под их документами и повезут? — спросил Ковалёв.

— Вероятно. Сертификат из кейса оформлен на измерительный комплекс для проверки мостовых конструкций.

— Большая коробка, сложное устройство, десятки деталей, — сказал я. — Хорошее прикрытие. Никто не удивится отдельному защитному футляру внутри.

Крылов кивнул.

— Для этого вы оба и понадобитесь. Если возьмём груз, силовые группы сначала проверят помещение и внешние контуры. После зачистки, когда мы убедимся в безопасности, вы войдёте, определите настоящие приборы, тайники и возможные ловушки.

— После зачистки, — повторил Ковалёв. — Это хорошо.

— Словом, ничего нового. В прошлый раз Александр Васильевич присутствовал на подобной операции.

— И сидел в машине, — напомнил я.

— Сегодня посидите ещё раз.

Он говорил так, будто предлагал редкую привилегию.

Нас проводили во внутренний двор. Там стоял неприметный серый фургон без гербов и ведомственных знаков. Внутри разместились экраны, радиостанции и два ряда кресел. Перед каждым монитором сидел сотрудник в наушниках.

Ковалёв осмотрел тесный салон.

— Могли бы поставить хотя бы чайник.

— Есть термос, — сказал молодой связист.

— Теперь я спокоен за своё будущее.

Мы сели у задней стены. На первом экране появилась «Северная палитра». На втором — двор транспортного общества. Третий показывал грузовые ворота у Варшавской линии.

Операция началась без нас и, судя по лицам сотрудников, вполне могла без нас закончиться. Если честно, я и сам был рад не вмешиваться.

В шесть двадцать из ворот «Северной палитры» выехал белый фургон.

Он прошёл три квартала, остановился под железнодорожным мостом и через минуту продолжил путь уже с другим номером.

— Смена подтверждена, — доложил наблюдатель. — Машину ведёт вторая группа.

На экране фургон свернул к набережной и демонстративно проехал под двумя городскими камерами.

— Хотят, чтобы его увидели? — предположил я.

— Или знают, где стоят камеры, — заметил Ковалёв.

Через десять минут из того же двора вышла вторая машина. Такая же модель, тот же белый кузов, даже грязь на задних дверях нанесена похожими полосами.

Потом появилась третья.

— Развлекаются, — пробормотал сотрудник в наушниках.

Первый фургон отправился к Финляндскому вокзалу. Второй несколько раз менял направление, объехал центр и остановился у закрытого склада. Третий взял курс к Варшавской линии.

Крылов следил за докладами из соседнего автомобиля.

— Не сближаться, — приказал он по связи. — Держать дистанцию, но из вида не терять.

В семь десять к игре присоединились ещё три одинаковые машины. Две вышли с грузового двора, одна — из гаража транспортного общества.

А меня охватил мандраж предвкушения. Не станут негодяи так возиться ради какой-то безделушки. На кону было и правда что-то стоящее!

Номера менялись. Фургоны заезжали под навесы, выходили с других ворот, дважды менялись местами, словно старались запутать возможную слежку.

Если смотреть на отдельную машину, понять ничего было нельзя. Поэтому Крылов смотрел на всё сразу.

На карте появлялись новые линии.

— Первый прошёл городской весовой пост, — сообщил сотрудник. — Масса две тонны сто сорок килограммов.

— При выезде из мастерской было две сто восемьдесят, — ответил аналитик.

— Сорок килограммов сняли под мостом, — сказал я.

— Или весы дают погрешность, — возразил Ковалёв.

— На сорок килограммов?

— Государственные весы способны и не на такое.

Крылов услышал нас по внутренней связи.

— Пост проверен утром. Погрешность меньше трёх килограммов.

Значит, первый фургон успел разгрузиться. Приманка?

Второй автомобиль выехал пустым — это подтвердили накладные и высота кузова над колёсами. Третий весил почти три с половиной тонны и вёз ещё один измерительный комплекс.

Четвёртый фургон трижды поменял маршрут, но ни разу не приближался к грузовому двору. Пятый возил, казалось, пустой контейнер между двумя складами.

Оставался шестой.

Он двигался скучно. Выехал из транспортного общества, остановился у заправочной станции, затем направился прямо к Варшавской линии. Номер не менял. Камер не избегал.

— Слишком просто, — сказал я.

— Поэтому и интересно, — ответил Крылов.

На руках у водителя имелась накладная на отремонтированный измерительный прибор массой тысяча восемьсот килограммов. На весовом посту фургон показал на сто двадцать шесть килограммов больше.

— Топливо? — спросил Ковалёв.

— Полный бак учтён в исходной массе, — сказал аналитик.

Агент на грузовом дворе сообщил, что именно шестую машину пропустили внутрь без осмотра. Через пять минут туда же въехал чёрный легковой автомобиль, сопровождавший ночью посредника Дяди Кости.

Совпали масса, документы, время и сопровождение.

Никакой магии. Всего лишь несколько скучных цифр, правильный человек у ворот и полковник, который не торопился выбирать красивую версию.

— Основная — шестая, — решил Крылов. — Остальные продолжать вести. Группам у грузового двора приготовиться.

На грузовом дворе было четыре ангара.

Шестой фургон остановился возле третьего. Из кузова выгрузили большой деревянный ящик и повезли внутрь на электрической тележке. Чёрный автомобиль остался у ворот.

Наблюдатель на соседней крыше передал: внутри ангара семь человек, у двоих оружие. Один — явно маг не ниже пятого ранга. Возле северной стены установлен активный защитный контур.

— Начинаем, — приказал Крылов.

Изображение на экранах ожило.

Две группы вошли через ворота и служебную дверь одновременно. Первый боец поднял серебряный стихийный щит. Второй погасил сигнализацию направленным импульсом. Снаружи боевой маг перекрыл выезд каменными упорами.

— Особая канцелярия! Оружие на пол!

В ответ раздались выстрелы.

Ковалёв подался вперёд. Я остался на месте — от того, насколько внимательно я буду наблюдать за происходящим, исход дела не изменится. Бойцы своё дело знали и делали его хорошо.

Вооружённый мужчина спрятался за погрузчиком и выпустил огненный заряд. Щит принял удар. Водяной жгут сбил его с ног, а воздушная волна отбросила пистолет под стеллаж.

Второй попытался уйти через северную дверь. Там его уже ждала наружная группа.

Маг у стены активировал защитный контур. По полу вспыхнули золотые линии, вокруг ящика поднялась мутная полусфера.

— Не ломать! — приказал командир. — Изолировать питание.

Боец накрыл ближайший узел серебряной пластиной. Полусфера задрожала, но удержалась. Второй сотрудник разорвал золотой канал возле накопителя. Защита погасла.

Через четыре минуты всё закончилось.

— Ангар взят. Семеро задержаны. Один ранен, состояние стабильное. Помещение проверяем.

Крылов повернулся к нам.

— Ждём разрешения группы, и далее — ваш выход.

Ковалёв вздохнул.

— Ну хотя бы теперь я смогу объяснить супруге, что ужин в честь нашей двадцать восьмой годовщины пришлось отменить по очень веской причине…

Через десять минут ещё один канал связи ожил, Ковалёв выслушал доклад и обернулся к нам:

— Прошу, господа эксперты. Если чутьё меня не подводит, сегодня нас ожидает запоздалый рождественский подарок.

Подхватив саквояжи с инструментами, мы выбрались из фургона на мороз. В просторном дворе было светло как днём. Яркие лучи прожекторов разрезали тьму и высвечивали пятна старой краской кирпичной кладки. Весь недавно выпавший снег был почти вытоптан десятками ботинок.

— Сюда, господа, — сориентировал нас офицер.

Мы вошли в распахнутые ворота ангара и остановились, осматриваясь.

В ангаре пахло машинным маслом, мокрой древесиной и озоном — следы недавнего боя магов. Задержанных уже увели. Криминалисты размечали проходы, фотографировали оружие и собирали документы. Мы с Ковалёвым двигались только по указанной дорожке.

Большой ящик стоял в центре. Государственный артефактор проверил внешнюю защиту и кивнул.

— Ловушек нет. Пломба обычная.

Ковалёв внимательно осмотрел его внешне, затем перепроверил возможные артефактные соединения на предмет ловушек и лишь затем аккуратно вскрыл крепления.

Под крышкой находился промышленный измерительный комплекс: кабели, датчики, тяжёлый латунный корпус и панель со шкалами.

— Настоящий, полагаю, — сказал глава Гильдии.

По документам прибор после ремонта должен был весить меньше. При помощи криминалистов мы сняли боковую панель. За блоком питания обнаружилась стальная перегородка.

— Зуб даю, её здесь по проекту быть не должно, — задумчиво проговорил я.

Крепёж выглядел заводским, но винты закрутили недавно. На шлицах сохранились свежие следы инструмента.

Ковалёв выкрутил первый винт.

— Редкий случай, когда преступники могли бы сэкономить нам время и использовать плохую отвёртку. Кстати, Александр Васильевич, не подскажете, где в ночи я смогу приобрести какое-нибудь достойное утешение для жены? Если вернусь с пустыми руками, боюсь, Гильдии придётся выбирать нового главу.

Я удивлённо вскинул брови.

— Неужели вы забыли о подарке?

— Разумеется, нет. Но подарок я бы подарил в любом случае, — он бережно похлопал себя по карману. — Сам сделал кулон с миниатюрами портретов наших детей. А сейчас мне нужно… Немцы называют это кормом для дракона. Некий дар, который я должен принести, чтобы задобрить благоверную.

Я с трудом сохранил серьёзное выражение лица. Ковалёв, бессменный председатель Гильдии артефакторов на протяжении многих лет, человек, перед которым трепетали даже иные Грандмастера — и так трясся перед разозлённой супругой? Впрочем, нельзя недооценивать женский гнев…

— Я знаю одну славную цветочную лавку на Садовой, — припомнил я, помогая откручивать крепёж. — Они работают круглосуточно. А через дорогу находится винотека с хорошей коллекцией винтажа.

— Надеюсь, этого хватит, — вздохнул Ковалёв, снимая последний элемент.

За перегородкой обнаружился вполне обычный амортизированный футляр. Никакой магии. Только плотная ткань, резиновые вставки и два механических замка.

Криминалист сфотографировал его на месте. Затем футляр перенесли на чистый стол.

Я открыл крышку, снова проверив на ловушки и каналы.

На тёмном бархате лежала крупная грушевидная жемчужина.

Я видел её на выставке и хорошо помнил тёплый белый блеск, вытянутую форму и крошечную неровность возле отверстия. Теперь эта неровность стала главным признаком подлинности.

— Она, — сказал я. — Предварительно, это «Перегрина». Окончательное заключение даст лаборатория.

Ковалёв посмотрел через лупу.

— Повреждений не вижу. Поверхность не травили, отверстие не расширяли. Я хорошо помню этот экземпляр.

Итак, Юсуповы получат свою реликвию назад. Жемчужину тут же поместили в отдельный футляр и опечатали.

Внутри прибора нашли ещё три тайника. В одном лежали два старинных браслета. Во втором — россыпь неоправленных камней в пакетах. В третьем — золотая табакерка с эмалью, числившаяся в музейной описи.

Красного бриллианта снова не было.

Мы проверили корпус дважды. Сняли панель, осмотрели кабельные каналы, просветили латунное основание. Пусто.

— Его здесь нет, Александр Васильевич, — сказал Ковалёв. — К сожалению.

— Возможно, он в одной из остальных машин.

Крылов оторвался от телефона и посмотрел на меня.

— Тоже нет. Но есть зацепка, мне только что передали информацию. Один из задержанных раскололся.

— Ну же, не томите! — почти рявкнул я.

— Частный аэродром под Выборгом. Формально закрыт на зиму, но порой работает по запросу. Ваш алмаз переправят этим бортом. И нам нужно спешить. Самолёт должен вылететь через три часа.

До аэродрома оставалось километров двадцать, когда нас остановил гвардейский патруль.

Броневик перегородил шоссе, по обе стороны дороги в снегу стояли бойцы. Старший проверил номера, заглянул в салон и козырнул Крылову.

— Дальше территория Финляндского княжества. Представитель финляндской жандармерии ждёт у командного пункта. Все дороги перекрыты, северная группа заняла развилку, южная вышла к аэродрому.

— Связь?

— Пока есть. На самом аэродроме обеспечили помехи.

Крылов велел водителю продолжать.

Я посмотрел на часы. Два часа съели дорога, сбор группы и согласование совместной операции. Финляндское княжество входило в состав Империи, но жило по собственным законам, со своей полицией, судами и даже парламентом.

Особая канцелярия могла преследовать похитителей императорских ценностей и здесь, однако местные власти должны были официально допустить её людей к операции. Впрочем, как выяснилось, государственная машина умела двигаться быстро, когда требовалось.

Напротив меня сидел Ковалёв. На его пальто темнело пятно машинного масла, оставшееся после грузового двора. Домой он так и не попал. Цветы и вино для супруги тоже не купил.

— Двадцать восьмая годовщина, — напомнил я. — Дата, конечно, не круглая, но всё равно жаль, что так совпало.

— Если мы опоздаем, Александр Васильевич, до двадцать девятой могу не дожить, — мрачно отозвался глава Гильдии.

Но шутки вскоре закончились.

За окнами тянулся чёрный лес. Снег в свете фар летел прямо навстречу, словно водитель разгонял машину против метели. Впереди показались два красных огня, затем прожектор полоснул по низким облакам.

Аэродром находился за лесом. Частная полоса, два ангара, диспетчерская башня и несколько хозяйственных строений. За сетчатым ограждением горели фонари, возле дальнего ангара двигались люди, а на полосе стоял небольшой двухмоторный самолёт.

— Начали прогрев, — сообщил связист. — Если груз уже на борту, у нас меньше десяти минут.

Наша машина свернула с шоссе и остановилась в лесу. До ограждения оставалось около трёхсот метров. Гвардейцы уже развернули командный пункт прямо среди сосен: откуда-то взялись два броневика, санитарная машина, связной фургон… На капоте лежал ноутбук со схемой аэродрома. Рядом с ним стоял капитан финляндской жандармерии в серой шинели. Его люди перекрывали гражданские дороги и держали внешнее кольцо, внутренним командовал Крылов.

Командир группы быстро докладывал:

— Восемнадцать человек на территории. Не меньше пяти магов. Двое у самолёта, один в диспетчерской, ещё двое держат ангары. Есть автоматическое оружие. Северная группа готова. Южная на позиции. Полосу перекрыть не успели — нас заметили.

Со стороны аэродрома взвыла сирена.

— Похоже на то, — проворчал Ковалёв.

Крылов ткнул пальцем в схему.

— Основная группа входит через служебные ворота. Северная берёт диспетчерскую. Южная режет путь к шоссе. Самолёт не повреждать, пока не установим местонахождение груза. Экипаж брать живым.

Первые бойцы вышли из леса цепью. Над ними развернулся широкий серебристый щит. Он скрыл людей, но не движение: снег под сапогами всё равно поднимался белыми облаками.

У ворот вспыхнул прожектор. Со стороны диспетчерской ударили первыми.

Синий разряд прошёл над полосой и врезался в щит. Серебристая поверхность прогнулась, рассыпая искры. Второй удар пришёлся ниже. Снег перед бойцами взорвался вместе с мёрзлой землёй.

Бойцы не остановились.

Маги северной группы ответила воздушным тараном. Стёкла диспетчерской вылетели наружу. Почти одновременно служебные ворота сорвало с петель, и броневик протаранил проезд.

— Пошли, — приказал Крылов в микрофон.

Бой начался сразу в трёх местах.

Я видел его обрывками: золотая сеть над ангаром, фигуры между складами, огненный вал поперёк дороги. Связисты говорили одновременно. Крылов выхватывал из голосов главное и перебрасывал людей туда, где защита начинала прогибаться.

— Первый ангар чист.

— Двое уходят к топливным ёмкостям.

— Не дать поджечь!

— Самолёт начал движение!

Я повернулся к полосе.

Крылатая машина медленно катилась от ангара. Посадочные огни зажглись один за другим. Возле открытой боковой двери ещё стоял грузовой автомобиль. Двое мужчин тащили к самолёту небольшой контейнер, третий прикрывал их магическим щитом.

Они не успевали закончить погрузку и, видимо, решили взлетать без неё.

Один из грузчиков бросил контейнер в снег и запрыгнул внутрь. Второй захлопнул дверь. Самолёт прибавил скорость.

— Южной группе перекрыть полосу! — приказал Крылов.

Из-за ангара выскочил гвардейский автомобиль. Он шёл наперерез, но расстояние было слишком большим.

Маг возле диспетчерской поднял обе руки. По земле побежала огненная полоса. Она ударила в автомобиль, отбросила его к ограждению и опрокинула набок.

Самолёт вырулил на прямую.

— Заслон! — рявкнул Крылов.

Боевой маг у ворот опустился на колено и ударил ладонью по земле. Полоса дрогнула. Перед самолётом начал подниматься широкий каменный гребень.

С диспетчерской пришёл ещё один разряд. Маг дёрнулся и упал. Гребень застыл, не достигнув и полуметра.

Самолёт продолжал разгон.

Крылов выругался, передал планшет офицеру и выбрался из-за броневика.

— Павел Сергеевич! — окликнул его Ковалёв.

— Оставайтесь здесь!

Полковник побежал к ограждению. Два сотрудника двинулись за ним.

Я видел, что они не успеют. Даже если Крылов доберётся до полосы, останавливать многотонную машину в одиночку вряд ли сможет даже Грандмастер.

Воздух над самолётом задрожал.

Ковалёв встал рядом со мной и вытянул руку. На его пальце вспыхнул перстень с тёмным изумрудом.

— Даже не думайте, — предупредил я.

— Поздно.

Он сжал кулак.

Асфальт перед самолётом пошёл волной. Не стеной — Ковалёв понимал, что лобовой удар убьёт экипаж. Полоса просела под левой стойкой шасси и поднялась под правой. Самолёт качнуло. Одно крыло опасно приблизилось к земле.

Пилот сбросил тягу.

Колёса завизжали. Машину развернуло поперёк полосы, протащило несколько десятков метров и остановило в снежном валу.

Ковалёв тяжело выдохнул и опёрся ладонью о броню.

— Иногда приходится заниматься дорожными работами…

Ответить я не успел. Из леса справа по нам ударил огонь.

Защитный контур командного пункта вспыхнул и лопнул. Первый заряд ушёл вверх, второй врезался в санитарную машину. Боковую дверь смяло. Связисты попадали на снег.

К аэродрому вёл ещё один выезд, которого не было на схеме. По нему прорвались трое: водитель грузовика и два мага. Один шёл впереди, укрывая остальных щитом. Второй на бегу собирал новое плетение.

Техническую группу всё-таки пригласили в бой. Правда, приглашение оформили без соблюдения протокола.

— За броню! — крикнул я.

Ковалёв не успевал восстановить силы после полосы. Я толкнул его за броневик и поднял собственный щит.

Удар пришёлся сбоку.

Меня протащило по снегу. В левом плече что-то хрустнуло, перед глазами стало бело. Щит удержался, хотя два внешних слоя выгорели сразу.

Второй маг изменил плетение. Вместо огня к нам пошли три тонких воздушных лезвия.

Я опустил щит под углом. Первое лезвие ушло в землю. Второе срезало зеркало броневика. Третье пробило защиту и распороло рукав пальто.

Рука осталась на месте. Уже неплохо.

Ковалёв приподнялся из-за колеса.

— Справа!

Я увидел накопитель на поясе переднего мага. Серебряная коробка, золотые контакты, крупный гранат в центре. Хорошая работа. Только крепление верхнего канала мастер вынес наружу, чтобы облегчить ремонт.

Ремонтировать устройство сегодня никто не собирался.

Я ударил узким импульсом точно в контакт.

Золото расплавилось. Накопитель захлебнулся собственной энергией, щит погас. Ковалёв тут же вскинул руку. Снежный наст под ногами нападавших превратился в лёд.

Первый маг упал. Второй удержался и всё-таки выпустил заряд.

Крылов возник сбоку раньше, чем я успел поставить новый щит. Его воздушный клинок рассёк плетение, а короткий удар швырнул мага в кузов грузовика. Тот ударился спиной о металл и сполз на землю.

Водитель потянулся за пистолетом.

— Не стоит, — посоветовал Крылов.

Водитель посмотрел на воздушный клинок у своего горла и поднял руки.

На аэродроме ещё стреляли, но исход боя уже определился. Северная группа взяла диспетчерскую. Возле самолёта гвардейцы вытаскивали людей из салона. Последний вражеский маг заперся в ангаре и попытался что-то поджечь. Внутри громыхнул взрыв, из окон выбросило чёрный дым.

Через минуту по связи сообщили:

— Завершено. Двенадцать задержанных. Четверо ранены. Трое противников погибли. Наших двое тяжёлых, угрозы жизни нет. Пожар в диспетчерской локализован.

Крылов убрал клинок и покосился на нас с Ковалёвым.

— Я приказывал вам оставаться в укрытии.

— Мы и остались, — сказал Ковалёв. — Просто… вмешались дистанционно.

Полковник посмотрел на развороченную санитарную машину, затем на мой рукав.

— Вы ранены?

Я пошевелил пальцами.

— Не смертельно.

— Тогда сначала к лекарю.

— Нет. Сначала обыск, — возразил я. — В конце концов, я пролил за него кровь.

Крылов хотел ответить, но передумал. Вероятно, понял, что спор займёт больше времени, чем осмотр.

Контейнер нашли в снегу возле полосы. Красный металлический ящик размером с небольшой чемодан выглядел совершенно невинно. Один замок, две ручки, клеймо реставрационной фирмы.

Государственный артефактор успел проверить его до нас.

— Активный контур под внешней оболочкой. Серебряный экран мешает увидеть структуру. Перемещать не советую.

Мы опустились рядом на складные подставки. Фельдшер туго забинтовал мне плечо и запретил двигать рукой. Я пообещал. Он не поверил, но ушёл к тем, кто нуждался в нём больше.

Ковалёв провёл ладонью вдоль крышки.

— Четыре источника по углам.

— Конфликтующие?

— Похоже на то.

Я приложил к серебру тонкую диагностическую пластину. Через экран проступили слабые золотые линии. Они шли от замка к четырём камням и сходились в центре, под ручкой.

— Откроем крышку — замкнём общий канал, — сказал я.

— Если сперва снять один камень?

— Остальные потеряют равновесие. Видимо, на то и расчёт в ловушке.

Ковалёв помолчал.

— Тогда разрываем золото у замка.

— Под экраном стоит усилитель. Видите утолщение?

Он сменил угол пластины. В глубине тускло блеснула платина.

— Вижу. Разорвём канал — и усилитель примет это за вскрытие.

Конструктор ловушки не стремился убить вора. Ему требовалось уничтожить содержимое. Четыре камня должны были одновременно дать жар, холод, давление и воздушный удар. Содержимое разорвало бы перепадом температуры, а затем растёрло между двумя импульсами.

Работа грубая, но надёжная.

— Нужно снять платину, не трогая золото, — сказал я. — Она под серебряным экраном, придётся просверлить.

Ковалёв посмотрел на меня так, будто я предложил сверлить императорскую корону.

— Малейшая стружка коснётся канала.

— Не коснётся. Здесь прокладка.

В месте соединения металлов была допущена ошибка. Серебряную пластину положили поверх золотого канала, но между ней и платиновым узлом оставили слюдяную прокладку. Вероятно, сборщик опасался случайного замыкания. И правильно делал. Но нам его осторожность оказалась полезнее, чем заказчику.

Ковалёв ещё раз проверил толщину.

Работать одной рукой было неудобно. Ковалёв удерживал направляющую, я медленно вращал тончайший бор. Серебро снималось светлой пылью. До золота оставалась толщина листа бумаги.

Камень в левом углу вспыхнул.

— Стойте, — сказал Ковалёв.

Я замер. По золотому каналу прошла искра и погасла. Ловушка проверяла себя.

— Продолжайте.

Ещё два оборота. Бор провалился в мягкую прокладку.

Ковалёв ввёл в отверстие изолированный зажим и перехватил платиновый контакт.

— Держу.

— Уверены?

— Александр Васильевич, не будь я уверен, то уже бежал бы к лесу.

Я просунул под экран тонкое лезвие и поддел усилитель. Платина сопротивлялась. Один из камней засветился зелёным, второй налился красным.

— Растёт, — предупредил государственный артефактор.

— Вижу.

Лезвие скользнуло, в плече вспыхнула боль. Я перехватил инструмент и нажал снова.

Платиновая пластина вышла из гнезда, и все четыре камня одновременно погасли.

Мы подождали ещё несколько секунд. Ничего не произошло.

— Теперь можно открывать, — сказал я.

Ковалёв усмехнулся и повернул ключ.

Под металлической крышкой лежал второй футляр — тёмное дерево, кожа и обычный механический замок.

Вокруг нас стало тихо. Даже самолёт, наконец, заглушили. Только потрескивал пожар в диспетчерской да переговаривались сотрудники по радиосвязи.

Я открыл футляр.

Красный бриллиант, мой «Принц Уэльский», лежал в выемке из чёрного бархата. Свет прожекторов проходил сквозь него и окрашивал ткань густым багровым пятном.

Камень не переогранили. Рёбра оставались целыми, поверхность не тронули ни кислотой, ни грубым инструментом. Я взял лупу и нашёл в глубине тёмное включение, похожее на остриё иглы.

— «Принц Уэльский», — сказал я. — Подтверждаю подлинность.

Ковалёв осмотрел камень следом и молча кивнул.

В соседних отделениях находились три музейные броши, золотой портсигар и малый орденский знак. Под ними лежал пакет поддельных сертификатов: новая история владения, липовая экспертиза и разрешение на вывоз частной коллекции.

— Итак, это была последняя ценность из списка похищенного, — тихо сказал Крылов. — Но, Александр Васильевич, мне придётся попросить вас потерпеть. Мы заберём камень и оформим всё как должно.

Я поправил край бархата, хотя он и без того лежал ровно. Сколько людей пострадало из-за него, сколько зла сосредоточилось вокруг этой драгоценности.

— Конечно, — отозвался я и отступил, освобождая дорогу.

Футляр опечатали и передали гвардейцам.

Крылов нашёл нас в диспетчерской через час.

Стёкла там выбило, поэтому по полу гулял ледяной ветер. На уцелевшем столе лежали телефоны, обгоревшие бумаги и небольшой шифровальный модуль. Маг пытался уничтожить его вместе с журналом полётов, но успел разбить только корпус.

— Модуль читается, — сказал Крылов. — Более того, ключ подошёл к сообщениям, изъятым на складе «Арт-экспресса».

— Фома? — спросил я.

— Очень похоже на то. Впрочем, теперь его зовут иначе. Важно, что он дистанционно руководил этой операцией из Лондона. После появления красного бриллианта приказал разделить груз и изменил маршрут. Нападения на вашу мастерскую и конкурсантов тоже согласовывал он.

Насколько же ему не давало покоя нашё имя! Это ж надо быть таким злопамятным… И это притом, что сам Фома вообще не застал того скандала.

— Из мести? — предположил я.

— Отчасти. В переписке вы упоминаетесь отдельно. Однако с Фомой связан некто иной. Полагаю, более влиятельный. Платежи идут через британский траст и две управляющие компании. Его имя нигде не фигурирует, но очевидно, что он заказчик и вероятный покупатель.

— А сам Фома в Лондоне…

— Да. До него нам пока не добраться. Потребуются официальный запрос, ордер и люди, готовые сотрудничать с нами на той стороне. Британцы крайне неохотно выдают таких людей.

Я молча кивнул, понимая, что избавиться от этого мстителя будет не так-то просто.

В этот момент в промёрзший зал вошёл сотрудник с телефоном.

— Павел Сергеевич, сообщение из Петербурга. Каминский задержан при передаче пакета.

Крылов взял трубку и несколько минут слушал, задавая короткие вопросы.

— Защитника вызвали? Хорошо. Ничего без протокола. Документы отдельно, носители отдельно. Орлова не тревожить, наружное наблюдение усилить.

Он отключился и передал телефон офицеру.

— У Каминского нашли переписку с варшавской фирмой, расчёты общества Фомы и соглашение с мастерской Орловых. Он уже признал, что выполнял указания Орлова-старшего, но официальные показания даст в присутствии защитника.

— Этого достаточно? — спросил я.

— Для запрета на выезд и получения постановления — да. Эксперты сейчас проверяют подписи и носители. Как только Каминский подпишет протокол, цепочка замкнётся.

Я посмотрел на часы.

До начала последнего испытания оставалось несколько дней. Ковалёв, до этого момента молчавший, печально усмехнулся.

— Полагаю, не все участники доберутся до финала конкурса…

Плечо заживало хуже, чем мне хотелось. Лекарь велел не работать левой рукой пять дней. Василий выслушал его, дождался, пока за гостем закроется дверь, и отобрал у меня надфиль.

— Пять дней, — напомнил он и положил инструмент в дальний ящик.

Спорить с ним оказалось сложнее, чем обезвреживать контейнер с красным бриллиантом. А до испытания тем временем оставалось всего четыре дня. Мы закончили настройку «Меры», трижды проверили каналы и дважды разобрали механизм из-за ложного водного отклика.

Василий работал сам. Я подавал инструменты и напоминал, что правая рука у меня здорова. Отец соглашался и находил для меня работу, которую можно было выполнить одним пальцем.

О Каминском и найденных документах я ему так и не рассказал.

Крылов не звонил. Орловы продолжали готовиться, их мастерская работала, Павел приезжал в Гильдию. Значит, официальных действий пока не было.

Рассказать отцу хотелось, но я держал слово, данное Крылову. Да и Василий, узнав обо всём, начал бы относиться к конкурсу иначе. Когда твой основной противник под подозрением Особой канцелярии, есть соблазн расслабиться. Но я знал, что Василию важно победить или проиграть честно.

Вечером накануне испытания мы разложили на столе пять контрольных артефактов. В первом я заранее перегрузил земной канал. Во втором Василий спрятал ложный водный отклик. Третий держал опасное воздушное напряжение, четвёртый нёс след грубого вскрытия. Пятый был полностью исправен.

Отец проверил их «Мерой» по очереди.

Складная лупа раскрывалась тремя движениями. Платиновая оправа фиксировала внешний фон, золотая сетка передавала отклик на тонкие каменные пластины, а сменный обод позволял отделить одну стихию от другой. Со стороны прибор выглядел так, будто хороший оптик решил потратить слишком много денег. Мне это нравилось.

— Второй, — сказал я.

Василий посмотрел через лупу.

— Водный след наведённый. Неисправность в земном узле под оправой.

— Пятый.

Он повернул регулятор и задержался дольше обычного.

— Исправен.

— Уверен?

— Нет.

Я поднял бровь.

— Тогда почему не ищешь дальше?

— Потому что диагностический прибор должен уметь не только находить повреждение, но и признавать его отсутствие. Иначе мастер рано или поздно сломает исправную вещь из профессионального усердия.

Я закрыл футляр.

Больше проверять было нечего.

Последнее испытание проводили в Большом зале Министерства императорского двора.

За центральным столом сидела комиссия. Председательствовал князь Оболенский. Рядом находились великая княгиня Мария Александровна, председатель Гильдии Ковалёв, хранитель императорской коллекции и четверо государственных экспертов. За их спинами установили экран, на котором должны были появиться итоговые оценки.

У дальней стены разместили девять одинаковых столов. На каждом лежали изделие, запечатанный комплект документов и остатки выданных материалов. Набор металлов и камней у всех был один, условия максимально равные — всё, чтобы на первый план вышли фантазия и мастерство.

Я увидел Орлова ещё до начала. Григорий Андреевич стоял возле своего стола и негромко разговаривал с сыном. Выглядел он, как всегда, безупречно: тёмный сюртук, знак Грандмастера, и спокойное, даже слегка равнодушное лицо человека, пришедшего получить заслуженное. Павел же поправлял крепление на футляре и заметно волновался.

Людей Крылова поблизости я не заметил, хотя предполагал, что у них всё было схвачено.

Василий проследил за моим взглядом.

— Что-то не так, Саша?

— Всё в порядке, просто плечо ноет.

— Лгать ты научился хуже, чем работать с золотом.

— Что ж, всё равно мне поздно менять профессию…

Оболенский поднялся, и все остальные в зале притихли.

— Господа, третье и последнее испытание закрытого отбора посвящено служению императорскому Дому, — обратился глава комиссии. — Каждому участнику были предоставлены одинаковые материалы и двадцать один день работы. Комиссия оценит соответствие заданию, художественное и техническое исполнение, надёжность, удобство применения и пользу для императорской службы.

Жребий определил порядок заранее. Первым выступал Дом Фализ.

Французский мастер представил архивную застёжку. Платиновая рамка запоминала рисунок печати и реагировала на замену листов. Работа была тонкой, но после вскрытия весь контур требовал пересборки.

Шопар показал дорожный сохранный кейс для капризных драгоценностей. Три камня поддерживали температуру и влажность, столь важные для старинного жемчуга, золотая сетка гасила толчки. Для старины такая вещь и правда была полезной. Для всего остального — дорогой коробкой.

Дом Патек изготовил синхронизатор дворцовых часов. Артефакт ловил сигнал главного хронометра и работал с точностью до доли секунды. Болин хмурился и явно принял это на свой счёт, словно швейцарцы сделали прибор как напоминание о проигранных им двух секундах.

Картье представил церемониальную брошь. Она узнавала владелицу, меняла рисунок эмали и предупреждала о человеке с оружием. Защитная функция действовала всего на три шага и путала пистолет с металлическим веером.

— Против веера иногда тоже не помешает защита, — шепнул я.

Василий кашлянул, скрывая улыбку.

Бельский вынес на стол тяжёлую нагрудную застёжку. После активации она разворачивала вокруг владельца многослойный щит от физического нападения. Испытательный болт расплющился о прозрачную стену. Пуля увязла во втором слое. Даже удар металлической балки артефакт выдержал, хотя застёжку сорвало с манекена вместе с куском ткани.

— Доработаем крепление, — невозмутимо сказал Бельский.

— И фасоны одежды, под которой предполагается это носить… — едко заметил Болин.

Щит был надёжным, но весил почти килограмм и восстанавливался больше минуты. На поле боя это и правда могло стать спасением, но на официальном приёме — вряд ли.

Осипов представил инвентарный регистратор. Серебряная пластина считывала номер артефакта, фиксировала владельца, дату осмотра и остаточный заряд. Никаких лент, света или превращений. Устройство просто шесть раз подряд правильно зафиксировало всё, что ему показали.

Болин вышел следом за ним.

Его складной восстановитель клейм состоял из десятка платиновых лепестков, золотого сердечника и подвижного обода. Прибор охватывал повреждённую печать или металлическое клеймо, запоминал неповреждённые участки и возвращал смятому краю исходную форму за счёт работы стихийных сил.

Комиссия подготовила серебряную печать с глубоким ударом возле герба. Лепестки сомкнулись. Болин медленно повернул обод. Металл выправился без нагрева и почти без следов вмешательства.

Почти — возле короны осталась тонкая риска.

Юлиус Карлович увидел её одновременно со мной.

— Повреждение проходит через старую трещину, — сказал он. — Дальнейшее восстановление потребует снять слой металла. Я мог бы это сделать, но тогда уничтожил бы часть подлинной поверхности…

Он замолчал, хотя мог попытаться спрятать недостаток и получить более эффектный результат. Ковалёв одобрительно кивнул.

Восьмым выступал Орлов.

Григорий Андреевич поставил на стол овальный ковчежец из платины, золота и тёмно-синей эмали. На крышке сиял двуглавый орёл. Павел открыл внешний замок, и внутри поднялась прозрачная защитная оболочка.

— Малый хранитель предназначен для перевозки особо ценных предметов императорской коллекции, — сказал Орлов. — Он поддерживает постоянную среду, гасит физические и магические воздействия, регистрирует любое вскрытие и способен три часа сохранять содержимое даже при полном разрушении внешнего корпуса.

В ковчежец поместили старую эмалевую миниатюру. Испытательная машина ударила по стенке. Затем футляр нагрели, охладили и поместили внутрь подавляющего контура. Оболочка дрогнула, но не погасла.

Когда крышку открыли, миниатюра осталась неповреждённой. По залу пронёсся одобрительный шум.

Изделие было сильным, точным и достойным императорского собрания. Павел сумел спрятать соединения под эмалью, сохранив доступ для ремонта.

Я мог не любить Григория Андреевича и во многом подозревать. Но его работа от этого хуже не становилась.

— Благодарю, — сказал Оболенский. — Дом Фаберже.

Отец поднялся.

Я взял футляр с «Мерой» и понёс его к демонстрационному столу. Левая рука уже позволяла держать лёгкие предметы, но Василий всё равно забрал футляр у меня на середине пути.

— Я сам.

Сказано было тихо — так, что услышал только я.

— Разумеется.

Он положил перед комиссией складную лупу.

После ковчежца Орлова она выглядела почти бедно: платиновый корпус, золотые регуляторы, пять оправ с каменными пластинами. Ни герба, ни сияющей оболочки.

— Это «Мера», — сказал Василий. — Диагностический инструмент для проверки артефактов императорской коллекции. Он не заменит полноценного эксперта, но его задача — показать проблемные места в артефакте.

Хранитель коллекции чуть подался вперёд.

На демонстрационный стол вынесли пять предметов. Какие повреждения в них подготовила комиссия, нам, разумеется, не сообщили.

Первым был тяжёлый кабинетный хронометр. Василий раскрыл лупу, установил завязанную на изумруд земную пластину и медленно провёл прибором над корпусом.

В глубине оправы появилась тёмная линия.

— Перегружен земной канал, — сказал отец. — Внешне механизм работает, но при следующей полной зарядке крепление накопителя деформируется.

Эксперт снял заднюю крышку. Под накопителем обнаружилась тонкая трещина.

Вторым подали серебряный кувшин с водяным охлаждением. «Мера» показала яркий синий отклик.

— След наведённый, — произнёс Василий. — Водный канал исправен. Источник находится под основанием и относится к земле.

Под донцем нашли маленькую пластину, намеренно сместившую показания обычного датчика.

Третий предмет — брошь с воздушным защитным контуром — выглядел совершенно исправным. Василий сменил обод, повернул регулятор и нахмурился.

— Нельзя его активировать.

— Почему же? — спросила Мария Александровна, пряча хитрую улыбку за веером.

— Воздушное напряжение замкнулось внутри оправы, — пояснил Василий. — При раскрытии щита крайний камень разорвёт крепление.

Государственный эксперт подключил контрольный прибор. Несколько секунд смотрел на шкалу, затем поднял голову.

— Подтверждаю. Давление превышено вчетверо.

На четвёртом артефакте «Мера» обнаружила едва заметный разрыв золотого канала и остаток чужой энергии. Кто-то вскрывал корпус, восстановил соединение и постарался скрыть следы.

Оставался пятый — небольшая табакерка с эмалью и инкрустацией камней огненной стихии.

Василий проверил её один раз, затем сменил пластину и повторил осмотр.

В зале стало совсем тихо.

— Артефакт исправен, — сказал он.

Оболенский посмотрел в документы.

— Вы уверены, Василий Фридрихович?

Отец сложил лупу и в упор посмотрел на главу комиссии.

— Прибор не обнаружил ни повреждения, ни вмешательства. Разбирать исправную вещь ради того, чтобы обязательно найти неисправность, я не стану. Прибор показывает отсутствие отклонений.

Хранитель коллекции впервые за всю демонстрацию улыбнулся.

— Табакерка действительно полностью исправна.

Василий слегка поклонился комиссии и положил «Меру» в футляр. Я помог ему с застёжками, хотя пальцы плохо слушались. Совсем скоро, уже вот-вот — и будет итог.

Комиссия, впрочем, совещалась почти полтора часа.

Участников отвели в гостиную, где предлагали блюда и напитки. Болин снова не притронулся к еде. Осипов дремал — или делал вид — в кресле у окна. Французы тихо обсуждали возможные оценки.

Орловы сидели вместе поодаль с чашками кофе. Старший разговаривал с сыном о защитной оболочке и отмечал в протоколе улучшения. Оба казались всецело поглощёнными конкурсом. Интересно, знал ли старший Орлов, что на его след уже вышли?

Я невольно несколько раз посмотрел на дверь.

— Ждёшь кого-то? — спросил Василий.

— Результатов, отец. Хочется, чтобы всё это уже закончилось и появилась ясность.

Отец налил мне чаю и подвинул чашку к моей здоровой руке.

— Ты сделал всё, что мог?

Я посмотрел на него.

— Да.

— Я тоже. И это главное. Дальше судить не нам.

Возразить было нечего.

Наконец, двери открылись. Помощник Оболенского пригласил участников вернуться в зал.

На столе перед комиссией лежал итоговый протокол. Оболенский дождался тишины и начал объявлять оценки последнего испытания.

Фализ получил восемьдесят девять баллов. Шопар — девяносто. Патек — девяносто два. Бельский — девяносто три. Картье и Осипов получили по девяносто четыре.

— Дом Болина, — продолжил князь, — девяносто шесть баллов.

Юлиус Карлович поклонился. Результат позволял ему претендовать на место в призовой тройке.

— Дом «Орлов и сыновья» получает девяносто пять баллов.

Павел медленно выдохнул. Григорий Андреевич тихо поблагодарил комиссию. Очень высокая оценка, очень…

Оболенский перевернул последнюю страницу.

— Дом Фаберже получает девяносто восемь баллов.

Я замер, подсчитывая в уме итоговые результаты. Кто-то начал хлопать, но этот звук доносился до меня как из-под воды. В ушах шумела кровь.

Девяносто восемь. Три балла разницы.

Василий поднялся и поклонился комиссии. Я тоже встал, но стул задел край ковра, и в итоге пришлось принимать поздравления, балансируя на одной ноге. Второй я не давал стулу упасть.

Оболенский поднял руку, снова призывая к тишине.

— Итоговый результат Дома «Орлов и сыновья» — двести восемьдесят пять баллов. Итоговый результат Дома Фаберже — двести восемьдесят восемь баллов.

На экране появились две верхние строки.

Фаберже — 288.

Орлов и сыновья — 285.

— Победителем закрытого отбора на должность придворного артефактора-ювелира признаётся Василий Фридрихович Фаберже. Итоговый протокол утверждён единогласно. Результаты будут представлены его императорскому величеству.

Мария Александровна поднялась первой и протянула отцу руку.

— Поздравляю, Василий Фридрихович. Нисколько не сомневалась в вашем потенциале…

— Благодарю, ваше императорское высочество.

А вот теперь аплодисменты ударили неожиданно громко. Бельский добрался до нас первым и едва не повредил отцу пальцы крепким рукопожатием. Осипов поздравил коротко и серьёзно, как наставник. Болин пожал руку Василию, затем посмотрел на меня.

— Лупа хорошая. Но платина, на мой вкус, всё равно отвратительная. Надеюсь, вы хорошо очистили сплав перед отливкой.

Патек попросил разрешения позднее изучить механизм сменных пластин. Бельский объяснял Ковалёву, что его застёжка победила бы, оценивай комиссия изделия по способности пережить массовый ракетный удар.

Орлов подошёл последним. Павел держался рядом. Лицо у него оставалось бледным, но руку он протянул первым.

— Поздравляю, Василий Фридрихович. «Мера» восхитительна. Такое сочетание функциональности и элегантности при малых габаритах было очень удачным.

Отец пожал руку Павла.

— Ваш хранитель — тоже превосходная работа. Особенно внутренняя усиленная оболочка. Уверен, этот артефакт придётся государю по вкусу.

— Это Павел предложил изменить плетение, — сказал Григорий Андреевич. — Вы победили честно. Примите наши искренние поздравления.

— Благодарю.

В этот момент двери зала медленно распахнулись.

Разговоры стихли не сразу. Несколько человек обернулись, решив, что вошли опоздавшие чиновники или лакеи с подносами игристого, чтобы поднять бокалы за победителей.

Но вместо лакеев вошли другие люди в другой форме.

Сегодня даже Крылов, вопреки привычке носить штатское, был в чёрном мундире Особой канцелярии. За ним шли четверо сотрудников. Двое остались у дверей, ещё двое двинулись позади полковника. Они шли в полном молчании, словно носили на себе артефакты, поглощающие звуки.

Мастера и члены комиссии удивлённо переглядывались, Оболенский поднялся и хотел было что-то сказать, но почему-то промолчал.

Крылов прошёл мимо стола комиссии, учтиво поклонился и остановился прямо перед старшим Орловым. Я увидел в руке полковника папку с гербовой печатью.

— Григорий Андреевич Орлов? — спросил Крылов.

Орлов спокойно ответил на его взгляд.

— Полагаю, вы прекрасно знаете, что это я.

— Обязан удостовериться.

Крылов раскрыл папку.

— Постановлением Особой канцелярии вы подлежите задержанию по подозрению в участии в преступном сообществе, организации диверсий против участников императорского конкурса, незаконном получении закрытых сведений и пособничестве в сокрытии похищенных ценностей. Прошу пройти со мной.

По залу прокатился тяжёлый вздох. Павел побледнел.

— Это ошибка! — воскликнул он. — Уверен, это какая-то чудовищная ошибка, господа! Отец, скажи им!

Григорий Андреевич не ответил.

Павел повернулся к нему всем корпусом. Видимо, ждал возмущения, требования вызвать министра или хотя бы холодного объяснения, после которого окружающие должны были почувствовать себя глупцами.

Орлов посмотрел на папку в руках Крылова. Затем на людей у дверей и почему-то на меня.

И впервые на моей памяти Орлов не нашёл что ответить.

После такого поворота о праздновании победы, разумеется, не могло быть и речи.

Двери Большого зала закрыли, гостей попросили разойтись, а участникам посоветовали продолжить празднование в «Медведе» или у Жан-Жака. Сотрудники Особой канцелярии работали тихо и быстро. У Григория Андреевича забрали телефон, документы и личные артефакты. Павла не задержали, но попросили остаться.

Нас с Василием, к моему удивлению, тоже.

— Надолго? — спросил отец.

Крылов взглянул на часы.

— Если господа будут отвечать по существу, закончим до ужина.

— Значит, к завтраку, — вздохнул я.

Полковник сделал вид, что не услышал.

Срочное закрытое заседание собрали в малой гостиной Министерства. За длинным столом разместились князь Оболенский, Ковалёв, двое членов конкурсной комиссии, представитель императорского Кабинета и следователь Особой канцелярии. Мария Александровна уехала, но на правах куратора оставила письменное распоряжение предоставить следствию все необходимые материалы конкурса.

Григорий Орлов сидел напротив нас. Рядом с ним находился срочно прибывший адвокат — сухой мужчина с серебряной цепочкой на жилете и характерным польским акцентом. Павла посадили отдельно, и на этом настоял его отец.

Крылов положил перед собой шесть папок.

— Сразу определим порядок, — сказал адвокат. — Мой доверитель задержан, но не признан виновным. Он вправе отказаться от ответов.

— Безусловно, — согласился Крылов. — Гильдия и комиссия проводят собственное заседание. Уголовные показания будут оформлены отдельно и только в вашем присутствии. Сейчас нам необходимо установить, могло ли расследование повлиять на результаты конкурса, а также решить вопрос о допуске господина Орлова к гильдейской деятельности.

— Не могло, — произнёс Григорий Андреевич. — Оценки выставлены до моего задержания. Протокол уже был подписан, когда вы соизволили заявиться на церемонию.

— В четырнадцать часов двенадцать минут, — подтвердил Оболенский. — Комиссия не располагала материалами следствия и оценивала только представленные изделия.

— Значит, с конкурсом всё ясно, — сказал Орлов.

— С результатом — да, — ответил Крылов. — С вашим участием — пока нет.

Он открыл первую папку.

На стол легли банковские выписки, договоры и переводы. Деньги шли через варшавскую торговую фирму, затем через две петербургские компании и оседали на счетах мастерской Орловых.

— После переезда из Варшавы вы получили в общей сложности триста сорок тысяч рублей, — сказал Крылов. — Конечным источником являлось общество, которым управляли доверенные лица человека, которого в Петербурге знают под именем Фома.

Орлов даже не взглянул на бумаги.

— Иностранные вложения не запрещены.

— Вы знали, от кого поступают деньги?

— Я знал посредника. Имя Фома мне тогда ни о чём не говорит, и я…

Адвокат едва заметно коснулся рукава клиента. Орлов замолчал.

Крылов открыл вторую папку.

В ней находились копии конкурсных заданий, полученные Орловыми раньше официального вскрытия конвертов. Рядом лежали служебные расписания комиссии, списки экспертов и сведения о материалах остальных Домов.

— Это присылал Каминский, — сказал Орлов.

— И вы никогда не спрашивали, каким образом ваш делопроизводитель получает закрытые документы Министерства?

— Хороший делопроизводитель тем и полезен, что не требует участия хозяина в каждой мелочи.

Ковалёв наградил его тяжёлым взглядом.

— Речь идёт не о заказе бумаги, Григорий Андреевич, — сказал глава гильдии. — Это нарушение процедуры проведения конкурса.

Третья папка содержала соглашение, подписанное фирмой Орлова в Варшаве. По договору иностранное общество оплачивало переезд, оборудование мастерской, рекомендации при дворе и доступ к закрытому отбору. Взамен будущий придворный мастер обязался предоставлять консультационные услуги.

И ежу было понятно, что Орлов должен был сливать информацию.

— Подпись ваша? — спросил Крылов.

Адвокат склонился к Орлову, но тот ответил сразу:

— Да, моя.

Павел поднял голову от документа, который, казалось, видел впервые в жизни. От меня не укрылось удивления младшего Орлова, когда Крылов озвучил условия договора. Неужели сын не знал о делах отца?

Очевидно, не знал. Орлов-старший пытался уберечь сына. Хоть на это ему хватило совести.

До этой секунды Павел, судя по всему, ещё надеялся, что произошло недоразумение. Но чем дольше он вчитывался в строки документа, тем меньше надежды оставалось в его глазах.

— Вы собирались передавать сведения об императорской коллекции иностранцам? — спросил Оболенский.

Орлов взглянул на него с ледяным спокойствием.

— Я намеревался оказывать консультационные услуги, как и указано в договоре. Подобным занимаются десятки мастеров.

Крылов не спорил. Лишь отложил соглашение и достал следующую пачку документов.

Платежи Каминского. Перевод людям, устроившим порчу платины Болина. Оплата заказной статьи о Фаберже. Перевод на имя человека, который под видом государственного проверяющего вошёл в мастерскую Орловых.

— Я не распоряжался этими счетами, — сказал Орлов.

— Распоряжался Каминский, — согласился Крылов. — Сегодня утром в присутствии адвоката он дал показания. Все крупные платежи согласовывались с вами.

— Слово задержанного служащего против моего.

— Не только слово, — слегка улыбнулся особист.

Крылов положил перед ним распечатку сообщений. Короткие фразы, даты и суммы. Отправитель обозначался буквой «Г». В одном сообщении требовалось задержать работу Болина. В другом — усилить кампанию против Фаберже. В третьем говорилось: «Слабое место под правой эмалевой накладкой. Повреждение должно выглядеть случайным».

Павел резко повернулся к отцу.

— Это о нашем хранителе⁈

Григорий Андреевич не ответил.

Крылов развернул чертёж изделия, которое было представлено во втором туре. Красная отметка стояла под правой накладкой — именно там, куда ударил нападавший.

— Каминский не имел доступа к полному чертежу, — продолжил полковник.

— Отец? — позвал Павел. — Что всё это значит⁈

Орлов посмотрел на него.

— Тебя не должно было быть в мастерской, — едва слышно проговорил он.

В комнате стало тихо. Павел медленно поднялся.

— Что… Говори прямо, отец.

— Ты должен был уехать к поставщику, — процедил старший Орлов. — Работников я отпустил намеренно. Нападавшему приказали повредить только изделие.

— Но я вернулся, и…

— Раньше времени.

— Это была наша мастерская!

Павел ударил ладонью по столу. Стакан возле адвоката подпрыгнул, расплескав воду.

— Я имел право туда вернуться! Я увидел, как чужой человек ломает нашу работу. Что я должен был сделать — пожелать ему доброго вечера?

— Я не хотел, чтобы тебя ранили.

— Но хотел, чтобы всё это… Чтобы мы оказались преступниками⁈

Ответа не последовало.

Григорий Андреевич сам передал преступникам уязвимое место. Нападение должно было испортить изделие и поставить Орловых в один ряд с остальными пострадавшими Домами. Никто не стал бы подозревать человека, который пожертвовал собственной конкурсной работой.

План был умным.

Как многие умные планы, он требовал считать людей деталями механизма. Но Павел выбился из алгоритма.

— После нападения на выставку вы уже знали, на что способны ваши партнёры, — понимающе кивнул Крылов. — Погибли люди. Однако вы продолжили получать сведения и согласовывать действия Каминского. Должно быть, у вас были веские причины.

Орлов снова посмотрел на документы.

— Я не знал, что они готовят массовое убийство, — отозвался он. — А после того чудовищного ограбления было поздно выходить из соглашения. Деньги были потрачены. Если они так дерзко поступили с государственной музейной площадкой и её сотрудниками, представьте, что бы они сделали со мной и моим сыном…

— Не очень-то получилось увернуться, — сказал Павел.

Орлов вздрогнул. Едва заметно, но я это заметил.

Крылов открыл последнюю папку.

— Шифровальный ключ, изъятый на аэродроме, позволил прочитать переписку лондонского координатора с российской сетью. Вы проходите в ней под обозначением «Дворецкий».

Он разложил несколько листов. Возле каждого сообщения стояли дата, сумма и номер счёта. Первый платёж совпадал с покупкой оборудования для петербургской мастерской. Второй поступил после допуска Орловых к конкурсу.

В одном из сообщений требовалось получить каталоги императорской коллекции. В другом — обеспечить доступ иностранного специалиста к артефактам, нуждавшимся в реставрации.

Последнее было отправлено через два дня после убийств на выставке.

«Потери не меняют соглашения. Дворецкий подтверждает готовность продолжать».

— Вы узнаёте формулировку? — спросил Крылов.

— Её составлял Каминский.

— По вашему поручению?

Орлов, до того момента старавшийся не смотреть сыну в глаза, всё же выдержал его взгляд и прошептал:

— По моему.

Павел отвернулся.

— Я признаю соглашение и получение закрытых сведений, — произнёс Орлов. — Признаю, что позволил повредить изделие. Но я не участвовал в ограблении и не знал британского заказчика, только посредников. Никаких похищенных ценностей не видел и не скрывал.

— Это установит дальнейшее следствие, — сказал Крылов.

Павел всё ещё в упор глядел на отца, и на его лице отпечаталась такая боль, что я испытал порыв подойти к нему и просто вывести отсюда, на морозный воздух, на набережную, да куда угодно! У парня случился тот самый катарсис, и я переживал, как бы он не наделал глупостей.

Он посмотрел на знак мастерской, приколотый к своему пиджаку. Серебряный овал с фамилией Орловых и малым гербом Гильдии. Павел снял его не сразу. Дрожащие пальцы не попадали в застёжку.

Наконец, металл звякнул о стол.

— Я подтвержу даты и окажу полное содействие имперскому правосудию, — сухо сказал он Крылову. — График поставок, время возвращения, список людей с доступом. И покажу журнал мастерской. Отец сказал, что проверяющий узнал слабое место при осмотре. Но до нападения никакого осмотра не было.

— Паша… — тихо произнёс Орлов.

Сын на него не посмотрел.

— Я дам показания в присутствии собственного защитника. И, надеюсь, как свидетель, а не обвиняемый.

Ковалёв снял очки и протёр их платком.

— Григорий Андреевич, статья сорок седьмая устава запрещает члену Гильдии использовать ремесленные знания для причинения вреда другому Дому и вмешательства в государственный отбор. Ваше признание занесено в протокол. До окончательного решения дисциплинарной палаты действие вашего статуса Грандмастера приостанавлено. Доступ к заказам, мастерским Гильдии и государственным хранилищам закрыт.

— А мастерская? — спросил Павел.

— Будет опечатан кабинет вашего отца, и проверена документация, — ответил Ковалёв. — Работники не отвечают за преступления хозяина, если не участвовали в них. Однако все операции вашей фирмы подлежат строжайшей проверке.

Павел коротко кивнул.

Легче ему, конечно же, не стало, но он пытался сохранить остатки самообладания перед чиновниками.

Перед тем как завершить заседание, Оболенский открыл конкурсный протокол.

— Комиссия отдельно фиксирует: все оценки были выставлены до предъявления постановления. Работа Дома Орловых получила девяносто пять баллов по профессиональным достоинствам. Пересмотра не будет. Дом Фаберже набрал двести восемьдесят восемь баллов и победил независимо от последующих действий следствия. Мы поздравляем Дом Фаберже и его главного представителя Василия Фридриховича Фаберже с честной победой в конкурсе.

Василий медленно поднялся.

— Благодарю, господа.

Сейчас и он не выглядел счастливым, но победа никуда не исчезла. Да, сейчас было не время откупоривать шампанское, но статус победителя остался за отцом.

Крылов передал Орлова своим сотрудникам. Григорий Андреевич вышел под охраной, не прощаясь. Павел остался у стола, глядя на лежавший перед ним знак семейной мастерской.

Отец остановился рядом и положил ладонь ему на плечо.

— Ваша работа была великолепна, — сказал Василий. — Независимо от того, что случилось после. И я уважаю вас и вашего отца как профессионалов.

Павел закрыл глаза, с трудом сдерживая эмоции.

— Лучше бы мы не переезжали в Петербург.

Похищенные ценности начали возвращать владельцам через три недели.

Экспертиза проверила каждый камень, каждую оправу и каждую пломбу. Затем документы прошли через Особую канцелярию, Министерство двора, суд и ещё несколько учреждений, существовавших, вероятно, ради того, чтобы просто ставить печати поверх других печатей.

Наконец, нас пригласили в защищённый зал государственного хранилища.

На длинных столах стояли футляры. Возле каждого находились эксперт, сотрудник Особой канцелярии и представитель владельца. Вещь показывали, сверяли с описью, фотографировали и только после четырёх подписей передавали через стол.

«Перегрину» принимал личный ювелир Юсуповых, господин Штааль. Он долго рассматривал жемчужину, нашёл крошечную неровность возле отверстия и лишь тогда поставил подпись в акте передачи. Графиня Шувалова получила старинный сапфировый кулон и прижала футляр к груди — и это был единственный раз, когда я видел эту железную старуху расчувствовавшейся.

Императорский Кабинет учредил выплаты семьям погибших и оплату лечения выживших в той трагедии. Часть денег выделили из чрезвычайного фонда, остальное собирались взыскать с арестованных счетов и имущества преступной сети.

Мёртвым деньги были не нужны. Но живым — очень даже, пусть они и не вернут любимых и здоровья.

Мой футляр принесли последним.

Красный бриллиант лежал на чёрном бархате. Рядом находились заключение государственной лаборатории и акт о снятии статуса вещественного доказательства.

— Природные включения совпадают, следов переогранки нет, — сообщил эксперт. — Масса и геометрия соответствуют первичному описанию, предоставленному ювелирами Поднебесной. Подлинность подтверждена.

Я взял лупу и всё равно проверил сам.

Тёмное включение в глубине, тонкая, совершенно не заметная вооружённому глазу светлая линия возле нижнего ребра. Незначительная асимметрия, которую огранщик оставил ради массы.

«Принц Уэльский». Мой камень.

Эксперт подвинул ко мне акт.

— Подпишите здесь, Александр Васильевич. И ещё на обороте.

Я расписался и, забрав кейс с камнем, вышел из душного помещения.

Полковник Крылов ждал меня возле выхода. За эти три недели он, кажется, постарел ещё лет на пять. Под глазами залегли тени, но мундир сменился привычным штатским костюмом, а папка в руках стала ещё толще.

— Поздравляю с возвращением собственности, — сказал он.

— Спасибо. Что теперь будет с Орловым?

— Старший заключён под стражу. Дисциплинарная палата исключила его из Гильдии. Материалы готовят к передаче в суд. Каминский сотрудничает со следствием. Павел Григорьевич проходит свидетелем, к работникам мастерской претензий нет, кроме двух человек, связанных с платежами.

— А сеть посредников?

— Двадцать семь задержанных. Четверо погибли при сопротивлении. Трое объявлены в розыск, и покинуть Империю им будет сложно. Склады, счета и транспортные фирмы установлены. Организованной структуры в России больше нет.

— Но вы не взяли Фому, — мрачно усмехнулся я.

— Он в Лондоне. Мы направили запрос, однако британцы явно не собираются его выдавать. Сдаётся мне, Александр Васильевич, у него настолько могущественные покровители, что даже королева ничего не сможет сделать.

Я понимающе кивнул. Фома уже показал, на что способен. И я видел, что он может буквально выскользнуть из рук правоохранителей. Теперь он стал умнее, хитрее и обзавёлся покровителями. Да, сейчас нам его не достать.

Но и его планы мы поломали знатно. Ни «Перегрины», ни «Принца Уэльского» он не получил, уже не говоря о других ценностях.

И всё же мне не давало покоя, что этот человек сейчас пил чай где-нибудь в Лондоне. А за ним оставался некто, кто заплатил за убийства, диверсии и прочую грязь, лишь бы заполучить наше национальное достояние.

Полной победой это назвать было трудно. Но я отчего-то был уверен, что это ещё не конец.

— Что будете делать с бриллиантом? — спросил Крылов.

Я посмотрел на кейс, где под тремя артефактными защитами покоился подарок Сына Неба.

Раньше ответ казался очевидным. Жёлтое золото, шесть усиленных лапок, скрытый защитный контур. На руке Аллы красный бриллиант выглядел бы именно так, как должен был выглядеть редкий камень на руке редкой женщины.

Но теперь я видел другое.

Парадный зал дворца, разбитые витрины, кровь возле лестницы… Людей, которые обязались хранить эти драгоценности и не вернулись домой.

— Пока не решил, — ответил я и закрыл футляр.

Через три дня после возвращения «Принца Уэльского» нас пригласили в Зимний дворец на торжественную аудиенцию. Государь должен был утвердить результаты конкурса, вручить Василию патент и официально назначить его придворным артефактором-ювелиром.

На церемонию мы приехали всей семьёй.

Денис приехал раньше по делам Департамента и ждал нас во дворце. Алла прибыла с родителями. Её мать пригласили на церемонию как статс-даму, отец занимал придворную должность, и Алле позволили сопровождать семью. Разумеется, сама она воспользовалась приглашением не ради придворного ритуала. Ей хотелось увидеть, как Василий получит заслуженное.

Лидия Павловна впервые за долгое время надела парадное платье. Выглядела она хорошо, хотя лекарь велел избегать сильных переживаний. Василий всю дорогу следил за её состоянием, спрашивал, не холодно ли ей, и предлагал отложить церемонию при первом признаке усталости.

Сама Лидия Павловна при этом держалась куда спокойнее мужа.

Отец несколько раз перечитал приглашение, сверил время по часам и разгладил манжету, хотя на ткани не было ни единой складки. За время проведения конкурса я видел его усталым, злым и сосредоточенным. Теперь Василий волновался. Сегодня государь должен был вернуть ему то, что наш Дом потерял много лет назад: право служить при дворе собственным именем.

У парадного подъезда нас встретил дворцовый распорядитель. Внутри уже собрались члены комиссии, представители Гильдии и участники конкурса. Болин разговаривал с Осиповым возле окна. Бельский увидел нас первым и взмахнул рукой. Французские и швейцарские мастера держались чуть поодаль.

Орловых не было.

Я всё равно поискал глазами Павла. После того заседания он почти не появлялся на людях. Мастерская приостановила деятельность, следователи проверяли счета, а Павел давал показания и пытался понять, что осталось от его прежней жизни.

Ковалёв подошёл к нам, оставив закрытый футляр у дворцового распорядителя.

— Василий Фридрихович, государственная проверка «Меры» завершена. Все заявленные функции подтверждены. Хранители рекомендуют включить прибор в оснащение Императорского двора.

— Благодарю.

— Остальное объявят в зале.

Ковалёв первым направился к дверям. Василий проводил его взглядом, но расспрашивать не стал.

Массивные бело-золотые двери распахнулись, и распорядитель пригласил всех в зал.

Высокие потолки, позолота, мрамор и две шеренги гвардейцев придавали любому событию дополнительный пафос.

Император стоял на небольшом возвышении. Справа находились члены правящей семьи, слева — представители Кабинета. Великая княгиня Мария Александровна заметила нас и едва заметно улыбнулась.

Князь Оболенский вышел вперёд с сафьяновой папкой.

— Закрытый отбор на должность придворного артефактора-ювелира состоял из трёх испытаний, — начал он. — Все девять Домов завершили конкурс. Итоговый результат Дома Фаберже составил двести восемьдесят восемь баллов. Конкурсная комиссия единогласно признала победителем Василия Фридриховича Фаберже.

Дальше последовали даты, номера протоколов и ссылки на положения.

Оболенский отдельно сообщил, что результаты были утверждены до задержания Орлова, а материалы следствия не повлияли на оценки. Работа Дома «Орлов и сыновья» сохранила свои девяносто пять баллов за последнее испытание. Василий победил мастерством, а не в угоду обстоятельствам.

Император принял папку и поставил подпись.

— Василий Фридрихович, подойдите.

Отец вышел на середину зала и остановился перед государем. Оболенский развернул перед ним узкий лист с текстом присяги.

— Я, Василий Фридрихович Фаберже, клянусь верно служить Отечеству и императорскому Дому и беречь всё, что будет доверено моим рукам, — произнёс отец. — Клянусь не ставить выгоду выше долга, а интересы собственного Дома — выше оказанного мне доверия. Не скрывать изъяна, даже если правда обернётся против меня, и не ставить своего клейма на работу, в которой сомневаюсь. За каждую созданную вещь, каждое заключение и каждое решение отвечать своим именем, мастерством и честью Дома Фаберже.

Он говорил негромко, но в парадном зале было так тихо, что даже до последних рядов долетало каждое слово. Когда Василий закончил, государь несколько секунд внимательно смотрел на него, а затем кивнул свите.

Ковалёв вынес вперёд закрытый футляр. Император вручил Василию патент и только после этого открыл крышку. На тёмном бархате лежал знак придворного мастера: двуглавый орёл из золота в платиновом венке, с четырьмя небольшими камнями стихий.

— Правом, данным мне короной, назначаю вас придворным артефактором-ювелиром Императорского Дома. Отныне вы вправе наносить придворное клеймо на изделия, принятые нами, и возглавлять работы с государственной коллекцией.

Золото блеснуло на тёмной ткани придворного мундира. Ещё недавно этот знак существовал для нас лишь в воспоминаниях о былом и робких разговорах о будущем. Теперь он принадлежал отцу.

— Первым вашим поручением станет полная проверка Бриллиантового зала. Полагаю, созданная вами «Мера» пригодится.

— Для меня честь служить государству, ваше императорское величество, — поклонился Василий.

Неожиданно государь перевёл взгляд на меня.

— Александр Васильевич, подойдите и вы.

Тщательно скрывая удивление, я приблизился к императору на должное расстояние.

— Во время конкурса вам стали известны обстоятельства, способные изменить отношение вашего отца к основному сопернику и работе в целом, — произнёс государь. — Однако вы сохранили тайну следствия и не попытались облегчить победу своему Дому.

— Я дал слово молчать, ваше императорское величество. Кроме того, состязание должно было пройти честно.

Император перевёл взгляд на Василия, и его глаза, казалось, потеплели.

— Именно поэтому в вашем назначении не осталось места сомнениям. Императорскому Дому нужны не только талантливые люди. Ему нужны люди, которым можно доверять.

Отец поклонился.

Я вернулся к семье. Лидия Павловна держала Лену за руку. Глаза у матери блестели, но плакать при всём дворе она не собиралась — держалась, как могла.

Зазвучали аплодисменты. Василий стоял перед государем с патентом в руках и новым знаком отличия на груди. Он посмотрел на нас всего один раз, но в этом взгляде было очень многое.

— Я рада, что он не поддался слабости и продолжил бороться, — сказала сестра. — Я всегда знала, что папа заслуживает высочайшего признания. И не простила бы себе, откажись он от конкурса из-за меня…

Я осторожно высвободил пальцы из её хватки и взял Лену под локоть.

— А я до сих пор не могу простить себе, что ты едва не погибла из-за моего самоцвета.

— Брось, Саша. Я просто оказалась удобной жертвой.

Я покачал головой.

— Не думаю. Сдаётся мне, они отлично знали, куда ударить, чтобы сделать мне больно. И я обещаю тебе, что отомщу за всё зло, что они причинили.

Перед встречей с журналистами нас проводили в соседнюю галерею. Лена увела мать отдыхать в компании статс-дам и фрейлин. Ковалёв задержался с Оболенским, остальные разошлись к столам с напитками.

Мы с Василием остались у окна.

Отец снял перчатку и коснулся нового знака. Проверил крепление, затем снова застегнул. Так ювелир осматривал готовую вещь, прежде чем поставить на неё именное клеймо.

— Тяжёлый, — сказал он.

— Граммов семьдесят.

— Я не о весе.

Мы помолчали.

За окном лежала Дворцовая площадь. Автомобили плыли вдоль фасада, у ворот собирались журналисты. Ещё год назад Дом Фаберже продавал картины со стен, чтобы заплатить работникам. Теперь государь доверил отцу императорскую коллекцию.

— Иногда мне казалось, что моё время прошло, — произнёс Василий. — Ты вернулся из Швейцарии, вытащил нас из долгов, снова заставил говорить о Фаберже… Потом появились новые заказы, производство, Поднебесная. А я только следил, чтобы ты случайно не разрушил дом на пути к своим амбициозным целям…

— Полезная работа, — отозвался я.

— Вот именно, Саша. Полезная. Но не главная.

Теперь я понял.

Отец не завидовал мне. По крайней мере, не так, как завидуют чужому успеху. Он боялся стать приложением к собственному сыну. Главой Дома, решения за которого принимает человек вдвое моложе.

Правда была ещё сложнее. Перед ним стоял не прежний Саша, а его предок в теле праправнука. Этого объяснения Василий не получил бы и не понял.

— Я вернул Дому движение, — сказал я. — Но конкурс выиграл ты. Я не смог бы выйти к комиссии вместо тебя. Не смог бы принять за тебя решение по «Мере». И не смог бы заставить государя доверять тебе.

— Без тебя этой работы всё равно бы не существовало.

— Без меня было бы труднее. Но сегодня победил ты.

Василий посмотрел на знак.

— Придворным мастером стал не тот, кто умеет сделать самую дорогую вещь, — продолжил я. — Им стал человек, которому можно доверить ответственность за неё и все остальные.

Отец усмехнулся.

— Говоришь так, словно пытаешься всеми силами откреститься от этой должности.

— Именно так. Мне больше по душе работа в мастерской. По крайней мере, пока что.

Он протянул руку. Я пожал её, но Василий вдруг притянул меня ближе и коротко обнял. Плечо отозвалось болью, но она беспокоила меня всё реже.

— Спасибо, сын, — тихо сказал он.

— Ты всё это заслужил, отец.

Он отступил и вдруг снова стал Василием Фридриховичем Фаберже, теперь уже придворным артефактором-ювелиром.

— Теперь работы у тебя станет вдвое больше, сын. Я ведь буду занят в Зимнем…

— Поэтому я уже придумал, куда потратить деньги от продажи красного бриллианта, — улыбнулся я.

— Я знаю. Лена показывала смету.

— И? Что скажешь?

— Она забыла включить расходы на отопление.

Аккредитованных журналистов собрали в одном из залов первого этажа. Перед нами стояло не меньше тридцати человек с блокнотами, камерами и микрофонами. В центре разместились Василий, я, Ковалёв и представитель императорского Двора.

Первые вопросы адресовали отцу.

Его спрашивали, ожидал ли он победы, как изменится работа Дома и что он думает об Орлове. Василий отвечал спокойно. Сказал, что «Мера» поступит в распоряжение хранителей, а сам он начнёт с проверки императорской коллекции.

— Считаете ли вы справедливой оценку работы Орлова? — спросил корреспондент столичной газеты.

— Да. Его ковчежец в третьем туре заслужил девяносто пять баллов.

— Даже после обвинений?

— Обвинения не относятся к качеству работы. Уголовным делом занимается Особая канцелярия, ремесленную работу оценивала комиссия.

Журналист посмотрел на меня, но следующий вопрос снова задал Василию. О придворном клейме, новых заказах, иностранных Домах. Отец держался хорошо. Только один раз потянулся поправить знак и вовремя остановился.

Наконец, поднялась молодая женщина из «Петербургского листка».

— Вопрос Александру Васильевичу. Что вы намерены делать с возвращённым красным бриллиантом? Оставите семейной реликвией или используете в новом изделии?

Зал затих.

Впрочем, этого вопроса я ждал и заранее подготовил ответ.

— Ни то ни другое, — ответил я. — Императорский Двор пожелал приобрести «Принца Уэльского» в государственный фонд. Камень уже передан в Бриллиантовый зал Зимнего дворца и вскоре станет частью государственной коллекции.

Затишье закончилось.

Журналисты заговорили одновременно. Кто-то спросил о цене. Другой — о подарке Сына Неба. Третий хотел знать, не опасаемся ли мы нового похищения.

Представитель Кабинета поднял руку, но тише не стало.

— По одному, господа, — попросил я.

— Не сочтёт ли Поднебесная продажу подарка оскорблением? — повторил первый корреспондент.

— Представителя Сына Неба уведомили заранее. Камень не уйдёт к частному коллекционеру и не покинет Россию. Он займёт почётное место в собрании союзного императорского Дома.

— Почему вы отказываетесь от уникального камня?

— Я считаю, что ценности подобного уровня должны принадлежать не одной семье, а целой стране.

В зале снова зашуршали блокноты.

— Часть полученных средств станет капиталом Фонда памяти Михайловской выставки, — продолжил я. — Фонд будет оплачивать лечение и реабилитацию раненых, помощь семьям погибших, образование их детей и юридическое сопровождение при получении выплат.

— Но Императорский Кабинет уже назначил компенсации, — заметил пожилой журналист.

— Назначил. Но лечение не заканчивается в день выплаты. Дети не вырастают за месяц. Фонд дополнит государственную помощь и будет работать столько, сколько потребуется.

— Вы считаете себя ответственным за трагедию?

— Ответственность несут люди, которые её устроили. Но камень принадлежит мне. Значит, я вправе сделать так, чтобы он, наконец, принёс пользу тем, кто пострадал из-за чужого желания им завладеть.

Кто-то начал хлопать, посыпались новые вопросы, но я дождался тишины.

— Оставшаяся часть средств будет направлена на создание училища артефакторов-ювелиров Дома Фаберже, — сказал я.

Прежде я и не думал, что тридцать журналистов могут поднять такой шум. У меня уже звенело в голове, а перед глазами рябило от бесконечных вспышек фотоаппаратов. Но нужно было продержаться до конца.

Теперь вопросы полетели о здании, преподавателях и наборе. Лена подготовила меня хорошо. На Морской откроются первые классы. Позднее училище получит отдельное помещение. Ученики будут изучать металлы, огранку, эмаль, механику, артефакторику и реставрацию. Лучшие получат стипендии.

— Принимать будут только детей мастеров? — спросили из второго ряда.

— Принимать будут всех способных. Происхождение нас не интересует.

— Даже простолюдинов?

— Хороший мастер может родиться в княжеском доме, в семье приказчика или над сапожной мастерской. Камню всё равно, кто держит резец. Нас должно интересовать мастерство, а не запись в метрической книге.

— Выпускники будут обязаны работать на Фаберже?

— Нет. Мы предложим места лучшим, но выбирать станут они.

— Зачем же готовить будущих конкурентов?

— Потому что в нашем ремесле конкуренция — это двигатель прогресса, господа.

На этот раз аплодировали почти все.

Ковалёв наклонился к микрофону и заявил, что Гильдия готова предоставить преподавателей и учебные материалы. Бельский немедленно предложил курс защитных контуров. Осипов спросил, утверждена ли программа государственной аттестации.

— Помилуйте! Мы объявили о создании училища всего две минуты назад, — напомнил я.

— Значит, самое время заняться документами, — ответил он.

Болин поднялся последним.

— Я готов читать курс о работе с платиной при одном условии. Государственный металл ученикам не выдавать.

Мастера рассмеялись.

У дверей всё это время стояла Алла. Когда вопросы закончились и журналистов выпроводили из зала, она подошла ко мне.

— Ты всё решил заранее? — улыбнулась она.

— В тот момент, когда увидел сестру на полу зала.

Она кивнула.

— Решение правильное, — сказала Алла. — Наверное, я бы поступила похожим образом. Я читала о многих камнях, за которыми тянется шлейф истории — «Кохинур», рубин Тимура… Но, честно, не хотела бы иметь такой в своей коллекции. Слишком много воспоминаний.

Красный бриллиант не был проклят. Камни вообще редко бывали виноваты в том, что люди сходили из-за них с ума. Но теперь я точно знал, что и она не смогла бы относиться к нему спокойно.

Для Аллы я найду другой камень. Или дождусь того, который сам попросится в работу.

— Вот и я так подумал, — ответил я.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.