Дворец султана

Султан умирал

Босфор.

9 апреля 1727 года.

Два русских фрегата. Один напротив Константинополя, другой у входа в Босфор, все еще находились на водной глади, которая начинала волноваться. Впрочем, волнение это было повсеместно, пусть и не знал капитан Кирьянов, как именно волнуются в столице Османской империи. Особенно прямо сейчас и рядом, во дворце.

Не знал капитан, что уже перешагнули противоборствующие страны ту черту, за пределами которой только экзистенциальная война, на уничтожение государственности одной из сторон. Он только выполнял свой долг, не его это, — стратегически думать. Пока… ведь молодой капитан уже выделялся острым умом.

— Василий Петрович…

Кирьянов обернулся. Захар Лукич, его помощник, смотрел уже не на крепость, а куда-то далеко за порт.

— Что?

— Взгляните туда.

Помощник показывал туда, где за лесом мачт поднимались крыши Стамбула, а выше них громоздились купола и минареты. Кирьянов поднял трубу. Над городом уже занимался рассвет, и в его свете Стамбул постепенно обретал краски: серые стены, красноватые черепичные крыши, белый камень мечетей, свинцовые купола. Над Серальным мысом зеленели сады султанского дворца. Несколько мгновений капитан ничего необычного не видел, а затем заметил между домами тонкий чёрный столб.

— Пожар? — произнёс он. — Или это утренняя дымка?

— Точно не туман…

Неделями ранее в столицу Османской империи под видом греческих купцов, армянских грузчиков, молдавских матросов и беглых невольников проникли небольшие диверсионные группы. Их задачей было не взять город — такое было бы безумием, — а ослепить его на несколько часов: сжечь склады, перерезать связь между караулами, подорвать пороховые погреба, поджечь арсенальные мастерские, посеять слухи о мятеже и заставить гарнизон смотреть внутрь города в ту самую ночь, когда настоящий удар придет с севера.

Теперь над Галатой поднималось зарево, где-то возле Топкапы гремели взрывы, били колокола христианских кварталов, им отвечали барабаны янычар. Константинополь просыпался в ужасе, еще не понимая, что война уже вошла в Босфор.

Но два фрегата были лишь глазами. За ними, далеко во мраке Черного моря, двигалось главное тело русского флота: линейные корабли, фрегаты, галеры, транспорты с солдатами, порохом и осадным снаряжением. Тысячи матросов и солдат, десятки вымпелов, лес мачт — целая плавучая армия медленно втягивалась в пролив, будто вместе с ней двигался сам горизонт. И чтобы этот стальной кулак достиг Константинополя, необходимо было сделать одно: вырвать клыки у Босфора.

И словно город только этого слова и ждал. Где-то далеко вспухло оранжевое пламя, а через несколько мгновений пришёл звук — тяжёлый, низкий удар, будто кто-то исполинский захлопнул железные ворота. На таком расстоянии взрыв не оглушал, но ошибиться было невозможно. Почти сразу раздался второй, затем третий, уже левее, а за ним четвёртый. Стаи птиц сорвались с крыш и минаретов, заметались над городом, и над Константинополем начало стремительно расти огромное облако дыма.

Несколько мгновений капитан молчал, а затем всё произошло разом.

— Сигнальщика ко мне! Немедленно! Передать «Грозному»: в пролив не входить! Разворачиваться, уходить обратно и давать сигнал к атаке! Не успели пока еще взять Румелихисару. Флот не может входить, чтобы не попасть под обстрел.

— Есть!

— Повторить дважды!

— Есть, Василий Петрович!

Матросы бросились выполнять приказ, а Кирьянов снова поднял трубу. Он уже почти не сомневался: кто-то в городе прямо сейчас открывал ворота русскому десанту. Не буквально, пока ещё не буквально, но если происходящее являлось тем, о чём он думал, результат мог оказаться даже лучше.

Но ту крепость, которая стоит на правом, европейском берегу, замыкает проход через Босфор, ее нужно было нейтрализовать. И тогда Константинополь не сказать, что вдруг станет беззащитным, но способность к сопротивлению русскому десанту резко снизится. Ну и крепость эту, Румелихисару, планировалось использовать при десанте.

Румелихисар — «Перерезающая горло». Крепость вырастала из европейского берега темной каменной громадой. Ее башни поднимались над проливом, словно исполинские стражи, поставленные здесь еще в те времена, когда султаны брали Константинополь и перекраивали карту мира.

Да, она запущена, да тут небольшой гарнизон. Но пока что турки не верили, что угроза может прийти с севера. Уже как сто десять лет никто не тревожил Константинополь с севера. Да и тогда не город трогали, а казаки только пограбили в порту, а после и ушли.

Сейчас все иначе. И даже не особо грозная крепость могла бы сильно подпортить настроение приближающегося русского черноморского флота. Потому и было принято решение о ее захвате.

Сколько же изучалось и побережье и сама твердыня. У тех, кому предстояло совершить подвиг, были и карты и чертежи. Бойцы знали и где находятся ворота и даже что они сильно скрепят и с большим трудом закрываются. Потому стоят открыты почти всегда.

Знали, что в миле севернее укреплений берег разошелся узкой каменной расселиной, почти невидимой с воды. И сейчас туда один за другим вошли баркасы. По едва слышной команде гребцы подняли весла, лодки по инерции скользнули вперед, и влажная галька тихо зашуршала под килями.

Почти сразу ожила вода. Темные фигуры начали выпрыгивать за борт — по колено, по пояс, некоторые оступались на скользких камнях и погружались почти по грудь, но никто не ругался. Оружие держали над головой, ружейные замки были обмотаны промасленной тканью. Пятьдесят три человека. Полурота морской пехоты, отобранная по одному из разных экипажей: те, кто умел драться в темноте, не терял голову в тесноте абордажа и мог ночью пойти против крепости, гарнизон которой превосходил их числом, не спрашивая, сколько шансов вернуться.

Во главе высадки стоял прапорщик Гаврилов. Тот самый герой Перекопа, который не только выстоял под обстрелом турок, но и в рукопашной не пустил их за первую линию обороны.

Вода доходила ему до колен, но он не двигался, пока последний морпех не выбрался из баркаса. Высокий, широкоплечий, чуть сутулый, словно привыкший пригибаться под низкими корабельными палубами. На нем был темный, пропитанный солью камзол, поверх которого тускло поблескивал офицерский горжет. Белесый шрам пересекал лицо от правого виска к подбородку и придавал ему выражение вечной, застывшей усмешки.

Три года назад под Перекопом Гаврилов был всего лишь младшим унтером. Потом пошел учится на офицера. Война вернула его раньше, чем преподаватели успели решить, можно ли вообще сделать из Гаврилова офицера. Теперь он носил шпагу не по праву рождения, а потому, что слишком многие люди умерли рядом с ним, а он почему-то остался.

Капитан полуроты скончался от горячки за шесть дней до операции, и командование перешло к прапорщику. Теперь пятьдесят два человека смотрели на него. Гаврилов медленно вынул тяжелый абордажный палаш и негромко произнес:

— Слушай сюда. До стены — ни выстрела. Ружья не заряжать, кремни снять с полувзвода. Кто пальнет раньше времени — похоронить не успею, сам придушу. Идем к Саруджа-паше. По козьей тропе. Потом потерна. Если внутри тихо — режем караул и берем башню. Если поднимут тревогу… — Он посмотрел вверх, туда, где над склоном чернела громада крепости. — Тогда бежим быстрее, чем они успеют понять, сколько нас.

Кто-то в строю тихо усмехнулся. Гаврилов оскалился.

Подъем оказался хуже, чем на карте. Не идеально все же разведка сработала, но близко к этому, точно.

Тропа почти сразу исчезла, склон уходил вверх под таким углом, что местами приходилось карабкаться на четвереньках. Под сапогами осыпался сланец, колючий кустарник цеплялся за одежду, царапал лица, рвал ладони. Один солдат поскользнулся, и камень вылетел из-под его сапога, покатился вниз, ударяясь о склон. Каждый стук казался пушечным. Вся колонна замерла. Наверху ничего не произошло. Только ветер прошелся по кустам. Гаврилов выждал несколько мучительных секунд и снова дал знак двигаться.

Чем выше они поднимались, тем сильнее становился запах крепости: дым очагов, овечий жир, лошади, навоз, человеческое жилье, сырой камень. Наконец над ними возникла стена — не появилась, а словно разом заслонила половину неба. Гаврилов задрал голову. В бойнице высоко над ним дрожал огонек лампы. По стене прошла тень часового, остановилась. Русские прижались к земле. Сверху донесся кашель, затем плевок. Тень двинулась дальше. Только тогда прапорщик показал вперед два пальца.

Из строя отделились двое пластунов. Первый исчез в зарослях настолько бесшумно, будто провалился сквозь землю, второй последовал за ним. Впереди находилась потерна — небольшая служебная калитка, почти скрытая плющом. Возле нее, прислонившись плечом к стене, стоял янычар. Холод заставил его натянуть поверх одежды теплый халат; голова время от времени падала на грудь. Первый пластун подполз почти вплотную, замер и ждал.

Янычар вдруг поднял голову, словно почувствовал чужое присутствие, и повернулся. Из темноты за его спиной поднялась человеческая фигура. Ладонь легла на рот, коротко блеснул нож. Часовой дернулся, ударил каблуком по камню, еще раз — и обмяк. Русский осторожно опустил тело на землю.

Дверь открыта. Гаврилов первым протиснулся внутрь. После холодного ветра с Босфора внутренний двор казался почти душным. Прапорщик поднял руку, и люди один за другим просочились через потерну, растекаясь вдоль стены. Двор был залит мутным лунным светом. Справа темнели казармы, слева склады, впереди поднималась башня. До нее оставалось меньше сотни шагов. Гаврилов уже видел лестницу. Еще минута — и они окажутся внутри. Может быть, даже успеют захватить батарею, прежде чем гарнизон поймет, что происходит.

Из двери казармы вышел человек.

Русские застыли.

— Твою мать, — едва слышно произнес кто-то за спиной, когда стало понятно, что турок с собакой.

Пес рванулся. — Бей!

Грохнул пистолет. Вспышка на мгновение вырвала из темноты десятки лиц. Пес рухнул на камни, османский солдат закричал, и крепость проснулась. Одна дверь распахнулась, за ней вторая, третья. Наверху кто-то заорал. Ударил барабан. Из дальней башни ответил другой. Зажглись фонари, послышался топот десятков ног.

— Ружья! Первый взвод вперед! Второй — к стене! Не растягиваться! Первая шеренга! Целься!

Двенадцать ружей поднялись почти одновременно. Османы приближались. Тридцать шагов. Двадцать пять. Двадцать. Гаврилов заставил себя ждать. Еще секунду. Еще половину.

— Пли!

Двор исчез в огне и белом дыму. Двенадцать выстрелов слились в один удар, от которого заложило уши. Передний ряд атакующих рухнул и смешался, несколько человек налетели на падающих, но задние уже перескакивали через них. Гаврилов даже не дал своим перезарядиться.

— Штык!

Русские сомкнулись. Через мгновение две массы людей столкнулись посреди двора.

Удар был чудовищным. Первый осман буквально нанизался на русский багинет, но собственной тяжестью вырвал ружье из рук морпеха. Второй перепрыгнул через тело и рубанул ятаганом. Морпех закрылся предплечьем, клинок рассек рукав и мясо до кости, но русский успел другой рукой выхватить абордажный топор и ударил снизу. Рядом копье скользнуло между двумя штыками и вошло солдату под ключицу. Кто-то заорал так пронзительно, что голос прорезал даже общий грохот.

Гаврилов отбил сабельный удар гардой, шагнул вперед и ударил противника плечом. Тот отлетел назад, но из дыма тут же возник второй. Палаш пошел снизу вверх. Сталь встретила сталь, посыпались искры. Гаврилов провернул кисть, сбил клинок в сторону и ударил рукоятью в лицо. Раздался хруст. Противник рухнул, а прапорщик уже разворачивался к следующему. Справа морпех упал на колени, зажав живот обеими руками. Над ним вырос янычар и занес ятаган для второго удара. Гаврилов выстрелил почти в упор. Пистолет дернулся в руке, дым ударил в лицо, осман исчез в нем, будто его стерло.

— Не стой! Дави! Дави их к казармам!

Но турки уже оправились от первого потрясения. На верхней галерее появились мушкетеры. Первый залп ударил сверху. Пуля чиркнула по камню возле лица Гаврилова, обдав щеку крошкой. Вторая вошла морпеху за его спиной в шею. Тот сделал еще два шага, будто не понял, что произошло, затем медленно опустился на колени и повалился набок. Еще один русский закричал и выронил ружье, схватившись за разбитую кисть.

— Сверху! — крикнул один из бойцов.

— Вижу! — ответил Гаврилов. — Гренадеры! Галерея! Две туда! Остальные — в казарму!

Четверо пробились вперед. Фитили зашипели. Среди лязга стали, криков и мушкетных выстрелов Гаврилов почему-то отчетливо услышал этот тонкий звук. Один гренадер размахнулся. Чугунный шар взлетел вверх, ударился о деревянные перила и исчез за ними. Второй полетел следом.

Взрыв ударил по двору. Галерею заволокло дымом, вниз посыпались щепки и обломки. Один из стрелков перелетел через перила и тяжело рухнул на камни. Почти одновременно вторая граната влетела в дверной проем казармы. Вспышка осветила окна изнутри, следом донеслись грохот и вопли. На несколько драгоценных секунд сопротивление ослабло.

— К башне! За мной!

Гаврилов поднял палаш и бросился вперед. Морпехи рванули следом. Теперь это был уже не строй, а стая — окровавленная, оглохшая, обезумевшая от дыма и ярости. Они ворвались в башню прежде, чем защитники успели захлопнуть дверь.

Внутри начался другой бой. Хуже прежнего. Здесь нельзя было развернуться, нельзя было стрелять строем, нельзя было даже понять, сколько противников впереди. Каменная лестница винтом уходила вверх, настолько узкая, что двое едва могли разминуться плечами. Первый янычар возник буквально в двух шагах. Кочетов, заместитель Гаврилова, принял удар ятагана на топор, сам прапорщик ткнул палашом снизу, и тело покатилось по ступеням, сбивая тех, кто шел следом.

— Наверх! Не останавливаться!

Дым быстро заполнял лестницу, цеплялся за свод, застилал глаза. Люди кашляли, ругались, спотыкались о тела. В нескольких шагах впереди сталь била о сталь, но самих дерущихся уже почти не было видно. Гаврилов двигался на звук. Из серой мглы внезапно вынырнул клинок. Он едва успел отшатнуться. Ятаган скользнул по левому плечу, распорол камзол и мясо. Боль пришла не сразу — сначала только сильный толчок, затем тепло, быстро побежавшее вниз по руке.

Осман замахнулся снова. Гаврилов перехватил его запястье, дернул на себя и ударил лбом в лицо. Раз. Второй. Противник ослабил хватку. Прапорщик развернул его и столкнул вниз.

— Еще десять ступеней! — прохрипел Гаврилов. — Дави!

Гаврилов прыгнул через две ступени, отбил направленный в грудь штык, ударил противника локтем, потом палашом. Еще шаг. Еще один. Ветер внезапно ударил ему в лицо, и после удушливого дыма показался ледяным.

Он выскочил на открытую батарею.

Здесь стояли пушки. Огромные бронзовые тела на тяжелых лафетах чернели в предрассветной мгле. Возле них метались артиллеристы. Один нес факел. Другой уже работал банником. Третий вместе с двумя помощниками разворачивал орудие к проливу.

И тогда Гаврилов услышал то, чего боялся всю ночь. Далекий пушечный выстрел. С моря.

Он обернулся. За северным мысом, среди тумана и темной воды, проступал огромный силуэт. За ним второй. Потом третий. Флот уже входил в Босфор.

Слишком рано. Или они слишком долго возились. Теперь каждая секунда стоила корабля.

— Пушкарей! Бей пушкарей!

Первые морпехи выскочили из лестничного проема. Гаврилов ткнул палашом вперед.

— Пли!

Залп ударил по площадке. Артиллеристы попадали, но человек с факелом остался на ногах. Он пригнулся и побежал к крайней пушке. До запального отверстия оставалось четыре шага. Три. Два.

Крепость переходила в русские руки. А скоро и турецкие пушки будут развернуты, чтобы бить по другим береговым батареям Вечного города.

Скоро Ремелихисар — древний «Перерезатель горла» — стоял над Босфором безмолвный, окровавленный и ослепший. Его пушки молчали. Его башни молчали. Его гарнизон больше не мог закрыть пролив. А далеко впереди, за черными водами и предрассветным дымом, горел Константинополь.

— Ну что, братцы…

Выжившие подняли головы.

Внизу проплывал последний корабль первой колонны. За ним из тумана появлялись новые силуэты. Один. Второй. Третий. Казалось, им не будет конца.

Гаврилов посмотрел на юг, туда, где багровело небо над столицей султана.

— Кажись, нынче тут от русской речи будет уши закладывать. Но знайте, что мы первые сошли на берег, — подбадривал солдат Гаврилов.

— Нет, командир. Шпионы были первыми. Глянь, как взрывается и полыхает Константинополь, — ответили ему.

— Ну ничего, мы тоже скоро покажем… Не вся наша служба на сегодня, — сказал прапорщик Гаврилов.

Константинополь

9 апреля 1727 года

Слухи ходили давно, особенно о комиссарах, и само это слово за последние годы успело приобрести в армии совершенно особый оттенок. О них рассказывали такое, что половину историй Кирьянов считал матросскими байками: будто они могут достать человека в любой европейской столице, узнают происходящее при дворах раньше послов, способны поднять бунт, купить чиновника, подменить письмо, устроить пожар на складе, а потом сделать так, чтобы через неделю все решили, будто склад загорелся по неосторожности пьяного сторожа.

Чепуха, конечно. По большей части. Наверное. Однако Кирьянов точно знал другое: русская агентура в Константинополе существовала. Большая, разветвлённая и готовившаяся именно к такому дню. В городе были люди, которым поручили в нужный момент взрывать всё, что можно взорвать, поджигать всё, что можно поджечь, нарушать связь, отвлекать гарнизон и сеять панику. А если получится — уничтожать турецкие части прямо в казармах. Судя по новым взрывам, кому-то получилось. И очень неплохо.

Василий Петрович Кирьянов не случайно оказался на этом фрегате. Ещё во время переобучения при Адмиралтействе преподаватели отметили его способность видеть за отдельным событием общую картину. Он не принадлежал к тем капитанам, что умели только превосходно вести корабль, держать строй и выполнять приказ. Кирьянов задавал вопросы, иногда неудобные, старался понять, зачем ему приказали сделать именно так, что будет делать противник и что изменится, если первоначальный замысел рухнет в первые же минуты боя. Стратегическое мышление, гибкость ума, способность быстро принимать не просто решение, а по возможности правильное решение при недостатке сведений — всё это было замечено.

Сам Кирьянов не знал, что после переобучения его имя попало в особый список — резерв высших чинов. Ещё одно новшество новой России. Туда заносили офицеров, чиновников и командиров, которые со временем могли оказаться способны на большее, чем требовала их нынешняя должность. За такими людьми наблюдали, им давали трудные назначения, направляли на дополнительное обучение, сводили с опытными начальниками, проверяли в кризисах. Ошибки разбирали, успехи тоже — причём порой куда придирчивее ошибок. Адмиралу Змаевичу отдельно поручили присмотреться к нескольким капитанам и помощникам капитанов из этого резерва, а после кампании дать на каждого подробную характеристику.

Государство пыталось превратить появление великих полководцев и флотоводцев из счастливой случайности в закономерность. Не ждать, пока талант сам пробьётся через двадцать лет службы, зависть начальства, недостаток денег и случайную пулю, а искать, учить, проверять и выдвигать. Кирьянов обо всём этом не знал и потому сейчас просто делал свою работу.

Фрегат продолжал идти по Босфору, причём неспешно. Всем своим видом он показывал, что является обычным турецким кораблём, следующим через пролив в сторону Эгейского моря: никакой суеты, никакой резкой смены курса, никаких действий, способных вызвать подозрение с берега. При нормальном положении дел командование Константинополя уже давно должно было заинтересоваться незнакомым вымпелом — запросить название, потребовать опознания, приказать подойти к причалу или отправить на борт военных либо хотя бы портовых чиновников для проверки документов. Не происходило ничего. Ни сигнала, ни лодки, ни окрика, ни предупредительного выстрела. И разум Кирьянова, привыкший собирать из обрывков сведений единую картину, снова и снова возвращался к одному вопросу: почему?

Ответ находился совсем недалеко, но капитан русского фрегата знать его не мог.

Ночью стража схватила армянина, при котором обнаружили целую пачку листовок. Написанные на нескольких языках, они призывали христиан восстать против турецкого ига, вспомнить о вековых унижениях, о разорённых семьях, казнённых родственниках, о церквях, налогах и поборах. Особенно много говорилось о последних месяцах, когда пустеющую османскую казну всё чаще пытались наполнить за счёт тех, кто хуже всего мог себя защитить, — немусульман. Армянина утащили на допрос, однако Великий визирь прекрасно понимал: если поймали одного, значит, листовки уже разошлись сотнями, а возможно, тысячами.

Так что Константинополь вовсе не спал. Он лежал в темноте с открытыми глазами и ждал, сам не зная чего. Русские агенты делали свою работу. В греческих, армянских и других преимущественно христианских кварталах из тайников доставали оружие: старые пистолеты, ружья, порох, ножи, топоры. Кто-то точил клинок, которым ещё вчера разделывал мясо, кто-то впервые в жизни держал настоящее ружьё, кто-то крестился и шептал, что всё это безумие и нужно выбросить оружие в море, пока не поздно.

Людей вооружали не обязательно для восстания. Во всяком случае, именно так говорили те, кто приносил оружие. Защищайте дома. Защищайте семьи. Если начнётся беспорядок — не позволяйте янычарам войти в ваш квартал. Разумные слова, почти мирные. Вот только толпа не знает слова «почти». Стоит пролиться первой крови, и человек, вчера ещё вполне лояльный султану, торговавший с турками и никогда не помышлявший о бунте, может сам не заметить, как подхватит с земли камень. Увидит бегущего чиновника, вспомнит старую обиду и бросит. А вслед за первым камнем полетит второй, затем третий, потом кто-нибудь выстрелит. Так рождается толпа.

И именно поэтому над Константинополем стояла такая странная тишина. Не сонная, не мирная — тишина человека, который услышал ночью шаги за дверью и теперь лежит, боясь пошевелиться. Напряжённые жители великого города ещё не знали, что именно должно случиться, но готовились к худшему. Молчали даже дома, старались не привлекать внимания. Пусть беда пройдёт мимо. Пусть лихо выберет другую улицу, другую дверь, другой дом.

А потом взорвались янычарские казармы. Сначала одна, затем ещё несколько зарядов разнесли часть соседнего здания. Огонь мгновенно нашёл сухое дерево, пламя поползло по перекрытиям, вырвалось из окон и перекинулось на крышу. Полуголые люди выскакивали наружу, кто-то пытался вытаскивать оружие, кто-то — товарищей. Офицеры кричали приказы, но в предрассветной суматохе никто толком не понимал, напал ли на город враг, началось ли восстание или взорвался собственный порох. А потом кто-то выстрелил.

Константинополь услышал этот выстрел и сделал шаг в неизвестность.

На борту русского фрегата Кирьянов видел только дым, но ему хватило и этого. Сомнений почти не осталось. Огромный исполинский город, некогда бывший символом православной империи, а ныне олицетворявший могущество Османской державы, начинал просыпаться. На востоке поднималось солнце, золотило верхушки минаретов, зажигало купола и отражалось от спокойной воды Босфора; одновременно в городе всё ярче разгорались пожары. И всё же Константинополь погружался во тьму — не настоящую, а ту, что возникает, когда прежнее будущее уже уничтожено, а новое ещё не наступило.

Сегодня никто не мог сказать, кому будет принадлежать этот город к вечеру. Он просыпался турецким, а заснуть мог уже русским.

Кирьянов медленно выдохнул. Сколько же работы предстоит…

— Подготовить ракеты, — приказал он.

Несколько человек замерли.

— Все?

— Пока нет. Пусковые установки держать разобранными. Расчётам быть готовыми поставить их немедленно по моему приказу.

— Есть!

Кирьянов снова посмотрел на север, туда, откуда должна была прийти русская эскадра. Он уже представлял дальнейшее: сначала покажутся передовые вымпелы, потом основные силы. Турки, если окончательно не потеряли голову, откроют огонь с укреплений, замыкавших подходы к городу, русские корабли ответят, и тогда наступит его очередь.

Ракеты уже сказали своё слово в бухте Варны. Странное оружие, капризное, не особенно точное. В полевом сражении его польза пока оставалась спорной: хороший артиллерист с привычной пушкой зачастую делал больше и надёжнее. Но против большого города, против плотной застройки, деревянных крыш, складов, портовых сооружений, толп людей, лошадей и частей, пытающихся построиться среди узких улиц, ракета превращалась в нечто совсем иное. Не столько в оружие разрушения, сколько в оружие ужаса.

Кирьянов посмотрел на Константинополь. Над городом поднимались уже несколько чёрных столбов, на фортах били барабаны, по берегу бежали люди, а где-то далеко снова прогремел взрыв. Тишина закончилась.

Десантная операция, направленная в самое сердце Османской империи, начиналась.

Если кому-нибудь доводилось видеть, как рушится большая плотина, годами державшая за собой тяжесть полноводной реки, то лучшего сравнения для происходившего в узком горле Босфора он, пожалуй, не нашел бы.

Сначала появляется одна трещина, потом вторая, через них начинают бить тонкие струи, еще мгновение — и вода уже не просачивается, а ломает преграду всей накопленной массой, с ревом увлекая за собой камни, бревна, землю и все, что прежде казалось неподвижным и вечным.

Так и здесь: едва замолчали захваченные береговые батареи, едва над Румелихисаром поднялся русский флаг, как один русский линкор встал напротив и закинул просто огромное число ракет и обстрелял артиллерией крепость-близнец на азиатском берегу, Анадолухисар… Тот час в пролив хлынули галеры первой десантной волны.

Они шли тесно, почти борт к борту, словно люди, составлявшие план операции, боялись оставить между ними хотя бы лишнюю сотню саженей. Впереди рвались десять самых быстроходных, за ними темнели следующие, а еще дальше из утренней дымки появлялись новые корпуса. То, что всего несколько часов назад казалось дерзкой штабной фантазией, теперь происходило на самом деле: русские войска шли брать плацдарм в Константинополе.

Командовал десантным корпусом генерал-лейтенант Василий Иванович Суворов, назначенный на эту должность личным решением императора вопреки возражениям едва ли не всего высшего военного руководства.

Министр военных дел был против, начальник штаба был против, даже фельдмаршал Матюшкин позволил себе осторожно заметить государю, что Суворов пока куда убедительнее выглядит над картой, чем под неприятельскими ядрами.

И основания для сомнений имелись: Василий Иванович был слишком молод для своего чина, слишком быстро поднялся наверх и слишком мало успел повоевать по-настоящему. Но это уже стало в русской армии если не нормой, но терпимым. Были и другие причины, личного характера.

Бешеное ускорение всей русской военной машины выбросило наверх целое поколение людей, которым при прежних порядках потребовались бы десятилетия, чтобы получить возможность командовать хотя бы полком. Но Суворов был слишком осторожным. Даже назначение Чеботаря было принято куда как аргументированно.

Почему государь выбрал именно Суворова, никто толком не понимал. Возможно, император просто слишком хорошо знал эту фамилию и не мог совершенно беспристрастно относиться к отцу человека, которому в иной реальности предстояло стать одним из величайших русских полководцев.

А может быть, дело было вовсе не в фамилии: Василий Иванович действительно показывал выдающиеся результаты в новом учебном центре, прекрасно разбирался в снабжении, фортификации и штабной работе, а на военных играх несколько раз ставил в крайне неприятное положение куда более опытных генералов.

Однажды он даже сумел переиграть самого императора, причем сделал это не красивым маневром ради маневра, а скучной, почти купеческой расчетливостью: перерезал условные пути подвоза, заставил противника растянуть силы и дождался момента, когда тот сам полез исправлять положение. Государь тогда проиграл, несколько минут молча смотрел на карту, а потом неожиданно рассмеялся.

Многие присутствовавшие решили, что карьера Суворова на этом закончилась. Все же император не любил проигрывать. Но получилось наоборот — и теперь именно его люди рвались к Константинополю.

Удары воды о носы галер сливались в один непрерывный гул. Скрипели уключины, стонали корпуса, натягивались канаты; казалось, даже мачты гребных судов жалуются на скорость, с которой их гонят вперед.

Но тяжелее всего приходилось людям. На каждой галере десятки гребцов работали так, словно впереди их ждала не столица Османской империи, а последняя черта собственной жизни. И не успей они вовремя, и жизнь оборвется.

Голые по пояс, несмотря на холодный утренний ветер, они налегали на весла всем телом. Хотя почему несмотря? Ветер, напротив, несколько спасал, хотя все равно пот стекал по спинам, ладони давно горели, у некоторых кожа на пальцах лопнула, и рукояти весел становились скользкими от крови. А ведь они тренировались.

Надсмотрщики не били людей и почти не кричали — в этом не было необходимости. Каждый знал, почему нельзя сбавлять темп. Весь последний год их учили именно этому: не просто грести, а выдерживать короткие чудовищные рывки, когда от нескольких минут зависит исход высадки. Теперь подготовка, которую многие проклинали, окупалась, и гребцы выжимали из тел все, что те еще были способны отдать.

Важна была каждая минута. Даже не минута — десяток секунд. Никто еще не понимал, насколько быстро турки оправятся от того, что происходило в столице и вокруг нее.

Часть Константинополя уже горела, над кварталами поднимались густые клубы дыма, временами окрашиваемые снизу огнем. Где-то звонили колокола христианских церквей, в других местах раздавались барабаны, крики, выстрелы. В нескольких районах начали возводить баррикады, и туда стекались люди, которым русская агентура месяцами внушала, что наступает день, когда решится их судьба.

Греки, армяне, православные славяне, недовольные султанской властью горожане, даже и мусульмане, но не турки, обычные авантюристы, решившие поставить все на одну карту, — каждый шел туда со своей причиной. Кто-то мечтал о свободе, кто-то о мести, кто-то о богатстве, а кто-то просто понял, что назад дороги уже нет.

Были недовольные в Константинополя и не только в нем. И среди турок уже зрело негодование, но не о них речь, так как перед общей опасностью, под угрозой перестать титульной нацией и господами, они сплотились бы.

Но армян, славян, греков, евреев, и даже европейцев, обирали сильно, наполняя военные бюджеты. Многие торговые семьи пострадали так, что теперь не видели никаких проблесков, чтобы восстановить свои объемы торговли и прибыли. А для коммерцианта потерять деньги порой трагичнее, чем родных.

Целые кварталы огораживались, люди брались за оружие. Нет, не наступали. Свое хотели сберечь. Кто окажет сопротивление туркам в городе, тот будет не только не тронут новой властью, но и обласкан — такие нарративы распространялись в среде торговцев немусульман. Некоторые купеческие фамилии уже напрямую работали с русскими агентами в городе. И теперь имели полноценные вооруженные отряды в сотни бойцов.

Люди сделали свои ставки… на кону жизнь.

И для многих ее действительно не было варианта: если русский десант захлебнется, если янычары вернут контроль над городом, расплата будет страшной. Никто не сомневался, что после подавления восстания начнут искать виновных, а вместе с ними под удар попадут и те, кто вообще не имел отношения к заговору.

Константинополь был слишком велик, слишком многонационален и слишком давно жил на границе между страхом и ненавистью, чтобы после такой ночи все закончилось несколькими десятками казней. Империя османов уже испугалась, получив такой вызов, как никогда ранее. Ну а тот воин, что осознал трусость зачастую компенсирует слабость жестокостью к поверженным.

Именно поэтому гребцы не берегли себя — началась битва без компромиссов.

Еще недавно подобный темп показался бы безумием: после такого рывка половина команды несколько часов не смогла бы нормально работать. Но русскому командованию сейчас не требовалось, чтобы эти люди были свежими через час. Требовалось, чтобы галеры оказались у причалов раньше, чем янычарские части соберутся в организованные колонны.

На скорости строился весь замысел. На быстроте русской атаке строились многочисленные штабные игры. Жизнь людей XVIII века была медленнее, чем жизнь человека будущего: приказ следовало написать, доставить, прочитать, понять, передать дальше; нужно было найти командира, разбудить офицеров, собрать солдат, выдать оружие, построить людей.

Даже хорошо обученный полк не возникал по щелчку пальцев, а теперь к обычной медлительности добавлялся хаос. Где-то горели казармы, где-то были перерезаны улицы, где-то посыльные просто не доходили до адресата.

Несколько янычарских подразделений оказались заблокированы внутри собственных кварталов, часть оружейных складов горела, в других местах толпы горожан перекрывали улицы телегами, бочками, камнем и всем, что попадалось под руки. Русские диверсанты не могли уничтожить гарнизон Константинополя и даже не пытались этого сделать. Их задачей было другое — украсть у противника время. Теперь десант превращал украденные минуты в захваченную землю.

— Бах! Бах! — далеко впереди снова ударили пушки. Два русских фрегата, проникшие в Босфор под османскими флагами, продолжали работать по берегу.

Турецкие полотнища пока не спускали намеренно: в общем хаосе они создавали дополнительную путаницу, поскольку издалека невозможно было сразу понять, кто именно стреляет, почему османские корабли бьют по собственному берегу и кому вообще следует отдавать приказ открыть по ним ответный огонь. А может уже диверсанты в порту и турецкие корабли по ним бьют?

Когда гремят взрывы, разгорается город, когда уже прошел слух, что султан умер, но и что наследник его убит… У турецких подданных словно бы опору из-под ног убрали.

Между тем, Андреевские флаги уже лежали приготовленными у фалов, но капитаны не спешили — каждая лишняя минута обмана могла стоить десятков сохраненных жизней. Самые опасные береговые орудия выше по проливу уже молчали.

Румелихисар был захвачен, его батареи выведены из строя, а часть исправных пушек русские успели развернуть против прежних хозяев. Теперь захваченная крепость прикрывала движение флота и методично обрабатывала прибрежные участки, где замечали скопления османских войск.

Временами над берегом взлетали сигнальные ракеты: одни обозначали цели, другие передавали сообщения кораблям, третьи должны были быть видны диверсионным группам внутри города. Все это — вспышки, пожары, пушечные выстрелы, звон колоколов, крики — складывалось в одну огромную и страшную музыку утра, которое Османская империя должна была помнить очень долго. Это был русский марш, который для ушей турок звучал, словно бы реквием, погребальная музыка.

И именно в тот момент, когда впереди уже показались причалы, заговорила батарея, которую русские считали подавленной. Она молчала настолько долго, что некоторые офицеры успели решить: прислуга разбежалась. Ошиблись.

С берега почти одновременно ударили несколько орудий, бруствер выплюнул клубы дыма, и через мгновение воздух над водой наполнился тем особенным воем, который невозможно спутать ни с чем.

Кто-то успел заорать: «Ложись!», но крик утонул в грохоте.

Первое ядро прошло над головной галерой, второе… мимо… третье… зато четвертое нашло цель — ударило во передовую галеру, чуть ниже ватерлинии. Раздался треск, будто кто-то огромный переломил толстое дерево; борт вздулся внутрь, доски и щепа разлетелись по нижней палубе, вода сразу хлынула через пробоину. Нескольких гребцов убило обломками, еще двоих прижало сломанным веслом, люди закричали, но галера по инерции продолжала идти вперед.

Следующий снаряд ударил выше и прошел через скопление десантников, стоявших на палубе плечом к плечу. То, что произошло, не было похоже на красивую смерть из батальной живописи: людей просто смело.

Одного бросило на борт, второй исчез под ногами товарищей, третий несколько секунд стоял, словно не понимая, почему у него больше не слушается рука. Кто-то завопил, зовя мать, кто-то молча сел прямо на палубу и начал смотреть на кровь, быстро растекавшуюся по доскам.

Командир галеры оказался среди первых пришедших в себя и, перекрывая стоны раненых, заорал:

— Пробоина! Пластырь готовить! Помпы! — никто не думал останавливаться, хотя скорость корабль сразу потерял.

Головная галера пости остановилась, переставая быть передовой. Вторая ушла вперед, третья начала обходить поврежденную, за ней потянулись остальные. Строй на несколько секунд смешался — именно этого и добивались турецкие артиллеристы, уже снова забивавшие заряды в стволы.

Второй залп отважная и хитрая турецкая батарея сделать не успела. Один из русских фрегатов словно только и ждал, когда батарея выдаст себя вспышками: его орудия довернули заранее, и теперь почти одновременно хлопнули четыре выстрела.

В сторону батареи ушли разрывные снаряды. Первый лег коротко, подняв у берега высокий фонтан воды; второй перелетел бруствер и разорвался позади позиции; третий попал почти идеально, выбросив наружу доски, камни и части разбитого лафета. Четвертый снаряд разорвался там, где находились зарядные ящики, и через мгновение последовал второй взрыв — гораздо сильнее первого. Когда дым немного разошелся, батареи почти не существовало. Из находившихся там артиллеристов лишь немногие могли самостоятельно подняться, а те, кто остался жив, уже не думали о стрельбе.

Цена этих нескольких минут лежала на палубе поврежденной галеры. Она почти остановилась, вода прибывала быстрее, чем успевали работать помпы. Матросы тащили к пробоине аварийный пластырь, кто-то спускался вниз по пояс в холодную воду, кто-то выбрасывал за борт все, что можно было выбросить, облегчая судно.

Раненых перетаскивали к корме. Командир понимал: до причала они, возможно, не дойдут. Остальные галеры проходили мимо, и никто не останавливался. Именно это было одним из самых страшных законов десантной операции: иногда товарищам нельзя помочь, потому что остановившийся рядом корабль подставит под следующий залп еще сотню людей. Кто-то с соседней галеры крестился, глядя на отстающий корабль; кто-то нарочно отворачивался. Через несколько минут поврежденное судно осталось позади, а десант продолжал идти вперед.

Ни первая волна десанта, ни даже вторая, не имела задачу взять весь Константинополь одним ударом. В русском штабе не страдали подобным безумием. Даже самые неисправимые оптимисты понимали, что город огромен, населен сотнями тысяч людей и в большинстве своем не собирается встречать русских хлебом и солью.

Задача первой волны была куда прозаичнее и потому важнее: захватить портовые сооружения, создать устойчивый плацдарм, обеспечить высадку следующих частей, прикрыть разгрузку артиллерии и снабжения, а затем расширить контролируемую территорию настолько, чтобы противник не смог сбросить десант в воду одним организованным ударом.

Первые османские отряды уже пытались этому помешать. Дважды охрана порта — янычары, вооруженные матросы, городская стража и несколько десятков людей в европейском платье, среди которых русские наблюдатели подозревали французских военных специалистов, — пыталась построиться возле причалов.

Оба раза русские фрегаты разгоняли их огнем прежде, чем они успевали образовать сколько-нибудь плотный строй. Но когда галеры подошли ближе, корабельная артиллерия уже не могла безнаказанно стрелять по самой кромке воды: слишком велик становился риск накрыть собственных.

Турки это поняли и начали собираться снова. Ведь вся тактика нынешнего столетия, да и прошлого, была связана с залповой стрельбой. Вот для того люди и собирались в кучки, формируя группы. Но все это время и… цель для русских винтовок и пушек.

Теперь защитников было несколько сотен, нет, уже полтысячи набралось. Два отряда, неорганизованных, но прибыли к порту. Другое подкрепление тоже могло бы прийти. Но рядом находился дворец султана. Кто-то из турецких командиров решил, что быть рядом с правителем — и выгоднее и правильнее. Это ошибка — не верить, что султан мертв.

В порту быстро возводили баррикады. За перевернутыми телегами, ящиками, бочками и штабелями грузов торчали стволы ружей; красные янычарские кафтаны перемежались темными одеждами портовых рабочих, матросскими куртками и европейскими мундирами.

Кто-то тащил дополнительные мешки, укрепляя импровизированную баррикаду, офицеры кричали, заставляя людей пригнуться. Русские галеры шли прямо на них. На палубах тоже готовились: десантники уже не стояли беспорядочной массой, передние ряды присели, освобождая стрелкам обзор, командиры проверяли оружие.

Кто-то крестился, кто-то шептал молитву, кто-то молчал, сжав зубы настолько сильно, что на скулах ходили желваки. Никто не знал, будет ли жив через пять минут, и потому даже самые громкие прежде люди вдруг стали очень тихими.

Расстояние сокращалось. Первыми заговорили русские стрелки. С бортов потянулись отдельные хлопки — не залп, а размеренная, почти холодная работа: стрелок находил цель, выдыхал, нажимал на спуск, отходил назад, уступая место следующему.

На берегу падали прежде всего офицеры, знаменщики, люди, пытавшиеся командовать. Турки ответили слишком рано, у них просто не было штуцеров и пуль, которые использовали русские. Так что защитникам приходилось в большей степени теперь прятаться, не отвечая.

Хотя… они выстрелили. Не все, но все же. Над водой прошел беспорядочный град пуль, большинство легло коротко или ушло высоко, но несколько ударили в борта, а один гребец вдруг откинулся назад и выпустил весло.

Сосед даже не повернул головы — только перехватил рукоять и продолжил движение. Еще ближе. Теперь стреляли обе стороны, пули били в дерево, свистели над палубами, находили людей, и тогда заговорили носовые каронады.

Первый выстрел буквально разорвал утренний воздух, и картечь ударила по баррикаде. Ящики, за которыми укрывались защитники, разлетелись щепой, людей бросило друг на друга. Второй заряд прошел чуть правее, вдоль причала. Третий ударил по группе янычар, пытавшихся удержать проход между двумя складами.

Никто на берегу не ожидал такой плотности огня с небольших гребных судов, но турки не побежали. Первые галеры ударились бортами о причалы, раздалось многоголосое:

— Пошел! Пошел! Быстрее, бесово племя!

Русские начали прыгать на берег. И сразу начали умирать. Первая группа едва успела перебраться через борт, когда по ней ударил почти в упор беспорядочный, но многочисленный залп. Один морской пехотинец рухнул обратно в лодку, второй перелетел через край причала и исчез в воде, третий сделал несколько шагов, прижимая ладонь к животу, потом сел на камни. Но за первыми шли следующие.

Стрелки на галерах работали с пугающей слаженностью. Теперь они били по вспышкам выстрелов, по головам над укрытиями, по каждому человеку, пытавшемуся перезарядить оружие стоя.

Несколько лет их учили стрелять не по команде в сторону неприятельского строя, а выбирать цель; на подготовке не жалели ни пороха, ни пуль, и сюда собрали лучших. И все равно этого едва хватало. Порт взорвался рукопашной.

Русские ударили штыками, навстречу пошли янычары, и столкновение получилось таким жестоким, что строй исчез почти мгновенно. Здесь уже не было красивых линий, барабанов и команд. Люди рубили, кололи, стреляли в упор, били прикладами. Кто-то поскользнулся на крови и был затоптан, кто-то, получив штык в живот, успел вцепиться противнику в горло и потащил его за собой. На нескольких шагах пространства десятки людей пытались одновременно убить друг друга, а сзади на них напирали следующие.

Это было сражение, где останется только один… одна империя. И оно, сражение, только разгоралось.

Константинополь.

9 апреля 1727 года.

Русский десант, при поддержке картечниц, заставивших спрятаться тех турок и французов, которым чуть больше повезло, и пасть замертво тем, кто не успел в укрытие, пошел вперед. Русские вступили на землю, ну пусть камень и дерево, Константинополя.

Защитники вылазили из укрытий, стреляли не залпово, а по готовности, чем резко уменьшали результативность. В ответ били русские штуцеры, пистолеты, фузеи с примкнутыми штыками.

Началась рукопашная.

Янычары дрались страшно. Для них за спиной был собственный город, семьи, мечети, дома, сама столица империи. Русские пришли с моря, и их еще можно было сбросить обратно, если продержаться немного. Турки это знали, поэтому даже раненые продолжали цепляться за оружие.

Русским приходилось хуже еще и потому, что на первых минутах защитников было больше. Если бы не стрелки на галерах и огонь фрегатов по подходам к порту, первая волна вполне могла захлебнуться собственной кровью. В порт бежали разрозненные группы вооруженных людей, сходу врубаясь в свалку.

Но галеры продолжали подходить — одна, вторая, третья, четвертая, и каждая выбрасывала на берег новую сотню людей. Постепенно соотношение сил начало меняться, а потом наступил перелом: турки обнаружили, что русских уже не меньше, через несколько минут — больше, а еще через несколько — значительно больше.

Тогда заработала страшная арифметика боя. Пока одна сторона теряла людей и уставала, другая непрерывно получала свежие подразделения. Первая русская волна дралась уже почти на одном упрямстве: люди задыхались, руки дрожали, некоторые не могли нормально удерживать оружие.

Когда подошли свежие роты, измученных начали отводить назад. Они проходили мимо товарищей, только вступавших в бой, и выглядели так, словно воевали не полчаса, а несколько суток: черные от пороховой копоти лица, кровь на одежде, пустые глаза, у кого-то чужая кровь на руках и лице.

Туркам смениться было некем. Новые, прорвавшиеся отряды, которые не были уничтожены артиллерийским огнем с фрегатов, приходилось сходу вступать в бой.

Сначала турки и европейцы, которых было немало, начали отходить шагом, потом быстрее, затем отдельные группы побежали. Часть людей в европейском платье попыталась прорваться к шести иностранным кораблям, стоявшим у дальних причалов, очевидно рассчитывая уйти морем, но дорога была уже перерезана.

Турецкие суда непосредственно в гавани русские захватили еще в начале боя, а теперь стрелки заняли склады и крыши, простреливая подходы к иностранным кораблям. Порт был взят. Не окончательно, не навсегда, но на несколько ближайших часов — русский.

И первое, что нужно было сделать… Оттянуть тела павших, постараться смыть липкую и сколькую кровь с причалов, чтобы подготовить подход множества русских кораблей в порт.

Генерал-лейтенант Василий Иванович Суворов прибыл со второй волной. Его галера не шла первой, и некоторые молодые офицеры могли считать это недостатком храбрости, но самому Суворову было безразлично.

Командующий десантным корпусом не должен доказывать личную отвагу, первым выпрыгивая на неприятельский берег. Если его убьют в первые десять минут, храбрость станет лишь красивым названием для глупости.

Поэтому всю дорогу он стоял у борта и смотрел, но не любовался победой, а считал: причалы, улицы, расстояния, высоту домов, количество людей, направление отхода противника, места, откуда удобнее всего будет контратаковать. На берег он сошел только тогда, когда убедился, что ближайшие здания очищены, и сразу потребовал доклад.

Офицеры заговорили почти одновременно, но Суворов поднял ладонь и коротко приказал докладывать по одному. Через несколько минут у него сложилась картина.

Порт взят, потери тяжелые, но пока терпимые. Часть диверсионных групп продолжает действовать внутри города. По неподтвержденным сведениям, одна сумела проникнуть даже на территорию дворцового комплекса и закрепиться в одном из вспомогательных строений.

Несколько улиц контролируют восставшие горожане, о чем стало известно от посланника, прибывшего с белым флагом из города. Однако он же, русский агент, о котором предупредили офицеров первой волны десанта, что он, или даже группа, может прийти с информацией, сообщил, что турки приходят в себя.

На азиатском берегу сохраняются действующие батареи, в Галате собираются вооруженные группы, отдельные янычарские подразделения уже пробиваются к центру и восставших так мало, что они только и делают, что закидывают подходы отрядов гарнизона бутылками с зажигательной смесью, лишь замедляя рвущихся в бой янычар и других вооруженных турок.

Молодые русские офицеры ждали одного приказа — вперед. Сейчас. На плечах бегущего неприятеля. В город. Янычары идут в порт? Отлично. Убьем всех! Но Суворов приказал противоположное.

— Закрыть проходы. Сигнал флоту: порт принимает вторую волну. Артиллерию выгружать немедленно. Штурмовым группам — вперед не более чем на дальность надежной поддержки. Дворец тревожить, но без приказа внутрь не лезть. Мне там героев не требуется. Разрушать его бомбами и ракетами запретили, а брать большой кровью я не хочу. Оцепить, осадить, ждать, работать только метким стрелкам по двору и окнам.

Несколько офицеров переглянулись. Суворов заметил это и потребовал говорить прямо. Один из молодых командиров решился возразить:

— Господин командующий, неприятель бежит, сейчас можно на его плечах войти глубже, пока турки не опомнились.

Василий Иванович посмотрел в сторону города, где горело, стреляли и по улицам бежали люди. Где-то русских действительно могли встречать как освободителей, а через два квартала — встретить из окон сотней ружей.

— Можно, — согласился он. — А потом?

Офицер промолчал.

— Потом ваши люди растянутся по улицам. Связь потеряется. Артиллерия отстанет. Нас мало. Хорошо ли вы знаете город, чтобы не предполагать, что не зайдут со спины? Турки соберут тысячу янычар, ударят поперек, и я буду вытаскивать вас из каждого дома отдельно. Нет. Сначала порт. Потом дороги к нему. Потом артиллерия. Потом склады. Потом город. Именно в таком порядке. И запомните: за каждого человека, которого положите потому, что захотелось красиво ворваться в Константинополь, будете отвечать мне лично. Головой!

Офицеры вытянулись и разошлись исполнять приказ. Таков был Василий Иванович Суворов — рассудительный до раздражения, осторожный там, где другие ждали удали. Как всякий хороший штабной офицер, он терпеть не мог войну без плана. Возможно, именно поэтому император и назначил его сюда.

Командующий занял удобное здание таможни порта, сразу же разложил карту города на полу и стал выставлять фигурки.

Между тем, плацдарм начал расти почти на глазах. Сначала русские окончательно заняли причалы, потом ближайшие склады, затем перекрестки.

Из галер выкатывали легкие орудия, где удавалось — использовали захваченные турецкие. Артиллеристы проверяли запалы, разворачивали лафеты, подтаскивали боеприпасы. С противоположной стороны Золотого Рога и с азиатского берега начали отвечать османские батареи, над водой снова заговорили пушки, русские корабли отвечали, и город между ними содрогался. Но вслед за солдатами в порт начали входить совершенно другие суда — торговые, тяжелые, неуклюжие, забитые грузом до предела. Они везли не только порох, ядра и продовольствие. Они везли землю.

Глупо? Но такое решение было принято как раз Суворовым во время одних штабных игр. И оно позволило, в купе с другими, победить самого государя в той битве на столах и картах.

Тысячи заранее подготовленных мешков были уложены в трюмах. Если бы кто-нибудь увидел эти грузы неделю назад, наверняка решил бы, что русское командование окончательно сошло с ума: перевозить через Черное море землю, когда каждый пуд грузоподъемности можно отдать боеприпасам?

Теперь причина становилась очевидной. В плотно застроенном каменном городе землю еще требовалось найти, накопать, набить ею мешки, доставить к нужному месту, а русские привезли готовые укрепления. Мешки снимали прямо с телег, заранее погруженных на транспорты, и укладывали в три-четыре ряда. Следом выгружались изготовленные заранее деревянные элементы, причем каждое бревно было промаркировано, каждая секция имела номер. Солдату не требовалось быть инженером: достаточно было уметь считать и выполнять инструкцию.

Через полчаса, даже быстрее там, где прежде был обычный проход к порту, возникал бруствер; через сорок минут — небольшое укрепление; через час — позиция, которую уже нельзя было взять одним стремительным броском. А в это время русские бойцы держали оборону плотными рядами. Мясорубка продолжалась. И только каронады, переносные, удобные, рвали турок, стремящихся в первое время умереть, но дать другим прорваться.

Суворов уже через полчаса удивил, он ходил вдоль строящихся линий и торопил людей, потому что турки тоже не сидели без дела. Они не ломились пока безрассудно. Но к порту стекались новые силы защитников.

Среди них были янычары, городская стража, вооруженные жители, матросы. Многие были ранены, у некоторых лица и руки обожжены после пожаров в казармах, кто-то кашлял, отравившись дымом. Но вместе с ними шли сотни людей, не имевших никакого отношения к армии. По городу уже разнеслась весть: неверные высадились в столице, захватили порт, собираются осквернить святыни, убивают правоверных. Что из этого было правдой, значения уже почти не имело. Толпа собиралась, и русские наблюдатели видели ее с крыш. Доклады поступали один за другим: идут, не меньше тысячи, вооружены кто чем. Суворов посмотрел на недостроенный бруствер и только сказал: «Пусть подходят».

Толпа появилась в конце улицы. Сначала пришел шум, затем показались знамена, потом люди. Их действительно было много — настолько, что задние ряды терялись за поворотом. Некоторые несли ружья, другие сабли, ножи, топоры, дубины, кто-то шел вообще с голыми руками.

Впереди кричали, сзади кричали еще громче, и постепенно эта человеческая масса ускорялась. Русские за укреплениями молчали ждали.

Уже был поднят в воздух воздушный шар, который видел весь город. Заранее на картах были отмечены цифрами кварталы, артикулами улицы. Так что разведка передавала сведения по каждому направлению, связисты расшифровывали и наносили нужные значки и переставляли фигурки в реальном времени.

Так что знали русские, что на одном направлении собирается ну просто очень много людей. И что это мог быть прорыв, на крови, такой, что никаких пуль не хватит.

Тут же стрелки на крышах уже выбирали цели, офицеры проверяли фитили, Суворов заранее приказал никому не стрелять без команды, опять же к удивлению других, проявляя храбрость и явившись на самый жаркий участок на данный момент.

Турки приблизились на двести шагов, затем на сто пятьдесят, на сто. Кто-то из русских солдат перекрестился. Толпа перешла на бег — и тогда взорвалась улица.

Это было похоже на землятрясение. И, казалось, что действительно столь мощные взрывы могут породить движение земли.

Первый фугас поднял землю, камни и людей. Почти сразу рванул второй, за ним третий и четвертый. В нижних этажах ближайших домов заранее спрятали бочки с порохом, обложенные картечью, обломками железа и камнем; там, где позволяла мостовая, заряды удалось прикопать.

Фитили рассчитали заранее, и теперь они сработали почти одновременно. Воздух превратился в смертельную стену. Картечь шла настолько густо, что отдельные куски металла сталкивались между собой. Передняя часть толпы исчезла в дыму, следующие налетели на упавших, люди сзади продолжали напирать, еще не понимая, что произошло впереди. А затем начали рушиться дома — и вот этого не рассчитали даже русские.

Один поврежденный взрывом фасад качнулся наружу, за ним пошла стена, и камни посыпались на улицу. На одной из крыш находилась русская стрелковая пара. Кто-то успел крикнуть им уходить, но было поздно: перекрытие провалилось, и оба исчезли вместе с крышей.

Русские за брустверами пригнулись, над головами просвистели камни, пыль накрыла улицу. Несколько секунд никто ничего не видел. Потом из серой завесы появились люди — оглушенные, окровавленные, но живые.

Некоторые продолжали идти вперед, будто разум еще не успел сообщить им, что атака уже захлебнулась. Тогда прозвучала команда, русские фузеи ударили залпом, первый ряд стрелков отступил, второй вышел вперед, затем последовал еще один залп. То, что осталось от атаки, сломалось. Люди побежали, другие стояли без движения, держась за голову, кто и на коленях, иные лежали и корчились в смеси крови и белой штукатурки. Русские не преследовали: Суворов запретил. Даже сильные духом воины от такой картины могли сойти с ума. Не нужно смотреть на результат своей боевой работы.

Через несколько минут улица затихла, если можно было назвать тишиной стоны и крики раненых среди камней. Некоторые звали матерей, другие — Аллаха, кто-то просто просил воды.

Офицер возле Суворова молча смотрел туда, пока генерал не приказал выдвинуть санитаров и вытащить всех, кого можно достать без риска. На уточнение, следует ли помогать туркам тоже, Суворов посмотрел на подчиненного так, будто вопрос был странным:

— Раненый уже не штурмует мой бруствер.

На этом разговор закончился. Улица была настолько завалена камнем, телами и обломками, что дополнительное укрепление там почти не требовалось, но приказ существовал, а потому саперы продолжили работу. Война могла сама построить тебе баррикаду из развалин, однако инженер все равно проверит ее и добавит недостающие мешки.

У входа в Босфор.

— Бах! Бах!

Грохот дальнобойных орудий ударил по ушам, и я отнял бинокль от глаз. Ну куда турки лезут? Не понимают, что море теперь наше. Или они знают, что на борту этого мощнейшего линкора нахожусь я?

Присел в кресло. Демонстративно взял чашку кофе и отпил. Что? Бой идет? Морской и непредсказуемый? Раз деваться с корабля некуда, то принимаю данность. Взял бумаги, что были доставлены мне шустрой связной галерой, которая была таким гибридом, что еще и максимально нагружена парусами. Такие курсировали и сообщали каждый час, что происходит в Константинополе.

Доклады приходили один за другим: первая волна заняла порт, плацдарм расширяется, Суворов выгружает артиллерию, часть диверсионных групп продолжает работать в городе. По одному из сообщений, которое я пока отказывался принимать за истину, наши люди даже сумели проникнуть на территорию султанского дворца и закрепиться там.

Все шло почти слишком хорошо, а именно это всегда пугало меня больше всего. Впрочем это: «Потери приемлемые, сотни». Вот что смущало очень сильно. Сотни… это много. Но и приз какой! Правда его еще предстоит взять.

Но когда сложная операция идет по плану, человек начинает верить, что контролирует происходящее. Потом приходит одно ядро, один приказ, который не дошел, один испуганный полковник, одна лошадь, понесшая не туда, — и вся великолепная конструкция рушится.

До Константинополя оставалось совсем немного.

Я уже позволял себе думать, что путешествие к Царьграду можно считать относительно безопасным. Конечно, потом в европейских газетах наверняка напишут о невероятной храбрости русского государя, лично вошедшего во вражескую столицу под огнем, и я не собирался их разубеждать.

Государю иногда полезно выглядеть храбрее, чем он есть, особенно если сам государь достаточно умен, чтобы не проверять эту храбрость ядром в живот. И словно в наказание за эту мысль впереди показались паруса. Сначала один большой, затем еще два, за ними четвертый. После короткого доклада наблюдателя сомнений не осталось: один турецкий линейный корабль, два фрегата и шлюп.

Откуда они взялись, оставалось только гадать. Возможно, отстали от османской эскадры, действовавшей у Варны, возможно, выполняли дальнюю разведку, а может быть, вообще не знали, насколько изменилась обстановка в Босфоре, и спокойно шли к столице. Неважно. Они оказались между нами и проливом.

Наш флагман шел впереди второй волны слишком далеко. Вот она, цена желания лично видеть все происходящее. Я приказал определить дистанцию и поморщился, услышав ответ. Далеко, но для наших новых орудий уже достаточно.

Приказ был прост: огонь по линейному кораблю, постараться сбить ход, в ближний бой не входить. Через несколько секунд корабль вновь вздрогнул, дальнобойное орудие выплюнуло огонь, и мы начали ждать. На таком расстоянии ожидание кажется вечностью. Возле турецкого линейного корабля поднялся всплеск — коротко.

Последовала поправка, затем второй выстрел, третий, и наконец капитан выкрикнул:

— Есть попадание! — слишком громко выкрикнул он.

Я повернул голову и увидел на его лице выражение, которое мне не понравилось. Не трусость. Скорее облегчение человека, впервые оказавшегося в настоящем бою и внезапно обнаружившего, что врага действительно можно убить.

Наш корабль был новым. Очень новым. И капитан тоже. Мы вырвались вперед, желая продемонстрировать возможности корабля, а теперь оказались первой целью для турок. К счастью, сзади уже появлялись пять русских вымпелов, шедших наперерез османской группе.

Наша задача изменилась: не победить самим, а связать противника, заставить его маневрировать, сбить ход и выиграть время, пока подойдут свои. Еще один разрыв произошел над турецкой палубой. Один из парусов был разорван, снасти висели клочьями, но куда важнее было движение внизу: люди бежали, нескольких вообще не было видно там, где они стояли минуту назад.

Если разрывной снаряд сработал над палубой правильно, турки должны были потерять немало команды. Линейный корабль начал отставать, а когда ему понадобилось довернуть, маневр получился вялым. Поврежденный рангоут, потери среди людей, неразбериха — все вместе.

Тут сзади ударили носовые орудия наших кораблей прикрытия. Пять вымпелов вступали в бой. Капитан посмотрел на меня, и я уже понимал, что он собирается спросить: он хотел остаться, хотел добить неприятеля, хотел участвовать в победе. Я покачал головой и приказал держать прежний курс. На лице мелькнуло разочарование.

— Государь, мы можем… — начал он, но я оборвал:

— Можем. Поэтому и не будем. Пять кораблей разберутся без нас. Наша задача — Константинополь.

Он замолчал, хотя по глазам было видно, насколько тяжело молодому моряку добровольно уходить от боя, в котором победа уже почти лежала перед ним.

Я снова посмотрел на турецкий линкор. Азарт — прекрасная вещь, если ты двадцатилетний лейтенант. Если ты император, азарт способен уничтожить государство. Шальная пуля не интересуется, сколько заводов ты построил, какие реформы задумал и насколько хорошо знаешь будущее.

Она просто входит в тело — и все. После этого мои враги скажут, что Господь покарал русского царя за гордыню, мои сторонники будут доказывать обратное, а Россия останется разбираться с последствиями. В этом времени пропаганда вообще слишком часто сводилась к одному простому доказательству: если Бог позволил тебе победить, значит, ты прав. Я не собирался предоставлять противникам подобный аргумент, поэтому флагман отвернул, а бой остался позади. Канонада еще долго шла следом, постепенно превращаясь из оглушительного грохота в далекий рокот.

Босфор.

9 апреля 1727 года.

Мы продолжали движение. Линейный 102-пушечный гигант «Мария Кантимир» двигался быстро, демонстрируя отличные мореходные палубы. Правда трещал нещадно, но это объясняли еще тем, что корабль молодой, так, мол, и должно быть. Не знаю… А Петр бы знал.

Да, я все больше, по чуть-чуть, но терял связь с реципиентом. Теперь уже можно сказать, что мое сознание вытесняет полностью чужое. Хорошо ли это? Наверное, да. Но как и многое хорошее, оно сопряжено с плохим, для баланса в жизни. Я терял и память предшественника.

Через несколько часов хода к Босфору пришел доклад: турецкий линейный корабль взят на абордаж, один фрегат потоплен, второй фрегат и шлюп отходят, за ними отправлена погоня. Я только кивнул. Участь османского отряда была предрешена с того момента, когда подошли наши корабли прикрытия.

Меня куда больше интересовала скорость, с которой я получил сообщение. Еще несколько лет назад подобный доклад пришел бы через час, через два или вообще не пришел бы. Теперь флот обладал системой сигналов, которой я действительно гордился.

Она не была чудом XXI века — никакой радиосвязи, разумеется. Флаги, фонари, ракеты, заранее составленные таблицы, оптические посты, но все это соединялось в систему и позволяло командующему хотя бы приблизительно понимать, что происходит за пределами видимости.

— Приготовьте крепкий кофе, — повелел я, понимая, что скорее спать хочу, чем что-то другое.

А императора должны видеть бодрым и сильным. Пусть боевой дух крепнет.

Капитан занимался своими делами, Макаров, секретарь, оказался подвержен морской болезнью и где-то блюет завтраком. Так что я, по обыкновению, погрузился в мысли.

Может преждевременно я решил, что полностью победил сознание Петра в себе? В иной жизни столько размышлений себе не позволял. Или время такое нынче? В будущем же как оно? Скорость! Большое расстояние? Самолет. Малое? Быстрый автомобиль. И нет столько свободного времени, чтобы еще и размышлять о многом. Еще и сотовая связь, которая постоянно держит в рабочем режиме. То котировки посмотреть, то новости, ответить подчиненным, прочитать высланный на электронную почту доклад. Нет и секунды покоя. Тут все иначе…

Так о чем это я? А! Оптический телеграф. То же самое с ним, или даже более системно, происходило на суше. Оптический телеграф постепенно покрывал европейскую часть империи, а мне хотелось большего — электрического.

Ученые Академии наук уже несколько лет ковыряли эту задачу по моему заказу. Я дал им несколько идей, которые помнил из школьной, жаль, что не из университетской физики. Не схемы, не чертежи — я не был человеком, способным из головы собрать телеграф. Но направление знал: электрический ток, провод, источник, замыкание цепи, сигнал.

Этого оказалось достаточно, чтобы умные люди начали думать. Проблема была даже не столько в самом приборе, сколько в России. Чтобы связать Петербург и Москву электрическим телеграфом, требовались сотни верст качественного провода: медь, изоляция, столбы, ремонт, охрана и промышленность, способная производить все это не в лаборатории десятками саженей, а тысячами верст. Вот этого пока не было и еще долго не будет.

Даже если ученые завтра положат мне на стол работающий аппарат, хотя с нынешний развитием исследований электричества очень странно, что смогут, но я не смогу покрыть изобретением империю. А если протяну первый провод, обязательно найдется предприимчивый мужик, который решит, что медь висит вдоль дороги исключительно потому, что Господь послал ее ему на хозяйство.

Я невольно усмехнулся, представив первый телеграфный столб где-нибудь между Петербургом и Новгородом, с которого ночью аккуратно снимают половину провода, а утром местный староста с совершенно честными глазами клянется, что ничего не видел. Но смешного здесь было немного.

Техническая идея без промышленности оставалась игрушкой, а промышленность нельзя было создать одним царским указом. Нужны были рудники, заводы, химики, механики, квалифицированные рабочие и годы. Для одних направлений у нас всего этого уже достаточно. Но не для подобных завиральных идей.

Иногда знание будущего раздражало именно этим: ты прекрасно знаешь, что должно существовать, но не имеешь тысячи промежуточных ступеней, позволяющих это построить. Телефон… Радио…

— Ваше Императорское Величество!

Голос капитана вырвал меня из размышлений. Он показывал вперед, и я поднял биноклю. Над крепостью, воротам в Босфор, развевалось белое полотнище с синим крестом. Андреевский флаг.

Несколько секунд я просто смотрел, не говоря ни слова. Вот оно. Получилось. Румелихисар действительно был наш. Капитан повторил доклад, и теперь в его голосе звучало почти мальчишеское ликование. Я посмотрел на него внимательнее.

Харитон Лаптев — молодой, чересчур молодой для такого корабля, по мнению почти всего Адмиралтейства. Даже генерал-адмирал Крюйс однажды позволил себе спорить со мной, утверждая, что я доверяю один из лучших кораблей флота человеку, которому еще следовало несколько лет, а лучше так и десять, и то, если я так сильно желаю его возвысить, походить помощником капитана. Возможно, старик был прав, поэтому я и дал Лаптеву в помощники опытного датчанина, поступившего на русскую службу и на удивление быстро освоившего язык.

Но ничего не мог с собой поделать. К некоторым фамилиям у меня сохранялось совершенно иррациональное отношение. Лаптев. Суворов. Беринг. Чириков.

Люди, которых я когда-то знал только по книгам и картам, теперь стояли рядом — живые, молодые, еще не совершившие того, за что их будут помнить потомки. Иногда мне хотелось дать им шанс раньше, чем его дала настоящая история. Опасная привычка, особенно для государя, потому что знание знаменитой фамилии еще ничего не говорило о человеке, стоявшем перед тобой сейчас. Великий сын не гарантировал великого отца, будущий путешественник мог оказаться плохим капитаном, а герой учебника — погибнуть от первой же случайной пули. Но пока эта привычка оправдывалась.

С другой стороны, я же знаю, что они способны к преодолению, свершениям, обладают исключительно сильными характерами. А это уже немало.

Корабль внезапно резко накренился, и я схватился за поручень. Босфор напомнил, что даже победив турок, русские еще не победили море. Течение здесь было коварным: узкий пролив заставлял огромную массу воды ускоряться, берега ломали направление, ветер добавлял свое.

Нас заметно снесло к азиатской стороне. Матросы бросились к снастям, команды посыпались одна за другой, несколько неприятных минут корабль шел совсем не туда, куда требовалось, потом его наконец выровняли. И только тогда впереди стала видна очередь — самая настоящая очередь из десятков русских судов, казалось, что и сотен.

Военные корабли, транспорты, торговые суда, галеры, небольшие посыльные лодки — каждый хотел разгрузиться, каждому требовалось место у причала. Порт, который еще утром принадлежал султану, теперь работал на русскую армию: одни корабли подходили, другие разгружались, третьи отходили ближе к Мраморному морю, освобождая место следующим. Все двигалось, грохотало, кричало, жило.

Над Константинополем висел дым, причем уже не образный, а настоящий. В нескольких местах город горел настолько сильно, что даже отсюда были видны языки пламени. Пушки продолжали стрелять, где-то рвались снаряды, по воде несло обломки.

Я вдруг почувствовал тревогу — не страх за операцию, а страх за сам город. Константинополь был слишком велик, слишком прекрасен и слишком важен, чтобы позволить ему сгореть. Даже каменный город можно уничтожить огнем: внутри домов дерево, крыши, перекрытия, склады, масло, ткани, смола. Один пожар рождает второй, второй — третий, а в городе, где десятки тысяч людей бегут, воюют, спасаются и грабят, тушить становится некому. Если сейчас огонь выйдет из-под контроля, победителю может достаться не столица, а обугленная развалина.

Но поверх тревоги поднималось другое чувство. Сердце билось быстрее. Еще час, может быть, два — и я ступлю на землю Царьграда. Того самого Константинополя, о котором русские князья мечтали задолго до появления Российской империи.

Можно было вспомнить Вещего Олега и его щит на вратах Царьграда. Красивый образ, настолько красивый, что именно поэтому опасный. Я заставил себя отвернуться от города и посмотреть на палубу — на матросов, на пушки, на людей, которые еще могли сегодня умереть.

Нельзя примерять шкуру медведя, пока тот жив. А этот медведь был не просто жив: он был ранен, разъярен и загнан в собственную берлогу. Впереди оставалось слишком много работы, слишком много крови и слишком много способов проиграть уже почти выигранную битву.

Да с чего это я благородного, нашего, русского, Мишку, использую для образа турок. Нет, это как раз медведь пришел в логово к волку и бедная псина…

К вечеру Константинополь уже нельзя было назвать единым городом, по крайней мере я его таким больше не воспринимал. Он и без того был городом контрастов и сейчас я это отчетливо вижу. А сейчас, когда вся столица османов, рискующая уже скоро перестать быть таковой, наполнилась множеством мелких сражений… Когда за каждый дом, улицу, квартал, шли упрямые бои, город казался уже даже не лоскутным одеялом, а разорванным на лоскуты.

Каждый бой — своя история, свой фронт, свои победители и проигравшие. Это отдельный драмы и трагедии, когда погибали не только защитники или мои штурмовики, но и мирные. Это на моей совести, мой крест.

Но иначе ведь нельзя? Нет… Иначе, когда смотреть за тем, чтобы какой дом не обвалился, не устанавливать фугасы, чтобы остановить атаку турок, чтобы не жечь огнем янычар, даже если от дыма и гражданские пострадают… Все это в таком случае не имело бы смысла. Тогда собираться и возвращаться восвояси. Крест… выдержит ли моя спина такую тяжесть?

Но останавливать штурм города, даже если это бы и пришло мне в голову, категорически нельзя. Уже и русской крови тут много.

Где-то наши прошли за час едва ли две сотни саженей и теперь не могли выбить янычар из большого каменного дома, превращенного в маленькую крепость; где-то штурмовая группа проскочила несколько улиц почти без сопротивления, захватила перекресток и только потом обнаружила, что слишком далеко оторвалась от соседей и теперь сама едва не оказалась в окружении.

Над крышами поднимались десятки столбов дыма, постепенно соединяясь в одну мутную пелену, через которую заходящее солнце просвечивало тусклым багровым пятном. Грохот пушек уже почти не воспринимался чем-то особенным, к нему привыкли, как привыкают к грозе, если она продолжается целый день.

Страшнее были другие звуки: частая ружейная пальба совсем рядом, треск горящих домов, колокольный звон в христианских кварталах, крики муэдзинов, неустанно призывающих правоверных к мести, вопли раненых и тот особый гул огромной людской массы, который невозможно спутать ни с чем.

Миллионный, как мне казалось сейчас, город сходил с ума, и посреди всего этого безумия высоко над дымом висели два наших наблюдательных шара, почти неподвижные на фоне вечернего неба.

Именно они давали нам то преимущество, о котором военачальник моего времени мог только усмехнуться, но которое для восемнадцатого века было почти чудом.

Тут же я, вместе с генералом Суворовым, получали актуальную информацию. Штабные офицеры двигали фигурки по огромной карте Константинополя. Все менялось очень быстро. И перелома в этой бойне пока что не было видно. Слишком уж ожесточенное сопротивление мы получали. Признаться, но неожиданно.

В порту продолжали высаживаться русские бойцы. Другие, после сложных сражений, возвращались в порт, в размещенные тут, как и на кораблях, лазареты. Уже наполовину были заполнены все большие мощности нашей медицины. Это много, очень много раненных.

Но сражение продолжалось. Полки, только что соединившиеся после высадки, тут же распадались на батальоны, батальоны — на роты, а вперед уходили небольшие штурмовые группы. Одни занимали перекресток, другие очищали выходящие на него дома, третьи двигались дальше, пока предыдущие закреплялись.

Лучших стрелков немедленно поднимали на крыши и колокольни. Иногда приходилось разбирать черепицу, иногда пробивать бойницы прямо в стенах, но через несколько минут захваченный дом превращался в опорную точку.

Сверху стрелки контролировали улицу, били по офицерам и знаменщикам, прикрывали продвижение своих и, главное, предупреждали о том, чего снизу никто увидеть не мог. Один хороший стрелок на крыше временами приносил больше пользы, чем взвод на мостовой, а несколько занятых домов позволяли держать под огнем целый квартал.

Мы вообще старались не занимать город сплошь — для этого не хватило бы и ста тысяч человек. Вместо этого Константинополь постепенно опутывался сетью наших опорных пунктов. Перекрестки, площади, большие каменные дома, склады, караван-сараи, удобные выходы к набережным становились маленькими крепостями.

Между ними оставались улицы, куда наши еще не заходили, а иногда и целые переулки с турками, но если неприятель оказывался отрезан от основных сил и не мешал продвижению, им занимались позднее. На захваченные узлы подтаскивали кухни, воду, перевязочные материалы, там собирали раненых, туда же ставили резерв.

На наиболее опасных направлениях появлялись картечницы — наверное, самое страшное оружие, которое я сумел подарить этой войне, хотя до настоящей митральезы ему было еще далеко. Никаких унитарных патронов, никакой металлической гильзы, никакой фантастической скорострельности будущего: несколько стволов на общем станке, каждый из которых приходилось заряжать обычным способом.

После залпа расчету требовалось время, и именно поэтому таскать такую машину вперед вместе с атакующей пехотой было бессмысленно. Зато на перекрестке, у ворот или в конце длинной улицы, где противник сам должен был выйти под огонь, она могла одним залпом остановить атаку. Турки это уже поняли и теперь старались прежде всего уничтожить расчеты.

Такие машинки, как и передвижные армейские каронады компенсировали не такое уж и великое численное преимущество русского десанта. Да, по все подсчетам, нас больше, чем турецкого гарнизона. Но казалось, что половина города взяла в руки оружие. И я сейчас не про кварталы, где прятались славяне, армяне, евреи и другие нетурки. Я про турецкое население.

Докладывали, что исламские муллы лично ведут свою паству в атаку. И тут все очень сложно. Не убить такого духовного лидера — это значит толпа идет за ним. Убить — создать сакральную жертву — толпа впадает в безумство и бежит на смерть с именем мученика. Такие вот толпы только что смели два наших заслона, потеряв при этом просто колоссально много людей и остановленные на второй линии.

Одну из таких позиций, куда хлынули защитники, держал прапорщик Гаврилов. Пришла ротация в крепость, что он захватил и опытных, удачливых, русских воинов, перебросили в Константинополь.

Я уже слышал о нем. Так что заинтересовался, когда это имя прозвучало вновь и опять в героическом ключе. Дам ему не только офицера, но и демонстративно чем-нибудь награжу.

— Сообщать мне постоянно, как дела у Гаврилова! — потребовал я от связиста.

Один воздушный шар работал только на мои нужды, и я мог отвлечь его. Второго такого приспособления хватало для координации общего штурма.

У Гаврилова оставалось уже семьдесят три человека из первоначальной сотни с лишним, еще девять раненых лежали во дворе занятого каменного дома, где полковой цирюльник и две непонятно откуда взявшиеся гречанки устроили перевязочный пункт.

Сам Гаврилов часа два почти не слышал левым ухом после того, как турецкая пуля ударила в стену возле головы и осколком камня рассекла ему щеку. Половину лица покрывала засохшая кровь, мундир был порван на плече, голос сорван, но позицию он удерживал важную — перекресток четырех улиц.

— Турки! Много! Больше двух сотен! — кричал наблюдатель на крыше.

— Итить его… да сколько же можно? — выругался Гаврилов, но тут же взял себя в руки.

— Соседи просра… Прорыв турок, — сообщали прапорщику.

— Окружат? — тут же спросил Гаврилов у своего человека, который отвечал за сбор сведений.

— Если только через стены научатся ходить, — усмехнулся тот.

— Отставить! — рявкнул до предела посерьезневший командир.

— Есть оставить. Прошу простить. Нет, нас ограждают постройки. А турки сейчас ударят по второму заслону.

— Второй не пробьют. Там картечницы должны стоять, — выдохнул Гаврилов.

Но ситуация и впрямь была не лучшая. Прогулки по городу не случилось, на что подспудно рассчитывали многие.

Отступать было нельзя: за его спиной находилась одна из дорог к портовым складам, а если неприятель прорвется хотя бы по одной такой улице, ему даже не потребуется дойти до моря — достаточно поджечь несколько складов, устроить панику среди обозов и выгружающихся частей, и последствия придется расхлебывать всему десанту.

— Стоим до последнего. Быть готовым. Стрелкам уже работать. Приготовить картечницу и гранатометы, — командовал Гаврилов.

Картечницу развернули поперек улицы, мешки с землей подтянули ближе. Османы тоже удивительно быстро учились и больше не шли вперед беспорядочной толпой. По крайней мере, именно на этом участке.

Сначала показались одиночные стрелки, перебегавшие от двери к двери. Это были янычары. Они вооружены даже не ружьями, а пистолетами, иные и вовсе луками со стрелами, что оказалось сюрпризом, и не сказать, что добрым для русских. Скорострельность лучников была очень высокой.

Затем над головами у защитников, идущих на штурм русских позиций возникло зеленое знамя, а за ним двинулась плотная масса янычар. Несколько человек тащили небольшое орудие, и именно оно не понравилось Гаврилову больше всего.

Снайперы успели снять двоих из прислуги, но турки ответили такой пальбой, что вниз дождем посыпалась черепица, один стрелок исчез за карнизом, а пушку все-таки успели развернуть. Еще одного свалили стрелки уже на баррикаде. Но турки упорно заряжали свою пушку. Не совсем свою, явно же французской выделки.

— Бах! — ядро ударило в баррикаду, разметало несколько мешков, одного солдата отбросило назад, другому каменным осколком рассекло лицо.

— Алга! — заорали нечеловеческим ором янычары и рванули в атаку.

— Ждать! — одернул прапорщик своих солдат, которые собирались открыть беспорядочный огонь. — Работают только стрелки!

Бойцы косились на Гаврилова, он, как статуя, был холоден и почти бездвижен.

— Бей! — только когда между турками и баррикадой осталось шагов пятьдесят, прапорщик резко опустил руку.

Картечница рявкнула сразу несколькими стволами, и передняя часть турецкой атаки будто наткнулась на невидимую преграду. Люди падали, задние налетали на передних, кто-то пытался остановиться, но напиравшая сзади масса не позволяла.

Почти одновременно ударил русский залп, затем второй, однако янычары не побежали.

— Гранатами отсекай их, забрасывай за головы! — уже не столь хладнокровно кричал Гаврилов.

Тут же гранатометчики выжали спусковые крючки, отправляя по навесной траектории вдоль улицы гранаты. Они стали разрываться в толпе, сея смерть, но к удивлению, не панику. Словно бы не знали страха, янычары шли вперед, порой грубо оттаскивая своих сослуживцев, расчищая дорогу.

Турки дошли до баррикады, и через несколько мгновений вся хитрая тактика закончилась. Гаврилов выстрелил из пистолета почти в упор, бросил его и выхватил шпагу.

Первый янычар, перелезший через мешки, получил штык в живот, второй прыгнул прямо на солдата, и оба рухнули внутрь укрепления. Картечница замолчала: расчет уже не мог перезаряжать ее, двое артиллеристов схватились за ружья, третий лежал возле колеса и пытался обеими руками зажать страшную рану в животе.

Гаврилов потом не смог бы сказать, сколько длилась рукопашная — три минуты или пятнадцать. Он был словно бы в беспамятстве, в неистовстве. Или мозг сосредоточился на бое так, что не позволял думать, но только действовать, по инстинктам, совершать заученные действия.

Прапорщик только и запомнил, что огромного седого янычара, который одним ударом сабли развалил русскому солдату плечо, а этот удар скорее предназначался Гаврилову; совсем молодого гренадера, потерявшего ружье и вцепившегося в противника руками.

Еще был убит друг Гаврилова, сержант Фомин. Вокруг этого героя лежало много трупов врагов, а он… Улыбнулся, когда вдруг стало тихо, закатил глаза, и рухнул на поверженных турок.

Сам прапорщик получил удар по каске, которую разумно решил быстро одеть, как только стало, что рукопашной не избежать, упал на колено, ткнул шпагой снизу в нависшего над ним турка и поднялся только затем, чтобы обнаружить: янычары начали пятиться, а с крыш снова заработали стрелки.

— Бах! Бах! — вдогонку туркам, в спины, прогремели выстрелы из пистолетов тех русских бойцов, кто не успел разрядить это оружие в свалке.

Победа. Цена ее? Треть солдат Гаврилова полегла, или были ранены.

— Служивые? Вы как тут? — услышал он голос из-за переулка.

Тут же все бойцы, бывшие на ногах, направили свое оружие на звук.

— Свои! Не пальните. На эту пришел… ну как же…

— Ротацию? — с надеждой спросил Гаврилов.

— На ее, ага! — сказал сержант, показываясь из-за угла. — Принимайте, офицер наш с ротой на подходе. Там и пушки и фугасы… Этот… ДЗОТ еще ставить будем.

— С чего тут? На Первой линии? — спросил Гаврилов, жестом отдав приказ собираться.

— Так нашия в контратаку пошли по соседству. Выбили почитай турку с кварталу этого. Вот мы и зачистим тута и все, уже тут Вторая линия и будет. Ступайте, браты, тяжко вам тут было… Телеги можете обождать. Разгрузим и вы на них в порт. Там и харчи и доктора.

— Спаси Христос! — сказал Гаврилов и перекрестился.

Босфор.

9 апреля 1727 года.

Султанский дворец… Так можно было назвать множество зданий и сооружений, объединенных условно общим забором. Он находился на возвышенности, казался неприступным. Да, можно было его расстрелять ракетами, уничтожить. Вместе с теми людьми, что там находились.

Но был приказ — сохранить дворец. Ну и людей в нем абсолютно не обязательно убивать, не тех только, конечно, кто с оружием в руках.

Не менее трех десятков воздушных бомб прилетело все же во дворец, когда там, практически кишело от охраны, янычаров — людей с оружием. Было много убито, но теперь турки во дворце стали умнее: они прятались внутри, куда картечь из бомб не добиралась.

Были мысли и о том, чтобы не спалить дворец, но чтобы он был в дыму. Тогда и защитники станут выходить во двор и получится практически уничтожить всех. Но эту идею отринули.

Дворец же был ключом в самый богатый квартал Константинополя, где располагались дома и визиря и других важнейших сановников. И теперь именно их личные охранники составляли главную силу, которая была готова сопротивляться. Запрос о капитуляции был отвергнут.

Кому поручить такое щепетильное дело?

Генерал Корней Чеботарь стоял за каменной стеной, по которой непрерывно щелкали пули, выбивая мелкую крошку, и смотрел на очередные ворота, которые его людям предстояло взять. В отличие от привычных европейских дворцов, султанская резиденция представляла собой не одно огромное здание, куда достаточно ворваться через парадный вход, а целый закрытый мир из дворов, стен, ворот, павильонов, казарм, служебных помещений и садов.

Первые ворота еще ничего не решали. За ними находился первый двор, затем новый рубеж, за ним второй, а дальше начинался уже внутренний дворец. Каждый участок можно было защищать отдельно, и именно этим турки пользовались.

Внешнюю часть русские проломили сравнительно быстро. Тысяча лучших бойцов Чеботаря подобралась ко дворцу быстро, как только прогремели очередные воздушные бомбы и турки поспешили у укрытия. Так что и гора не оказалась серьезным препятствием.

Но у следующих ворот сопротивление стало совсем другим. Здесь дрались уже не случайно собранные горожане и не разбитые части, отступившие с улиц. Дворец защищали люди, для которых султанская резиденция была местом службы, домом и последним рубежом одновременно.

Бостанджи, дворцовая стража, янычары и слуги, взявшиеся за оружие, прекрасно понимали, что происходит. Если русские пройдут дальше, рухнет не просто оборона нескольких зданий. Враг войдет туда, куда чужеземному солдату вообще не полагалось ступать.

— Пушку вперед! — приказал Чеботарь.

Трехфунтовое орудие пришлось тащить почти на руках, с помощью канатов. Колеса цеплялись за камни, артиллеристы ругались, пехотинцы помогали тянуть за канаты, а сверху по ним стреляли. Один канонир внезапно выпустил веревку, сделал два шага и медленно сел на землю, словно решил отдохнуть.

Только когда он завалился набок, окружающие увидели темное пятно на груди. Его оттащили, место сразу занял другой.

— Ба-бах! — прогремел выстрел.

Вот только он лишь расколол доски ворот, однако створки выдержали.

Началось перезаряжание. За стены стали часто закидывать гранаты, даже не заботясь о том, что они могут разрываться и не причинять вреда защитникам. Еще более часто стали разряжать штуцеры стрелки, не давая бастанджи даже голову поднять.

Но в ответ неожиданно полетели стрелы. Много стрел, пять десятков. У русских тут же появились раненые. И это несмотря на то, что большинство бойцов были в кирасах и шлемах, которые император называл «каска», наверное, на испанский манер.

— Быстрее! — кричал Чеботарь, вышагивая вдоль стены. — Не стоим, не жалеем боеприпасы!

— Готово! — скоро, сразу после того, как защитники выпустили навесом еще полсотни стрел, но получили в ответ, так же навесом, залп из русских гранатометов, отрапортовал офицер-артиллерист.

Все ожидали, что прямо сейчас генерал даст приказ бить, а скорее даже и обрушится с обвинениями, почему выстрела до сих пор не было, но…

— Подожди! — спокойным и рассудительным голосом сказал Корней.

Над их головами проплывал русский воздушный шар.

— Прикрыться штурмовыми щитами! — уже закричал Чеботарь.

Он знал, что может произойти.

Турки пытались стрелять в шар, но он висел над головами в более чем в полуверсте. А русских пуль у защитников не было, чтобы и попасть и чтобы пуля долетела.

Флешетты… тут их так не назвали. Карандаши — вот такое название получили эти мелкие острые дротики. Ужасное оружие…

Капитан, командующий воздушной разведкой, сам решил совершить такое вот дело. Нет, не с его статусом, как считал офицер, тягать мешки с карандашами. Но командовать впервые использовать такое оружие в бою — такую привилегию капитан не собирался отдавать никому.

Маленькие, но ужасные, неотвратимые, как и русская воздушная картечь, карандаши, сотни карандашей, были высыпаны из мешков. Сила притяжения ускоряла заточенные железяки. Турки, которые стояли во дворе и засыпали русских штурмов стрелами, и не поняли сперва, что происходил. Но когда осознали…

Было поздно. И даже козырьки крыльца не спасали бы. Карандаши набрали сумасшедшую скорость, они свистели так, что закладывало уши. И они обрушились на защитников, неизменно пробивая черепа, ключицы, уничтожая турок.

— Бей! — как только стало понятно, что карандаши уже обрушились на защитников, приказал Чеботарь.

Второй выстрел из пушки ударил ниже сорвал часть обшивки, и через образовавшуюся щель турки начали стрелять. Раненные всего трое защитников, истекая кровью, но оказывали сопротивление.

Еще один артиллерист упал возле колеса, но Чеботарь только потребовал продолжать.

— Бах-бах! — Чеботарь лично метко выстрелил из своего многозарядного пистолета в образовавшуюся щель, укладывая навечно турецких смельчаков.

— Вперед! Раздвиньте эти ворота, наконец! — спокойным, но громким, голосом приказал Корней.

Дюжие войны принялись цеплять канаты к воротам, тянуть их в стороны. Перекошенную створку зацепили крючьями и рванули. Она подалась не сразу, потом затрещала, и в образовавшийся проход устремились гренадеры.

Второй двор встретил, казалось, что тишиной. Но…

— Штурмовые щиты! — закричал Чеботарь, напоминая.

Но его штурмы были матерыми, они входили и тут же прятались один за одним и клали руки на плечо впередистоящего, а первый, самый дюжий, держал стальной ростовой щит.

Двор был усеян трупами и тяжелоранеными, которых по мере возможности тут же добивали. И казалось, что нет больше тех, кто способен сопротивляться. Нет… в окнах, на входе во дворец, вдоль стен, стали появляться вооруженные люди.

Уже кипел рукопашный бой за стену, уже на кошках с канатами, залезли туда русские бойцы. Но пока еще не было возможности с невысоких, но, как оказалось, злых, стен, поддерживать штурм стрелками.

— Ба-бах! — раздались выстрелы в сторону заполняющих двор русских.

Стрельба была беспорядочная, но попадания были. В основном в щиты, которые держали любую пулю. Однако несколько человек выпали из построения.

— Десятками залп! — выкрикивали русские офицеры.

Чеботарь, находящийся пока у ворот удовлетворительно кивнул. Правильное решение.

Тут же русские бойцы разделились на десятки и открыли огонь. Турки, жадно перезаряжающие свои ружья, умылись кровью. Другие рванули с криком на русские построения, но были сражены уже не ружейным выстрелом, чаще пистолетными.

Но не всех защитников убило. И многие задавались вопросом: «Да сколько же вас?»

Началась рукопашная.

Позже наверняка найдутся художники, которые нарисуют ее красиво: развевающиеся знамена, сверкающие штыки, офицер со шпагой впереди. Чеботарь видел другое. Он видел, как люди боятся, как перед самым столкновением солдат невольно замедляет шаг, а потом заставляет себя сделать следующий.

Видел русского гренадера, который после сабельного удара продолжал драться, еще не понимая, что половина лица у него залита кровью. Видел двух людей, потерявших оружие и катающихся по земле, пытаясь задушить друг друга руками.

Один совсем молодой бостанджи бросил саблю и поднял руки, русский уже занес над ним штык, но сумел остановиться. В трех шагах другой турок тоже сделал вид, что сдается, а когда к нему подошли, выхватил спрятанный нож и ударил солдата в живот.

После этого пленных некоторое время почти перестали брать, и Чеботарю пришлось самому орать на офицеров, чтобы прекращали резню.

Первая штурмовая группа вошла во дворец. Но там… баррикада, немного, даже не бостанджи, а просто вооруженные люди, открыли огонь. Пятеро русских людей тут же были сметены турецкими пулями.

Но другие, пользуясь тем, что коридор был полностью в дыму от выстрелов, пошли вперед. Резать… Работали кинжалами.

В такой тесноте длинное ружье превращалось скорее в помеху, чем в оружие. Им еще можно было ударить прикладом, принять на ствол саблю, ткнуть штыком, если противник находился в нескольких шагах, но стоило схватке сжаться до расстояния вытянутой руки — и все решали нож, короткий палаш, кулак, даже зубы.

Русские шли вперед почти вслепую, кашляя от порохового дыма, спотыкаясь о тела и брошенное оружие. Коридор был неширок, и пятеро убитых первым залпом теперь мешали собственным товарищам наступать; через них переступали, кого-то оттаскивали за ноги к стене, освобождая проход. Турки отступили за следующий поворот, но оттуда уже слышались крики, лязг железа и торопливый скрежет — явно тащили мебель, сооружая новую преграду.

Чеботарь вошел внутрь одним из последних и сразу понял, что его первоначальная надежда прорваться одним ударом была слишком оптимистичной.

Топкапы не был крепостью в привычном европейском понимании, но огромный дворцовый комплекс сам по себе оказался превосходной позицией для обороны. За одними воротами открывался двор, за ним следовали следующие ворота, галереи, павильоны, служебные помещения; проходы сужались, лестницы поворачивали, массивные двери запирались изнутри.

Еще недавно по этим каменным дорожкам чинно двигались чиновники и слуги, а перед некоторыми воротами полагалось спешиваться даже самым знатным османским сановникам. Теперь здесь лежали бумажные пустые патроны, валялись сорванные тюрбаны, кровь стекала по белому камню, а под расписными сводами грохотали выстрелы.

— Не ломиться всей толпой! — заорал Чеботарь, увидев, как очередная группа полезла в узкий проход. — Стрелков вперед! Двери и окна держать! По крышам смотреть!

Приказ оказался своевременным. Почти сразу сверху ударили несколько ружей, и один солдат рухнул, словно ему подрубили ноги. Стреляли из-за каменной балюстрады галереи, причем стрелявшие едва показывались над ней.

Русские ответили, но снизу попадать было трудно, тогда двое стрелков забрались на какую-то пристройку и оттуда начали выцеливать защитников. Одновременно саперы подтащили к следующей запертой двери небольшой заряд. Офицер успел только отогнать людей за угол, как тяжелый удар потряс стены, дверь выплюнуло внутрь вместе с кусками дерева, и из образовавшегося проема немедленно грянул турецкий залп.

Первых снова положило. Один солдат отлетел назад с разбитой грудью, второй сел у стены и с каким-то удивлением смотрел на собственную окровавленную ладонь. Но теперь русские уже не полезли прямо в проем.

Туда полетели две гранаты, грохнуло, изнутри закричали, и только после этого вперед двинулись гренадеры со щитами. Турки встретили их саблями и копьями, несколько человек попытались даже навалиться на первый щит, чтобы опрокинуть его владельца, но за спиной у гренадера стояли товарищи. Щиты толкнули вперед разом, защитников прижало к стенам, и снова заработали штыки и короткие клинки.

Дворец приходилось не брать, а буквально выгрызать помещение за помещением. Одни бостанджи дрались насмерть, другие бросали оружие, третьи отступали дальше, чтобы через пять минут снова встретить русских за очередной дверью.

К ним присоединялись дворцовые слуги, евнухи, какие-то вооруженные люди в богатой одежде, которых Чеботарь даже не пытался различать по должностям. Кто-то защищал султанский дом из верности, кто-то из страха перед русскими, а кому-то просто некуда было отступать.

Известие о смерти султана, убитого еще до начала этой войны, среди защитников наверняка уже ходило, но легче от этого не становилось. Скорее наоборот: дворец защищали теперь не ради спасения повелителя, а потому, что за его стенами оставались семьи, женщины, дети, имущество и весь тот мир, который для многих из этих людей существовал с рождения.

А еще они были злыми, униженными, хотя характером сильны. Империя рушилась, что было немыслимым, они, защитники, верили, думали, что только от их стойкости зависит — будет ли Османская империя существовать.

И никак нельзя было отрицать и фактор веры. Они прямо сейчас дрались за Софию, но свою, где нынче возвышаются минареты. Понятно, что русские, в том числе, пришли и за своим, православным храмом, бывшим некогда символом христианской веры.

Особенно тяжело пришлось у следующих внутренних ворот. Здесь защитники успели поставить настоящую баррикаду из сундуков, скамей, деревянных решеток и даже каких-то тяжелых ковров, свернутых в плотные рулоны.

Из-за нее били почти в упор, а сверху огонь вели из окон. Русские залегли прямо на каменных плитах, и несколько минут продвижения вообще не было. Чеботарь уже собирался требовать еще один заряд, когда один из офицеров нашел боковой проход через служебные помещения. Туда ушли две десятки, и через четверть часа за баррикадой внезапно началась стрельба. Турки дрогнули, кто-то побежал, а русские спереди тут же поднялись и ударили в штыки.

— Не увлекаться! Не разбегаться! — снова орал Чеботарь, но удерживать людей становилось все труднее.

После нескольких часов боя солдат вел уже не только приказ, но и азарт выжившего, месть за погибших товарищей. Такие потери эти люди ощущали только в Белграде.

Впереди мелькали отступающие противники, казалось, еще один рывок — и все закончится, однако дворец всякий раз оказывался больше, чем представлялось. За очередной дверью находился новый дворик с кипарисами, за ним — галерея, потом лестница, помещение с коврами и низкими диванами, снова проход. Где-то еще стояли блюда с давно остывшей едой, были разбросаны подушки, лежала опрокинутая жаровня. Люди покидали эти комнаты совсем недавно.

К Бабюссааде — Вратам Блаженства, отделявшим Второй двор от внутренних покоев Эндеруна, — подошли уже не победители, а грязные, оглохшие от стрельбы люди. Белые прежде кафтаны и перевязи были серыми от копоти, у некоторых руки дрожали не от страха, а от усталости. За этими воротами начиналась самая закрытая часть султанского мира, куда прежде не мог просто так войти даже высокий сановник. Теперь створки были изрублены, на камне лежали убитые, а русские саперы снова готовили заряд.

Взрыв открыл им дорогу.

Дальше сопротивление вдруг стало слабее, но от этого не спокойнее. Попадались одиночные защитники, иногда из-за двери неожиданно стреляли или бросались с ножом, однако организованная оборона явно разваливалась. Чеботарь приказал разделить людей на небольшие группы и обязательно оставлять за собой посты: слишком легко было пройти вперед, а потом получить удар из уже проверенного помещения. Где-то справа еще продолжался бой, несколько раз грохнули гранаты, но впереди становилось все тише.

— Господин генерал! — окликнул его молодой поручик. — Здесь проход. Говорят, к женским покоям.

Чеботарь остановился. Гарем. Самое закрытое место во всем дворце, фактически отдельный мир внутри Топкапы — сотни комнат, дворики, бани, коридоры, покои женщин, черных евнухов, султанской семьи. Даже многие османские вельможи за всю жизнь не видели того, куда сейчас собирались войти русские солдаты.

— Без самовольства, — жестко произнес он. — Кто женщину тронет — под суд. Передать всем.

Приказ повторили несколько раз. Вперед пошли человек двадцать, остальные остались у прохода. Дверь оказалась незапертой. Один гренадер осторожно толкнул ее щитом, ожидая выстрела, но за ней никто не стрелял.

Русские вошли.

После грохота боя тишина показалась почти противоестественной. Здесь еще пахло благовониями, розовой водой и дымом каких-то курений, хотя теперь ко всему этому примешивался другой запах, уже слишком хорошо знакомый каждому солдату.

Под ногами лежали дорогие ковры, стены были покрыты изразцами с тонким растительным узором, через цветные стекла окон падал приглушенный свет. Где-то журчала вода — маленький фонтан продолжал работать так, словно за стенами не умирали люди и не рушилась Османская империя.

Первую женщину нашли возле стены.

Она сидела, прислонившись спиной к изразцам, в дорогом шелковом платье, и казалось, что просто уснула. Только небольшая чашка валялась рядом на ковре, а лицо уже приобрело тот неподвижный оттенок, который ни с чем нельзя было спутать. В соседней комнате лежали еще две. Одна совсем молодая, почти девочка; другая старше, с рукой, все еще сжимавшей пальцы первой.

Солдаты остановились.

Они готовились увидеть здесь что угодно. Восточных красавиц, испуганных наложниц, кричащих женщин, вооруженных евнухов, даже засаду. Некоторые, наверное, втайне представляли себе гарем именно таким, каким его рисовали на дешевых европейских гравюрах: золото, шелк и десятки полуобнаженных красавиц.

Реальность оказалась другой.

Из дальних комнат на русских смотрели живые женщины — сбившиеся в испуганную группу, закрытые покрывалами, некоторые с детьми на руках. Несколько плакали, одна беззвучно шевелила губами, читая молитву. А между ними и вошедшими лежали те, кто решил русских не ждать.

Чеботарь медленно снял каску.

Часть наложниц султанского гарема покончила с собой. Не сами, они попросили у воинов, что сюда отступили, сделать это — убить их.

Дворец был взят… Большой ценой. Возможно и были правы те, кто защищал Топканы… С его падением оборона Константинополя стала рушиться. К утру больше половины города было освобождено. И ничего не было и не могло быть такого, чтобы эту трагедию для одной империи и триумф для другой изменило.

Царьград

10 апреля 1727 года

Царьград.

16 апреля 1727 года.

Я расположился в тронном зале султанского дворца и сел на его трон. Странное, нужно сказать, ощущение. С одной стороны, неудобно. Слишком мягко. Не мой Железный трон. Но все же… приятно, черт побери. Есть в этой восточной роскоши свой шарм.

С другой стороны, еще десять дней назад здесь распоряжались люди, для которых само присутствие вооруженного русского солдата в этих стенах показалось бы безумием, а теперь у дверей стояли мои гренадеры, на мраморном полу темнели еще не до конца отмытые пятна крови, и из распахнутых окон тянуло гарью горящего Константинополя.

Дворец расчищали три дня. Убитых вынесли, раненых отправили в лазареты, оружие собрали в отдельном дворе, опрокинутую мебель подняли, битое стекло и осколки дорогущего фарфора смели.

Но следы боя невозможно было убрать быстро. На мраморе остались выбоины от пуль, в одной из резных дверей зияла дыра, оставленная картечью, несколько позолоченных решеток были погнуты, а дорогие ковры пришлось свернуть и вынести — слишком много на них оказалось крови.

Пахло благовониями, которыми слуги пытались перебить запах пороховой гари, пожара, но получалось так себе. Скорее уж теперь в зале одновременно пахло и кровью с порохом, и какими-то восточными пряностями.

Сам тронный зал был огромен, хотя не подавлял размерами так, как некоторые европейские дворцовые залы. Здесь вообще роскошь была иной: меньше тяжелой позолоты, больше света, узоров, цветного камня, резного дерева, изразцов.

Высокие окна смотрели на Босфор, стены покрывали орнаменты и каллиграфические надписи, золото поблескивало в свете множества ламп. Потолок терялся высоко наверху, расписанный сложными узорами, а сам султанский трон возвышался на небольшом помосте. Еще вчера перед ним склонялись паши, сегодня на нем сидел русский император. То есть я.

Рядом с троном стояли в линию символы, которые олицетворяли целые эпохи и которым предстояло играть важную роль во всем мире, особенно при становлении хоть какой европейской империи. Тут была изложена вся идеологическая платформа России.

Первым стоял флаг Древней Римской империи, с изображением волчицы и двух пузатых малышей — Ромула и Рема. Следом за этим флагом шел стяг Восточной Римской империи, по-простому прозываемой больше всего в будущем Византией.

Долго я думал, нужно ли ставить следующий стяг, но посчитал, что и это может сыграть определенную роль в становлении встроенной психологической системы преемственности поколений и эпох. Это был красный флаг с полумесяцем — символ Османской империи. Ну а после — мой штандарт: на триколоре красовался великолепно вышитый золотой нитью двуглавый орел.

И русские флаги. Много русских флагов, чтобы ни у кого даже мысли не возникало, кто именно здесь стал теперь полновластным хозяином. Знамя Орды, если можно было так выразится, тоже было. Белое полотнище, с трезубцем на древке и с конским волосом. Кто захочет, тот все поймет.

Город был наш.

Вы победили в сердце Османской империи. Это было тяжело, сопряжено с огромными потерями лучших из лучших русских воинов. Обязательно найдутся где-нибудь потомки неблагодарные, во лжи и невежестве погрязшие, из тех, которые говорят, что лучше было бы сдать Ленинград и не было бы блокады, кто готов обесценить любой подвиг человека и пролитую русскую кровь.

Вот они наверняка скажут, что Петр как построил Петербург на костях, так и залил весь Константинополь русской кровью, и только так у него получилось взять этот город.

И цифры людей будут волновать меньше всего. Ибо та картинка, которая сейчас жива, наверняка перекочует в будущее и будет то и дело вспоминаться недругами Российской империи.

Мы потеряли 7 615 человек. Много, с учетом того, что весь десант состоял в общей сложности из 52 000. При том что у нас было колоссальное огневое преимущество, новые технологии, и, казалось бы, мы должны были воевать с турками так, словно использовать танк против африканских племен, вооруженных луками и стрелами.

Не вышло.

Турки дали решительный бой. И вот это я у них отнимать не собирался. Враг есть враг, но если он дрался храбро, то глупо потом рассказывать, будто мы победили трусов. Тем самым только собственную победу обесценивать.

Уже сейчас из русской армии 15 000, а по планированию должно было быть все двадцать, отправились на юг и юго-запад от Константинополя, ныне Царьграда.

Если проливы, я имею в виду, конечно, исключительно Дарданеллы, сложно взять с моря, то и с моря, и с суши это вполне по силам. Поэтому и отправился небольшой корпус, чтобы на европейской части пролива полностью уничтожить или взять под свой контроль — это как уж получится — те турецкие крепости, которые сейчас существуют. Большая часть флота отправилась туда же.

Мы не праздновали победу. До всего личного состава было доведено, что это только лишь эпизод борьбы за Константинополь и в целом войны с Османской империей. Неустанно всем напоминали о том, что большая турецкая армия еще пока не разгромлена и стоит на Дунае. И только после того, как произойдет грандиозное сражение, а оно, как я верил, будет в нашу пользу, иначе и не стоило все это затевать, вот только тогда и будет объявлено о возвращении на политическую арену Второго Рима и торжественной передаче прав считаться Третьим Римом Российской империи.

Вот такая идеология у меня: мы одновременно провозглашали Россию наследницей римских традиций и политической власти как Первого Рима, так и Византии как Второго Рима.

А Четвертому Риму не бывать!

И пускай Священная Римская империя германской нации, условно чаще всего называемая всего лишь Австрией, будет крайне против таких формулировок, но им придется согласиться на официальном уровне, иначе гори они синим пламенем.

Ну, это я в своих мыслях слишком уж радикально подхожу к вопросу международной дипломатии, и мне невыгодно, чтобы такой союзник, как Австрийская империя, вдруг рухнул. Это же тогда намного раньше произрастет германский, прусский милитаризм, и до своего Гитлера я еще, может, и не доживу, а вот мой внук с ним столкнется. Зачем мне такое?

Должен быть в Европе паритет сил. Такой, при котором Россия — первая и ведущая. Ну и остальные пускай будут равносильны друг другу.

Народу в тронном зале собралось много. Русские офицеры, представители духовенства, переводчики, чиновники, несколько турецких сановников, решивших, что продолжать сопротивление бессмысленно. Отдельно стояли предводители греческих и армянских общин, еще вчера державшие баррикады в своих кварталах. На их лицах одновременно читались торжество и тревога. Победили. Только теперь следовало понять, какой окажется новая власть и что она потребует взамен.

Турки держались иначе. Кто-то смотрел в пол, кто-то, напротив, прямо на меня, словно заранее хотел показать, что служить готов, но пресмыкаться не станет. Один старый паша так вообще стоял с каменным лицом, хотя, когда его взгляд остановился на османском стяге, выставленном рядом с римскими и русским, пальцы на его руке едва заметно сжались. Уважаю. Неприятно человеку. Его мир прямо сейчас заканчивается, а он стоит и держит лицо.

Иностранные послы держались еще интереснее. Француз смотрел на происходящее с плохо скрываемой холодностью, словно каждое русское знамя в султанском дворце оскорбляло лично его короля. Представители торговых республик переглядывались, уже наверняка подсчитывая будущие пошлины, договоры и убытки. Другие просто смотрели. На меня. На русский штандарт. На султанский трон подо мной. На три знамени исчезнувших и существующих империй, выставленных рядом.

Я специально заставил их ждать.

Пусть смотрят. Пусть запоминают.

— По воле государя повелевается казнить этого недостойного, нарушившего всевозможные человеческие устои и законы веры, — громко провозгласил Макаров, развернув бумагу и стараясь говорить так, чтобы каждое слово долетело до дальних рядов.

В зале были собраны не только русские офицеры. Я бы даже сказал, что не столько они — их было меньшинство. Тут, под сводами дворца Топкапы, стояла возможная новая элита нового государства.

И, что нужно сказать, тут были и турки.

После того как был взят султанский дворец, очередь настала для турецких домов. Учитывая определенное безвластие и то, что клятва, которая была дана Ахмеду, ныне уже почившему султану, не без нашей помощи, конечно, оказалась лишена смысла, нужно было быстро предложить людям другую опору.

Ну вот я и сообщил мою волю, что если кто пожелает верой и правдой мне служить и на том поклянется на Коране в присутствии муллы, то будет принят на службу. Местные могут сколько угодно бунтовать и устраивать итальянские забастовки, но мулла у нас найдется.

Первый смертный приговор, который я подписал, будучи здесь, в Царьграде. Причем прощались все абсолютно обиды и даже кровь, которая была пролита в ходе боевых столкновений в Константинополе. Я потребовал, чтобы все эти обиды были забыты.

Но я хотел демонстративно наказать того человека за преступление против семьи султана, про которого я ни разу не сказал, что он нелегитимен или что не по праву занимал престол в Османской империи.

Не было это самоубийством. Неправильно обстановку расценил Корней Чеботарь, когда увидел лежащих с перерезанными горлами наложниц Великого Султана.

Их, как овец на Курбан-байраме, резали последние защитники султанского дворца по приказу главного евнуха.

Не успели до конца вырезать всех, и я уже имел неосторожность общаться с дамочками. Ох и красотки среди них есть! Да, они не сравнятся с моей Машей, но все же тоже красивые. А ведь скажут, что я, как тот петух, курятник перетоптал — всех султановских кур. Никто же не подумает, что я просто с ними поговорил и рассказал о том, что им больше ничего не угрожает, что они будут продолжать жить, а кто захочет выйти замуж, то я стану для них посаженным отцом. Ну или кто там в исламе.

— Будьте уверены, что если кто-то из вас замыслит какую крамолу супротив меня… — начал я, медленно обводя взглядом турецких сановников, и специально выдержал паузу. — Служите мне верой и правдой — и ни одна мечеть больше не разрушится. И по пятницам вы сможете приходить в Айя-Софию, чтобы совершить там намаз. А в воскресенье будет проводиться православная служба в этом храме.

Я увидел, как несколько турок одновременно подняли головы. Вот оно. Услышали.

— Именно минареты будут звучать в пятницу, а колокола — в субботу и воскресенье, — продолжил я уже жестче, чтобы никто не принял обещание за слабость. — И семьи ваши я не трону, пока служите мне. Но клянусь всем тем, чем дорожу: если будет доказана вина ваша, что вы стали против меня, пощады не будет никому. А смерть будет такой, что мусульманин не попадет в рай, а православный захочет отправиться в ад, лишь бы только это не терпеть!

Тишина после этих слов получилась такой, что я услышал потрескивание фитиля одной из ламп. Турки смотрели настороженно. Греки — с плохо скрываемым неудовольствием. Они уже высказывались, что раз они, греки, пусть только «при незначительным участии русских» заняли Афины и считай, что освободили весь Пелопоннес, то пора бы рассмотреть и вопрос о восстановлении Греции.

Мол, Царьград, так и быть, пусть будет русским, но вот все остальное… Адрианополь, эгейские острова. Шиш им с маслом постным. Греции быть, но куда как более скромной.

Армяне… и они уже просили о своей государственности. Вполне… генерал-губернаторство. Но позже. Что там у Меншикова происходит, я не знал, должен же он уже начать наступление с ирано-среднеазиатским войском. Вот, освободят армян, можно и генерал-губернаторство.

Иностранцы, а тут были все вельможи зарубежные, графы, бароны… тридцать два человека выловили в Царьграде. Они сохраняли лица, но именно сейчас мне особенно хотелось знать, что они напишут своим государям. Наверное, что русский царь окончательно сошел с ума. Или что в Константинополе появился новый хозяин. Второе мне нравилось больше.

Я посмотрел в сторону выстроившихся иностранных послов. Проблемка, конечно, в некотором дипломатическом роде, что австрийских посланников, тех самых тайных, которые все никак не завершат переговоры с османами по заключению мира и, как теперь уже стало известно, даже более того — Австрийская империя ждала, чтобы уговорить османов помогать в будущей европейской войне Священной Римской империи, — больше не существовало.

Ну так одной такой вот бомбочкой с русской картечью накрыло все это посольство, и там кого не поубивало, тот сгорел.

Но остальные здесь были. Особенно, конечно же, французы… Их верных подданных мы накосили просто уйму.

Я уже собирался закончить прием, когда Макаров подошел сбоку и, дождавшись, пока я обращу на него внимание, негромко произнес:

— Ваше величество, прапорщик Гаврилов прибыл. Насилу нашли, стоял в пикете на Адрианопольской дороге.

— Какой еще… — недовольно начал я, но тут же вспомнил и даже подался вперед. — А! Этот. Картечник. Герой Перекопа, после и Руммехель взял, на улицах Царьграда геройствовал… Командовал даже разово батальоном… Зови его. Он боле многих достоин тут быть.

Вошел Гаврилов совершенно не так, как полагается человеку, которого сейчас собираются награждать. Мундир грязный, на щеке огромный кровоподтек, левая рука подвязана, сапоги покрыты засохшей грязью и кровью. Видимо, его пытались привести в порядок, но времени не хватило или сам отказался. Гаврилов остановился перед помостом, вытянулся, насколько позволяли раны, и смотрел куда-то поверх моей головы.

— Прапорщик Гаврилов? — спросил я, хотя прекрасно знал, кто передо мной.

— Так точно, Ваше императорское величество! — гаркнул он и тут же поморщился, видимо, дернул раненую руку.

— Дважды удержал позицию, сохранил картечницу, после потери командира удерживал людей, остановил прорыв турок к порту. Еще и возглавил после расстрела из турецких штуцеров всех офицеров целый батальон и не дал зайти в город полку турецкой конницы… Так? — перечислил я, загибая пальцы и внимательно наблюдая за его лицом. — Нет, герой Перекопа, слушатель школы офицеров…

Гаврилов помедлил, словно не знал, можно ли спорить с императором, а потом все-таки ответил:

— Люди удержали, ваше величество, — произнес он упрямо и немного хрипло. — Прошу простить, к политесам не приучен.

Хороший ответ.

Я спустился с помоста и остановился перед ним.

— Значит, люди? — переспросил я, глядя прапорщику прямо в глаза. — А кто заставил этих людей не побежать?

Гаврилов промолчал. Только дернул щекой. Он было стал оглядываться на всех присутствующих, которые рассматривали бравого русского воина, как в зоопарке. Вот только он хищник, а большинство тут стоящих — просто крысы. В моменте полезные, которых, мизерную часть из них, еще можно перевоспитать. Но пока они — крысы.

Пусть смотрят. Пусть знают, что я награждаю истинных героев. А потом еще сделаем образ такого вот Гаврилова. Книги напишем, стихи… Бедный… Бедный Гаврилов. Такое его ждет!

— Вот что, прапорщик, — сказал я уже серьезно. — У меня сейчас нет желания ждать, пока бумаги пройдут через десяток канцелярий и кто-нибудь объяснит, почему нельзя сделать то, что сделать необходимо. Поэтому моей властью и отдельным императорским указом жалую тебя майором.

У Гаврилова дернулся глаз. Кажется, это известие подействовало на него сильнее турецкой сабли.

— Ваше императорское величество, я… — начал он растерянно.

— Молчать, майор, я еще не закончил, — перебил я его, с трудом удержав улыбку. — За ратные подвиги при взятии Царьграда жалую тебя Героем России с мечами. Имение тебе подобрать достойное, чтобы с землей, доходом и без долгов. Бумаги Макаров приготовит.

Вот теперь в зале зашептались. И русские, и иностранцы, и турки. Гаврилов стоял совершенно ошеломленный и, кажется, уже не понимал, куда девать единственную здоровую руку.

А еще… это же впервые, когда я, тот я, после 25 января 1725 года, когда даровал имение. Все заводы, мануфактуры… Пусть и в этом он отличается.

— И последнее. Говорят, ты не женат? — спросил я нарочито будничным тоном.

— Никак нет, ваше величество. Не было времени, — осторожно ответил новоиспеченный майор, явно не понимая, какое отношение его семейное положение имеет к воинской службе.

— Плохо, — сокрушенно сказал я. — Майору и помещику жена требуется. Во дворце осталось немало спасенных женщин из султанского гарема. Насильно никого замуж не выдавать, это сразу говорю. Но если приглянется тебе какая-нибудь из них и ты ей приглянешься — разрешаю свататься. Женишься — я сам буду для невесты посаженным отцом и приданое ей подберу. Такое, чтобы перед другими султанскими красавицами стыдно не было.

Гаврилов впервые посмотрел прямо на меня. Смотрел долго. Кажется, пытался определить, шучу я или нет.

— Ваше величество… — наконец выдавил он, окончательно растеряв всю свою боевую удаль.

— А вот теперь можешь говорить, — милостиво разрешил я.

— Я… благодарю, ваше величество, — произнес Гаврилов и покраснел так, словно его не в майоры произвели, а уже поставили перед невестой.

— За майора? — с интересом уточнил я.

— За все, ваше величество, — ответил он уже тверже.

— Тогда служи так, чтобы мне не пришлось пожалеть, — сказал я и кивнул на его подвязанную руку. — И к лекарю сходи. Невесте однорукий муж без надобности. Лечи руку. Рука может не так и пригодится для невесты, как что иное. Но воину руки полагаются по Уставу.

Даже телохранители засмеялись. А такая шутка тут же обнажила, кто сильно нервничает и как относится к происходящему — одни скривились, как от поедания лимона; другие скептически отнеслись к пошловатому юмору русского императора.

Опять скажут, что я чурбан неотесанный, варвар. Ну и бесы с ними! Пусть говорят, все равно будут делать это тихо, чтобы только не дай Бог я не услышал.

Гаврилов покраснел еще сильнее, поклонился и отошел. А я подумал, что вот из таких людей мне и придется выращивать новую русскую военную элиту. Не из тех, кто умеет правильно родиться, а из тех, кто способен поставить картечницу поперек улицы и остаться возле нее, когда остальные уже думают только о бегстве.

Я резко встал и направился в свои покои. В конце концов, нужно еще и выспаться перед тем, как в Царьград приедет моя супруга.

Да, обставляется все таким образом, что потомки византийских императоров вновь вернули себе Царьград. Есть у меня такая завиральная идея, которую еще никому не озвучивал. Но чем больше думаю о ней, тем больше она мне нравится…

Да, я не хочу короновать короной Российской империи свою жену. Если я принял такое решение, то не надо от него отступать. Но что мне мешает провозгласить ее Византийской Императрицей?

А ничего.

И пусть сама эта Империя будет небольшой: Константинополь и его округа. Что-то я даже отдам Греции, например Пелопоннесский полуостров, вассальной Византийской империи Греции. И сама Византийская Империя будет подвластна Российской.

Ох, сколько еще тебе церемониальных различных дел. И жаль, очень жаль, что у меня нет на это много времени для того, чтобы подготовиться.

Как бы было здорово, если бы все европейские газеты, да не только европейские, но, пожалуй, и в Китае можно было бы какую-то работу провести, даже если там и мало чего знают о Византийской империи. Ну чтобы каждая газета пестрила заголовками о возрождении Византии и о том, что сейчас наступает абсолютно новая эра, эпоха. Эпоха доминирования России.

— Может, кого из наложниц? — несмело предложил мне Макаров, покосившись в сторону дверей, за которыми осталась вся эта восточная красота.

Я медленно повернул к нему голову.

— Ты хочешь, чтобы я тебя сменил на кого-нибудь более понятливого? — спросил я таким тоном, что улыбка мгновенно исчезла с его лица. — Если сказано, что я верность храню своей жене, то так оно и есть. А красотки те… А знаешь что, предложи-ка им выйти замуж за кого-нибудь из наших героев, но бобылей. Вон пусть Чеботарь меньше под пули голову подсовывает. Да и Гаврилову я уже разрешил невесту присмотреть.

— Слушаюсь, ваше величество, — быстро ответил Макаров, низко поклонился и чуть ли не на четвереньках, сгибая ноги, попятился назад.

— И ересь эту чтобы прекращал! — раздраженно бросил я ему вслед. — Не нужно мне тут восточных церемониалов.

Ну неплохо так жил, мягко и красиво, османский султан. Действительно, в таких апартаментах без женщины ну очень одиноко и скучно. Кровать такая…

Ну ничего, скоро моя зазноба приедет, проверим на прочность османскую мебель. Государство-то у султана не такое уж и прочное, как выглядело на первый взгляд.

Нет, все же только лишь посплю, и то пару часов, а потом надо будет встретиться с французским послом. Сильно он рвется поговорить со мной. Видимо, те корабли, которые мы по праву сильного и по праву того, что Франция не объявляла России войну, но воюет с нами, забрали себе, наверное, хочет, чтобы вернули.

Так не получится у него ничего.

Все знают, что Петр очень падок на корабли. А раньше, говорят, такой же был еще и на женщин, пока окончательно не удостоверился, что главная любовь всей его жизни — будущая Византийская Императрица.

Гроткау. Равнина рядом с рекой Ныса-Клодзка.

17 апреля 1727 года.

Утренний туман стлался над сырой землей, неохотно уступая место рассвету. Король Пруссии Фридрих Вильгельм I стоял на возвышенности, тяжело опираясь на трость, и смотрел на крохотное поселение в низине. Еще три дня назад эти земли по праву считались территорией Священной Римской империи. Сегодня — по крайней мере, в уме короля — они стали Пруссией.

Фридрих Вильгельм изо всех сил демонстрировал своей военизированной свите непоколебимую решимость. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, выражало суровую радость от грядущей битвы. Но это была лишь маска.

Его армия — вышколенная, доведенная до нечеловеческого уровня дисциплины, — была его подлинным, самым любимым детищем. Куда более любимым, чем родной сын и наследник.

Между тем, и это было удивительным, но король ненавидел саму мысль о войне. Он боялся бросить свой идеальный механизм в кровавую мясорубку. Вдруг он лишиться такой игрушки.

Но другого шанса вырваться из тесных границ, в которые была зажата Пруссия, больше не предвиделось. Европа до сих пор смотрела на них как на заштатное герцогство. Но Пруссия, надрываясь, являясь объектом насмешек со стороны других европейских государств за свою скупость и прижимистость в деньгах, напрягалась, чтобы сделать рывок. Нужен был только шанс, обстоятельства, которые помогут. И вот они. Лучше не придумать.

Священная Римская империя без императора. Курфюрсты не смогли одобрить кандидатуру десятилетней Марии Терезии. И как бы не пыжилась бы Вена, она слаба, как никогда ранее. Не признает даже Франция и Англия «Прагматические санкции», предполагавшие возможность занять престол в Вене женщине. Женщине… это уже нечто невозможное. Но еще и десятилетней девочки!

Нужно действовать, но у короля все равно сжималось сердце при мысли о том, что эти парни, лучшие воины континента, его великолепные великаны, потсдамские гренадеры, сегодня будут умирать. Идеальная шагистика, немыслимая скорострельность, маневрирование под огнем — все это пока оставалось лишь красивой теорией. Картинкой для бравады после очередных военных смотров.

Вот только находились смельчаки, которые говорили королю прямо в лицо: армия, которая не воюет, не может считаться непобедимой. Только крещение кровью делает солдат великими.

Он прощал такие дерзости старым генералам. Но когда вчера это осмелился произнести его собственный сын…

Король скосил глаза. Наследник прусского престола, кронпринц Фридрих, стоял в нескольких шагах позади. Среднего роста, щуплый, обычно зажатый в присутствии грозного отца, сейчас он держался неестественно прямо. Психически надломленный Фридрих упивался эмоциями, смелел перед боем.

Вот только под плотным сукном его мундира скрывались свежие, сочащиеся кровью рубцы от отцовской капральской палки. В аскетичном дворце монарха мазей от ушибов всегда хватало, и расходовались они чаще всего именно на спину принца.

И что удивительно, но Фридрих уже не боялся побоев. Он уже не мыслил, что может быть иначе при жизни отца, потому не сокрушался, как это было ранее. Нет, хотел, очень хотел, чтобы было по другому, но смирился, выжидая своего часа. И было обидно, что грандиозная война началась уже сейчас.

Но если король думал, что сломил волю сына, он ошибался. В глазах забитого юноши сейчас плескалась не боль, а холодная, расчетливая жажда смерти. Смерти отца. Фридрих ждал своего часа. Он докажет им всем, что умеет не только дуть во флейту, но и вершить великие дела.

Как же всем своим нутром он ненавидел сейчас турок! Именно их, хотя ненависть к австрийцам впитывалась с молоком кормилицы с детства. Но зачем турки убили императора Священной Римской империи? Зачем ускорили ход истории? Проживи император Карл еще лет пятнадцать, Фридрих сам повел бы эти войска в бой, будучи королем. И слава побед досталась бы ему, а не этому тирану с тростью.

— Господа, я считаю, нам пора начинать, — голос короля прозвучал хрипло, но твердо.

Генералы и полковники выдохнули. Они ждали этого приказа целый час, видя, как монарх медлит, мысленно прощаясь с каждым солдатом. Но отступать было некуда. Английское золото уже текло в прусскую казну полноводной рекой, а немцы не понаслышке знали: каждую монету нужно отрабатывать кровью. Бесплатные сосиски кладут только в крысоловки.

А еще и резкое увеличение численности армии требовало многих затрат, тут даже и английских денег не достанет. И прибыли бы хотелось. Так что нужно воевать, грабить, присваивать ресурсы, и становиться еще сильнее, чтобы создать уже может и двухсоттысячную армию.

И исполин проснулся.

Семидесятидвухтысячная армия Пруссии пришла в движение. Лающие команды офицеров разрезали утренний воздух. Сержантам и капралам достаточно было одного ледяного взгляда, чтобы солдаты забыли о страхе перед врагом — животный ужас перед палкой капрала был сильнее. Пехота выстраивалась в идеальные геометрические фигуры, двигаясь единым живым организмом. Стучали барабаны, звучали флейты.

Пруссаки шли не прямо. Под короткие выкрики они на ходу ломали угол построения, формируя знаменитую «косую линию», нависая над левым флангом австрийцев.

— Батарея, пли! — и этот приказ отдал сам монарх, словно был не на сражении, а на многочисленных проведенных военных учениях.

Но к этому уже привыкли все.

Земля содрогнулась. Прусская артиллерия ударила первой. В небо взмыли экспериментальные шрапнельные снаряды — чудовищное оружие, которого у пруссаков было катастрофически мало, но на этот бой должно было хватить. Снаряды с воем разрывались прямо над головами австрийской пехоты. Свинец дождем обрушился на белые мундиры.

Воздух наполнился криками, ряды имперцев дрогнули еще до того, как армии сошлись на дистанцию ружейного выстрела. Прусские егеря, засевшие в перелеске, начали методично и безжалостно выкашивать вражеских офицеров.

Это все русское оружие, которые стали внедрять в прусской армии. Ранее такого сражение и помысли было нельзя. А тут… Но король ненавидел егерей и их дальнобойные штуцеры. Они же из рук вон плохо шагают и маневрируют. Бегают, как стайка разбойников. Но эффективность в бою и страх проигрыша диктовал новые условия для прусской армии.

Австрийцы пытались маневрировать. Их командование, сбитое с толку прусской тактикой косого строя, попыталось закрутить свою линию в ответ, но в результате половина их армии оказалась выключена из боя. Пруссаки же, напротив, сконцентрировали всю огневую мощь на одном участке.

Имея некоторый паритет в силах, прусские войска вдруг стали угрожать левому флангу австрийцев двойным превосходством в силе. В купе с тем, что некоторый урон имперцам уже был нанесен «воздушными бомбами», пруссаки делали заявку на победу.

Не выдержав напряжения, прежде всего психологического, австрийская пехота дала первый залп слишком рано.

Пули просвистели по большей степени над треуголками пруссаков. Казалось, сейчас армия Фридриха Вильгельма должна остановиться и открыть ответный огонь, но железная дисциплина гнала их вперед. Молча. Страшно. Они сделали еще десять шагов под рассеянным огнем перезаряжающихся австрийцев, сократив дистанцию до убийственной.

— Вскинуть ружья. Целься. Пли! — прозвучали лающие приказы прусских офицеров.

Залп прусских линий прозвучал как единый удар грома. Он был чудовищен по своей разрушительной силе. Первая шеренга австрийцев просто исчезла в облаке порохового дыма, превратившись в кровавое месиво. Те из имперцев, кто в панике пытался дослать пулю в ствол, роняли шомполы и ружья.

Первый побежал… второй… повального бегства пока не случилось, но его предвкушение уже отвратительным вкусом застряло в горле австрийского командования.

— Тра-та-та! Тра-та-та! — забили еще громче прусские барабаны.

Не успел дым рассеяться, как пруссаки уже перезарядили оружие. Выучка муштрой давала о себе знать. Их руки двигались с механической точностью. Второй залп ударил ровно через пятнадцать секунд — немыслимая для австрийцев скорость.

И тут же, под мерный стук барабанов и пронзительный визг флейт, первая прусская линия сделала шаг назад. В образовавшиеся интервалы, словно призраки из дыма, вышла вторая линия и с ходу дала третий залп.

Австрийский фланг начал рассыпаться. В образовавшуюся брешь бросилась пехота имперцев, пытаясь навязать ближний бой.

Фридрих Вильгельм, скрипнув зубами так, что побелели желваки, взмахнул рукой, отдавая приказ. Прусские кирасиры, элита, очень пока что малочисленная, тяжелым галопом направилась по воле короля в образовавшуюся дыру на левом фланге, сминая австрийскую пехоту и вылетая прямо на вражеские артиллерийские позиции. Тяжелые палаши начали рубить артиллерийскую прислугу прямо во время перезарядки.

Но триумф был преждевременным. Священная Римская империя не привыкла проигрывать так быстро. Пока что не привыкла…

С правого фланга, из-за холма, вырвалась тяжелая австрийская кавалерия — свежая, яростная, жаждущая крови. Они врезались в прусских кирасиров с такой силой, что хруст ломающихся лошадиных шей и лязг металла заглушили грохот битвы. Прусская конница, оказавшись в меньшинстве, захлебнулась в этом контрударе.

Одновременно с этим в центре австрийские резервы, ведомые ветеранами прошлых войн, сомкнули ряды. Они ударили в штыки. Идеальная косая линия пруссаков дрогнула под напором живой массы. Началась страшная, бесчеловечная резня.

Король Фридрих Вильгельм побледнел. Его парадный механизм, его идеальные игрушечные солдатики сейчас тонули в грязи и собственной крови. Австрийцев было слишком много. Они давили массой. В центре прусского построения образовался прогиб, грозящий вот-вот перерасти в катастрофический прорыв.

— Ваше Величество, центр проседает! — прокричал генерал-адъютант, перекрывая грохот. — Нужно отступать, иначе нас разрежут пополам!

Король в ужасе смотрел, как гибнут его «дети». Его рука сжала трость до побеления костяшек. Впервые в жизни он не знал, что делать.

В этот момент вперед шагнул кронпринц Фридрих. Его лицо было мертвенно-бледным, но глаза горели пугающим, нечеловеческим азартом.

— Никакого отступления, — процедил наследник, глядя прямо на отца. — Отступление — это смерть. Бросьте в бой резерв гренадеров. В штыковую. Прямо в центр.

— Они погибнут! — рявкнул король. — Значит, такова их цена за Пруссию, — ледяным тоном отрезал сын.

Король смотрел на наследника и видел в нем то чудовище, которое выковал сам своими побоями и унижениями. Чудовище, идеальное для войны.

Фридрих Вильгельм поднял трость и дал знак.

Последний, неприкосновенный резерв — королевские потсдамские великаны — молча двинулись в долину. Под разрывами ядер, по колено в кровавой грязи, переступая через разорванные тела своих товарищей, они шли вперед. Они не стреляли. Они опустили ружья с примкнутыми тесаками-штыками на уровень груди.

Удар этого стального кулака в самое сердце австрийского наступления был страшен. Раздался тошнотворный треск рвущегося мяса и ломающихся костей. Пруссаки, умирая десятками на австрийских штыках, шаг за шагом продавливали врага назад. Кровь лилась сплошным потоком, заливая синие мундиры, превращая их в черные.

Австрийцы держались до последнего. Но видеть эту нечеловеческую, механическую стену великанов, которая не обращала внимания ни на раны, ни на смерть товарищей, было невыносимо. Нервы имперской пехоты сдали.

Сначала побежали новобранцы на левом фланге. За ними, бросая оружие, попятился центр. Паника, как лесной пожар, охватила всю австрийскую армию.

На противоположном холме седой австрийский фельдмаршал, главнокомандующий имперскими силами. Граф Лотар Йозеф фон Кёнигсегг-Ротенфельс с ужасом смотрел в подзорную трубу на распадающуюся армию. Он видел, как прусская машина перемалывает его лучшие полки.

— Все кончено, — прошептал он побелевшими губами, роняя трубу на вытоптанную траву. — Боже, они не люди. Это демоны.

Не дожидаясь, пока прусские гусары обойдут его ставку с фланга, фельдмаршал резко развернул коня. Свита, бросая штабные шатры и карты, галопом устремилась вслед за своим командующим прочь с поля боя, спасаясь бегством и окончательно обезглавив имперскую армию.

Над долиной повис густой, едкий дым. Выстрелы стихали, сменяясь стонами тысяч умирающих.

Пруссия победила. Но эта победа далась такой страшной ценой, что на возвышенности никто не кричал «Ура!».

Король Фридрих Вильгельм тяжело опустился на барабан, закрыв лицо руками. Его любимой игрушечной армии больше не существовало. Вместо нее в долине, в грязи и крови, стояла настоящая армия — изувеченная, уставшая, но теперь поистине непобедимая.

А за спиной рыдающего отца стоял кронпринц Фридрих. Он смотрел на усеянное трупами поле, и на его тонких губах играла легкая, леденящая душу полуулыбка. Эпоха великой Пруссии только что началась.

Река Или. Земли джунгар.

19 апреля 1727 года.

Ставка Цэван-Рабдана раскинулась возле реки Или, там, где степь уже начинала подниматься длинными складками к бурым горным хребтам. Сотни юрт, табуны лошадей, костры, телеги, стада.

Степной ветер беспощадно дул, заставляя сильно хлопать знамена. Еще — этот коварный ветер — распространял запахи дыма, жаренного и вареного мяса, ароматы специй. Непривыкшие к таким запахам русские люди быстро почувствовали голод.

Русское посольство в Китае так стремительно неслось сюда, чтобы не нарваться на цинскую конницу, что времени на вдумчивый прием пищи попросту не было.

Джунгары со злым интересом смотрели на то, как идут русские. Многие знали, что именно они, люди Белого Царя поглотили нынче Среднюю Азию и что скоро нужно было бы воевать с русскими за те земли, которые степные джунгары, считавшие себя истинными потомками Великих Монголов, будут вынуждены драться.

Только взгляд, намекающий на то, что русских можно бить — и все, огромное число воинственных степных мужчин сорвутся с места и с упоением порубят на куски людей Белого Царя, что не дает джунгарам двигаться на Запад.

Делегация шествовала гордо, чем еще больше задевала чувства степных воинов. Впереди вышагивал граф Савва Лукич Владиславич-Рагузинский. Он с видом господина этих земель смотрела и на воинов и на их женщин. И все надеялись, что в Большой Юрте русский будет за свою дерзость наказан.

Перед большой белой юртой хунтайджи русских остановили. Оружие внутрь проносить не позволялось. Савва Лукич спокойно отдал саблю, за ним то же сделали остальные. Андрей Лукич Вяземцев, состоявший при посольстве секретарем, хотя на самом деле представлявший Тайную канцелярию, немного задержал в руке пистолет и только потом протянул его джунгарскому стражнику.

Их не обыскивали и в запасе у Вяземского были сюрпризы. Все же они осуществляли очень опасное, но, как посчитал и он и посол, крайне важное для России дело.

— Тяжелый пистолет, — перевел толмач слова джунгарского воина. — Очень странный.

— Потому что хороший, — ответил Вяземцев, поправляя пояс. Потом словно между прочим добавил: — Может статься, скоро у вас таких много будет. И еще, это подарок самого Белого Царя, прибывший недавно. Тут много зарядов. Можно убить шестерых врагов.

— Я из лука убью сотню, — усмехнулся воин.

Вяземцев дипломатично согласился.

Владиславич покосился на него, но ничего не сказал. Вяземцев подмигнул главе посольства. Он был, как сказали бы в будущем, адреналиновым наркоманом. И чем больше было опасностей, тем больше нравилось агенту Тайной канцелярии по Сибирскому отделению.

Невысокий, сухой, с неприметным лицом и вечным прищуром, он вообще умел выглядеть человеком, которого через пять минут после разговора не вспомнишь. Для Тайной канцелярии качество, наверное, бесценное.

Три дня назад этот самый неприметный человек вошел к послу, дождался, когда слуга поставит чай и выйдет, и сообщил:

— Китаец… у нас есть их человек. Я вычислил его.

— Какой еще китаец? — Владиславич тогда отложил бумаги и недовольно посмотрел на него.

— Шпион, Савва Лукич. Я все искал, а он тут… под боком, — пояснил Вяземцев, усаживаясь напротив. — Наш Федор, переводчик. Крещеный монгол, как сам говорит. Только больно любопытный. В чужие бумаги заглядывает, со слугами разговаривает, а позавчера записку какому-то купцу передал. Купец после этого исчез.

— Взять его? — спросил посол, нахмурившись.

Но Савва Лукич уже неплохо знал своего, якобы, секретаря. Нужно было бы, то шпиона уже и арестовали бы и казнить успели. Значит, игра.

— Зачем его брать? Это же нелепо и прямолинейно. От нас ждут простоты решений, а мы будем хитры, — Вяземцев удивленно поднял брови. — Хороший шпион иногда полезнее курьера. Курьер передаст то, что мы ему прикажем. А шпион — то, во что сам поверил. Мы должны только сделать, чтобы он увидел нужное.

Так и появилась идея этой встречи с джунгарами. Нет, и раньше она прорабатывалась. Нужно было заключить хоть какой договор с этими степняками, чтобы обеспечить покоренные Россией территории Средней Азии, защитить своих уже людей. Если можно дипломатией, а не только силой оружия — то что тут плохого?

Не союза. Даже не настоящих переговоров с джунгарами искали русские чиновники. Встречи ради встречи, о которой обязательно должны узнать китайцы.

Внутри юрты было тепло и душно. Пахло дымом, жиром и благовониями. Пол закрывали толстые войлоки и ковры, у стен стояли сундуки, висели буддийские изображения, дорогие китайские ткани и оружие.

Сам Цэван-Рабдан сидел на возвышении среди подушек. Рядом находились знатные джунгары, несколько лам и толмачи. Пожилой хунтайджи почти не двигался, только перебирал пальцами крупные бусины четок и внимательно рассматривал русских.

Этот был самый хитрый. Делал вид, что не смотрит, но уже оценил и внешний вид русских, которые были одеты в кафтаны, и их пальцы. Не маникюр, а перстни на руках. Оценены были и ладони — натруженные, какие могут быть у людей, что работают с инструментом, ну или у воинов, которые постоянно упражняются в фехтовании.

Важно было не дать усомниться в том, что джунгары — только лишь фигуры на шахматной доске, разменная монета, не более. Чтобы они там себе не возомнили, но игроки другие. Прежде всего — русский император.

Савва Лукич остановился там, где указал церемониймейстер, и слегка склонил голову. Именно слегка. Уважение к правителю — одно, поклон вассала — совсем другое.

Подали соленый чай с молоком и с перцем. Отказываться было нельзя. Владиславич сделал несколько глотков, хотя напиток ему явно не нравился, и поставил чашу на низкий столик. Чего только не приходилось пить и есть ему во время пребывания в регионе. И тут не до предпочтений. Главное не выплюнуть, не извергнуть из себя истинную гадость для европейца, а не вкуснейшую, по мнению джунгаров церемониальную еду или питье.

— Великий государь Петр Алексеевич желает хунтайджи здоровья и спокойствия его владениям, — произнес он, посмотрев на Цэван-Рабдана.

Толмач перевел. Хунтайджи выслушал, кивнул и что-то негромко ответил.

— Правитель говорит, что слышал о великих победах русского государя. Но не слишком ли далеко Белый Царь зашел?

— В последнее время о победах многие слышат, — ответил Владиславич и краем глаза заметил, как стоявший среди переводчиков Федор чуть повернул голову. — А зашли русские туда, куда их впустили. Это же закон бытия. Но разве же мало еще есть мест, чтобы мы ссорились из-за тех, где уже есть русский стяг.

Хорошо. Слушает правитель, не показывает гнева.

Еще некоторое время говорили о караванах, торговле и границе. Потом Савва Лукич отставил чашу и кивнул одному из своих людей.

— Принесите подарок.

В юрту внесли длинный деревянный ящик. Крышку сняли. На ткани лежали два русских ружья нового образца, пистолеты, штыки и несколько бумажных патронов.

Цэван-Рабдан перестал перебирать четки.

Один из военачальников сразу подался вперед. Даже ламы оживились.

— Два ружья — подарок, — пояснил Владиславич, выдержав небольшую паузу. — Остальное образцы.

После перевода хунтайджи внимательно посмотрел на русского посла.

— Образцы чего? — спросил он.

— Товара, — ответил Савва Лукич. — Россия готова продавать оружие.

Вяземцев не смотрел на Федора. Именно поэтому прекрасно видел его боковым зрением. Переводчик замер.

— Нам? — уточнил Цэван-Рабдан, прищурившись. — А как же цинцы? Вы не с ними? Твое посольство ведь не ко мне, а в Цинь?

— Тому, кто способен платить, тому и продаем, — ответил Владиславич и положил ладонь на край открытого ящика. — Золотом. Что до Китая… они нам не друзья.

— Я хочу испытать! — воскликнул правитель под недовольный взгляд того, хитрого.

Стрельбу устроили за ставкой. На склоне поставили несколько толстых досок и старый щит. Русский стрелок неторопливо зарядил ружье, специально не торопясь, чтобы джунгары могли рассмотреть каждое движение. Выстрел ударил по степи, отдавшись эхом от дальних склонов. Несколько лошадей дернули головами. В доске появилась пробоина.

Потом стрелял джунгарский воин. Первый раз промахнулся, второй выстрел лег почти в середину щита. Вокруг сразу заговорили. Военачальники брали оружие в руки, рассматривали замок, спрашивали про порох, цену и количество.

— Тысячу сможете дать? — спросил один из них, поглаживая пальцем ствол. — Это же этим оружием вы покоряете всех?

Савва Лукич посмотрел сначала на него, потом словно случайно на стоявших чуть поодаль переводчиков.

Федор был там.

— Для начала, тысяча, — спокойно сказал посол.

— А потом? — вмешался Цэван-Рабдан.

— Если останемся довольны друг другом, поговорим о большем, — ответил Владиславич и улыбнулся.

Больше сегодня говорить было не о чем.

Уже вечером, вернувшись в русский лагерь, Савва Лукич сидел над бумагами, когда в юрту без приглашения вошел Вяземцев. Комиссар налил себе немного вина, понюхал его и только потом уселся напротив.

— Ну? — спросил Владиславич, не поднимая головы от письма.

— Клюнул, сволочь… шпион… а клялся то как… — ответил Вяземцев и сделал небольшой глоток.

Посол наконец отложил перо.

— Уверены?

— Коня приготовил. Сумку тоже. Сейчас сидит возле костра и делает вид, что совершенно не собирается бежать.

Савва Лукич усмехнулся.

— Китайцы и без того не хотят идти на соглашение.

— Вот и пусть теперь подумают, — Вяземцев поставил чашу на стол и наклонился ближе. — Одно дело торговаться с нами о границе. Совсем другое — получить известие, что русский посол сидит у Цэван-Рабдана, а русские предлагают джунгарам новые ружья.

— До союза здесь далеко, Андрей Лукич, — заметил Владиславич. — И он нам не нужен. Вассалы не поймут, что с джунгарами уже сколько лет воюют.

— Какой союз? О нем знать должны только китайцы, — комиссар пожал плечами. — Русско-джунгарский союз против Китая — вот чего они должны испугаться. Джунгары ударят с запада, мы надавим с севера. Добавьте русские ружья, порох, мастеров… В Пекине сами дорисуют остальное.

Снаружи неожиданно закричали.

Вяземцев повернул голову к выходу и улыбнулся.

— А вот и наш почтальон.

Они вышли из юрты. Над степью висело огромное черное небо, костры уже догорали, ветер шевелил траву. Между юртами мелькнула человеческая фигура.

— Стой! — заорал часовой.

Федор уже бежал к коновязи. Вскочил в седло, ударил лошадь пятками и рванул в темноту.

— Стой! Стрелять буду!

Солдат вскинул ружье. Вяземцев стоял у входа в юрту и смотрел на него. Только смотрел.

Стрелок на мгновение перевел глаза на комиссара, получил едва заметный кивок и прицелился.

Грохнул выстрел. Пуля ушла далеко в сторону.

— Мать твою! — взревел Вяземцев так убедительно, что Савва Лукич едва не поверил сам. — Куда ты стрелял, мазила⁈

— Темно, ваше благородие! — испуганно оправдался солдат.

— В погоню! Четверых! Живо!

Казаки бросились к коням. Правда, один почему-то никак не мог отвязать повод, второй вдруг обнаружил плохо затянутую подпругу, а третий слишком долго искал собственную шапку.

Владиславич посмотрел на Вяземцева.

— Плохо у вас люди обучены.

— Ужасно, Савва Лукич, — с самым серьезным видом согласился комиссар, наблюдая, как беглец растворяется в степи. — Особенно плохо ловят тех, кого ловить не надо.

Посол усмехнулся. Вспомнил тут же разговор.

— Доберется он?

— Должен. Коня ему хорошего оставили.

Савва Лукич резко повернул голову.

— Даже коня? Вы так разорите посольство.

— Не пешком же ему до китайцев идти, — удивился Вяземцев. — И не стоит прибедняться. Даже того серебра, за которое ружья продали — это двадцать коней добрых.

Несколько секунд они молча смотрели в темноту. Стук копыт становился все тише.

— Что он им расскажет? — спросил наконец Владиславич.

Вяземцев загнул первый палец.

— Русский посол тайно встречался с Цэван-Рабданом. — Второй. — Привез новое оружие. — Третий. — Предложил тысячу ружей за золото и обещал потом еще.

— Я ничего не обещал, — заметил Савва Лукич.

— Пока донесение дойдет до Пекина, — усмехнулся комиссар, — там будет уже десять тысяч ружей, пушки и русские офицеры, которые учат джунгар бить китайцев. У страха своя арифметика.

Владиславич некоторое время молчал, глядя туда, где исчез шпион.

— А если китайцы решат, что союз настоящий? — все равно посол не верил в успех.

— Тогда станут сговорчивее.

— А если не станут?

Вяземцев пожал плечами и направился обратно к юрте.

— Тогда, Савва Лукич, придется продать джунгарам не тысячу ружей.

Посол нахмурился.

— А сколько?

Комиссар остановился у входа и оглянулся.

— Сколько золота принесут.

— Так и поступим. И пусть китайцы решают: отдать нам Амур, но остаться и существовать, или нет… и сильно пострадать.

Кенсингтонский дворец. Окрестности Лондона.

19 апреля 1727 года.

Хофбург.

28 апреля 1727 года.

Елизавета Кристина Брауншвейг-Вольфенбюттельская смотрела на собравшихся взглядом тигрицы. Не придворной дамы, не вдовствующей императрицы, не женщины, привыкшей десятилетиями скрывать чувства за церемониалом, улыбками и бесконечными правилами венского двора, — тигрицы. Загнанной, окружённой и потому особенно опасной. Казалось, ещё одно неосторожное слово — и она действительно вцепится кому-нибудь из послов или вельмож в горло.

Только один раз её взгляд заметно изменился — когда коснулся русского посла. Жёсткость осталась, но была вынуждена уступить место осторожности. Александр Иванович Румянцев это заметил, как замечал почти всё происходившее сегодня в тронном зале.

Ему не требовалось особенного тщеславия, чтобы понимать своё положение. Как ни прискорбно было признавать это австрийской вдовствующей императрице, происходившее сейчас в Вене в значительной мере должно было закончиться именно тем, какое слово скажет Российская империя.

Жаль только, что не он скажет. Сценарий спектакля знал Румянцев, он, к его сожалению — статист. Но если главную роль играл бы кто-то другой, а не тот, что будет это делать сегодня, то — да, обида была бы очень сильна. Того же Остермана не потерпел бы уже. Но тут такой актерище появится в самый неожиданный для абсолютного большинства присутствующих и в самый неожиданный момент, скорее всего. Такой талант, что куда там Румянцеву.

Сам зал, вернее одна из парадных палат Леопольдинского крыла Хофбурга, словно нарочно был создан для того, чтобы напоминать посетителю, где именно он находится. До государей нельзя было просто дойти — к ним следовало приближаться.

Комната за комнатой, передняя за передней, через караулы, камергеров, лакеев и церемониймейстеров; каждый следующий порог означал, что его позволено переступить человеку более высокого ранга, чем предыдущий.

Пространство дворца само превращалось в придворную иерархию. И еще недавно это было свидетельством силы и могущества австрийских Габсбургов. Но сейчас…

Мирная конференция, которую запросила вдовствующая императрица и Председатель Регенского Совета при императрице Марии Терезии, девчонке чуть старше десяти лет, была криком отчаяния. Военные заявили, что после поражения от пруссаков, они просто не в состоянии защитить все направления атак Фридриха Вильгельма.

Обвинения сыпались в сторону фельдмаршала Евгения Савойского, который повел почти две дивизии, причем наиболее боеспособные к Дунаю на усиление, и без того сильных, русских. Мол, именно этих сил и не достает, чтобы сдержать все направления.

Ведь немалая часть австрийских войск еще и на Рейне стояла. Там французы начинают движение. Часть сил потрачено на усиление гарнизонов в Северной Италии. А после поражения от турок под Белградом, австрийцы так и не восполнили свои силы. Слишком неожиданно случилось убийство императора Карла, который разрабатывал программу усиления армии на десять лет вперед.

Прусские войска могут ударить по Праге, могут и на саму Вену пойти быстрым маршем. Или соединиться с силами Баварии, которая только готовится вступить в антиавстрийскую коалицию, выставив претензии на трон Священной Римской империи.

Так что вдовствующая императрица пошла на унижение. И пруссаки сперва не хотели отправлять своего посла на такое мероприятие. Не о чем им договариваться. Но все же прусский посланник здесь. И не для переговоров, а для того, чтобы его монарх смог вдоволь насладиться растерянностью и унижением Вены.

Румянцев посмотрел на потолок. Он все сравнивал увиденный им Зимний дворец в Петербурге и Хогбург. И все говорило, что русский дворцовый ансамбль был невероятен, выигрывал во всем. Правда Версаль бы посмотреть, как там.

Здесь же высоко над головами терялся расписной потолок, тяжёлые портьеры глушили шаги, золочёная резьба ловила свет множества свечей, а над возвышением висел балдахин — старый и понятный каждому европейскому дипломату знак того, что именно отсюда исходит власть.

В обычное время всё это подавляло. Посланник какого-нибудь мелкого немецкого князя, пройдя через анфиладу и оказавшись перед императорским троном, должен был особенно остро почувствовать собственную незначительность.

Сегодня происходило обратное. Золота было столько же, стража стояла столь же неподвижно, церемониал соблюдался столь же ревниво, но за великолепием слишком хорошо чувствовалась тревога. Словно огромный Хофбург всеми своими залами, гербами, балдахинами, шпалерами и портретами предков пытался доказать собравшимся, что Габсбурги по-прежнему велики. А необходимость что-либо доказывать уже сама по себе являлась дурным признаком.

Румянцева обхаживали. Ему улыбались, его приглашали, угощали, ему нашёптывали комплименты на балах, передавали записки и обещали выгодные знакомства.

Доходило до откровенно смешного: однажды ему попытались подсунуть в постель молоденькую австрийскую красавицу, настолько старательно изображавшую случайность своего появления, что Румянцеву пришлось приложить немалые усилия, чтобы не рассмеяться ей в лицо. Он чувствовал себя хозяином положения, и в некотором смысле сегодня русский посол обладал большей властью, чем абсолютное большинство людей, собравшихся в парадной палате венского дворца великого дома Габсбургов.

Великого…

Румянцев мысленно задержался на этом слове. Когда-то оно не требовало пояснений. Габсбурги. Одного имени было достаточно: императоры, короли, эрцгерцоги, владетели земель, разбросанных от Нидерландов до Дуная, род, веками превращавший брачные контракты в оружие не менее действенное, чем пушки и полки. Другие династии завоёвывали провинции, Габсбурги умели ещё и жениться на них. Теперь всё изменилось.

Как бы ни старалась императрица, как бы ни поддерживали её военачальники, как бы ни убеждал окружающих Евгений Савойский, что Австрия всё ещё способна сражаться, после поражения от прусского короля на венском троне стало неуютно.

Поражение, возможно, было не столь страшным и сокрушительным, каким его представляли в Берлине и Париже. Военные последствия можно было исправить: армия не исчезла, казна ещё не была пуста, провинции продолжали платить налоги, у Австрии оставались полки, крепости, генералы и союзники. Но существовали поражения армии, а существовали поражения репутации. Вторые иногда оказывались опаснее.

А тут еще и эта конференция. С врагом можно говорить только на поле боя и то через залпы пушек.

Десятилетнюю Марию Терезию поспешили короновать. Слишком поспешили. Хотели прекратить кривотолки, показать всей Европе, что власть существует, престол занят, порядок наследования не обсуждается, а всякий желающий воспользоваться смертью Карла VI столкнётся не с растерянным двором, а с законной государыней.

Получилось почти наоборот. Торопливость выдала страх, и церемония, призванная продемонстрировать силу Габсбургов, заставила многих задуматься, почему Габсбурги так отчаянно спешат эту силу доказывать. Словно короновали не наследницу одной из величайших держав Европы, а где-то в тайном подвале разбойники наскоро делили добычу и торопились назвать своего атамана королём, пока не пришли настоящие хозяева. Для венского двора подобное сравнение было бы смертельным оскорблением, но именно такие оскорбления теперь всё чаще звучали шёпотом.

Елизавета Кристина это понимала. Она защищала дочь, и в этом ей нельзя было отказать. В ней была та особенная хищная решимость, которая появляется у матери, когда опасность приближается к её детям. Но Империя была не ребёнком. Её нельзя было прижать к груди, нельзя было закрыть собой от прусских штыков, французского золота, баварских притязаний и десятков князей, внезапно вспомнивших старые договоры, древние права и ещё более древние обиды. Елизавета Кристина могла защищать своих детей, но защитить огромную Империю она не умела.

Она терялась на такой вершине власти. Оглядывалась, была подвержена влиянию. Жить постоянно в подготовке к замужеству, в кротком воспитании, даже в унижении… Даже сильный характер Елизаветы Кристины смягчался.

Румянцев перевёл взгляд на иностранцев. Вот уж кого недостатка уверенности в себе сегодня не мучил.

Французов представлял Луи-Франсуа-Арман дю Плесси, герцог де Ришельё. Одного имени хватало, чтобы заставить многих при венском дворе насторожиться, хотя знаменитый кардинал приходился ему лишь двоюродным прадедом.

Молодой герцог успел приобрести в Европе репутацию человека, для которого дуэль, любовная интрига и дипломатическая комбинация были лишь разными способами развлечься. Он уже не раз сидел в Бастилии, пережил скандалы, которые погубили бы карьеру человека с менее громкой фамилией, и теперь представлял Францию с такой непринуждённостью, словно вся предыдущая жизнь была лишь подготовкой к этому занятию.

Красивый, ухоженный, безукоризненно одетый, он смотрел на австрийцев с той особенной вежливостью, за которой совершенно не требовалось прятать презрение — достаточно было дать собеседнику самому его почувствовать.

Такой выбор посла был обусловлен тем, что Франция искала конфликта, скандала. И Решелье был готов на то, чтобы посидеть, если уж придется, даже и австрийской тюрьме. Авантюрист по натуре, а не серьезный дипломат, с которым можно решать судьбоносные вопросы.

Неподалёку держался Франсуа-Луи де Пем, сеньор де Сен-Сафорен. В отличие от Ришельё он почти не производил впечатления человека, о котором будут рассказывать придворные сплетни. Пожилой швейцарец, много лет служивший британской короне, не нуждался ни в блеске, ни в знаменитой фамилии.

Он слишком долго занимался европейской политикой, слишком хорошо знал Вену и слишком давно был знаком с принцем Евгением Савойским. Там, где Ришельё улыбался и заставлял противника гадать, не смеются ли над ним, Сен-Сафорен предпочитал слушать. Румянцев именно поэтому считал британца опаснее француза. Красавца замечают сразу. Старика, молча стоящего возле стены, — не всегда.

И такой выбор англов так же о многом говорил, кто умел «читать» дипломатию. Англичане оставляли себе пути для маневра. С уст Сен-Сафорена не будет произнесено ничего уничижительного, воинственного. Он слушает…

История, впрочем, обладала своеобразным чувством юмора. Француз и британец могли недолюбливать друг друга, Пруссия поглядывала на обоих с подозрением, мелкие германские дворы опасались всех сразу, но сегодня их интересы удивительным образом сходились в одном: Австрия должна уступить.

Каждый хотел своего, каждый был готов после этого снова сцепиться с остальными, однако ослабевший Габсбургский дом представлялся слишком удобной добычей, чтобы позволить ему спокойно оправиться от удара.

И только русский посол не спешил отрезать себе кусок. Именно это нервировало Вену сильнее всего.

Тишина в зале становилась всё тяжелее, и прусский посол решил её нарушить. Это был барон Фридрих-Вильгельм фон дер Танн-Грумбков.

Вопреки протоколам и элементарному придворному этикету. Но он, истово ненавидящий Австрию и католиков, преданный королю так, что даже взял имя монарха себе, готовый умереть тут же, в Вене, чтобы только проявить преданность. Он не из тех людей, что готовы слушать.

— Ваше Императорское Величество, — начал он и выдержал короткую паузу, — рискуя показаться человеком бестактным, позволю себе напомнить: мы, подданные короля Фридриха Вильгельма, чрезвычайно ценим время, дисциплину и откровенность.

Румянцев едва заметно поднял бровь. Это было даже не хамство — хамство иногда могло быть изящным. Это было пошло, грубо и настолько демонстративно бестактно, что поморщился даже Ришельё. Причём француз сделал это с таким выражением, словно его оскорбила не дерзость пруссака, а недостаток вкуса, с которым она была высказана. Сен-Сафорен только чуть опустил веки.

Ещё совсем недавно прусский посланник не осмелился бы разговаривать в таком тоне не только с императорской четой. Он десять раз подумал бы, прежде чем позволить подобное в разговоре с любым достаточно влиятельным австрийским вельможей. Но победа меняет людей. Особенно первая большая победа. Она ударила пруссакам в голову крепче вина. Король и его подданные словно разом решили, что наступил новый век и Пруссия уже заняла в нём то место, которое прежде принадлежало старым великим державам.

Головокружение от успеха дошло даже до Потсдама — до того самого двора, чья скупость давно стала предметом насмешек, где считали деньги, презирали излишества, а королевская бережливость казалась французам почти болезнью и некоторым немецким князьям — неприличием. И этот самый двор после победы разразился праздником такого размаха, какого Прусское королевство не видело за всю свою не слишком долгую историю. Берлин праздновал, Потсдам праздновал, офицеры пили за короля, газеты писали о славе прусского оружия, а дипломаты внезапно обнаружили у себя спины настолько прямые, словно каждый лично командовал победившими батальонами. Теперь один из них стоял в Вене, перед Габсбургами, и требовал не тратить его время.

Наступила мёртвая тишина. Все взгляды обратились к двум тронам: большому, на котором сидел маленький человек, и стоявшему рядом, чуть меньшему, предназначенному для взрослой женщины. Хотя и сама Елизавета Кристина была невысока, худощава и сейчас казалась почти хрупкой.

Мария Терезия медленно подняла глаза на прусского посла. Десятилетняя девочка. Королева Венгрии, королева Богемии, эрцгерцогиня Австрии, наследница земель, ради которых уже начинали точить ножи едва ли не во всех европейских столицах. Дочь погибшего императора Карла VI. Она посмотрела на пруссака грозно — настолько грозно, насколько вообще способен посмотреть десятилетний ребёнок на взрослого мужчину, который только что намеренно оскорбил её мать, её двор и её корону.

Вышло немного комично. Ришельё усмехнулся.

Негромко, почти беззвучно, лишь уголком губ, но достаточно. Румянцев увидел, как один из австрийских вельмож побелел, другой отвернулся, а третий сжал рукоять парадной шпаги так, что побелели костяшки пальцев. Француз заметил и это. На мгновение его улыбка стала чуть шире, словно возможность быть заколотым посреди Хофбурга показалась ему не угрозой, а превосходным завершением и без того занятного утра.

И на одно страшное мгновение русский посол почти поверил, что дипломатическая конференция закончится прямо здесь — сталью, кровью и телом герцога де Ришельё на паркете, а следом, возможно, и прусского посла.

Что ж, это даже несколько упростило бы переговоры.

Румянцев подавил улыбку. Нет, сегодня австрийцы никого не заколют. Им слишком нужна была помощь тех, кого они ненавидели, и в этом заключалось настоящее унижение. Австрия понимала: войны, скорее всего, уже не избежать. Она хотела другого — времени. Всего лишь времени. Года, а может быть, даже нескольких месяцев, чтобы собрать полки, пополнить казну, укрепить крепости, договориться с теми, с кем ещё вчера считали унизительным договариваться, разобраться с наследованием и показать провинциям, что Вена всё ещё Вена, а Габсбурги всё ещё Габсбурги.

Именно ради этого сюда в спешке пригласили представителей великих европейских держав. Официально — для переговоров, возможно, даже для конференции, для мирного разрешения возникших противоречий. Красивые слова. Но с каждой минутой становилось всё очевиднее, что никакой настоящей конференции может не получиться. Получится торг — грубый и безжалостный. Каждый присутствующий уже мысленно подсчитывал, сколько стоит слабость Австрии. Пруссия хотела одного, Франция — другого, Британия стремилась не позволить континенту сложиться в сочетание, опасное для неё самой, у немецких князей были собственные аппетиты, и у каждой державы находились старые претензии, новые интересы и очень своевременно обнаруженные юридические основания требовать именно сейчас именно то, что ей хотелось получить.

И среди всего этого дипломатического зверинца русский посол молчал. Румянцев мог себе это позволить, потому что Россия пока ничего не просила.

Именно это беспокоило собравшихся сильнее всего.

Европа уже начинала привыкать к тому, что новая Россия предпочитала не кричать о своих намерениях заранее. Когда Петербург молчал, это вовсе не означало, что у него нет замыслов. Порой это означало лишь то, что русские ещё не решили, какую цену назначить за собственное участие.

Румянцев медленно оглядел зал. Пруссак стоял с вызывающе прямой спиной. Ришельё сохранял ту лёгкую улыбку, с которой, вероятно, одинаково удобно было входить в спальню замужней женщины и на переговоры о разделе чужой державы. Сен-Сафорен молчал и наблюдал. Австрийские вельможи кипели от бессильной ярости. Елизавета Кристина защищала дочь одним взглядом, а маленькая Мария Терезия сидела под тяжестью короны, которая была слишком велика для десятилетней девочки.

Никто из них ещё не знал, что в это самое утро далеко на юго-востоке два фрегата под турецкими флагами уже вошли в Босфор. Что над Константинополем поднимается дым, что горят янычарские казармы, что русская агентура привела в движение давно подготовленные силы, а русский адмирал готовит флот к атаке. Они не знали, что день, начавшийся для европейских дипломатов спором о наследстве Габсбургов, очень скоро может принести известие, после которого им придётся заново пересчитать всю Европу.

Потому что если русский флот войдёт в Константинополь, а русский солдат ступит на улицы Царьграда уже не как налётчик, не как временный победитель и даже не как гость, вопрос о том, кто в Европе сегодня силён, а кто слаб, придётся задавать заново.

— Вы ведете себя вызывающе, — не стерпела вдовствующая императрица.

Стоящие рядом с ней военные испытали то, что можно было бы назвать «испанский стыд».

— Да что вы? Разве же я сказал, что это спектакль? Что императрица… Пруссия не поддержала прагматические санкции, не готова принимать императрицу… женщину… ребенка.

— Вы пользуетесь тем, что я дала слово и сто с вами ничего не случится… Но…

— Нарушите слово? — усмехнулся барон, бывший готовым к этому.

Он даже хотел оказаться мученником.

Ховбург.

28 апреля 1727 года.

Некоторое время мы простояли за закрытыми дверями, словно непрошеные гости, которых не желали пускать в зал. На самом деле всё было ровно наоборот. Еще какие желанные. Спасители, я бы сказал. Главные актеры этого Марлезонского балета.

Это была наша, а точнее — моя задумка. Уж не знаю, насколько точно я просчитал эффект от столь эксцентричного появления. Признаться, немного нервничал. Всё же я привык, когда цифры сходятся, когда прибыль или хотя бы убыток можно посчитать, а результат сложного предприятия — разложить по столбцам и получить в конце более-менее понятный итог.

Политика же, особенно большая, европейская, слишком часто напоминала игру, где половина участников прячет карты в рукавах, другая половина меняет правила по ходу партии, а кто-нибудь третий непременно пытается опрокинуть стол.

— Это не суд. Это судилище, — негромко, но с явным возмущением произнесла Маша и недовольно повела плечом, прислушиваясь к приглушённым голосам за массивными двустворчатыми дверями. — Что вообще позволяет себе этот пруссак? Я буду рада, если мы проучим его.

— Проучим… игра только начинается, любовь моя. Еще только начало войны, — отвечал я. — Ты в порядке? Извини, что втянул. Но ты — императрица Византийская. Теперь тоже игрок.

— Все хорошо. Я рада быть рядом и полезной тебе, — ответила она, но было слышно, что некоторое волнение присутствует у Маши.

Я повернул голову и посмотрел на свою умницу и красавицу жену. Почти что византийскую императрицу, между прочим. Сегодня она выглядела именно так, как должна была выглядеть женщина, способная одним своим появлением заставить придворных дам на следующий же день бежать к портным.

— Именно судилище, — согласился я, кивнув. — Только судят они сейчас не человека. Целую империю делят, причём желательно без её согласия. Хотя и Кристина виновата.

— Елизавета Кристина?

— Кристина… Елизавета у меня одна. И дай Бог, чтобы она присмотрела на Мишей, — сказал я.

— Я больше рассчитываю, что за няньку останется Наташа. Твоя младшая дочь — это нечто. Такая красавица!

Это да… Я даже расплылся в улыбке.

А там, за дверями, действительно судили Австрию. Точнее — всю Священную Римскую империю германской нации, насколько вообще можно было судить это странное государственное образование, состоявшее из множества земель, княжеств, епископств, вольных городов и владений, связанных друг с другом столь замысловато, что разобраться во всём этом мог либо немецкий юрист, либо человек с чудовищным количеством свободного времени.

Сама империя, конечно, отнюдь не являлась пушистым и ласковым зверьком, которого сейчас несправедливо обижали злые соседи. За свою историю Габсбурги наворотили столько, пролили столько чужой крови и столь многим наступили на горло, что даже русским князьям и царям было бы непросто с ними соревноваться. Если бы государства судили по всей совокупности совершённых за столетия грехов, Священной Римской империи впору было бы готовить не адвоката, а палача.

Вот только политика так не работает. В политике существуют прежде всего интересы собственного государства. Не мораль. Не гуманность. Не личные симпатии монархов друг к другу. Всё это имеет значение ровно до того момента, пока не начинает противоречить интересам державы.

А России сейчас было крайне важно, чтобы Священная Римская империя продолжала существовать. Может быть, не в прежнем масштабе. Возможно, без большей части Северной Италии, а уж тем более без Южной, на которую у меня имелись собственные виды. Но существовать она должна, потому что альтернатива мне совершенно не нравилась.

Специальные службы исправно докладывали: прусский милитаризм уже сейчас — отнюдь не пустой звук. Фридрих Вильгельм получил свою первую большую победу, и это было гораздо важнее нескольких тысяч убитых, раненых и взятых в плен австрийцев.

Селезия, которую он прямо сейчас берет под свою руку — это очень развитый регион, густонаселенный, причем не так уж не лояльный к Пруссии. Присоедини к королевству еще и Саксонию с Богемией, и мы получаем еще одно мощного Левиафана. Оно нам надо?

Возможно, Кристина, вдовствующая императрица, и юная Мария Терезия ещё не до конца понимали психологическое значение случившегося в Силезии. А я смотрел именно с этой стороны. Ещё недавно Пруссия казалась выскочкой, государством, которое огромная и могущественная империя Габсбургов при необходимости раздавит одним движением. Но король создал армию, способную побеждать. И теперь, после первой серьёзной победы, Пруссия неизбежно начнёт расти — политически, экономически, территориально.

А разве, получив Силезию, она остановится? Скажет: всё, господа, добрались до того, о чём ещё недавно не смели мечтать, теперь складываем оружие и начинаем жить мирно? Не бывает такого.

И дело здесь даже не в пруссаках или германцах. Любое государство, почувствовав силу и убедившись, что сила приносит выгоду, начинает искать возможность применить её снова. Россия ничем не лучше. Если бы сейчас каким-то чудом удалось договориться всем со всеми и подписать нечто вроде будущего Священного союза, разве я приказал бы резко сократить армию, закрыть строящиеся военные заводы и отправить инженеров выращивать капусту? Нет. Максимум треть рекрутов отпустил бы на вольные хлеба. И то лишь для того, чтобы следом набрать новых и продолжить готовить их уже к следующей войне.

Маша глубоко вздохнула, посмотрела мне прямо в глаза и обхватила мою руку обеими ладонями. Руки у неё были изящные, красивые, но отнюдь не хрупкие. Я прекрасно знал, сколько характера скрывается за этой внешней женственностью.

— Как же я счастлива, — неожиданно сказала она, и на её губах появилась такая тёплая улыбка, что на несколько мгновений вся европейская политика вместе с Пруссией, Австрией и Священной Римской империей отправилась куда-то очень далеко.

— Ну будет тебе, — ответил я, усмехнулся и чуть крепче сжал её пальцы. — Нашла время ласки начинать. Там за дверью Европу делят, а ты мне семейное счастье устраиваешь.

И тут в голове мелькнула настолько озорная мысль, что я сам себе удивился. Не заметил даже, как принялся глазами искать поблизости какую-нибудь приоткрытую дверь. Было бы весьма символично отметиться в столице ближайшего русского союзника небольшим грехопадением. Хотя какое, собственно, грехопадение между законными мужем и женой?

Идею пришлось отринуть. С сожалением. Заодно я снова подумал о том, что сразу после нашего прибытия отдал Христофору Антоновичу Миниху распоряжение начинать подготовку к коронации меня и моей супруги венцами Восточной Римской империи.

Я поставил Миниха генерал-губернатором Царьграда. Только он, по моему мнению сможет и порядок навести и, если придется, дать военный отпор. Жесткий, но, что мне импонирует, до крайности рациональный. Еще инженер. Нам нужно укрепить Царьград максимально. Того и гляди, а французы свой флот пошлют, в попытке повторить наш план десанта.

— Может, уже пора войти? — спросила Маша, заметив, куда именно я смотрю, и тут же прищурилась. — И даже не думай. Я тебя знаю. Не время для супружеских игр.

— Вот что значит долгий брак, — вздохнул я. — Уже и помечтать спокойно человеку не дают.

— Долгий?

— Для меня два года с тобой, как целая вечность бесконечного счастья.

— Ну будет…

Она тихо фыркнула, но почти сразу снова посмотрела на двери.

— Так всё-таки идём?

— А тебе не терпится показать всем своё византийское платье? — спросил я и демонстративно оглядел супругу с головы до ног.

Маша мгновенно посмотрела на меня с подозрением и поправила лёгкую складку на рукаве.

— Издеваешься, да? Между прочим, это была твоя идея — облачить меня в такое. Оно совершенно не по моде. Ни по-французски, ни по-польски, ни по-русски.

Я приобнял супругу и провёл ладонью по лёгкой ткани рукава. Платье действительно выглядело необычно. Оно не было зажато чудовищным корсетом и не раздувалось по бокам громоздкими конструкциями, превращавшими женщину в красиво украшенный предмет мебели.

Тонкая светлая ткань мягко ложилась по фигуре, поверх неё шли широкие полосы золотого шитья, а пояс, ворот и края рукавов были украшены жемчугом и драгоценными камнями. Рубины давали глубокие красные вспышки, сапфиры — холодные синие, бриллианты ловили свет свечей и возвращали его десятками искр. Украшений было много. Очень много.

На другой женщине подобный наряд мог бы показаться безвкусной демонстрацией богатства. На Маше он выглядел почти вызывающе — и именно поэтому подходил идеально. Сегодня она должна была не просто сопровождать русского государя. Она должна была заставить весь венский двор увидеть в ней будущую василиссу.

— Мода, моя дорогая, — сказал я, поправляя на её плече ткань, — это то, что создают люди, на которых смотрят остальные. Особенно сильные люди. Вспомни: при дворах всё чаще отказываются от этих громоздких сооружений под платьями. Молодых барышень уже выводят в свет в более лёгких нарядах. А ведь мы с тобой немало приложили к этому руку. Почему? Потому что на нас смотрят. Потому что мы сильны. Мне уже рассказывали, что даже в Париже отдельные дамы появляются в похожих одеяниях и весьма впечатляют двор Людовика.

— Значит, через несколько лет все будут ходить как я? — спросила Маша, и её прежнее недовольство платьем заметно уменьшилось.

— Нет, ну не по-византийски. Это все же сильный отсыл к истории. А по-русски, для балов с вальсом, обязательно, — ответил я совершенно серьёзно. — Через несколько лет все будут уверять, что сами это придумали.

Она рассмеялась, прикрыв рот ладонью, но почти сразу смех исчез: за дверями снова раздался громкий голос прусского посланника. Барон Танн-Грумбков распалялся всё сильнее. Победа пруссаков придала ему такую уверенность, словно лично он командовал полками, заряжал пушки и собственноручно обращал австрийцев в бегство.

Иногда доносился другой голос — спокойнее, мягче, куда осторожнее. Ришелье. Француз не торопился присоединяться к прусскому триумфу слишком открыто. И правильно делал. Французская дипломатия сейчас находилась в гораздо более тонком положении. Франции было выгодно ослабление Габсбургов, но превращение Пруссии в новую огромную силу в центре Европы Парижу тоже вряд ли требовалось. Поэтому герцог больше слушал, иногда задавал короткие вопросы и позволял пруссаку самому загонять себя всё дальше.

Соседняя дверь приоткрылась. Из неё показался камердинер. Судя по тому, как быстро он нашёл меня глазами, искал именно нас.

— Ваше Императорское Величество, — произнёс он на вполне сносном русском, хотя с заметным немецким акцентом, и низко поклонился. Выпрямившись, он на мгновение бросил тревожный взгляд на двери тронного зала. — Не будет ли вам угодно сейчас присоединиться к высокому собранию?

О как. Это прозвучало почти как просьба о помощи. Кристина, пусть и не напрямую, сейчас просила меня войти, потому что там, за дверями, австрийскую честь, достоинство, а заодно и дипломатию уже топтали кованым прусским сапогом.

— Ещё немного, братец, — ответил я по-русски, хотя вполне мог перейти на немецкий. Увидев, как вытянулось лицо камердинера, я всё-таки пожалел человека и добавил: — Совсем немного. Не бойся, Австрию без нас пока не разделят.

Камердинер слабо улыбнулся, поклонился, но уходить не стал. Он прекрасно понимал, что нужно Австрии. А вот что нужно России, ему знать было совершенно необязательно.

Мирная конференция, которую затеяла Кристина, сама по себе была идеей спорной. Ещё недавно эта женщина постоянно оставалась в тени мужа и большой политикой почти не занималась. Теперь она решила собрать в Вене представителей держав и попытаться остановить конфликт буквально тогда, когда только-только загрохотали пушки.

С Россией эту инициативу толком не согласовали, но самое главное — время выбрали отвратительно. Сначала нужно было хотя бы один раз устоять. Не обязательно победить. Просто не проиграть. Показать, что австрийская армия ещё способна драться. И только после этого садиться за стол переговоров. Тогда за тобой стоит сила. А сейчас за Кристиной стояло поражение и армия, которой все переставали бояться.

Меня раздражало ещё и другое. Австрия, совсем недавно стремившаяся играть в нашем союзе первым номером, теперь превращалась даже не во второй номер, а в ребёнка, за которым родители приходят в школу разбираться после очередной драки. Ну что же. Если уж приходится забирать хулигана из школы, почему бы по дороге не объяснить ему правила поведения?

Я снова прислушался. Голос Танн-Грумбкова стал отчётливее.

— Вы должны выбрать лицо мужского пола и поставить его императором! — громко заявил прусский посланник. — Мой король имеет исторические права и претензии не только на Силезию, но и на Богемию. Однако на определённых условиях мы готовы остановиться…

Я медленно поднял брови.

— Слышала? — шепнул я Маше. — Они, оказывается, готовы остановиться. Благодетели какие. Сейчас ещё выяснится, что Австрия должна им благодарственную медаль отчеканить.

Маша едва заметно покачала головой.

— Неужели они, австрийцы, сами не понимают, насколько слабыми сейчас выглядят? — тихо спросила она, и в её голосе уже не было насмешки.

— Понимают, — так же тихо ответил я. — Потому и собрали всех. Когда выхода нет, гордый человек может умереть, не согнувшись. Но государство — не человек. У него есть города, миллионы подданных, дети, старики, казна, армия. Иногда приходится терпеть унижение, чтобы потом вернуть всё сторицей. Может быть, Кристина не так уж и неправа. Она собрала конференцию, наводнила Вену войсками, заставила австрийские мундиры мелькать на каждом перекрёстке. Пытается создать впечатление, что страна полностью мобилизована и готова воевать долго.

— Но ты всё равно считаешь её действия ошибкой, — заметила Маша, внимательно глядя на меня.

— Считаю, — ответил я и усмехнулся. — Но ошибкой полезной. Если договориться ей не удастся — а ей не удасться — она окажется под нашим крылом. А тогда уже мы будем диктовать Австрии условия. Прежде всего по Балканам. Сербы, болгары, прочие славяне… Тут цена нашей помощи окажется значительно выше.

Маша некоторое время молча смотрела на меня, после чего вздохнула.

— Иногда мне кажется, что ты ужасный человек, — сказала она, но уголки её губ дрогнули.

— Иногда? — переспросил я с притворной обидой.

Она улыбнулась.

Мы простояли ещё несколько минут. Камердинер за это время успел, кажется, мысленно состариться лет на десять. Наконец я посмотрел на него и кивнул.

— Теперь, братец. Открывай.

Он распахнул двери.

Гул голосов внутри оборвался не сразу.

— Его Императорское Величество, император Российской империи, хан Крыма, василевс ромеев и прочая, и прочая, и прочая — Пётр Алексеевич Романов! Его венценосная супруга, византийская василисса Мария Дмитриевна Кантемир! — громко объявил церемониймейстер.

Последние слова ушли под высокие своды тронного зала и словно остались там висеть.

Вот теперь наступила тишина. Настоящая. Такая, когда слышно, как где-то далеко потрескивает свеча. Тронный зал Габсбургов сиял золотом, зеркалами и светом сотен огней. Высокие окна были закрыты тяжёлыми шторами, между ними стояли мраморные колонны, уходившие вверх к расписанному своду. Позолота на лепнине, красный бархат, огромные зеркала, гербы, белый камень пола — всё здесь должно было подавлять человека величием императорской власти.

Но сейчас никто не смотрел на стены.

Все смотрели на нас.

Ховбург.

28 апреля 1727 года.

Я вошел в тронный зал, должный олицетворять власть и могущество династии Габсбургов. Но сейчас, под расписными сводами дворца, единственно кто мог бы считаться могущественным — я.

Это не тщеславие, это данность.

Пруссак? Да, он упивался своей безнаказанностью и вел себя, как пьяный матрос, которому дали на день сойти на землю, и который отрывается, как в последний раз.

Но он замолчал…

Пруссии ссориться с Россией? Нет, никто не желает. Пока моя империя не вступила в противостояние, которое я мог бы назвать «нулевой» мировой войной, так как конфликт обязательно расширится почти на весь мир; пока еще есть шанс со мной договориться, чтобы разделить Австрию… Они заткнутся. Тем более, что всего-то посол. Так и «посол» бы он куда подальше, туда, где и самая гибкая служанка свечку не сможет зажечь. Впрочем… европейцы же, пусть еще и не догадывающиеся о том, какие «ценности» примут их далекие потомки.

Несколько десятков лиц повернулись одновременно. Один из австрийских сановников буквально застыл с приподнятой рукой. Пожилой дипломат рядом с ним медленно опустил лорнет, словно перестал доверять собственным глазам. Молодой офицер у колонны непроизвольно вытянулся почти по стойке смирно, хотя никто ему такой команды не давал. По рядам прошёл едва слышный шёпот, тут же оборвавшийся под взглядами старших сановников.

Русский император. В Вене. Сейчас.

Без многомесячных приготовлений, торжественной встречи на границе, пушечных салютов, почётных караулов и заранее расписанного церемониала.

Вести о моём прибытии просто не успели добраться сюда раньше меня. Мы действительно промчались расстояние от Белграда до Вены с безумной для нынешних представлений скоростью.

Основной корпус остался в сербских землях. Со мной вперёд ушли телохранители и четыре тысячи русских драгун, кирасир и тех парней генерал-лейтенанта Корнея Чеботаря, которым я до сих пор затруднялся подобрать нормальное название. Такие вот… чвкашники.

На каждого приходилось по две лошади, обоз урезали до необходимого, взяли всего четыре кареты — и вперёд. А в саму Вену я вступил всего с сотней воинов.

Инкогнито, конечно, не получилось. Но город ещё не успел понять, кого именно впустил. Это было неприлично, нарушало едва ли не все правила дипломатического этикета. Подобные визиты монархов готовили месяцами, иногда годами. Именно поэтому я так и поступил. Мне требовалось, чтобы все увидели: Россия не приехала участвовать в австрийском поражении. Россия явилась его остановить.

Я примчался и тем самым еще больше усилил тезис, что только Россия может остановить катастрофу Австрии. Пусть так думают все, особенно австрийцы. Хотя, история, которую я знал, красноречиво говорила, что не стоит ждать благодарности уже в среднесрочной перспективе. Но мне хватит и короткого промежутка времени, чтобы обнести нужными договорами и протоколами русские завоевания на Балканах.

Первым человеком, на которого я посмотрел, был тот самый быдлоподобный пруссак Танн-Грумбков.

Ещё несколько мгновений назад он, судя по голосу, едва не распоряжался судьбой Габсбургов. Теперь прусский посол молчал. Он даже не сразу поклонился. Сначала побледнел — совсем немного, но я заметил.

Затем его взгляд метнулся ко мне, к Маше, к дверям за нашей спиной, словно он ожидал увидеть там целый полк русских гренадер. После этого барон сделал едва заметный шаг назад, попятился, остановился и, будто осознав собственное движение, попытался вернуть лицу прежнюю надменность.

Вот это было интересно.

Не думаю, что Танн-Грумбков испугался меня как человека. Не мальчик. Дипломат, привыкший к дворам, интригам и угрозам, откровенный грубиян. Но он явно испугался того, что означало моё появление.

И тут у меня сложилась картинка. Наверняка в его инструкциях из Берлина имелась отдельная строка: с русскими не ссориться. По крайней мере пока. Фридрих Вильгельм мог сколько угодно чувствовать себя новым Александром Македонским после первой победы над австрийцами, но война одновременно с Австрией и Россией ему была совершенно ни к чему.

Пожалуй, наоборот: королю требовалось как можно дольше удерживать Россию в стороне, пока его вышколенные полки добивают Габсбургов и занимают то, что потом можно будет защищать уже с позиции свершившегося факта.

Сначала победить Римскую империю. Откусить Силезию, возможно, Богемию. Закрепиться. А потом уже разговаривать с Россией. Разумно. Я бы на его месте рассуждал примерно так же. И Танн-Грумбков сейчас, похоже, лихорадочно вспоминал каждую строку полученных из Берлина инструкций.

Я перевёл взгляд на французов.

Ришелье отреагировал совершенно иначе. Не отступил, не изменился в лице. Только чуть сузил глаза и медленно опустил руку, которой до нашего появления держал бокал. На губах француза на мгновение появилась почти незаметная улыбка. Вот кто сейчас думал. И очень быстро. Он не смотрел на мой мундир или драгоценности Маши. Он смотрел попеременно на меня, Танн-Грумбкова и вдовствующую императрицу Елизавету Кристину.

Считал.

Россия здесь. Россия демонстративно признаёт Габсбургов. Россия пока не объявляет войны Пруссии. Россия воюет с турками, но русский государь каким-то образом лично появляется в Вене. Значит, французские расчёты только что пришлось выбросить на стол и пересчитать заново.

Умный человек.

Я мысленно поставил возле имени Ришелье жирную галочку. Кто там из его родственников служил России? Отстраивал Одессу? Может сложится и так, что я раньше заполучу себе в верноподданных кого-нибудь с такой громкой фамилией?

Мы с Машей двинулись через зал медленно, не торопясь, под гробовое молчание и десятки устремлённых на нас глаз. Лёгкая ткань Машиного платья колыхалась при каждом шаге, золотое шитьё вспыхивало в свете свечей, камни на поясе и груди разбрасывали разноцветные искры. На фоне тяжёлых европейских платьев с их жёсткими корсетами и огромными юбками моя жена выглядела почти пришелицей из другого мира. Возможно, именно так и следовало выглядеть женщине, которую только что назвали византийской василиссой.

Мы подошли к трону. Я не поклонился. Разумеется. Только обозначил не поклон, кивок, скорее.

Ещё несколько мгновений — и если бы Елизавета Кристина продолжила сидеть, я действительно мог бы развернуться, сказать, что заехал поздороваться, и уйти. Но она пришла в себя.

— Мой брат! — наконец воскликнула вдовствующая императрица, резко поднялась с трона и поспешила вниз.

Она так быстро сбежала по трём ступеням, что я даже испугался: сейчас зацепится за платье и расшибёт себе лоб перед всей европейской дипломатией. Кристина протянула руки, я сделал шаг ей навстречу, и мы обнялись.

— Меня не было на похоронах моего венценосного брата Карла, — произнёс я достаточно громко, чтобы в установившейся тишине слышал весь зал, и, отстранившись от Кристины, посмотрел ей в глаза. — Но я скорблю вместе с вами. Так, как истинный христианин должен скорбеть об утрате великого человека, государя и моего союзника.

Каждое слово было выверено. Карл — мой брат. Габсбурги — союзники. Его смерть — моя утрата. По большому счёту, можно было уже разворачиваться и уходить. Позиция России только что прозвучала. Но я остался и посмотрел на девочку.

— Ваше Императорское Величество, — обратился я к десятилетней Марии Терезии, чуть смягчив голос. — В тяжёлое время вам достался императорский венец. И мне горько видеть, что в нашем просвещённом мире недостаёт рыцарства. Что взрослые и сильные мужчины готовы обижать ребёнка, который только вступает в свою силу и вынужден принять на свои плечи бремя огромного государства.

Где-то справа кто-то слишком громко вдохнул. Несколько австрийцев переглянулись, а лицо Танн-Грумбкова окаменело.

Потому что это уже было не соболезнование. Это было оскорбление.

Причём адресованное прежде всего Фридриху Вильгельму. Человек, который любит рассуждать о воинской чести, рыцарстве, доблести и славе, по моим словам, оказался взрослым мужчиной, отбирающим имущество у десятилетней девочки.

Красиво. Подло. Эффективно. Как я люблю.

Танн-Грумбков понял всё мгновенно. Его пальцы сжались на эфесе шпаги — не как перед дракой, конечно, скорее от внутреннего напряжения, — затем он заставил себя убрать руку. Ришелье же, напротив, едва заметно приподнял бровь. Французу понравилось. Не содержание — приём.

Сколько же теперь можно рассказать в Версале. И одно дело — доклад королю, но другое, быть интересным многим вельможам, дамам, быть востребованным собеседником. Тем, кого обязательно позовут в лучшие дома Парижа. Оставалось подумать только, как красиво преподавать такую вот мизансцену, чтобы оставаться неизменно интересным.

— Почему мы не были предупреждены о том, что Россия будет присутствовать на этой встрече на уровне правителя? — наконец спросил Танн-Грумбков. Он постарался говорить твёрдо, но прежней наглости в голосе уже не было.

Я медленно повернулся к нему и несколько мгновений просто рассматривал пруссака, заставляя его ждать ответа.

— Простите, сударь, — наконец произнёс я. — А вы кто такой, чтобы русский император отчитывался перед вами о своих перемещениях?

По залу словно прошёл холодок. Танн-Грумбков побледнел сильнее, но всё же расправил плечи.

— Я полномочный представитель Его Величества короля Пруссии, — ответил он, стараясь сохранить достоинство.

— Вот королю Пруссии я, возможно, что-нибудь и объясню, — сказал я и сделал несколько шагов к барону. — Если сочту необходимым. А ещё, барон, я некоторое время стоял за дверями и слышал, как вы распинались. Мне кажется, вы позволили себе слишком много оскорблений. За некоторые слова принято отвечать.

Пруссак оказался в ловушке. Отступить — потерять лицо. Ответить — неизвестно куда завести собственное государство. Он несколько секунд молчал, затем выпрямился ещё сильнее.

— К вашим услугам, государь! — наконец произнёс Танн-Грумбков формулу вызова и замер, словно сам только сейчас осознал, кому именно её бросил.

Тишина стала почти физической. Я посмотрел на него с искренним интересом.

— Много чести, барон, — ответил я спокойно и, заметив, как у него дёрнулась щека, продолжил: — А вот с вашим королём я бы мог дуэлировать. Было бы весьма занятно. Два государя. Равные условия. Свидетели от всей Европы. Даже Ришелье можно поставить считать уколы шпаги. Зря ли я каждый день упражняюсь с лучшими мастерами Европы фехтованию?

Кто-то не удержался и нервно кашлянул. Сам герцог Решелье чуть склонил голову, посмотрел на меня поверх бокала и с совершенно серьёзным лицом ответил:

— Если два государя непременно пожелают перестрелять друг друга или дуэлировать на холодном оружии, сир, Франция, полагаю, сумеет предоставить беспристрастного секунданта.

Вот ведь зараза.

— Не сомневался, герцог, — сказал я, не удержавшись от улыбки. — Вам только повод дай присутствовать при чужой ссоре. Но я даже не знаю… Стоит ли. Заботясь о Франции, которая от такого праздника, что взаимноубьются два государя просто до смерти напьется сот радости… Пусть существует Франция. Вам и так уже досталось, особенно в Константинополе… Лишиться таких кораблей… таких людей…

На этот раз по залу прошёл тихий смешок. Даже несколько австрийцев позволили себе улыбнуться. Напряжение на мгновение ослабло, но Танн-Грумбкову легче не стало. Он больше не наступал. Наоборот, снова едва заметно отступил, и теперь я уже окончательно уверился: инструкция была. Не обязательно написанная словами «не ссориться с русскими», но смысл наверняка такой.

Решелье же стоял с натянутой улыбкой, но глаза его выдавали. Он бы с удовольствием сорвался бы и вцепился мне в горло. Пощечина Франции прозвучала громко. Лишились кораблей… Линкор, два фрегата, пять шлупов и сразу восемь военных транспортников… Это фиаско… Это триумф русского флота, который заполучил себе новые корабли.

И не скажешь же ничего.

Нет, можно возмущаться и требовать вернуть. Вот только французы должны быть уверенны, что у нас найдется вдоволь доказательств, что именно перевозила Франция, что она непосредственно участница конфликта.

Так что, как шахматисты говорят: «Вилка». Любой ход французов в этой, как по мне сыгранной стамбульской партии, — проигрыш. Нельзя нагнетать, пока Россия основательно не включилась в войну в Европе. И есть шанс полностью поставить на колени Австрию. Ну а когда наше участие станет очевидным…

С какого, извините, поркуа, я тогда буду слушать визги французов-врагов?

Франции нужно время… Пруссии требовалось время в неменьшей степени. Королевству Фридриха Вильгельма очень хочется, чтобы Россия оставалась занятой турками. Пруссии требовалось закончить войну с Габсбургами раньше, чем русская армия всерьёз вмешается в германские дела. А я только что сообщил прусскому послу, что этого времени у его короля может и не быть.

— Когда вы поедете к моему венценосному брату Фридриху Вильгельму, — произнёс я уже спокойнее, — передайте ему мою просьбу: впредь не доверять столь серьёзных поручений человеку, который не умеет сдерживать язык, оскорбляет женщин и позволяет себе считать себя ровней венценосной особе.

— Но, позвольте, Ваше Императорское Величество, я такого не говорил! — возразил барон и впервые за весь разговор развёл руками, явно понимая, что любое более резкое движение сейчас будет истолковано не в его пользу.

— Слава Богу, — ответил я и благосклонно ему кивнул. — Значит, мы уже достигли первого дипломатического успеха: вы начали следить за своими словами.

Елизавета Кристина смотрела на пруссака с плохо скрываемым удовольствием. Она решила, что я мщу ему за неё. Пусть. Главного пока действительно словно никто не заметил. Или сделали вид, что не заметили.

А ведь под сводами императорского дворца только что официально прозвучали наши новые титулы.

Василевс ромеев. Византийская василисса.

И австрийский двор эти титулы принял. Никто не возразил. Никто не потребовал исправить церемониймейстера. Кристина обняла меня после их произнесения. Мария Терезия приняла обращение.

Всё. Назад дороги почти нет.

Завтра австрийцы могли сколько угодно объяснять, что произошла ошибка, недоразумение, неверное толкование церемониала. Но это будет настолько унизительно для их трона, что проще проглотить случившееся. Получится, что Россия пришла спасать Австрию, а австрийский двор сначала признал мои новые титулы, а затем испугался собственного признания.

Слово, как говорят в России, не воробей. Особенно слово, произнесённое перед послами половины Европы.

Я сделал несколько шагов вперёд, остановился так, чтобы видеть большую часть собравшихся, и оглядел присутствующих.

— Господа, — произнёс я, дождавшись полной тишины. — Я обращаюсь сейчас ко всем представителям европейских держав. Нам нужен мир. Но не тот мир, который подписывают сегодня, чтобы завтра снова заряжать пушки. Нужен устойчивый мир, основанный на решении самых злободневных противоречий между нашими государствами. Для начала необходимо признать Прагматическую санкцию. Она стала поводом для нынешнего кризиса, но не его настоящей причиной. Затем войска должны вернуться к своим границам. Прусские — покинуть занятые австрийские земли. Французские части, которые уже выдвигаются к Рейну, — возвратиться в места постоянного расположения. То же касается остальных армий, приведённых в движение.

Я сделал небольшую паузу и посмотрел сначала на Танн-Грумбкова, потом на Ришелье.

— Россия выступает за мир, — продолжил я. — Россия не хочет общеевропейской войны. Но Россия будет драться, если остальные державы решат, что разговаривать можно только пушками. Если Европе нужен урок, как во время Тридцатилетней войны, которая все равно привела к уступкам, но ценой трети населения Европы… Пусть льется кровь. Она будет на вашей совести.

Ришелье слушал особенно внимательно. Он слегка наклонил голову, провёл пальцем по краю бокала и только после этого заговорил:

— Следует ли понимать слова Вашего Императорского Величества как угрозу Франции? — спросил герцог совершенно спокойно, однако взгляд его оставался цепким.

— Нет, герцог, — ответил я и покачал головой. — Как предупреждение всем. В том числе России. Если мы однажды позволим себе считать пушку лучшим доводом в споре государей, потом не стоит удивляться, что вся Европа начнёт разговаривать исключительно артиллерией.

Француз несколько секунд рассматривал меня, словно пытался определить, сколько в этих словах убеждения, а сколько расчёта. Затем медленно кивнул.

— Формулировка, достойная того, чтобы её запомнить, ваше величество. Как, впрочем, и ваши обжигающие слова, — сказал он с лёгкой улыбкой.

— Записывайте, герцог, — разрешил я великодушно. — Денег не возьму.

Ришелье тихо рассмеялся. Несколько человек поддержали его, и напряжение в зале немного ослабло. Я же повернулся к Кристине, приблизился и наклонился к её уху.

— Самое время закончить, сестра, — тихо сказал я. — Пока кто-нибудь снова не почувствовал себя великим дипломатом и не испортил нам всё достигнутое.

Кристина бросила короткий взгляд на Танн-Грумбкова и, кажется, едва удержалась от улыбки.

— Господа, на сегодня всё, — произнесла регентша уже совсем другим, куда более уверенным голосом. — О том, в каком виде продолжатся мирные переговоры и когда состоится следующее заседание, вы будете уведомлены особо.

На этот раз никто не спорил. Даже Танн-Грумбков.

Ховбург.

28 апреля 1727 года.

Обедали мы уже почти по-семейному, если вообще можно назвать семейным обедом встречу, на которой между мясом и вином решалась судьба нескольких государств, а может и большей части мира.

Небольшая столовая во внутренних покоях дворца Ховбург резко отличалась от огромного тронного зала. Здесь не требовалось подавлять человека величием империи. Свет от десятков свечей отражался в высоких зеркалах и серебре приборов, но оставался мягким. Стены были затянуты светлой тканью с золотистым растительным узором, над камином висел портрет покойного Карла, а тяжёлые шторы приглушали шум дворца. Под ногами лежал толстый ковёр, в котором буквально тонули шаги слуг.

— Наш… Персидский, — сказал я, когда ступал на него.

— Как бы не получилось, что все скоро русским будет, — съязвила Елизавета Кристина.

— Ну оставьте… зачем мне это? Центр Европы, ну кроме только Гольштинии и в какой-то степени Мекленбурга — ваши, — продолжил я такой вот «политический стендап», где каждая шутка может обернуться событиями, влияющими на целые народы.

— Прошу за стол, брат, — решила в этот раз не вступать в пикировку вдовствующая императрица.

Знает уже, что мне палец в рот не клади. А еще я веду себя столько фривольно, что как бы австрийкам и унижения достоинства не ощутить от панибратства в моем исполнении. По мне… да нечего манерничать. Манеры армии и границы не двигают.

Стол тоже был рассчитан не на сотню придворных, а всего на нескольких человек. Белоснежная скатерть, серебро, фарфор, хрустальные бокалы, блюда с мясом, птицей, овощами и выпечкой. Пахло жареной свининой, пряностями и вином. Слуги двигались почти бесшумно, появляясь за спинами именно тогда, когда требовалось наполнить бокал или заменить блюдо, и исчезая прежде, чем успевали начать раздражать своим присутствием.

Маша сидела справа от меня. При ярком свете её наряд выглядел ещё эффектнее, чем в тронном зале. Лёгкая ткань мягко облегала плечи и руки, оставляя движения свободными. Золотая вышивка шла по вороту и рукавам, но не превращала платье в тяжёлую парчу. На шее лежало широкое ожерелье с жемчугом и крупными сапфирами, а в волосах поблёскивали тонкие золотые нити и небольшая диадема. Бриллианты вспыхивали каждый раз, когда она поворачивала голову.

Мария Дмитриевна Кантемир сегодня была красивой. Она всегда… Но сегодня по-особенному. Наверное, когда женщина умеет оставаться красивой, но иметь часто изюминку, чуть иначе подавать себя, то и мужчине не скучно. И полегаемость самца можно умерить, обмануть, такими женскими преображениями. Вроде бы и с одной… но с многими.

«Изюминка» была сегодня… нет, не изюм… Огромный арбуз, или тыква… Очень дорого. Где такой виноград растет, что ценнее самого золота? Дома она так не одевается. Но тут… В одном наряде жены мужчина может подчеркнуть свое величие. Мы можем себе позволить! Чего уж там говорить о пушках и мушкетах! Мы богатые, значит и сильные.

Каждый человек за столом должен был понимать без всяких пояснений: перед ним женщина государства, которое способно позволить себе подобную демонстрацию богатства. Причём сама Маша, кажется, уже забыла, что совсем недавно ворчала по поводу своего «немодного» платья. Она держалась свободно, изящно пользовалась непривычными для многих приборами и время от времени ловила на себе взгляд Марии Терезии. Девочка рассматривала её наряд с плохо скрываемым любопытством.

На мои слова о возможном браке юная императрица даже не поморщилась. Вот это меня удивило. Можно было бы списать подобное спокойствие на возраст — девочка ещё толком не вступила в пору взросления. Но что-то подсказывало: причина иная. Она уже слишком серьёзно воспринимала ту миссию, которая свалилась на её детские плечи.

— Эх, какой союз получился бы, если бы мой внук и наследник русского престола взял в жёны нынешнюю императрицу Священной Римской империи, — сказал я некоторое время спустя, разглядывая лежавшую на серебряном блюде рульку.

— Мы были бы рады подобному родству, Пётр, — ответила Кристина, отложив вилку. Говорила она спокойно, однако в голосе всё-таки прозвучала надежда.

Я тоже положил прибор и посмотрел на неё с самым невинным выражением лица.

— Но это означало бы, что невесту придётся забирать в Петербург, — заметил я. — Или вы предлагаете другое? Объединить наши государства под властью единого монарха — моего внука?

Кристина поперхнулась рулькой. Настолько натурально, что я уже подумал, не придётся ли звать лекаря. Маша мгновенно отложила прибор и укоризненно посмотрела на меня.

— Кристина, не стоит так беспокоиться, — мягко произнесла она, дождавшись, когда вдовствующая императрица отдышится. — Вы просто ещё плохо знаете моего супруга. Он очень любит шутить. Особенно тогда, когда окружающим совершенно не до смеха.

«В каждой шутке есть доля…» — подумал я.

— Ну… да, конечно, — растерянно ответила Елизавета Кристина, отпила вина и бросила на меня взгляд, в котором уже читалось понимание: с русским императором за одним столом расслабляться не стоит.

Вот ведь. Порой очень интересно изображать наивного простака, который не понимает, что некоторые вещи вслух говорить не принято.

Я посмотрел на Машу. Она едва заметно улыбалась. Красавица. И главное — момент почувствовала идеально.

— Однако у вас имеются и другие дочери, которые нам вполне сгодятся, — уже серьёзнее продолжил я, снова взяв вилку. — Поэтому саму возможность династического родства я бы со счетов не сбрасывал.

Вопрос о том, кому становиться женой будущего русского императора, действительно был важен. Это не просто выбор супруги. Даже не только вопрос семейного счастья, хотя Петруше я всем сердцем желал именно его. Это государственная политика.

Времена, когда один удачный брак мог на десятилетия остановить войну, постепенно уходили, но родство между династиями всё ещё имело огромный вес. С родственниками, как ни крути, договариваться иногда проще, чем с совершенно чужими людьми.

Я знал, что дочери Карла и Кристины уже фактически распределены в династических расчётах. Но мне не отказали сразу. И это само по себе говорило очень многое о том, насколько Россия сейчас нужна Австрии.

— Позволите совет, сестра? — спросил я, поковырявшись вилкой в рульке. Нашёл несколько относительно нежирных кусочков, сложил их в ряд и, посмотрев на оставшееся, решил, что даже ради дипломатии есть такое количество жира не буду.

Мы спокойно сидели в императорском дворце, ели и между делом обсуждали процессы, способные перекроить карту Европы. В этом было что-то почти сюрреалистическое. Несколько часов назад Танн-Грумбков требовал у Австрии земли. Ришелье считал возможные выгоды Франции. Я ворвался в зал без приглашения, назвал себя василевсом и практически пригрозил Пруссии войной. А теперь передо мной лежала рулька.

Политика.

Я понимал, что моё появление не прошло даром. Более того — оно снова перекрутило расклады. Теперь в Берлине, Париже, Лондоне и остальных столицах будут ломать головы над одним вопросом: что именно означает приезд русского императора в Вену и насколько далеко

Россия готова зайти? Главное я уже продемонстрировал. Русско-турецкая война не означает, что Россия перестала быть европейской державой. Но и бросаться сломя голову в ещё одну большую войну я не собирался.

— Мы должны понимать, — начал я, перестав играть вилкой и посмотрев прямо на Кристину, — что наши силы сейчас значительно уступают коалиции, которая складывается против вашего государства. И я надеюсь, что сказанное останется между нами. Даже вашим военачальникам необязательно знать всё. Французы уже готовы выйти в Северную Италию. Другая их армия движется к Рейну. Англичане превратили Ганновер в боевого ежа. Пруссаки вошли в Силезию и после первой победы почувствовали вкус крови. Россия пока может выставить в Гольштинии около тридцати тысяч человек. С приходом шведских дивизий — несколько больше. Но мы не можем оголить ни Гольштинию, ни Силезию. Стоит убрать оттуда войска — пруссаки могут ударить по Дании.

Кристина перестала есть. Мария Терезия тоже внимательно посмотрела на меня, забыв о лежавшем перед ней блюде.

— Такими силами противостоять двум французским армиям по восемьдесят тысяч каждая мы, Российская империя, не можем, — продолжил я, положив ладонь на стол. — Поэтому спрашиваю прямо: что может выставить Австрия?

Елизавета Кристина молчала. Вопрос прозвучал достаточно вежливо, на грани, но в рамках. И не понять его настоящий смысл могла только полная дура.

Я не собираюсь мостить русскими телами дорогу к австрийскому благополучию.

Компетентности у нынешних правителей Австрии было немногим больше, чем никакой. Но союзников, как и родителей, выбирать удаётся не всегда. Союз выгоден — значит, его нужно сохранять. Даже с неидеальными людьми.

— Я вообще не понимаю, Кристина, зачем вы пригласили сюда пруссаков, — сказал я, видя, что она не торопится отвечать. — Они уже перешли черту, за которой остаётся только война. И только победа над Фридрихом Вильгельмом.

Вдовствующая императрица резко отложила прибор. Металл звякнул о фарфор.

— При всём уважении, Пётр, вы не смеете указывать нам, что необходимо нашей державе, — произнесла она сквозь зубы, и впервые за весь обед в её голосе появился настоящий металл.

Вот теперь началось.

Я аккуратно положил двухзубчатую вилку рядом с ножом и посмотрел на худощавую женщину с тёмными кругами под глазами.

— Смею, — ответил я спокойно.

Кристина замерла. Маша перевела взгляд с неё на меня, но не вмешалась.

— Потому что мы с вами состоим в теснейшем союзе, — продолжил я уже жёстче. — Потому что русские солдаты будут проливать кровь в том числе за австрийские интересы. А значит, ваши решения непосредственно касаются России. Вы не можете не понимать: Россия сейчас на подъёме. Мы не станем терпеть унижения. Приглашать к столу переговоров государство, которое уже расчехлило пушки и захватывает ваши земли, — это унижение, как бы красиво вы ни прикрывали его дипломатией. Если мы заодно, то и наши решения должны хотя бы не противоречить друг другу.

Кристина побледнела.

— Мы ценим союз России и Дании… — начала она, явно пытаясь вернуть разговор в более дипломатическое русло.

— Увольте, любезная Кристина, — перебил я и качнул головой. — Союз существует прежде всего благодаря России. Дания… я же с вами предельно честен. Она с вами только из-за страна передо мной. И не сочтите это за тщеславие.

Мария Терезия нахмурилась. Вот теперь девочка была похожа не на ребёнка. Казалось, ещё немного — и из глаз искры полетят. И тут она заговорила.

— Россия в союзе с нами тоже преследует собственные интересы, — сказала она неожиданно твёрдо. Девочка выпрямилась на стуле и посмотрела прямо на меня. — Это доказывают ваши действия в сербских землях. Вы явно намерены создать некий славянский союз, в котором Россия будет править, а остальные народы станут вашими вассалами. И всё это происходит возле наших границ. Наших границ, государь.

Я замер. А потом захлопал в ладоши. Медленно. Не издеваясь.

Мне действительно требовалось несколько секунд, чтобы скрыть удивление. Потому что десятилетняя девочка только что сказала то, что должна была произнести как минимум вдовствующая императрица. А в идеале — опытный государственный канцлер.

Маша посмотрела на меня, и я едва заметно качнул головой. Не сейчас. Рано.

У неё была собственная роль в этих переговорах, и мы заранее её обсудили. Когда разговор окончательно зайдёт в тупик, когда эмоции начнут брать верх и появится опасность настоящего разрыва, Маша должна будет вмешаться. Не как политик. Как женщина. Наивно попросить всех успокоиться, хотя прекрасно понимает, что делает.

— Венценосная сестра моя, — произнёс я, обращаясь к Марии Терезии и уже не скрывая уважения, — причём вы носите одно из имён, наиболее дорогих моему сердцу. Вы несомненно правы. Я восхищён вашей прозорливостью и умом, которые трудно ожидать от ребёнка. Впрочем, вижу, что детство для вас уже закончилось. Вы это понимаете и рассуждаете как императрица.

Девочка выпрямилась ещё сильнее. Комплимент попал куда нужно.

Теперь — обязательное «но».

— Однако Австрия своими действиями против Османской империи дискредитировала себя как союзника, — продолжил я, и улыбка исчезла с моего лица. — За нашей спиной вы пытались вести сепаратные переговоры. Более того — пытались отдельно договариваться с сербами, которые удерживали Белград исключительно благодаря русским штыкам и героизму русских воинов. Между прочим, там погибло столько моих лучших солдат…

Я сжал кулак. До хруста. И тут играть уже не пришлось.

Маша посмотрела на меня с испугом, потому что знала: это не спектакль. Мне действительно было жаль тех людей. Слава Богу, сердце болело только образно, а не физиологически, но от этого легче не становилось. Я заставил себя разжать пальцы.

— Так вот, — продолжил я после небольшой паузы. — Вы передаёте часть ваших войск под оперативное руководство моих генералов и фельдмаршалов. Я усиливаю их русским корпусом. Вместе мы сдерживаем Пруссию. Победы я вам не обещаю, но обещаю другое: Фридриху Вильгельму придётся задуматься. А он очень любит свои вышколенные полки и совершенно не любит терять их тысячами.

Кристина слушала уже молча.

— Это даст нам время, — продолжил я. — А время вы должны использовать. Объясните католическим дворам Европы, что речь идёт уже не о нескольких спорных землях. Либо рухнет вся система Священной Римской империи и вместе с ней баланс католического мира, либо католические державы сплотятся. Напомните им 1683 год. Напомните, как османская армия стояла под стенами Вены. Иногда центральным европейцам, пусть откололась Пруссия, полезно вспоминать, что они способны объединяться хотя бы перед общей опасностью.

— А что до Славянского союза, брат мой? — спросила Мария Терезия с неожиданно ехидной улыбкой. Она чуть склонила голову и внимательно наблюдала за моей реакцией, явно не собираясь позволять увести разговор от неудобной темы.

Я посмотрел на неё и невольно улыбнулся. Как же быстро здесь взрослеют.

— А по этому поводу мы прямо сегодня подпишем соглашение, — ответил я. — Вы не вмешиваетесь в наши дела на Балканах. Взамен Австрия получает территориальные приобретения за счёт Валахии. Самое важное для вас сейчас — сохранить все остальные владения. При таком соглашении вы всё равно оказываетесь в плюсе.

Довольными они, разумеется, не выглядели. Австрия не одно десятилетие, а скорее столетие смотрела на Балканы как на земли, которые лишь по недоразумению всё ещё принадлежат Османской империи. Россия раньше находилась далеко. Очень далеко. И по логике европейцев вообще не должна была лезть сюда. Но мы слишком быстро прошли эти вёрсты. Взяли Причерноморье. Вышли к Дунаю. Вошли в Сербию. А главное — человека, который мог бы прямо сейчас собрать коалицию против России, не нашлось. Коалиция уже существовала. Только против Австрии.

Я почти не сомневался: закончится эта война — европейские державы спохватятся. И тогда уже начнут собирать новый крестовый поход, только теперь против России. Это очевидно. История учит одному: если какая-либо держава в Европе начинает слишком быстро усиливаться, остальные рано или поздно объединяются против претендента на гегемонию. Так было в моей истории. Так будет и здесь. Только теперь я об этом знаю заранее.

И готовлюсь.

За столом воцарилось тяжёлое молчание, уже совсем не семейное. Кристина наконец поняла главное: я пришёл не как добрый друг, которого можно втянуть в любую авантюру и радостно отправить русских солдат умирать за интересы Габсбургов. Я пришёл диктовать условия.

И выбора у них почти не было.

— Завтра я возвращаюсь в Царьград, — сказал я, откинувшись на спинку кресла и посмотрев сначала на Кристину, затем на её дочь. — До моего отъезда мне нужны подписанные документы. В том числе признание нового статуса Константинополя и его русского названия — Царьград. Австрийское представительство в городе я допускаю. Ваши люди смогут присутствовать при обсуждении важных решений. Не влиять на них, подчёркиваю. Но присутствовать и своевременно получать информацию.

Кристина смотрела на меня исподлобья, а её пальцы медленно сжимали салфетку.

— Большего дать не могу, — продолжил я. — Решайте. Или я ухожу и оставляю вас один на один со всеми остальными силами. Насколько понимаю, пятидесятитысячная армия на Рейне против примерно восьмидесяти тысяч французов не настолько сильна, чтобы вы рассчитывали на сокрушительную победу. И уж точно она не сможет мгновенно вернуться в Богемию, если туда двинутся пруссаки.

Опять наступила тишина.

Маша аккуратно отрезала кусочек рульки, попробовала, немного пожевала и совершенно невинным голосом произнесла:

— Смею заметить, я никогда не ела настолько восхитительной рульки.

Я едва не рассмеялся. Правильно. Идеально. Она почувствовала момент. Кристина даже растерянно посмотрела на неё, не сразу понимая, как можно после почти прямого русского ультиматума обсуждать свинину.

— А в России, говорят, появилось очень много новых сладостей и других необычных кушаний, — неожиданно поддержала её Мария Терезия. Девочка посмотрела на Машу уже с совершенно искренним любопытством. — Я бы с удовольствием когда-нибудь попробовала.

— Тогда вам обязательно нужно попробовать пастилу, которую теперь делают у нас, — оживлённо ответила Маша, сразу подхватив предложенную тему. — И шоколад. Только настоящий, густой. В плитках. У нас теперь столько всего придумали, что мой супруг иногда сердится: говорит, государство строим, а половина двора обсуждает новые пирожные.

— Неправда, — возмутился я, покачав головой. — Я никогда не говорил «половина».

Мария Терезия прыснула со смеху, а Маша укоризненно посмотрела на меня.

— Вот видите, — сказала она девочке. — Он даже сейчас не может не спорить.

Я смотрел на них и пытался понять, действует ли Мария Терезия настолько осознанно или это какое-то врождённое политическое чутьё. Но вела себя она совершенно правильно. Не пыхтела, словно паровоз, которых ещё не существовало, но которые обязательно появятся в этом мире. Не пыталась спорить там, где прямо сейчас спорить бессмысленно. Приняла неизбежное и решила перевести разговор в более спокойное русло.

И вот уже Мария Дмитриевна Кантемир, будущая византийская императрица, и Мария Терезия Габсбург, десятилетняя наследница огромной державы, мило беседовали о сладостях, платьях и Петербурге. Маша рассказывала, слегка наклоняясь к девочке, и бриллианты в её ожерелье снова ловили огонь свечей. Лёгкая ткань рукавов двигалась при каждом жесте, золото мерцало, но теперь вся эта демонстративная роскошь перестала выглядеть оружием. Перед Марией Терезией сидела просто красивая молодая женщина, с которой можно было разговаривать не о войне.

А я всё ждал.

Кристина молчала долго. Потом посмотрела на дочь, на Машу, наконец на меня и, кажется, окончательно поняла, что других предложений не будет.

Она вынужденно и почти молча подписала бумаги, которые я предоставил.

Вена.

28 апреля 1727 года.

В русском посольстве граф Александр Румянцев встретил нас уже далеко за полночь. Там я получил первые сведения о том, как наше появление восприняли остальные участники конференции. Посольство стало на некоторое время таким вот шпионским центром.

Австрия была наводнена нашими агентами. Причем, еще император Карл дал своим службам, чтобы те не сильно шерстили и не дразнили меня и Россию. Так что хватало людей, которые могли принести нужную информацию.

Так, к примеру, мы узнали, Танн-Грумбков отправил в Берлин срочного курьера. Ну кто бы сомневался. Ришелье тоже не стал ждать утра: французские шифровальщики получили работу на всю ночь. Герцог, впрочем, передал через одного из наших людей почти издевательски любезное пожелание счастливого пути и надежду, что наша следующая встреча окажется «не менее содержательной». Ну и чтобы я «успел насладится Стамбулом».

Намекал… да нет, он практически прямо говорил, что Царьград нам не удержать. Ну да… Все надеются, что это так и будет. Война в Европе уже началась и тема османов даже не подымается. И не только потому, что я не хочу ее ни с кем обсуждать, ну кроме только австрийцев и то в ультимативной форме. А еще потому, что не могут определиться, что Европе с этим делать.

Не могут признать, что Россия вдруг стала ну очень сильной и если мы еще какие территории у турков отберем, тогда уж точно даже в понимании любого европейца моя держава будет самой большой. Даже для тех большой и мощной, кто не осознает, что это уже свершилось.

Приняв доклады, проверив бумаги работы посольства, я решил уделить внимание теперь и послу. Маша отправилась на встречу с учеными Вены, потому у нее свои мероприятия, в том числе она собиралась учредить Фонд помощи пострадавшим от войны, куда Россия сразу же внесет двести тысяч рублей. Очень много, чтобы этот Фонд заработал, как мягкая сила.

Пусть попробуют после австрийцы ругать нас и выстраивать образ России, как вражеской страны, а при этом мы, действительно, поможем многим.

Да, не приятно тратить много денег на такие вот мероприятия. Но я рассчитывал, что Фонд начнет пользоваться популярностью, сами австрийцы начнут его пополнять. Вот только… Фонд — русский.

Подумав об этом, я взял очередную записку от агентов.

— Мне этот человек всё больше нравится, — сказал я Румянцеву, прочитав переданную записку, и положил её на стол.

Граф вопросительно поднял брови.

— Француз? — уточнил он. — После сегодняшнего?

— Именно после сегодняшнего, — ответил я. — Опасный. Умный. Потому и нравится. Дурака понять легко, Александр Иванович. С умным хотя бы интересно.

Румянцев хмыкнул, но спорить не стал.

— Пусть пишет в Париж, — продолжил я, возвращая ему записку. — Нам даже выгодно. Чем больше они сейчас будут гадать, чего хочет Россия, тем меньше времени останется на то, чтобы договориться между собой.

Румянцев принял листок, сложил его вдвое и не спеша положил поверх остальных донесений.

Стол перед нами выглядел так, будто на нём только что проиграли небольшую войну: раскрытые папки, записки, донесения, две карты, чернильница, несколько сломанных сургучных печатей, тарелка с давно остывшими пирожками по-русски, картофельные между прочим, и три кофейные чашки, из которых две уже успели заменить.

За окнами русского посольства стояла глубокая венская ночь, однако дом не спал. Где-то внизу хлопнула дверь, по коридору быстро прошёл человек, послышался приглушённый разговор караульных, а затем снова наступила та особая ночная тишина большого дома, в котором слишком много людей делают вид, будто ничего не происходит.

Я откинулся на спинку кресла и потёр пальцами переносицу. Спать хотелось зверски, но именно сейчас, когда впечатления от сегодняшнего дня ещё не успели превратиться в официальные депеши и выверенные позиции, имело смысл разбирать реакцию противников. Завтра каждый из них наденет дипломатическую маску. Сегодня они ещё нервничали.

— А испанцы туда же? — спросил я, потянувшись к следующей записке. Румянцев на мгновение задержал руку над бумагами, нашёл нужный лист и протянул мне. — Вот уж правда… стоит только каких недели три не принимать донесения от министерства иностранных дел, и на тебе… Испания воюет против Англии.

Румянцев только кивнул. Он уже знал это. До Вены такая новость, как попытка Испании отвоевать себе Гибралтар, доходит быстрее все же. В иной реальности такое было? Не помню. Но что-то мне подсказывает, что решение испанцев попробовать выгнать англичан из «Геркулесовых столбов» не особо связана с моими действиями по переписыванию через свои действия истории.

— Испанцы, государь, пока больше наблюдают, — ответил Румянцев, чуть подвинув к себе свечу. — Их представитель после конференции долго разговаривал с имперцами, затем принял у себя секретаря французского посольства. Наш человек полагает, что речь шла прежде всего об Англии и Гибралтаре. Русские дела обсуждались уже после.

— Разумные люди, — усмехнулся я. — У них сейчас свой любимый англичанин сидит на скале и никак не желает уходить.

Для Мадрида Гибралтар оставался раной, которую после Утрехта так и не удалось залечить. Англичане сидели там с начала века, превратив клочок скалы в занозу, которую Испания чувствовала при каждом движении. Сейчас испанцы снова пытались эту занозу вытащить, и я прекрасно понимал, почему им не до русских приключений на Дунае и в Царьграде.

Филипп Пятый мог сколько угодно называться королём Испании и Индий, но результаты войны за испанское наследство никуда не исчезли: Гибралтар и Минорка остались британцам, значительная часть бывших испанских владений в Италии и Нидерландах ушла Габсбургам.

Испания после такого мира напоминала человека, которого заставили подписать расписку о собственном ограблении, а потом ещё несколько лет удивлялись, почему он злится. И ведь понемногу возвращались. Армию перестраивали, флот восстанавливали, торговлю пытались оживить. Хуже того — или лучше, смотря с какой стороны смотреть, — у Мадрида опять появились амбиции.

— Не списывайте испанцев со счетов, Александр Иванович, — сказал я, положив донесение на стол и постучав по нему пальцем. — Они сейчас кажутся далёкими от наших дел только потому, что у них перед носом Гибралтар, англичане и собственные интересы в Италии. Но Испания снова учится быть великой державой. Медленно, со скрипом, через долги и старые обиды, но учится. А человек, который недавно был богат и силён, очень хорошо помнит, каково это. Государства тоже помнят. — Румянцев чуть склонил голову, давая понять, что слушает. Я же снова взял записку, хотя содержание уже прочёл. — Филипп Бурбон — не главная проблема. Там есть королева. Елизавета Фарнезе. Вот за ней смотрите особенно внимательно.

— Из-за Италии? — уточнил граф.

— Из-за детей, — поправил я. — А значит, из-за Италии. Она будет искать им владения, титулы, престолы, куски земли — всё, что сможет достать. Женщина деятельная, упрямая и весьма неглупая. Если ради будущего своих сыновей ей потребуется сегодня дружить с Веной, завтра с Парижем, а послезавтра улыбаться человеку, которого вчера собиралась задушить, она будет дружить, улыбаться и договариваться. — Я усмехнулся, заметив выражение лица Румянцева. — Не смотрите так. Большая политика вообще во многом напоминает семейную ссору из-за наследства. Только родственники приводят на разговор по сто тысяч вооружённых свидетелей.

Граф позволил себе короткую улыбку, но почти сразу посерьёзнел.

— Государь, я всего лишь посол в Австрии…

— Нет… Теперь вы глава моего представительства в Европе. Так что Испания… Италия… Это, между прочим очень важные направления. Назначайте сами консула в Испанию, думаю, что после наших побед они не станут артачится.

— Испанцы могут попытаться сблизиться с нами? — спросил он. — Хотя бы потому, что Россия сейчас создаёт для Вены столько забот, что императору будет сложнее заниматься Италией.

Я посмотрел на Румянцева с одобрением. Вот поэтому он мне и был нужен здесь, а не очередной надушенный говорун, умеющий только красиво раскланиваться.

— Именно, — ответил я. — Не друзья. Не союзники. Пока даже не партнёры. Но мы должны с ними торговать. Война с османами уже двигается к тому, что мы возьмем проливы Босфор и Дарданеллы себе. Нужна торговля. Вероятно, что Малая Азия будет закрыта для нас некоторое время. Добивать турок пока я не планирую. Их потом еще и кормить придется, побежденных. Так что торговые пути, не меньше половины от них, закроются. Вот… нужны новые, иначе Царьград загнется.

Я замолчал, провёл пальцем по краю чашки и неожиданно понял, что кофе давно закончился. Вот это уже было безобразие государственного масштаба. Подвинул чашку к краю стола и посмотрел на стоявшего возле двери слугу. Тот понял без слов и исчез. Румянцев тем временем перебирал бумаги, но я видел, что граф чего-то ждёт.

Наверное, продолжения разговора об испанцах. Только Испания меня сейчас интересовала скорее как фигура на дальнем краю доски. Торговать с ними нужно — да. А более… ну разве только что их овец украсть на племя в Крым.

Однако, главная партия лежала гораздо ближе — буквально на карте перед нами. Я потянул к себе большую карту Дуная, прижал ладонью загнувшийся угол и несколько секунд рассматривал знакомые названия. Валахия. Молдавия. Бухарест. Яссы. Дунай. Земли, которые слишком долго служили проходным двором для чужих армий и разменной монетой между империями.

— Хорошо, с испанцами пока не лезьте, так, пробуйте наладить разговор. А то еще потребуют с нас условием участвовать в их войне с Англией. А мне не хочется ссориться с бритами, — произнёс я, окончательно меняя тему. — Слушайте, наблюдайте, разговаривайте, если сами подойдут. Никаких обещаний. Особенно по Италии. У нас и без того хватает земель, из-за которых Европа скоро начнёт дружно хвататься за сердце. А теперь к действительно важному. Молдавия.

Румянцев замер лишь на мгновение, однако я это заметил. Он аккуратно отложил испанское донесение и придвинул карту ближе.

— Я полагал, государь, что этот вопрос вы намерены обсуждать уже после окончания кампании, — осторожно произнёс граф.

— После кампании будет поздно, — ответил я и провёл пальцем вдоль Прута, затем ниже, к Дунаю. — После кампании все прибегут делить результат. Каждый принесёт древнюю грамоту, родословную, старую карту, свидетельство монастыря, рассказ покойной бабки и обязательно докажет, что именно ему принадлежит половина Балкан. Нет. Такие вещи нужно готовить сейчас, пока остальные ещё не поняли, что именно мы собираемся положить на стол.

В дверь негромко постучали. Вернулся слуга с кофейником, поставил его на небольшой серебряный поднос, заменил чашки и так же бесшумно удалился. Запах свежего кофе мгновенно перебил тяжёлый дух свечного воска, бумаги и давно остывшей еды. Я налил себе первым, затем жестом предложил Румянцеву не церемониться. Граф наполнил чашку, но пить не стал, продолжая смотреть на карту.

— Антиох Дмитриевич? — наконец спросил он. Я поднял глаза поверх чашки.

— Он самый.

— Кантимир молод.

— Тем лучше.

— Ему восемнадцать, — возмущался Румянцев.

— Я знаю, сколько ему лет, Александр Иванович. Не забыли, что он мой родственник через жену? Но не это главное… Вы не знаете, мне же доподлинно известно, что Антиох умен не по годам. Он наставник моего наследника. И такой наставник, что я сам поражен, — ответил я, сделал глоток и поморщился: кофе оказался настолько горячим, что обжёг язык. — Молодость лечится временем. Глупость — гораздо хуже.

— Я слышал, ваше величество. Прошу простить меня…

— Я хочу видеть Антиоха Кантимира владетелем Молдавии, — произнёс я уже без всякой улыбки. Румянцев медленно поставил чашку на блюдце.

— Господарем? — уточнил он.

— Можете называть господарем, можете владетелем. Титул потом придумаем такой, чтобы половина Европы три месяца спорила, как правильно его переводить. Мне важнее территория. — Я положил указательный палец на карту. — Вот Молдавия. Но в таком виде она мне не нужна. Новое государство должно получить достаточно земли, людей и доходов, чтобы не превратиться в нищего русского просителя на Дунае.

Палец двинулся западнее. Румянцев проследил за ним взглядом и нахмурился ещё прежде, чем я остановился.

— Значительная часть Валахии, — сказал я. — С Бухарестом.

Румянцев некоторое время молчал. Он не спорил ради спора, и если замолкал вот так, значит, мысленно уже раскладывал проблему на части. Наконец граф провёл пальцем по карте от венгерских владений Габсбургов к Валахии.

— Вена потребует компенсацию, — сказал он. — Особенно если поймёт, что речь идёт не о восстановлении старой Молдавии, а фактически о создании нового государства. Императрица может согласиться на ослабление Порты, но сильное православное княжество под русским покровительством у австрийской границы… — Он качнул головой. — Это здесь воспримут почти как появление русской армии на постоянных квартирах.

— Именно поэтому вы и останетесь в Вене, — ответил я, отпивая кофе. — Я уеду, а вы будете объяснять, почему ему это не просто не опасно, а выгодно. И я перескажу вам, конечно, как и о чем мы говорили с вдовствующей императрицей. Не такие уж и настойчивые австрийцы. У них нынче никакого выбора нет, как и политических возможностей.

— Как и политической воли… Мария Терезия — дите, — решил поддержать мой разговор Румянцев, но быстро понял, что я не согласен с ним.

— Смотрите внимательно за Марией Терезией. Она сильная и умная, уже не ребенок, очень быстро повзрослеет. Так что не ошибайтесь на ее счет, иначе натворите ошибок.

Граф посмотрел на меня с выражением человека, которому только что вручили горящий дом и велели убедить соседей, что от него тепло.

— А сами валахи? Боярство?

— Вот с ними придётся работать отдельно, — ответил я. — И очень осторожно. Не надо приезжать в Бухарест и объявлять: поздравляем, теперь вы молдаване. После такого нас там будут любить примерно до первого русского солдата, оставшегося без ружья. Местные порядки сразу ломать нельзя. Земли Валахии должны войти в государство с широкой внутренней автономией хотя бы на первое время. Боярам оставить права там, где эти права не противоречат нашим основным требованиям. Церковь не трогать. Налоги не повышать. Лучше первые годы вообще уменьшить, если казна позволит. Люди должны очень быстро почувствовать простую вещь: после ухода турок им стало легче, а не просто поменялся человек, который забирает деньги. Именно вы должны стать помощником Антиоху Кантимиру.

— Рад стараться, Ваше величество. Но это уже больше похоже не на присоединение части Валахии к Молдавии, а на унию, — заметил Румянцев.

Я задержал чашку у губ.

— Вот. Хорошее слово. Запомните. Возможно, именно его и будем использовать. Молдавско-Валашское княжество, соединённые княжества, единое владение — название ещё успеем подобрать. Главное, чтобы никто не мог заявить, будто Россия просто отдала молдавскому господарю захваченную территорию. Пусть выглядит как объединение двух православных земель после освобождения от османской власти. А Бухарест… — Я снова посмотрел на карту. — Бухарест нужен. Без него конструкция получается слишком слабой.

— И вы хотите, чтобы Австрия признала это первой? — спросил граф.

— Не первой. Первой признает Россия, — поправил я. — Австрия должна стать первой великой европейской державой после нас. Вот этого вы и добьётесь. Не обещания «рассмотреть вопрос». Не доброжелательного нейтралитета. Мне нужно официальное признание нового государства и Антиоха Кантимира его владетелем. На бумаге. С подписью. С печатью. Так, чтобы через десять лет какой-нибудь венский умник не заявил, что никогда ничего подобного не говорил.

Румянцев медленно выдохнул и откинулся на спинку кресла. Вид у него стал задумчивым. Я почти физически видел, как в голове дипломата уже выстраиваются будущие беседы: с кем начать, кого пустить вперёд, кому дать слух, кому показать кусок проекта, кого напугать усилением турок, кого соблазнить торговлей.

В комнате снова стало тихо. За окном прошли колёса поздней кареты, дробно застучали по камню и постепенно затихли. Свеча возле Румянцева оплыла, по бронзовому подсвечнику сползла толстая капля воска. Кофе оказался хорошим — крепким, горьким, без той мерзкой кислоты, которую я терпеть не мог.

После нескольких глотков даже усталость немного отступила. Я посмотрел на карту Европы целиком и невольно усмехнулся. Испанцы дрались за Гибралтар, французы пытались понять, куда повернёт Россия, пруссаки слали курьеров в Берлин, австрийцы считали полки и крепости, англичане наверняка уже подсчитывали корабли. А я сидел глубокой ночью в русском посольстве в Вене и рисовал государство, которого ещё не существовало.

Хотя именно так они, наверное, и появляются.

— Ещё одно, Александр Иванович, — сказал я, поставив чашку на блюдце. — Не выкладывайте австрийцам весь проект сразу. Сначала прощупайте отношение к независимой Молдавии под Кантимиром. Потом осторожно добавьте вопрос валашских земель. Бухарест оставьте напоследок. Если сразу положите перед ними всю карту, они испугаются размера. Люди вообще странно устроены: если отрезать хвост собаке по кусочку, это почему-то кажется им гуманнее.

Румянцев чуть не подавился кофе. Несколько секунд он кашлял, прикрыв рот платком, затем посмотрел на меня с укоризной.

— Государь, иногда я не понимаю, шутите вы или действительно так намерены вести переговоры.

— И прекрасно, — ответил я. — Если даже вы не всегда понимаете, то австрийцам будет ещё тяжелее. Но суть вы поняли.

Румянцев кивнул и потянулся к чистому листу. Несколько слов он записал сразу, затем остановился. — Государь, а сам Антиох Дмитриевич знает, какую судьбу вы ему приготовили? — спросил граф, не поднимая головы.

Я замер с чашкой в руке.

— В общих чертах.

За окном вдруг стало особенно шумно. Там и раньше нельзя сказать, что тихо было. Все пространство посольства было наполнено бойцами, конями, частью и первый этаж самого дома был отдан для расселения. Рядом с посольством стояли палатки… у меня под рукой сейчас была тысяча бойцов.

Но оживление было связано с приездом Маши. Как раз, как и обещала, что к часу ночи вернется с приема. Я не поехал, сославшись на работу, причем и не обманывал. А Машу отправил. Не берегу я ее. С другой стороны, европейское общество точно признает ее моей супругой, пусть привыкают общаться еще и с василисой ромейской.

— Готовьте мой отъезд, — сказал я, и Румянцев сразу перестал улыбаться. — Скорый. Без венских торжественных проводов, почётных караулов на полгорода и прочей чепухи. Чем меньше людей заранее будет знать точное время, тем лучше.

Граф положил перо.

— В Царьград? — спросил он.

Я посмотрел на него и не ответил сразу.

— Туда, — наконец ответил я. — Мне уже достаточно рассказали, почему мы его не удержим. Хочу посмотреть на это лично.

Румянцев поднялся.

— Когда прикажете выступать?

Я тоже встал, расправил затёкшие плечи и ещё раз посмотрел на карту. На Испанию у самого края. На Францию. На Пруссию. На Австрию. Потом взгляд снова скользнул к Дунаю, Молдавии, Валахии и дальше — к проливам. Столько линий на бумаге. Каждая проведена когда-то человеком, который был уверен, что она останется здесь навсегда.

— Как только Маша закончит свои дела, — ответил я. — Дайте ей необходимое время на учёных и Фонд. Но обоз начинайте собирать уже сейчас. Охрану предупредить утром. Маршрут держать в узком кругу. И ещё, Александр Иванович…

— Государь?

Я коснулся пальцем Бухареста.

— Кантимира начинайте готовить тоже. Только осторожно. Пока он ещё не государь. Но он уже в Яссах.

— Муж мой… Александр Иванович, — явно несколько переигрывая усталость к нам в комнату вошла Мария Кантемир.

Она плюхнулась в свободное кресло.

— И они называют нас варварами… — начала Маша.

А я поймал себя на мысли, что Румянцев конечно чиновник, но как-то уютно мне в его присутствии. И Маша, как посмотрю, не манерничает, а как в компании близких друзей ведет себя.

Белград.

5 мая 1727 года.

После позднего ужина, нескольких последних распоряжений и короткого сна мы отправились обратно в Царьград.

Соглашения были подписаны. Да и куда бы делись австрийцы. Тем более, что я давал им возможность сохранить лицо. Поблажек было много, а если их еще и вдумчиво обработать и правильно преподать обществу, то без войны Австрия тоже в победителях.

Так, австрийские торговцы будут иметь право почти беспошлинной торговли на новых землях. Почти, так как хоть что-то сербы, или греки, болгары, должны будут получать для собственного развития. Но это будут пошлины только въездные на территорию Славянского Союза. Одна въездная пошлина, и торгуй дальше где и как хочешь.

Дальше я гарантировал проходы австрийских торговых кораблей через проливы. Дунай… он объявлялся рекой открытого прохода. Ну и земли… небольшую, но часть Валахии я отдавал австрийцам. И все… Хватит.

Вы выехали почти так же неожиданно, как и прибыли, в предрассветный час, налегке, быстро, отправив вперед загодя отряд с большим числом лошадей. Понятно, что в Римской империи почтовые станции находились даже в чуть лучшем состоянии, чем в России. Но я надеялся только на своих коней, на свои «станции».

А потом был Белград. Ранее мы проскочили его, не останавливаясь. Я понимал, что день-два, но нужно уделить времени сербам. Не сербскому руководству, которое я решил проучить. Народу.

Город, да и весь сербский народ, наверное, решили что Россия победила, турок прогнали навсегда, а впереди теперь непременно будет новая жизнь — богатая, свободная и справедливая.

И попробуй объясни людям, которые ещё несколько недель назад ждали турецкого штурма или резни, что в большой политике слово «навсегда» вообще лучше употреблять пореже. Да и не хотел я разочаровывать и одергивать людей. И сам поддавался всеобщему ликованию.

Нас встречали так, словно война уже закончилась, хотя достаточно было посмотреть по сторонам, чтобы понять: ничего здесь ещё не закончилось. На дальних подступах к городу чернели земляные укрепления, кое-где ещё стояли разбитые турецкими ядрами дома, на стенах виднелись свежие выбоины, а один из бастионов выглядел так, будто какой-то великан откусил от него кусок.

Камень был белёсым на старых сколах и почти чёрным там, где его лизал огонь. На улицах попадались заколоченные окна, выгоревшие крыши, груды битой черепицы. Возле одной церкви вместо части ограды торчали обугленные столбы, а чуть дальше люди уже растаскивали развалины соседнего дома и складывали уцелевший кирпич ровными кучами.

Запах войны тоже никуда не делся. Гарью тянуло даже после дождей, от реки доносило сыростью, лошадьми, рыбой, навозом, а кое-где ещё чувствовался тот тяжёлый сладковатый дух, который я научился узнавать слишком хорошо. Мёртвых старались хоронить быстро, но война всегда оставляет после себя то, что невозможно убрать за несколько дней.

За городской чертой виднелись свежие могильные холмы, возле которых стояли деревянные кресты, а на некоторых улицах женщины ещё носили чёрное. У одного дома я заметил старуху, которая совершенно неподвижно сидела на лавке возле выбитой двери.

Казалось, что стенания и плачь должны раздаваться над городом и его окрестностями, но это было не так. Руины рыдали, кресты на могилах мираточили, а люди…

Они улыбались, смеялись в голос, кричали, махали руками, бежали за нашей колонной, а мне казалось, что тут выстроились погибшие русские воины и осуждающе крутят в безмолвии головами.

Белград праздновал. Люди высыпали на улицы целыми семьями. Мужики снимали шапки, женщины поднимали детей над головами, чтобы те увидели русского царя, кто-то бросал цветы прямо под копыта лошадей. Несколько раз пришлось придерживать коня, чтобы не наступить на какого-нибудь особо восторженного мальчишку.

В толпе мелькали православные священники, ремесленники в кожаных передниках, вооружённые сербы, ещё недавно сражавшиеся с турками. У многих оружие выглядело так, словно его не чистили со времени последнего боя: закопчённые стволы, исцарапанные ложа, потемневшие от крови ремни.

Один здоровенный бородач держал ружьё над головой и что-то орал до хрипоты. Я слов не разобрал, но толпа подхватила, и над улицей прокатилось такое дружное «живео!», что моя лошадь недовольно повела ушами.

Маша ехала рядом в открытой карете, по бокам телохранители, людей оттесняли не менее чем на тридцать шагов по разные стороны. Так то и люди были только на широких площадях и на наиболее широких улицах, которые и широкими-то стали в результате боев, когда целые кварталы были стерты бомбами и фугасами.

Мария сначала улыбалась. Потом перестала. Она тоже увидела раненых. Их было много. Один мужчина стоял на костыле, причём второй ноги у него не было выше колена, но он всё равно выбрался на улицу и махал нам шапкой.

У другого через лицо проходил ещё свежий багровый шрам. Совсем молодой парень, почти мальчишка, держал левую руку на перевязи, а правой прижимал к себе девчонку лет пяти. Та смотрела на нас огромными глазами и крепко держала какой-то цветок, явно предназначенный Маше, но пробиться через толпу не могла. Маша заметила и придержала лошадь.

— Остановись, — сказала она.

Я поднял руку. Колонна встала не сразу. По ней, как волна, прокатились команды, заскрипела сбруя, зафыркали кони. Маша подозвала девочку пальцем, но та испугалась и спряталась за отца.

— Пропустить девочку! — приказал я.

Она, сперва оглядываясь на отца, скоро смотрела чуть ли не влюбленными глазами на Машу. В руках девчонка лет семи-восьми держала одинокий цветочек. Он уже изрядно завял, первые полевые цветы вовсе быстро вянут, но девочка несла цветок, как высшую ценность на земле.

Девочка осторожно вытянула руку.

— Тебе.

Маша с глазами, мгновенно наполняющимся влагой, приняла цветок. Простой, полевой, уже порядком измятый детской ладошкой.

— Спаси Христос, — дрожащими губами сказала Маша.

Это был какой-то символизм. Молодая, с дрожащими руками и цветком, как единственное, чем девчонка владела — это Сербия. Израненная, как во многих местах порванное платье девчонки. Но… девочка благодарна. И будет ли в этом сходство всего сербского народа и отдельной маленькой девчонки? Останутся ли сербы благодарными?

Мария приняла цветочек, вышла из кареты, села на корточки, благо платье было легкое, позволяло, поцеловала девочку.

Вот после этого толпа и взорвалась. До этого кричали громко. Теперь заревели так, что я буквально почувствовал звук грудью. Кто-то начал звонить в ближайший колокол, ему ответил другой, потом третий. Маша выпрямилась, держа этот несчастный помятый цветок в руке, и посмотрела на меня.

— И что я сделала?

— Всё, — ответил я. — Теперь ты мать сербского народа. Поздравляю.

— Не говори глупостей.

— Скажи это им. А когда сербы узнают, что ты… именно ты… создаешь Фонд помощи Сербии, в четыреста тысяч рублей… Когда последует помощь от России всему Славянскому народу. Ты — их мать.

Она покосилась на ревущую толпу и спрятала улыбку. Вот только я прекрасно понимал, откуда взялось это безумное воодушевление. Для людей вокруг нас происходило чудо. Османская власть, которая ещё недавно казалась вечной, вдруг зашаталась. Русские пришли не просто как очередная армия, которая завтра уйдёт.

Я сам публично заговорил о сербском государстве. Не провинции Российской империи, не военном губернаторстве, не очередном пашалыке с другим хозяином, а о собственном государстве. Более того — о государстве, которое должно было войти в новую Ромейскую империю на правах участника конфедерации. Пусть Ромейская империя будет называться Славянским Союзом, по сути, это возрождение православной Византии.

У них будут свои правители, которые принесут присягу мне. Свои порядки, унифицированные с русскими законами и уставами. Свое духовенство, подчиненное Царьградскому патриархату, патриархом которого уже скоро станет Феофан. Своя знать будет у них, но с русскими титулами и Табелем о Рангах. И правитель обещан был православный, славянин, да ещё связанный родством со мной.

Конечно, они сходили с ума. Вопрос только в том, сколько продлится это счастье, когда начнутся налоги, споры о земле, должностях, границах, старшинстве, церковном имуществе и о том, кто именно больше всех пострадал от турок, а потому заслуживает теперь больше остальных. Вот тогда и начнётся настоящая государственная жизнь. Выгнать прежнего хозяина — сложно. Построить после него государство — иногда гораздо сложнее.

До места, где нам приготовили отдых, мы добрались только через несколько часов. И почти сразу мне доложили, что сербские старейшины, воеводы и представители духовенства просят аудиенции. Не завтра. Сегодня. Желательно немедленно.

— Они не могут требовать! — раздраженно говорил я, смотря в глаза агенту Тайной канцелярии, которого, вроде бы толкового, привез из Вены. — Сделай так, чтобы я знал каждого, кто «требует». Ну и порядок наводи здесь.

Служащий кивнул, тут же удалился.

Старейшины уже собрались, уже приготовили какие-то бумаги и, судя по лицу докладывавшего офицера, собирались обсуждать со мной всё устройство будущего королевства начиная от границ и заканчивая тем, кому какое место занимать при будущем дворе. Я тяжело вздохнул.

— Ваше величество, ставить в график встречу? — спросил Макаров. — Вижу, что нет, но все же…

— Я сказал — нет. Сегодня никого не принимаю.

— Они ожидают уже более часа. Это политическое решение, — настаивал Макаров.

— Могут не ожидать.

Секретарь явно не понимал, что делать с таким ответом.

— Государь, среди них владыки, представители старейшин, несколько воевод. Они полагали…

— Ты что успел уже и здесь взять деньги за аудиенцию со мной? — спросил я с прищуром.

— Как можно… успеть… — улыбнулся Макаров.

Я уже был на

— Вот именно. Они уже слишком много полагают. Передайте, что я рад освобождению Белграда, благодарен сербскому народу за помощь нашей армии и намерен исполнить всё, что обещал. Но обсуждать устройство Сербии здесь не буду. Потом. Только встречусь и награжу тех сербов, которых определит Чеботарь. Он с ними рядом проливал кровь. Награды готовы?

— Так точно, ваше величество, — ответил секретарь.

— Ну вот и все тогда… едим, отдыхаем, — сказал я.

Маша, сидевшая неподалёку и разбиравшая какие-то бумаги, подняла голову.

— Они обидятся.

— Переживут.

— Пётр.

— Что Пётр? — я повернулся к ней. — Если сейчас сяду с ними за стол, то до утра буду решать, чей дед имел право собирать подать с трёх деревень и почему один воевода должен сидеть на два стула ближе ко мне, чем другой. А завтра выяснится, что сам факт моего разговора уже считается обещанием. И пусть думают. Вот если бы австрийцы действовали, то ладно. А так увидят, что Вена молчит, что только Петербург решает их судьбу.

Я немного подумал.

— Пусть едут в Царьград. На коронацию. Выберут из своих делегацию, желательно, а значит, что обязательно, из тех сербов, что проливали кровь.

Я посмотрел в окно. На улице опять кричали. Где-то били в колокол.

Маша некоторое время смотрела на меня, затем усмехнулась.

— Великий государственный мыслитель.

— Будет тебе, Маша. Соскучился по тебе

— Так не расставались же…

— Так и не любились же, — я плотоядно улыбнулся.

— Экий ты! — усмехнулась Маша и стрельнула кокетливо глазами.

Так, что ни один из моих стрелков метко не умеет, прямо и в сердце и в душу выстрел попал.

Журжа.

5 мая 1727 года.

Крепость Журжа, когда её строили, наверняка даже близко не рассчитывалась на то, что однажды под её стенами соберётся такое количество войск. Да какое там под стенами? Теперь уже можно было сказать, что не только округа — целый регион оказался усеян русскими полками, обозами, артиллерийскими парками, госпиталями, складами, конскими табунами и бесконечными рядами палаток.

От Дуная и почти до дальней полосы лесов земля жила армией: днём над ней висела сизая дымка от тысяч костров, ночью по равнине рассыпались огни, словно здесь, посреди Валахии, внезапно вырос огромный город, населённый исключительно вооружёнными людьми.

Русская армия была далеко не самой большой из тех, что собирала Россия за свою историю, даже у Перекопа людей стояло больше, но если бы нашёлся человек, способный не просто пересчитать батальоны и эскадроны, а оценить вооружение, подготовку, снабжение, накопленный боевой опыт и новую систему управления, то к сухой численности пришлось бы добавить весьма существенный коэффициент.

А если сверху накинуть ещё и моральный дух, находившийся на подъёме, особенно на фоне откровенно панических настроений в турецком войске, вывод получался совсем неприятным для османов. Кто-нибудь из будущего, взглянув на соотношение сил, наверное, разочарованно махнул бы рукой: неинтересное кино, финал заранее известен, никакой интриги. Только людям, которым предстояло сегодня и завтра умирать, об этом никто не сказал.

Эта армия стоила куда больше армии прежнего образца такой же численности. Она уже умела побеждать, что само по себе было немаловажно, но ещё важнее было другое: за последние полгода русские войска настолько насытились новыми средствами ведения войны, что теперь походили на огромный механизм, отдельные части которого наконец научились работать вместе.

Оружейные заводы не останавливались, комиссии ездили туда-сюда, проверяли качество металла, пороха, стволов, лафетов и боеприпасов, подгоняли производство, контролировали строительство новых фабрик и заводов.

Еще и механизация. Она стала обязательной. Этот параметр был чуть ли не основным при наделении ранга предприятия. Первый ранг — это когда людского труда минимум, когда на предприятии работают не крепостные, по крайне мере, не в основе. Это профессиональные рабочие с оплатой труда.

Такое предприятие имело ряд льгот, а их директора право на аудиенцию к государю. Еще они получали знак. Перворанговые имели приоритет перед другими, их товары прежде всего грузились на торговые корабли, в ту же Англию.

Так что заводчики стремились как можно больше бывших крестьян ставить на оплату, объявляя тех вольными, но заключая долгосрочные договора на работу.

Сложно все это происходило пока, со скрипом. Все же административные методы, государственное регулирование, хорошо, как дополнение к другим нормам и двигателям произвоства. Но чем дальше, тем махина русской промышленности меньше скрипела, тем больше ускорялась.

Вот и результат: тут, в армии было немало и производственных мастерских, где чинили все, что нужно, даже производили, как те же фургоны. Логистика налажена настолько, насколько это возможно по нынешним условиям.

Немало помогло то, что Днепр превратился в полноценную судоходную артерию, а Киев, как сказали бы в будущем, стал огромным логистическим хабом. Морское снабжение на некоторое время просело из-за подготовки русского десанта в Константинополь, зато прежде работало настолько масштабно, что позволило заранее накопить на Дунае горы продовольствия, пороха, свинца, железа и всего того, что армия пожирала каждый день тысячами пудов.

Армия была готова. И не только в нынешним свершениям с турками. Но пока нужно заканчивать начатое.

Генерал-фельдмаршал Матюшкин находился на оборудованном наблюдательном пункте. За время относительно долгого стояния армии здесь, у Журжи, русские успели не только возвести огромное количество полевых укреплений, но и поставить несколько высоких деревянных башен, с которых окрестности просматривались на многие вёрсты.

Хотя нет, Матюшкин каждый раз мысленно одёргивал себя: пора привыкать к новой метрической системе, государь требовал, да и армия постепенно переходила на неё, вот только глазомер, воспитанный на вёрстах и саженях, упрямо сопротивлялся километрам и метрам.

Он как раз рассматривал через бинокль турецкие позиции, когда за спиной послышались шаги и голос генерал-лейтенанта Виллима Виллимовича Фермора.

Тот остановился чуть поодаль, дождался, пока командующий обратит на него внимание, и только после этого доложил:

— Турки имеют намерение покинуть оборонительные укрепления. Возможно, движение будет бегством, однако общее направление уже определяется — к югу, в сторону Константинополя. Так доложила сообщала разведка, то же самое угледели с воздушных шаров.

Матюшкин не сразу опустил бинокль. Несколько секунд он продолжал смотреть на далёкий турецкий лагерь, где действительно становилось заметно какое-то движение, потом медленно повернулся и спросил, какие меры генерал-лейтенант уже принял.

Виллим Виллимович замолчал, и этой паузы оказалось достаточно. Молодой фельдмаршал смотрел на него несколько секунд, не повышая голоса и не меняясь в лице, но именно такой взгляд Матюшкина его подчинённые за последние годы научились переносить хуже откровенного разноса.

Он настолько окреп — и физически, и внутренне, — что уже трудно было найти человека, способного всерьёз сказать, будто Матюшкин является неопытным офицером, получившим своё место исключительно благодаря дальнему родству с государем.

— Что уже сделано? — спросил фельдмаршал.

Фермор молчал. Никаких мер принято не было. Это раздражало командующего едва ли не больше самого доклада, как и вообще отношение Виллима Виллимовича к службе.

Оставалось непонятным, почему император пусть и не так стремительно, как некоторых других, но всё же упорно толкает этого человека наверх. Впрочем, никому и в голову не могло прийти, что государь тоже способен ошибаться, особенно в людях, хотя русская элита за последние три-четыре года успела поменяться едва ли не дважды, и уже одного этого хватало, чтобы сделать определённые выводы.

Имя Фермора государь знал из другой истории. Пётр помнил людей, которые должны были проявить себя позднее, и старался вытаскивать их наверх раньше срока. Иногда получалось блестяще, иногда — не очень. Возможно, сказывался недостаток исторического образования самого человека из будущего, знавшего фамилию, но не всегда понимавшего человека за ней.

Виллим Виллимович не обладал теми качествами, которых теперь требовала новая русская армия: не был стремительным, не любил риск, не был новатором, скорее наоборот — всегда осторожен, последователен и основателен.

Если поручить ему рутинное дело, пусть даже огромной сложности, но не требующее ежеминутно принимать самостоятельные решения, Фермор будет работать сутками и обязательно доведёт его до конца. Между прочим, превосходное качество, только не то, которое сейчас требовалось Дунайской армии.

Матюшкин наконец отвёл от него взгляд и жёстко произнёс:

— Молчите… Впрочем, как обычно. Предложений от вас нет, а пользоваться разведывательными сведениями без глубокого их анализа мог бы офицер с куда меньшими звёздами на погонах.

Он машинально задержал взгляд на новом ещё для армии обозначении чинов и в очередной раз подумал, насколько удобным оказалось это новшество. Теперь даже издали можно было понять, кто перед тобой, причём дело было не в том, что сам командующий раньше не отличил бы полковника от майора. Важно, что теперь это мгновенно делали солдаты и младшие офицеры, а в суматохе боя такая мелочь иногда стоила десятков человеческих жизней.

— Генерал-майора Лесли ко мне! — потребовал Матюшкин, уже снова повернувшись к полю.

Фёдор Иванович Лесли был почти полной противоположностью Фермору: инициативный, иногда даже излишне авантюрный, он стал для командующего своеобразной палочкой-выручалочкой.

Это был не тот генерал, которого следовало ставить во главе армии в классическом сражении, где требовалось часами выдерживать заданный порядок, зато сделать нечто неожиданное, быстрое, не вполне вписывающееся в строгие уставы — это к нему.

Получив приказ, Лесли не стал задавать десяток уточняющих вопросов. Две сильные сборные дивизии, каждая из которых сама по себе представляла небольшую армию с пехотой, кавалерией и артиллерией, почти сразу начали сниматься с позиций.

Их задача состояла не в штурме крепости: Лесли должен был обойти Журжу и огромный турецкий лагерь за ней, выйти к дорогам, ведущим в сторону горных проходов, и закрыть те самые направления, которые ещё совсем недавно удерживали сравнительно небольшие русско-сербские силы Корнея Чеботаря.

— Мы начинаем битву! — почти торжественно провозгласил фельдмаршал.

Журжа.

7 мая 1727 года.

Журжа

7 мая 1727 год.

Русские батальоны шли… Неумолимо, с каждым шагом словно бы вбивая очередной гвоздь в крышку гроба не только турецкой армии, но и всей Османской империи. Гроб, изготовленный из деревьев, произрастающих в Константинополе, закрывался наглухо.

Они двигались не единой стеной и не растягивались на многие сотни шагов тонкими шеренгами. Одна колонна шла впереди, другая уступом правее, третья несколько отставала слева, следующие батальоны двигались за ними, сохраняя расстояние и возможность быстро повернуть туда, где обозначится успех или, наоборот, сопротивление.

Впереди рассыпались егеря, стрелки, как их называли. Они были в камуфлированных накидках, так что невооружённым взглядом их и различить невозможно в складках местности. А вооружённых взглядов у турок не так, чтобы было много.

Это не русская армия, где даже некоторые ротные офицеры имели небольшие зрительные трубы.

Стрелков было много, очень много. Тысячи. Места не хватало для вдумчивой позиции. Но опытные бойцы не толкались, умели и в тесноте работать.

Стрелки выискивали цели и снимали расчёты уцелевших турецких орудий, между колоннами двигались лёгкие пушки, а за головными батальонами шли штурмовые команды с лестницами, топорами, фашинами и зарядами.

Вся эта масса не выглядела такой безупречно красивой, как старые парадные построения, зато двигалась быстрее, была глубже и словно обладала собственным весом. Если передняя колонна встречала сопротивление, за ней уже шла следующая, готовая ударить туда же и продавить оборону не шириной фронта, а последовательной тяжестью людей, штыков и огня.

Турки тоже выходили. Нелепо, пытаясь склеить то, что уже единым не может быть никогда. Большие потери сказывались. Те полки, которые были даже и обучены линейному бою, имели в своём составе половину или даже меньше бойцов. Они не приучены к чужакам в своих линиях. Привыкли к знакомому плечу.

Но масса выходила. Даже многих раненых выгоняли вперёд. Некоторые из них теряли кровь и падали, не успев даже и построиться для атаки. И всё же они вышли…

Расстояние сокращалось. Четыреста метров… И более интенсивно стали работать штуцерники, не целясь даже в офицеров, а стреляя в толпу, которая только хотела стать линией, но вот только желания оказалось мало.

Двести метров… Турки и не думали останавливаться, а русские батальонные колонны быстро раскрывались в линию. Далеко. Можно было подумать, что русские остаются ждать подхода турок, да и думали османы так, или вообще не думали, а шли умирать, не сдаваться, отдать свой долг, но погибнуть.

— Ба-бах! — русские линии, ещё до того, как турки даже помышляли останавливаться, уже стали стрелять.

Новые пули, теперь уже для гладкоствольных ружей, но тоже с расширяющейся юбкой, ударили по турецкой толпе.

— Бух! — глухо стали вылетать снаряды от подтянутых к линии соприкосновения русских орудий, посылая картечь во врага.

Стена свинца обрушилась на турецкую толпу, выкашивая в ней тех, кто ещё был готов сражаться за умирающего зверя — Османскую империю. И турки умирали, не имея возможности хоть чем отвечать. Слишком далеко для их гладкоствольных французских карабинов. А своих стрелков у оставшихся без правителей турок было не так много.

Те стреляли. Попадали, и русские потери уже исчислялись десятками. Но на каждый такой выстрел штуцерники императора Петра отвечали пятью выстрелами своими, прежде всего уничтожая турок с винтовками.

Ещё залп русских ружей прогремел, когда турки подошли на расстояние в чуть больше ста шагов. Они остановились. Для их оружия эта дистанция была слишком велика. Для русских пуль уже прицельная.

Турки стали изготавливаться к залпу. Бреши в их толпе, что была только похожа на линию, турецкие офицеры, меньше, но и французские, старались быстро закрыть. Это было время, за которое русские перезарядились.

Грянул залп… Турки потеряли ещё больше солдат и приобрели куда как больше проблем с построением. Строить уже было почти что некого, местами и некем.

Одновременно по обоим флангам русской армии земля словно ожила. Казаки уходили правее, башкирские сотни растекались ещё шире, калмыки исчезали слева, и постепенно становился понятен замысел Матюшкина: он не собирался просто выбить османов из укреплений, а огромными руками захлопывал вокруг их армии капкан.

Между кавалерийскими массами двигались куда менее заметные, но чрезвычайно опасные группы: три-четыре всадника, телега, ещё несколько всадников, снова телега.

Конные штуцерники — пусть и мало, по сути, отличимая от драгун, но это новая порода солдат, которую ещё не все старые офицеры воспринимали всерьёз. Они не собирались идти в штыковую атаку или часами стоять на одном месте. Каждый имел нарезной штуцер, хороший глаз и отдельную лошадь, боекомплект везли на телегах, там же находились запасные стволы, инструменты, вода, а некоторые повозки были усилены короткоствольными каронадами или картечницами.

Солдаты успели придумать этим подвижным батареям десятки названий, половину непечатных, пока кто-то из приближённых государя не употребил странное слово «тачанка». Оно прижилось удивительно быстро, и теперь эти тачанки впервые должны были показать себя не на учениях и не в мелких стычках, а в генеральном сражении.

Османы всё-таки пришли в себя, не по центру, где был сущий разгром.

Из дыма на правом фланге начали выходить тяжёлые конные сипахи: сначала несколько сотен, потом ещё, за ними показались новые отряды, и вскоре уже тысячи всадников разворачивались перед горящим лагерем. Кто-то из турецких командиров понял замысел русских и решил ударить по их кавалерии раньше, чем охват станет необратимым.

Матюшкин увидел движение через бинокль и впервые за утро слегка улыбнулся. Турки по центру умирали. Фельдмаршал пока не лез в сражение, по принципу «не навреди», но если линейные русские части по центру после очередного залпа не пойдут в штыковую, он был готов сам её возглавить. Турки вот-вот массово побегут. Нужен натиск…

А на фланге сипахи шли красиво, этого у них отнять было нельзя: солнце вспыхивало на наконечниках копий, саблях и богатом оружии офицеров, над головами развевались знамёна, били литавры, тысячи голосов выкрикивали имя Аллаха.

Передовые казачьи сотни начали замедляться, а затем и вовсе повернули назад. Со стороны это выглядело так, словно русские дрогнули, и кто-то среди сипахов первым закричал об этом. Турецкая масса ускорилась, всадники погнали коней, строй вытянулся, первые сотни начали отрываться от задних, и именно этого от них ждали.

Донцы отходили быстро, но не беспорядочно, расходясь вправо и влево и открывая пространство, прежде скрытое их конницей. Забыли бывшие степняки, как в Степи воюют, купились на русский ложный отход.

Вот уже казалось, что весь русский фланг дрогнул. Сипахи, зная, хоть и не имея возможности от поднятой пыли и дыма видеть, что турецкий центр уже почти проиграл, собирались отыграть кровавую партию на своём фланге. Они летели, полные злости и мести, чувств, которые застилали им глаза, мешая думать.

Там уже стояли телеги. Русские картечницы.

Русские возницы натянули вожжи, расчёты начали спрыгивать ещё до полной остановки, колёса подпирали башмаками, каронады доворачивали вручную. Всё происходило с такой скоростью, словно люди десятки лет только этим и занимались. Картечь лежала рядом, заряды были приготовлены заранее.

Молодой артиллерист, увидев приближающуюся массу конницы, слишком поспешно потянулся к запалу, но унтер ударил его по руке.

— Рано! — прорычал он, даже не повернув головы к парню. — Не видишь, командир ещё не дал! Хочешь железо в степь рассыпать?

Парень отдёрнул руку, сглотнул и снова посмотрел вперёд.

Пятьсот шагов. Четыреста. Уже различались отдельные всадники. Триста. Турецкие крики становились громче, земля под ногами начала дрожать, лошади русских расчётов бесновались в упряжи, и двое солдат едва удерживали одну из них. Офицер между телегами поднял руку, выждал ещё несколько мучительных секунд, пока дистанция не стала почти страшной, и только тогда резко опустил саблю.

Каронады ударили почти одновременно.

Перед русскими позициями словно прошла невидимая коса. Картечь не остановила всю массу — она вырвала из неё передние ряды. Лошади падали вместе с людьми, следующие налетали на них, ломали ноги, переворачивались, через тела уже прыгали задние, и ещё недавно грозная атака за несколько мгновений превратилась в чудовищную мешанину из всадников, животных, пыли и криков.

Тут же заговорили картечницы, а с флангов начали возвращаться казаки. Весёлые, раззадоренные всем происходящим, в предвкушении решительного удара. Теперь они не отступали, а обтекали турецкую массу, стреляли с коней, сближались и снова уходили, вынуждая отдельные группы сипахов поворачивать за ними и ещё сильнее разрушать порядок.

Между казачьими сотнями носились штуцерные команды. Два всадника придерживали лошадей, третий спешивался, укладывал штуцер на плечо товарища или на край телеги, выбирал не ближайшего врага, а того, кто пытался остановить бегущих, поднять знамя или собрать вокруг себя людей. После выстрела группа не оставалась на месте: стрелок прыгал в седло, всадники уходили на несколько сотен шагов, снова спешивались и искали следующую цель.

Командир одной из таких групп, заметив богато одетого турка, вокруг которого начали собираться сипахи, ткнул пальцем.

— Не в толпу палите! — крикнул он. — Вон тот, на сером! Видите? Его!

Первый стрелок промахнулся, пуля подняла землю рядом с конём. Второй дождался, когда турок повернётся боком, и только тогда нажал спуск. Всадник качнулся и исчез среди людей.

— Всё, хватит любоваться, — скомандовал командир, уже разворачиваясь к лошадям. — На коней! Через минуту здесь будет половина его родни, и вся — с саблями.

На левом фланге башкиры действовали иначе. Они вообще не пытались остановить бегущих турок — наоборот, позволяли им уходить, пока направление оставалось нужным. Сотни появлялись сбоку, выпускали стрелы, били из огнестрельного оружия, поднимали такой крик, что обезумевшие люди инстинктивно отворачивали от опасности и бежали туда, где казалось свободнее.

Через некоторое время становилось ясно, что свободное направление выбрали за них. Башкиры гнали турок так, как степной охотник гонит стадо к заранее выбранному месту, а впереди уже появлялись калмыки. Те тоже не бросались в бессмысленную рубку, пока противник сохранял хоть какое-то подобие порядка. Они показывались на направлении движения, заставляли толпу снова менять курс, отступали, возникали в другом месте.

Турки постепенно начинали понимать страшную вещь: русские не просто наступают, их ведут. Ведут туда, куда нужно русским. Лес, который ещё недавно казался спасением, оказался отрезан, дорога на юг уже перекрывалась, а далеко впереди, почти у самого горизонта, начали появляться первые части Лесли.

Центр…

— Бах-бах! — прогремел слаженный залп, который, казалось, должен был уничтожить всех турок по центру.

Но ещё оставались. Контуженные, испуганные или решительные, но оказавшиеся без командиров.

— Штыки! За Веру, за Царя, за Отечество! — подымал в бой людей дивизионный комиссар.

— Ура! — раздалось громогласное, и русские бойцы ринулись в бой.

У каждого ружьё со штыком, у каждого десятого — пистолет. Такой огневой мощи не имела ни одна армия мира.

Русские бойцы летели, создавая впечатление неотвратимости смерти для турок. Кто из них ещё не впал в ступор, начали разворачиваться к русским спиной. Получали у них же пистолетные пули. Попутно кололи турок, которые не побежали, но и не организовались для хоть какой обороны. Русские шли дальше, нет, они бежали. К своей славе, к Победе!

Матюшкин долго смотрел в бинокль вдаль, затем опустил его.

— Успел всё-таки, — произнёс он с тихим удовлетворением. — Авантюрист чёртов.

Кого именно он имел в виду из тех, кто повёл войска в обход и теперь преграждал путь турецкому отступлению: генерала Лесли или австрийского фельдмаршала Савойского, никто не понял. И переспрашивать не решились.

Стоявший рядом штабной офицер позволил себе улыбнуться, но фельдмаршал уже снова смотрел на поле.

Капкан захлопывался.

Однако турецкая армия ещё не была разбита. Возле Журжи они сумели собрать несколько тысяч янычар и остатки регулярной пехоты. Кто-то из старших османских командиров сохранил достаточно воли, чтобы вытащить людей из-под ракетного удара, собрать знамёна и повести войска навстречу русским колоннам.

Передовой русский батальон, двигавшийся несколько быстрее остальных, первым наткнулся на эту массу и остановился. Командир не стал растягивать людей в тонкую линию: две головные роты развернулись шире и открыли огонь, пока остальная часть батальона сохраняла глубину, а соседняя колонна уже ускоряла шаг, заходя уступом справа.

Стрелки рассыпались впереди, стреляя по офицерам и знаменосцам, лёгкие орудия выкатились в промежуток и дали картечь, но янычары продолжали идти. Они падали десятками, переступали через убитых, отвечали огнём, а затем с криком бросились вперёд, надеясь опрокинуть головную русскую часть до подхода остальных.

Передняя часть русского батальона дрогнула не от страха — от физической силы удара. Люди столкнулись на расстоянии вытянутой руки, и огнестрельный бой мгновенно превратился в рукопашный. Штыки, сабли, приклады, топоры, пистолетные выстрелы почти в лицо.

Молодой капитан, стоявший впереди, попытался отбить удар янычарской сабли шпагой, клинок переломился почти у гарды, и офицер едва успел отшатнуться. Турок снова поднял саблю, но рядом грохнул выстрел, и янычар рухнул.

Солдат, выстреливший почти через плечо капитана, отбросил разряженное ружьё назад, выхватил короткую пехотную саблю и, увидев ошалевший взгляд офицера, хрипло выкрикнул:

— Ваше благородие, потом благодарить будете! Справа лезут!

Капитан даже не успел ответить. Он поднял обломок шпаги и первым повернулся туда, куда указывал солдат.

В этот момент подошла соседняя колонна. Она не стала останавливаться и вести долгую перестрелку, а, получив приказ, ускорила шаг, последние десятки метров прошла почти бегом и ударила янычарам во фланг.

И вот тогда над полем впервые по-настоящему раскатилось русское «ура». Не отдельный выкрик и не попытка офицера подбодрить своих — голос целого батальона, подхваченный следующим. Вторая колонна ударила, за ней в образовавшийся промежуток уже входила третья.

Косой порядок русского наступления начал работать именно так, как рассчитывал штаб: турки ещё дрались с первой частью, когда на них наваливалась следующая, затем ещё одна. Причём каждая новая колонна приходила не прямо в уже забитую людьми мясорубку, а немного сбоку, расширяя прорыв и заставляя османов снова и снова менять фронт. Русские не пытались охватить всю турецкую массу одинаково сильным огнём — они последовательно проламывали один участок.

Янычары оказались достаточно стойкими, чтобы не побежать после первого удара, затем выдержали второй, но третий уже заставил их пятиться. Русские батальоны, почувствовав это, усилили нажим. Командиры теряли людей, сами падали, их место занимали следующие; барабанщики били наступление почти среди рукопашной, штурмовые команды обходили завязший бой и рвались дальше к крепости.

Над головами свистели русские и турецкие ядра, сзади продолжала работать дальняя артиллерия, но здесь, внизу, всё решали уже несколько десятков шагов земли и способность людей сделать ещё один шаг вперёд, когда тело кричало остановиться.

Матюшкин видел, как турецкий порядок начинает ломаться, и почти одновременно заметил другое: справа группа сипахов, сумевшая обойти казачьи сотни, вырвалась к русским телегам. Там находилась одна из мобильных батарей, не успевшая уйти после нескольких выстрелов.

Каронада была уже заряжена, но при поспешном развороте колесо попало в яму, ось хрустнула, телегу перекосило, а лошади шарахнулись. Командир группы махал людям, приказывая бросить орудие и отходить, но молодой бомбардир вцепился в лафет и заорал, что пушку туркам не отдаст. Ему сначала ответили отборной руганью, потом второй номер молча схватился за колесо, третий подставил плечо, и расчёт вместо бегства начал разворачивать искалеченную каронаду вручную.

Сипахи были уже совсем близко. Отдельные всадники вырвались вперёд, один русский штуцерник с колена снял первого, второй выстрелил и промахнулся, после чего схватился за повод лошади, готовясь вытаскивать товарищей.

— Заряжена⁈ — проорал командир батареи.

— Заряжена! — надрываясь, ответили ему.

— Тогда какого чёрта вы её толкаете⁈ — взревел командир, указывая саблей на приближающихся сипахов. — Наводи прямо так!

Каронада лежала почти боком, но ствол удалось довернуть. Артиллерист прижал запал, выстрел перевернул лафет окончательно, зато картечь ударила по сипахам почти в упор. Передняя группа исчезла в дыму и пыли, а через мгновение сбоку на потрясённых турок налетели калмыки.

Калмыцкий всадник промчался настолько близко от русского расчёта, что один из артиллеристов успел увидеть его оскаленное лицо. На полном скаку тот наклонился, подхватил с земли выпавшую саблю, выпрямился и крикнул по-русски, не замедляя коня:

— Живы⁈

Артиллеристы, ещё оглушённые собственным выстрелом, ответили нестройно, что вроде живы.

— Тогда чего лежите⁈ — расхохотался калмык, уже проносясь мимо. — Война ещё! Потом лежать… дома, с женой.

Он умчался за остальными, а несколько секунд спустя молодой бомбардир, всё ещё державшийся за перевёрнутую каронаду, неожиданно захохотал. Сначала один, потом второй. Таким показался калмык наивным, ещё и смешно, со страшным акцентом говорил на русском языке.

Командир батареи посмотрел на своих людей, на изломанную ось, на уходящих калмыков и тоже усмехнулся.

— Слышали человека, — сказал он, вытирая закопчённое лицо рукавом. — Чего разлеглись? Ствол снимайте. Телегу потом найдём, если турки её раньше на дрова не разберут.

У Журжи тем временем штурм уже дошёл до стен. Турецкие пушки отвечали, но после ракетной и артиллерийской подготовки их осталось слишком мало, а русские батареи методично выбивали одну амбразуру за другой. Штурмовые колонны двигались к нескольким заранее выбранным участкам, таща лестницы, мешки, фашины и заряды.

Здесь уже не было красивой картины наступления. Люди падали, колонны смешивались у препятствий, офицеры орали, направляя солдат к проходам, сапёры работали под огнём, а за первыми штурмующими непрерывно подходили новые подразделения. Именно глубина наступающего порядка теперь давала результат — турки могли отбросить первые десятки русских, но за ними уже появлялись следующие.

На одном участке лестницу трижды сбрасывали со стены, и трижды её поднимали снова. Первый солдат, добравшийся до гребня, получил удар и рухнул вниз, сбив двоих своих. Второй почти перелез, но исчез за стеной; третий вскарабкался следом, четвёртый уже прикрывал его снизу.

Через минуту на стене дрались несколько русских, ещё через две — десятки. Над камнями появился небольшой русский флаг, его тут же сорвали, но вскоре другой взвился в нескольких десятках шагов и уже не исчез.

На флангах сражение тем временем окончательно превращалось в огромную охоту, однако Матюшкин жёстко пресекал попытки превратить её в резню. Он видел с высоты, как казаки увлеклись преследованием и начали уходить слишком далеко, как часть калмыков потянулась к обозу, где уже маячили богатые трофеи, и один за другим отправлял приказы.

— Донцам — повернуть к лагерю и не позволить туркам снова собраться вокруг повозок. Башкирам — перекрыть лесные дороги. Калмыкам — держать южное направление. Штуцерникам — продолжать выбивать тех, кто пытается организовать сопротивление, — кричал Матюшкин.

Его тоже поглотил адреналин боя. Всё было масштабным, кровавым. Турки, которые должны были повально побежать, когда их опрокинули по центру, продолжали сопротивляться. Неожиданно. Оттого фельдмаршал нервничал.

— Правильно! — вновь он прокричал, когда ему сообщили, что Савойский и Лесли развернули драгун в линии, позволили русским стрелкам самим выбирать позиции и начали теснить врага с его тыла.

Когда офицер связи уже собирался уходить, фельдмаршал схватил его за рукав и заставил повторить ещё одно распоряжение:

— Бросивших оружие не рубить. Передайте всем. Оружие бросил — брать живым. Государю люди нужны, а Сибирь и Америка — большие. Найдут, куда турок послать во имя русского императора.

Матюшкину не нужна была бойня, ему требовалась уничтоженная как организованная сила армия, а мёртвый турок в этом смысле был ничуть не полезнее турка, сидящего под охраной без оружия. Приказ пришлось передавать несколько раз, потому что после нескольких часов боя люди уже плохо слышали, плохо соображали и слишком легко поддавались горячке преследования.

Ближе к полудню турки предприняли последнюю серьёзную попытку прорваться. Несколько тысяч человек — остатки янычар, сипахов, пехоты и множество тех, кто просто прибился к более организованным частям, — собрались южнее лагеря и двинулись плотной массой туда, где кольцо казалось слабее.

Их вёл какой-то паша, имя которого русские тогда ещё не знали. Он ехал впереди на белом коне, вокруг держались знаменосцы, и само присутствие командира заставило уже почти разбитых людей снова почувствовать себя войском.

Штуцерники несколько раз пытались достать пашу, но дистанция была слишком велика, а турки быстро двигались. Тогда русские манёвренные группы не стали тратить время. Тачанки пошли параллельным курсом, подпрыгивая на неровностях, расчёты придерживали орудия руками, штуцерники скакали рядом, а впереди уже разворачивались казаки.

Они не полезли навстречу плотной массе, а начали отступать, одновременно стягивая турок чуть восточнее, туда, где местность позволяла развернуть каронады. Паша, вероятно, решил, что нашёл слабое место. Его люди ускорились, закричали, передние ряды почти побежали — и в этот момент с другой стороны показались башкиры.

Турецкая колонна дёрнулась, часть людей попыталась повернуть, но сзади давили свои.

Тогда заговорили русские каронады.

Несколько залпов картечью не уничтожили многотысячную массу, но остановили её движение, а на войне иногда этого достаточно. Передние падали, задние напирали, люди сбивались, командиры пытались восстановить порядок, и именно в этот момент штуцерники наконец получили неподвижные цели.

Один за другим начали падать знаменосцы, затем офицеры. Белый конь паши взвился на дыбы, человек в богатой одежде удержался в седле, повернулся к своим, что-то закричал и поднял саблю.

Стрелок, лежавший животом прямо на сырой земле, долго не нажимал спуск, хотя товарищ рядом уже торопил его. Он ждал, пока конь повернётся боком, пока между целью и стволом исчезнут свои же бегущие всадники.

Выстрел почти потерялся в общем грохоте.

Паша сначала остался сидеть, потом медленно завалился на бок и упал под ноги собственного коня. Люди вокруг него остановились, кто-то бросился поднимать командира, кто-то схватил повод, знаменосец развернулся назад — и через несколько мгновений слух о гибели паши уже побежал по колонне быстрее любого приказа.

Вот тогда ударили казаки. Не всей массой и не в лоб: несколько сотен врезались сбоку, дали пистолетный залп почти в упор, прошли саблями по краю турецкого построения и сразу ушли, не позволяя себя втянуть. Следом с другой стороны появились калмыки. Башкиры уже закрывали путь к лесу.

Турецкая масса заметалась, и тут впереди, там, где ещё несколько минут назад казалось свободно, развернулись передовые части Лесли. Русская пехота шла колоннами прямо навстречу прорывающимся. Головной батальон остановился, передние роты развернулись для огня, лёгкие пушки выкатились в промежутки, а следующие колонны продолжали подходить, формируя глубину.

Турки увидели перед собой свежие войска и наконец поняли, что дороги нет.

Первые бросили оружие не те, кто находился впереди, а люди в середине толпы. Потом ещё десятки. Кто-то продолжал кричать, требуя идти вперёд, несколько янычар действительно бросились в последнюю атаку и погибли под огнём, но движение уже невозможно было вернуть.

Оружие начало падать на землю повсюду — ружья, сабли, копья. Ещё недавно бывшая армией масса людей превращалась в пленных.

У крепости русские к этому времени уже захватили значительную часть стен. Штурмовики открыли одни из ворот изнутри, и туда немедленно направили свежую колонну, чтобы не заставлять людей бессмысленно карабкаться по лестницам. Батальон вошёл в Журжу почти бегом, барабанщики едва поспевали за головными ротами.

Солдаты проходили через дымящиеся ворота, переступали через обломки и убитых, расходились по улицам, занимая перекрёстки и башни. Сопротивление вспыхивало отдельными очагами: где-то турки стреляли из домов, где-то десяток янычар заперся возле внутреннего укрепления и отказался сдаваться, где-то русский офицер остановил своих солдат, уже готовых ломиться в дом, из которого вместо выстрелов показалась белая тряпка.

Сражение распадалось на десятки маленьких боёв, но исход каждого из них уже ничего не менял. Над главной башней крепости турецкий флаг ещё держался, и Матюшкин время от времени возвращал туда бинокль, словно именно этот кусок ткани оставался последним доказательством того, что битва не закончена.

Он увидел, как на башне появились русские. Один упал почти сразу, второй исчез за зубцами, затем наверху возникло сразу несколько фигур. Началась короткая схватка, турецкое знамя качнулось, снова выпрямилось, потом медленно поползло вниз.

Русский флаг подняли не сразу — кто-то, видимо, запутался с креплением, и эти несколько секунд показались наблюдавшим с башни штаба бесконечными.

Наконец полотнище расправилось на ветру.

Сначала закричали солдаты под самой крепостью, затем «ура» подхватили батальоны, стоявшие дальше, потом звук докатился до артиллерийских позиций и наблюдательного пункта. Кто-то из штабных офицеров снял шляпу, кто-то перекрестился. Молодой адъютант рядом с Матюшкиным неожиданно всхлипнул и смущённо отвернулся, делая вид, что ему попал в глаз дым.

Матюшкин ничего не сказал.

Он смотрел не на флаг, а дальше, за крепость, где ещё продолжалось движение огромных масс людей. Лесли окончательно перекрыл южную дорогу, казаки вышли к турецкому лагерю, калмыки держали дальний перелесок, башкирские разъезды уже уходили ещё дальше, перехватывая тех, кто сумел проскочить через первое кольцо.

Между ними двигались подвижные штуцерные группы, но теперь стреляли редко: целей, которые следовало убивать, становилось всё меньше, зато повсюду появлялись люди с поднятыми руками и брошенным оружием.

Только убедившись, что капкан закрылся полностью, фельдмаршал наконец опустил бинокль. Стоявший рядом офицер осторожно произнёс, что Журжа взята, однако Матюшкин отреагировал не сразу. Он провёл ладонью по лицу, словно только теперь почувствовал усталость.

Повернувшись к штабным, он приказал не допускать пьянства и грабежа до особого распоряжения, собирать раненых — и русских, и турецких, тушить пожары там, где это возможно, брать под караул склады и арсеналы, пленных немедленно разоружать и уводить от поля боя.

Офицеры уже начали расходиться, когда он остановил их.

— И ещё, — негромко сказал Матюшкин, и штабные снова повернулись к нему. — Передайте по полкам: сегодня армия сделала всё, чего я от неё требовал.

Для Матюшкина это была высшая похвала, и люди, знавшие командующего, поняли это без дополнительных слов.

Далеко впереди, уже за Журжей, продолжала двигаться русская конница. Казачьи сотни растекались по равнине, башкирские всадники исчезали и снова возникали между холмами, калмыки уходили южнее, собирая небольшие группы беглецов и направляя их к местам, где уже формировались колонны пленных.

Между ними, подпрыгивая на колеях, катились странные телеги с закопчёнными короткими пушками; рядом ехали штуцерники — усталые, оглохшие, покрытые пылью и пороховой гарью. Один из них передавал товарищу флягу, другой прямо в седле протирал замок штуцера, третий, совсем молодой, смотрел на уходящее вдаль поле и никак не мог перестать улыбаться.

Возле разбитой тачанки артиллеристы уже снимали уцелевший ствол, ругаясь из-за его тяжести, а неподалёку несколько казаков спорили с башкирами из-за трофейной лошади. Ещё утром здесь стояла огромная османская армия, способная сама по себе решить судьбу целой войны. Теперь по земле валялись её знамёна, оружие и разбитые повозки, тысячи людей шли в плен, а над Журжей развевался русский флаг.

Война ещё не закончилась, и Матюшкин прекрасно это понимал. Оставались турецкие части южнее, оставались крепости, оставалась огромная страна, которая не исчезнет только потому, что проиграла одно сражение.

Но именно сегодня под Журжей впервые во всей полноте показала себя армия, которую несколько лет строил Пётр. Не та русская армия, которая наконец научилась воевать по европейским правилам и гордилась тем, что может стоять напротив лучших европейских полков. Это было уже пройдено.

Новая армия использовала колонны там, где требовались скорость и удар, косой порядок — там, где нужно было создать превосходство на выбранном участке, рассыпной строй — для егерей и штуцерников, кавалерию — не только для лобовой атаки, но и для управления самим пространством боя.

Воздушные наблюдатели видели поле сверху, связисты превращали увиденное ими в приказы, ракеты разрушали тыл и волю противника, дальнобойная артиллерия доставала туда, где турок ещё недавно считал себя в безопасности. Штуцерники лишали врага командиров, подвижные каронады и картечницы появлялись там, где противник не ожидал встретить артиллерию, а казаки, башкиры и калмыки не просто преследовали бегущих — они направляли их движение, превращая отступление в заранее рассчитанный путь к окружению.

И всё же последнюю точку в этом сражении поставили не ракеты, не воздушные шары и даже не новые пушки. Её поставила русская пехота, которая после всего огня, дыма и расчётов всё равно должна была подняться и пойти вперёд.

Колонна за колонной, батальон за батальоном, через картечь, ружейный огонь, через стены Журжи и отчаянное сопротивление янычар. Новые средства войны могли ослепить противника, оглушить его, лишить командования, загнать в нужное место и разбить строй, но занять землю по-прежнему мог только солдат.

Матюшкин смотрел сверху на уходящие к крепости русские колонны, на санитарные команды, уже собиравшие раненых там, где ещё недавно шла рукопашная, на кавалерию, возвращавшуюся из преследования. И впервые за много дней почувствовал не возбуждение и не тревогу, а странное спокойствие.

Россия больше не догоняла чужую военную науку. Она начинала создавать свою.

Османская империя лежала в заколоченном гробу, оставалось дело за малым.

От автора:

Попаданец в тело командира подлодки М-98. Ноябрь 1941 года. Балтийский флот несёт тяжёлые потери. До рокового похода осталось совсем немного времени… Читать: https://author.today/reader/604181

Царьград.

9 мая 1727 года.

На следующий день мы покинули Белград. Провожали нас почти так же шумно, как встречали, только теперь к цветам добавились хоругви и несколько наскоро написанных полотнищ с такими славословиями в мой адрес, что читать было неловко.

— Есть Бог, а есть император России! — одна из надписей, которой меня провожали.

Я всё больше убеждался: человеку вообще вредно видеть собственный культ со стороны. Очень быстро начинаешь либо верить в написанное, либо испытывать желание спрятаться. Я пока склонялся ко второму.

Давил в себе тщеславие, которое, на мой взгляд, сильно застит глаза почти любому человеку.

Может, мне несколько повезло, что я первоначально не был человеком, для которого власть — это всецело пожирающая цель жизни? В будущем я к власти не стремился, даже упускал некоторые возможности возвыситься. В этой жизни…

А куда мне было деваться? Уйти в монастырь? Оставить Россию Меншикову? Не мог… А сейчас и втянулся. И всё, что меня окружает, все близкие и любимые люди — всё и вся зависит от того, как я поступлю.

И умирать нельзя, пока… Необходимо закрепить завоевания, а то, если наследник не сладит, потеряет Россия динамику, начнут её кусать.

— А помирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела, — напевал я, когда мы пересели в крытую, бронированную карету.

— Что это такое ты поёшь? — прислушиваясь, спросила Маша.

— Да так… давай лучше это… — я задумался, перебирая в голове песни. — Я встретил вас — и всё былое…

Затянул, как мог, а мог никак. Ну не одарил меня Господь ещё и вокальными данными, и слух так себе. Но мотив передал.

— Это… ты давно не писал стихов, — смотря на меня влюблёнными… нет, фанатично преданными глазами, сказала Маша.

Действительно, давно. Уже, может, с полгода ничего не выдавал. А всё потому, что нет у меня больше стихов. Всё, или почти всё, что знал, — выдал. Песни только вот ещё вспоминаются.

— Будет императору стихи писать. Показал, как это можно делать красиво, и всё, остальное — пусть появляются поэты, сочиняют, — сказал я.

Были мысли написать самому, даже пробовал. Получалось… А неплохо, на самом деле. Лучше, чем то, что я читал от появившихся в России писак. Всяко на чужом опыте, подражая кому-то из поэтов, обладая сносным словарным запасом, можно сочинить удобоваримое.

Проблема заключалась в том, что это будет куда как хуже, чем стихи Пушкина, Тютчева, Есенина… Хуже стихов, которые уже издаются под моим именем. Потому — нет. В этом направлении я сделал больше, чем могла бы позволить совесть честного человека. Что взять с меня? С не всегда правильного?

Но я обогатил русскую литературу быстрее, чем это было бы сделано без моего вмешательства. И уверен, что из толпы горе-писак миру явится плеяда русских писателей и поэтов, которые лет так через десять, пусть двадцать, но создадут шедевры. Назло будущим поколениям школьников, которым придётся учить эту классику. И на радость этим же бывшим школьникам, которые уже по окончании учёбы начнут с желанием, запоем поглощать произведения из школьной программы.

Карета мчалась, впереди и по сторонам шла русская кавалерия. Именно так, не сопровождение, а полноценная конная армия. Почти десять тысяч воинов задействовано.

Может, и неправильно я поступаю, что с важных участков, с театров военных действий выдёргиваю силы, но то, что я уже совершил своими визитами и путешествием через сербские земли, при помощи армии было бы сделать невозможно.

Дальше дорога снова превратилась в рутину. Пыль, остановки, смена лошадей, доклады, курьеры, разговоры, ночёвки, снова лошади. Чем ближе мы подходили к Царьграду, тем чаще встречались русские части и тем заметнее становились следы уже другой войны.

По дорогам тянулись обозы, двигались команды солдат, попадались турецкие пленные. Над некоторыми укреплениями, где ещё недавно висел полумесяц, теперь развевались русские знамёна. Я смотрел на всё это и никак не мог отделаться от странного ощущения. Мы действительно сделали это. Не в планах. Не на карте. Не в моих фантазиях человека из другого времени. Сделали.

И когда выйдет честный сборник всех источников по этой войне, мало кто осмелится сказать, что турки просто сдали свою государственность. Дрались они даже тогда, когда было ясно — бессмысленно сопротивляться. Предместья Царьграда брали только две недели.

Можно было и быстрее, но тогда возросли бы потери. На юго-западе от Царьграда, у выхода из Дарданелл, тоже пока что не срослось. Осаждаем крепости по обе стороны.

Так что империя Османа зубами цепляется за жизнь. Благо, что Россия отрастила себе такие клыки, что теперь уже и неважно, кого побеждать. Австрия же, как я думаю, не смогла бы и напряжением всех сил сделать и половины от того, что мы уже свершили.

А потом показался Царьград.

Я видел его уже не впервые, но сейчас город выглядел совершенно иначе. Возможно, изменился не он — изменилось моё отношение к нему.

Над Босфором висела лёгкая утренняя дымка. В ней терялись дальние холмы, минареты словно висели над крышами, а вода под первыми лучами солнца казалась металлической. Золотой Рог был забит судами.

Русские корабли стояли рядом с турецкими, торговыми, греческими, армянскими, итальянскими. Шлюпки сновали между бортами, слышались крики лодочников, скрип блоков, команды матросов. Над всем этим поднимался город — огромный, тесный, шумный, пахнущий морем, дымом, пряностями, рыбой, навозом, кофе, жареным мясом и ещё десятком запахов, которые невозможно было разделить. Но теперь над частью башен висели другие флаги. Наши.

И вот тут меня всё-таки пробрало. Я потребовал, чтобы остановили карету. Отодвинув шторку, я посмотрел в оконце, после открыл настежь дверь.

— Смотри, любимая, любуйся городом, которым владели твои предки и который теперь мой, — сказал я.

— Я уже была в Царьграде… А можно, он станет Константинополем вновь?

— Нет… Только Царьград. В переименовании своя сила, свои смыслы, — сказал я.

Мы остановились на небольшом пригорке, с которого открывался отличный вид на Константинополь. Не весь — полностью город охватить взглядом было невозможно, но ту его часть, которую я ещё не рассматривал.

Чужой всё же это город, узкие улочки, азиатские мотивы во всём. Но пройдёт время, изменим. Всё будет иначе, кроме только памятников архитектуры, религии и культуры. С вечностью и с наследием не воюю. Пусть будут и стена Феодосия, и Топкапы, и София. Ещё остатки ипподрома бы реставрировать.

В город мы вошли не так, как в Белград. Здесь всё было подготовлено заранее. Никакой стихийности. Русские части стояли вдоль улиц, караулы удерживали толпу, офицеры следили за порядком.

Греки вывешивали из окон ткани, иконы, хоругви. Где-то нас встречали колокольным звоном, где-то просто молча смотрели. Турецкие кварталы были заметно тише. Люди там тоже выходили, но держались возле дверей, наблюдая за происходящим с тем выражением, которое я прекрасно понимал.

Для одних мы были освободителями. Для других — завоевателями. И сколько бы красивых слов я ни говорил о веротерпимости и новом порядке, для турка, чей султан потерял столицу, я оставался человеком, который пришёл с армией и отобрал его город. Нечего себе врать.

Но казалось, что турок стало намного меньше даже за то короткое время, что я отсутствовал в городе.

— Сколько? — спросил я Мниха, когда добрался-таки до дворца и первым делом, конечно, спросил о состоянии дел в городе.

— По меньшей мере, ваше императорское величество, город покинули пятьдесят тысяч человек. Как и было приказано, обыскивали, не давали более дозволенного увозить с собой. Может, и больше ушло бы, но переправить через Босфор мы не могли такое число, — говорил генерал-губернатор Царьграда.

Да, туркам и всем нелояльным, всем, кто желает, была предоставлена возможность покинуть город. Учитывая то, что турок погибло много, что не сразу получилось навести в городе порядок и мусульман просто резали, когда те резали в ответ… В Царьграде от силы сейчас проживает половина от прежнего. И я пока даже и не знал, чем мне населять город.

Люди нужны везде: в Новороссии, в русском Поволжье, в Америке… Теперь ещё и сюда. Сербов? Может быть, кстати. Греков много плодить в Царьграде я бы не хотел. Чревато в будущем ненужными проблемами.

— Рассказывай, Христофор Антонович, как подготовились к церемонии венчания на венец ромейский? — спросил я, когда в целом узнал о состоянии дел в Царьграде.

Да, не хватало продовольствия из-за нарушения цепочек поставок, смертей и исхода многих людей, которые были частью логистики. Много проблем было и в связи с тем, что никак не угомонились особо рьяные бунтари в городе. Старые обиды вспомнились. Мародёрство…

Церемонию венчания назначили не сразу. Несколько дней ушло на последние приготовления. И вот здесь начался такой кошмар, что я несколько раз всерьёз предлагал всё отменить.

Оказалось, завоевать Константинополь значительно проще, чем правильно короноваться в Константинополе. Духовенство спорило о чине. Русские придворные спорили с греками. Греки спорили между собой.

Кто-то тащил тексты времён Палеологов, кто-то вспоминал Комнинов, кто-то доказывал, что нужно возвращаться чуть ли не к Константину Великому. Отдельно решали, как именовать меня, как именовать Машу, в какой последовательности должны идти русские и ромейские титулы, где должен стоять крест, где корона, кто имеет право её нести и кто именно должен возложить.

Я терпел. Наблюдал. Когда идут такие споры, слушая их, можно понять суть происходящего, глубинные корни. Ну и принять решение: подрезать корни или оставить.

— Всё, — сказал я на заседании Церемониальной комиссии, захлопнув очередное описание церемонии. — Если ещё один человек придёт ко мне объяснять, какой ногой василевс должен первым переступать порог, коронуюсь в сапогах на площади. Это раз. Второе, титул я уже определил, и он даже прозвучал под сводами императорского дворца в Вене.

Маша подняла глаза от книги.

— Левой или правой ногой ступать должен? — спросила она, казалось, с серьёзным видом.

Маша сидела по правую руку, принимала деятельное участие в обсуждении. И даже я не сразу понял, что она скорее куражится, чем серьёзно относится к делу. И вправду, какая нога?

Я посмотрел на неё. Она выдержала секунды три. Потом рассмеялась.

— Заканчиваем. Мы не возрождаем Ромейскую империю как государство. Это только генерал-губернаторство, ну и титул мой, где первенство у императора не ромеев, а русских людей. Точка.

Я не намеревался копировать мёртвую империю до последней пуговицы, а показать преемственность. Это было важно. Не театральное представление для греков, не маскарад с переодеванием русского царя в византийского императора, а создание нового государства, которое заявляло права на ромейское наследие и одновременно оставалось тем, чем стало благодаря России. Церковь Святой Софии была выбрана без вариантов. Если уж делать такое — только там.

Утром в день коронации меня разбудили ещё до рассвета. Я открыл глаза и некоторое время просто лежал. Тишина. Редкая роскошь. Потом за дверью послышались шаги, кто-то негромко заговорил, и я понял: всё. Началось.

— Я волнуюсь, — сказала Маша, когда её сразу трое служанок готовили к церемонии.

— Это всего лишь череда действий, ты уже императрица, — отвечал я ей. — Главное, что моего сердца.

— Нет, писать стихи тебе нужно. Красиво говоришь. Но разве не понимаешь? — она резко поднялась с кресла, на котором сидела, когда укладывали её волосы. — Во мне кровь василевсов. Кто думал, что вот так…

Я подошёл и обнял жену. Молча, просто постояли вот так…

— Спасибо, лучше, — строго заявила она, потом обратилась к служанкам: — Ну? Чего стали? Продолжайте.

Меня тоже одевали долго. Белая нижняя одежда, поверх неё парадное облачение, тяжёлая ткань, золото, пурпур. От некоторых элементов я отказался сразу, другие пришлось оставить, потому что без них, как мне объяснили, «теряется смысл». Смысл весил килограммов пятнадцать и безжалостно давил на плечи. На ноги надели красные сапоги — вот это греки отстояли насмерть. Императорская обувь, символ власти василевса. Я посмотрел на собственные ноги и покачал головой.

— Красиво, — заметил Макаров.

— Маскарад, — пробурчал я.

Секретарь сделал вид, что не услышал. Да и чего со мной спорить? Тем более что ложь ненавижу. А он явно же солгал, говоря, что наряд на мне красивый. Много всего, а от золота: креста, бармиц, короны, простецкой, как по мне, но из золота, отчего она была ну очень тяжела.

В какой-то момент нас с женой разделили. Её стали готовить отдельно. Так что окончательный результат, как нарядили василису, я увидел уже перед выходом и несколько секунд действительно не смог ничего сказать.

Она была в тяжёлом светлом платье, поверх которого лежала расшитая золотом императорская мантия. Волосы убраны, на шее жемчуг, скорее по моде века так… начала пятнадцатого, лицо почти без привычной мягкости — спокойное, собранное. Не девочка. Не женщина, которую я когда-то знал совсем другой. Императрица.

Маша заметила, как я смотрю.

— Что? Что-то не так? — заволновалась она.

— Ничего. Всё так… непривычно, но это нужно вытерпеть. Мне тоже кажется, что я в маскарадном наряде…

— Тоже? Значит, и я? — уже громко, в голос, так что развернулись все слуги, что были в комнате, даже стражники повели глазами, сказала она.

— Красавица, — протяжно сказал я и поцеловал жене руку.

Она улыбнулась.

— Вот теперь верю. Нельзя иначе.

— Только не двигайся быстро. Если упадёшь под весом всего этого, поднимать будут человек шесть.

— На себя посмотри.

Да. Два павлина. Даже посчитал за лучшее, что я не «изобрёл» в этом времени фотоаппарат. Впрочем… на церемонии будут сразу три художника, которые должны сделать наброски для картин, чтобы после их написать.

Процессия двинулась, когда над городом уже занимался день. Улицы были заполнены людьми. Не только греками. Я видел армян, славян, русских солдат, купцов, европейцев, турок. На крышах сидели люди. Из окон свешивались ковры и ткани. Русские гвардейцы стояли вперемешку с телохранителями. Над колонной несли кресты, хоругви, знамёна. Звонили колокола. Где-то далеко отвечали корабельные пушки.

Опасно, да. Но впервые, наверное, перед тем, как кого-то допустить к «просмотру представления», людей проверяли на наличие оружия. Ну и я был ещё облачён в кольчугу, как и жена. Так что я всерьёз беспокоился, как бы в обморок Маша не упала от такой тяжести.

Идти пришлось недолго. И не понимаю, почему не проехать было. И скоро над нами, словно бы обращённая к небесам и уже там частью находившаяся, поднималась Святая София.

Я видел её много раз. Но в тот день она выглядела иначе. Минареты никуда не исчезли. Я специально запретил их ломать только ради красивого символического жеста.

Камень не виноват в том, кто молился возле него последние столетия. Но полумесяцы уже сняли там, где это требовалось, внутри убрали следы поспешного переустройства, открыли то, что можно было открыть без разрушений, очистили пространство.

Работы предстояло ещё на годы. Некоторые христианские изображения, пережившие века под штукатуркой и побелкой, только начинали возвращать. Где-то виднелись повреждения, где-то стены оставались голыми. И от этого всё выглядело даже сильнее. Не новая декорация. Возвращённый храм. Нет, храм для двух религий. И пусть моё имя будут связывать с веротерпимостью и ставить в пример.

Когда мы вошли, я остановился. Вот теперь уже не для церемонии. Просто остановился. Огромное пространство уходило вверх так, что человек мгновенно становился маленьким. Свет падал из окон под куполом, растворялся в дыме ладана и превращался в широкие золотистые полосы. Где-то наверху блестела мозаика. Пламя сотен, а может, тысяч свечей дрожало в полумраке. Запах ладана был настолько густым, что его почти можно было потрогать. Хор начал петь, и звук поднялся под купол, отразился от стен и вернулся к нам уже не человеческими голосами, а чем-то огромным.

Я невольно перекрестился. Маша рядом сделала то же. Впереди стояло духовенство. Русские архиереи рядом с греческими. Золотые и белые облачения, кресты, митры, свечи. Жаль, что Феофана только не было. Патриарх просто не успел бы к поспешной церемонии. Ну и отвлекать его не хотелось. Пусть заканчивает улаживать дела церкви.

И вот тогда я впервые почувствовал не гордость. Страх. Настоящий. До этого всё можно было объяснить войной. Я царь России. Русская армия победила. Мы заняли город. Политика. Стратегия. Пушки, деньги, солдаты, договоры. А сейчас меня собирались назвать наследником власти, которая умерла почти триста лет назад. Причём я сам это придумал. Дурак.

— Поздно убегать, — очень тихо произнесла Маша.

Я повернул голову.

— Я что, сказал вслух?

— Нет. У тебя лицо такое.

— Какое?

— Как перед очень плохой идеей, — продолжала шептать она.

— Значит, нормальное. И, если что, у тебя руки колотятся, — шептал я ей.

Она едва заметно улыбнулась, и стало легче. Вместе все тяготы переживём, пусть бы и венчание на империю ромеев.

Москва.

9 мая 1727 года.

Новый Императорский Московский дворец казался чуждым зданием в старом купеческом городе. Пока ещё казался. Москва пусть и не такими масштабными проектами и не с такой скоростью, как Петербург или Севастополь, но всё же преображалась прямо на глазах.

Канцлер Российской империи Иван Иванович Неплюев поймал себя на мысли, что ещё недавно воспринимал Первопрестольную совсем иначе. Все эти усадьбы, кривые улицы, дворы за высокими заборами, бесконечные церкви, теснота Китай-города — всё напоминало о прежней России, той, которая уже никогда не вернётся.

Но теперь сквозь старую Москву буквально прорастала новая, и происходило это не только в людях, одежде или экипажах на улицах. Менялся сам камень. Менялась основа, мысли, сердце и душа страны.

Становилась ли она хуже? Спорный вопрос, на который обязательно найдутся те, кто скажет, что есть нечто потерянное, что изменилось раз и навсегда и смахнет слезу по этому «нечто».

Но ребенок, который в детстве был одним, обязательно меняется по мере взросления. И вот уже не мальчик, а мужчина. Он помнит, как оно было, он может идеализировать детство, но не вернется туда никогда, даже если бы и появилась возможность. Он другой, его изменила и внешняя среда, и родители упустили то воспитание, которое считали единственно верным.

Нужно ли отпускать такого ребенка? Если он успешен, живет в радости и открытыми глазами смотрит в будущее, то конечно же никто и ничто не остановит его на пути.

Так и Россия. Она сохранила память, и даже больше, многое в характере, от своих родителей, от Московской Руси. Но она взрослее, успешнее, образование и рвется вперед, чтобы наверняка жить лучше, богаче и славнее, чем старые родители.

И многое сохраняли. Особенно Неплюеву нравилось, что новые московские здания отличались от петербургских. Иностранные архитекторы, в огромном количестве работавшие теперь в русских городах, совершенствовали своё искусство и одновременно сами понемногу становились другими.

Их заставляли присматриваться к русским традициям, спорить с заказчиками, учитывать климат, снег, привычки и вкусы людей. В итоге рождалось нечто странное, порой даже чрезмерное, но уже узнаваемо своё.

Классицизм соседствовал с русскими кровлями, каменные фасады венчались куполообразными завершениями, античные колонны уживались с металлическими крестами и башнями, в которых без труда угадывалось родство с кремлёвскими. Иногда всё это напоминало химеру, словно кто-то решил скрестить ежа с собакой, но Неплюев понимал: собственный стиль именно так и появляется — через ошибки, споры и попытки перестать бездумно копировать чужое.

В Московском императорском дворце, где канцлер пребывал сейчас, эту грань, кажется, уже нащупали. По первоначальному замыслу дворец должен был образовать огромный прямоугольник, но пока возвели только корпус, обращённый к Москве-реке, неподалёку от Преображенского приказа. Это был Кремль, узнаваемые контуры, правда оборонительных функций дворец не имел.

Издали он чем-то напоминал увеличенную в несколько раз кремлёвскую стену, только прорезанную высокими окнами. По углам поднимались башни, отдалённо похожие на Спасскую, но более лёгкие и изящные. Всё было сделано настолько тонко, что Неплюев признавался самому себе: будь побольше подобных зданий в Петербурге, возможно, и город на Неве нравился бы ему сильнее, а частые перемены погоды, дожди и периодически возникающий запах болота раздражали бы меньше.

Он прибыл в Москву уже как неделю назад, смог ознакомится и с реализацией плана строительства, поругать, уволить, взять на работу других… Действовать в своей манере, быстро и решительно, без сантиментов. Не выполнено? При этом есть тот, кто может исполнить? Замена, не взирая ни на что.

Некоторые уже говорили, что государь, смягчаясь с возрастом, поставил канцлером настоящего голодного Цербера, пасть которого разгрызет любого. И если была бы возможность этого голодного накормить, использовать привычные методы… Неплюев не брал взяток, а еще и старался, если только не в ущерб делам, таких вот «кормильцев» наказать.

Канцлер Российской империи Иван Иванович Неплюев и министр экономики Пётр Иванович Скорняков уверенно, по-петровски широко шагая, направлялись в большой зал для совещаний. Сейчас здесь должно было состояться собрание, но всего три дня назад итальянская оперная труппа давала вполне приличный спектакль.

Неплюев уже видел, как умеют работать в Петербургском Большом театре, и мог оценить профессионализм артистов. Государь вообще неожиданно много вкладывал в театры: стал фактически шефом петербургского, вложил собственные деньги в московский. Большие, между прочим, деньги. Впрочем, император платил огромные деньги не только артистам и архитекторам.

Своему канцлеру Пётр положил такое жалованье, что Иван Иванович считал унизительным даже думать о возможности где-то своровать. Зачем? Определённая доля от прибыли государства по указу императора шла на содержание высших чиновников, и только официальное жалованье канцлера при десятимиллионной расчётной прибыли казны — цифре, которую сам Неплюев считал намеренно заниженной, — составляло триста тысяч рублей ежегодно.

Деньги выплачивались помесячно, к ним добавлялась императорская премия дважды в год, но с ней всё было сложнее. Пётр Алексеевич прямо объяснил: премия положена только тогда, когда сам император видит, насколько рьяно работает канцлер и насколько эффективно действуют подчинённые ему министерства. Получалось забавно и страшновато: государь платил столько, что воровать становилось глупо, а за безделье можно было лишиться суммы, которой иной дворянин не видел за всю жизнь.

Иван Иванович рьяно выполнял свою работу. Он видел в службе смысл жизни. Не понимая до сих пор, почему государь выбрал его канцлером, Неплюев и себе, и государю, и всему обществу показывал, как можно работать. И уже замечали это, понимали

И всё же сейчас Неплюев с удовольствием обменял бы московское совещание на Царьград. Там проходили события действительно великие — венчание русского императора и его супруги на ромейский венец. Отголоски события только-только достигли Москвы и явно еще не успели порадовать Петербург. Фельдъегерская служба показывает чудеса скорости доставки информации.

Марью Дмитриевну Кантемир Иван Иванович не просто уважал, или почитал, как свою императрицу. В этом уважении присутствовало что-то личное, хотя самому себе он не всегда хотел в том признаваться.

Неплюев за всю жизнь почти не встречал настолько сильных личностей в юбках. А еще и женщину, которая умно и самоотверженно умеет работать, управлять мужчинами. Ну и персону от искусства.

Сам он искусство любил не особенно, хотя в последнее время старательно изображал интерес, пытаясь избавиться от навешенного на него клише прямолинейного солдафона и бесчувственного чурбана. Но даже он не мог не признать, сколько императрица сделала для русского искусства, прежде всего живописи, сколько сил отдала просвещению, школам и университетам.

К тому же Марья Дмитриевна была поразительно красивой женщиной и разительно отличалась от тех жён, которые были у Петра до неё. Неплюев даже представить себе не мог ситуацию, в которой она решила бы потешить похоть и посмотреть на другого мужчину, что себе позволяла Екатерина.

Возможно, именно эту преданность и верность он ценил в ней больше всего. Впрочем, сейчас следовало думать не об императрице и Царьграде. Двое мужчин — министр и канцлер — уже подходили к большому залу, откуда слышались громкие мужские голоса.

— Нелёгкий нам предстоит разговор, Пётр Иванович, — произнёс Неплюев у самой двери и остановился, прислушиваясь к гулу за створками. Даже толстое дерево не могло полностью заглушить десятки голосов. — Слышите? Мы ещё не вошли, а они уже торгуются.

— А разве вы когда-нибудь имели легкость в делах? Не с нашим великим правителем, не в эти великие времена.

— Красиво сказано… и да, ваша высокопревосходительство, целиком согласен, — Скорняков поправил манжет и усмехнулся одними губами. — Старые порядки так из этих людей и прут. Не получается пока, чтобы Россия и в торговле взяла лучшее из того, чем европейцы богатеют. Каждый понимает выгоду, когда она уже лежит перед ним на столе. А вот вложить деньги сегодня, чтобы через пять лет получить втрое больше, — тут у многих начинается болезнь живота.

— И хочется, но боязно. Но мы на что? Должны разъяснить все. А не захотят и после, так заставим. Но торговать Россия будет без посредников. И все условия уже есть. А мы им тут… на блюдце с голубой коемкой… — Неплюев явно уже настраивал себя на решительный тон разговора.

Канцлер посмотрел на своего подчинённого и тоже усмехнулся. Совсем молодой ещё человек, а умный и настолько естественно воспринимающий новые реалии, будто никогда иной России и не видел. Канцлер провёл со Скорняковым столько бесед, что временами сам чувствовал себя его учеником.

Ему требовалось понять экономику не как набор пошлин, податей и казённых расходов, а именно так, как её понимал государь: деньги должны двигаться, вложенный рубль должен порождать другой рубль, дорога должна окупать себя торговлей, завод — производством, порт — грузами, а не просто существовать потому, что на его строительство уже потрачена казна.

Неплюев прочитал все брошюры — и тайные, предназначенные для высших чиновников, и те, что уже выходили в петербургских типографиях и неожиданно пользовались огромным спросом на Западе. Понял далеко не всё, но главное уловил. Торговать и мыслить так, как прежде, Россия больше не могла.

Иначе государство, победившее врагов на суше и море, начнёт тормозить собственное развитие. А такое отставание рано или поздно обернётся не только бедностью, но и недовольством, заговорами и бунтами. Двигаться следовало вперёд именно сейчас, пока для этого существовали деньги, территории, победившая армия и железная воля государя.

— Нет у нас соответствия, Иван Иванович, — говорил Скорняков на одном из их прежних долгих разговоров. — Нет соответствия между той внешней политикой, которую проводит государь, величием России, которое нынче уже никто оспаривать не решается, и нашей торговлей. В одном впереди, в другом так отстаём, что стыд берет. В промышленности многое держится только на указах государя и его железной воле. А надо, чтобы оно само начало расти. Чтобы купец и промышленник видел выгоду без окрика сверху. Чтобы русский торговый человек не выглядел для голландца отголоском прошлого, а чтобы голландец смотрел на него и думал: как этот русский умудрился заработать там, куда я ещё не добрался?

— А прямо сейчас, по всей видимости, государь и государыня венчаются на ромейский венец василевсов. Проливы наши… не захотят, разговор будет с греками, жидами, да с кем угодно, кто под русским флагом по морю ходить станет и торговать, — сказал Неплюев.

— Да… узнать бы, как там, в Константинополе, — мечтательно произнес Скорняков.

— В Царьграде! — Поправил министра канцлер. — Но будет… нужно идти.

Неплюев кивнул самому себе и решительно открыл дверь прежде, чем это успели сделать караульные преображенцы.

Гул ударил в лицо. Серьезный разговор начинался.

Царьград.

9 мая 1727 года.

Церемония началась с молитв. Долго. Торжественно. Я понимал далеко не всё, потому что часть возгласов шла по-гречески, часть по-церковнославянски.

Именно так я и приказал сделать. Ромейская империя не должна была начинаться с объявления одного народа хозяином над остальными. Пусть привыкают слышать рядом разные языки. Хозяев нет, все в одной державе. Мы не завоевали эти земли, мы пришли сюда, как словно бы отвоевали православное государство у османов.

Почему словно бы? Разве же Москва не Третий Рим? Мы пришли домой. И тут все родные. Кто это не понимает, тот умрет, или отправится прочь. Правда я до сих пор не понимаю, куда можно бежать туркам, у которых в Константинополе все.

Потом меня подвели к приготовленному месту. Тут же, посреди храма, прямо под высоким куполом.

Корона лежала отдельно. Её сделали специально. Не пытались выдать какую-нибудь найденную древность за настоящую корону Константина или Юстиниана. Я эту дурь пресёк сразу. Новая империя — новая корона. Золото, драгоценные камни, крест.

Формой она напоминала поздние ромейские венцы, но без попытки создать подделку под древность. На внутренней стороне по моему приказу выбили дату. Чтобы через пятьсот лет какой-нибудь учёный не доказывал, что её носил ещё Василий Македонянин. Не рассчитали только, что она весить будет так много.

Перед коронацией последовало помазание. Я стоял неподвижно, пока совершался чин, слушал молитвы и вдруг поймал себя на совершенно нелепой мысли: вот сейчас где-нибудь в Лондоне человек спокойно завтракает, не подозревая, что русский царь в бывшем османском Константинополе становится ромейским императором. Интересно, как быстро ему испортят аппетит?

И вообще, насколько это событие станет важным для этого англичанина? Взвоет ли Европа? Как мне кажется, что церемония пройдет без внимания. Тем более, что тут не было иностранных послов, ну кроме австрийцев. Молдован и сербов я иностранцами считать отказывался.

Корону подняли. Вот тут в храме стало так тихо, что я услышал собственное дыхание. Тяжёлая. Я ожидал. Но всё равно тяжёлая. Когда её возлагали мне на голову…

— Отдай! — зло сказал я. — Уж на что я церемоний не знаю, но что василевсы сами на себя венец возлагали — знаю!

Я практически вырвал корону у престолоблюстителя патриархата Константинопольского Иеремии III. Паисий, бывший патриархом погиб. И… ну не могу я горевать по утрате. Иеремию же оттирали от патриархии именно в обвинении любви к России. В последнее время он был нашим агентом. Не только он, но и завербованные Иеремией многие священники. Так что погиб бы Паисий, или нет — без разницы. Кто Россию поддерживал даже когда она была не столь сильна, чтобы даже думать о начале противостояния с турками, тот наш человек.

С минуту я смотрел на людей, держа корону в руках. Да, представительство так себе. Может кто и вовсе скажет, что венчание короной ромейской империи не легитимно из-за слабого представительства свидетелей. Но… да пошли они…

«Прости Господи за такие мысли в храме!» — мысленно попросил я прощения.

А потом… Я посмотрел на Машу.

— Сим венчаю на царствие ромейское жену мою Марию, как родственницу василевсам ромейским, — сказал я и водрузил корону на голову Маши.

Молчание… У нее своя корона, чуть меньшая. И она должна была быть венчана после меня, мужа своего.

Я взял корону с Машиной головы, уже потому, что мне стало жалко ее. Еще минута и василиса от тяжести упадет. И тут же возложил царский головной убор на свою голову. Маше подали ее корону.

Наконец молчание прервалось. Хор загремел. Не запел. Именно загремел. Следом ударили колокола. Снаружи почти одновременно начали стрелять пушки. Первый залп я почувствовал даже внутри собора — дрогнул воздух. Потом второй. Потом следующий.

— Многая лета!

Сначала возглас подхватило духовенство. Потом ближние ряды. Потом дальше. И наконец вся Святая София словно ответила сама себе.

— Многая лета! Многая лета! Многая лета!

В греческих рядах поднялась другая аккламация, древняя по форме, которую специально восстановили для церемонии. Я слов почти не различал. Только своё имя. Пётр. Петрос. Василевс. Автократор. Россия. Романия. Всё смешалось под огромным куполом.

— Многая лета благоверной августе и василиссе Марии! — выкрикнул я.

Тут же эти слова были подхвачены другими.

Маша подняла голову и посмотрела на меня. Вот этот взгляд я запомнил лучше всей церемонии. Никакой императрицы в нём не было. Только Маша. Моя Маша. На несколько секунд исчезли Святая София, духовенство, тысячи людей, пушки, короны, Россия, Ромейская империя и вся эта невероятная конструкция, которую я зачем-то взвалил на собственные плечи. Я улыбнулся. Она ответила. А потом опять загрохотали пушки.

— Ну всё, — тихо сказал я. — Теперь поздно расходится.

Маша едва заметно расширила глаза.

— Я тебя когда-нибудь убью. Какое расходится? Мы венчаные.

— Только после церемонии убивай. Венчание… так оно… А вот такое, политическое окольцевание — вот это для тебя куда как важнее. Теперь я уверена полностью

— Не хочу портить праздник, — пробубнил я. — Но потом выскажу. Нельзя во мне сомневаться. Ни-ког-да!

Стоявший совсем рядом архиерей явно услышал. Лицо у него стало каменным. Мы оба сделали вид, что ничего не произошло.

Дальше была литургия. Здесь шутки закончились. Мы не стали восстанавливать каждую деталь средневекового чина, но главную символику сохранили. Я вошёл в алтарь. И вот это почему-то подействовало сильнее короны. За спиной остались тысячи людей. Передо мной был престол.

Я вдруг очень ясно понял: все титулы существуют только потому, что люди согласились в них верить. Царь. Император. Василевс. Самодержец. Напиши их на бумаге — чернила и только. Выкрикни на площади без армии и государства за спиной — тебя сочтут сумасшедшим.

Но когда десятки тысяч людей принимают эти слова, когда священники произносят их перед алтарём, когда армия присягает, когда монеты начинают чеканить с новым титулом, когда иностранные послы вынуждены решать, признавать его или нет, — слово становится реальностью. Вот так создаются государства. Сначала кто-то произносит невозможное. Потом за это невозможное умирают люди. А после чиновники ставят печати.

Когда мы вышли из Святой Софии, солнце уже поднялось высоко. И вот тогда я понял, сколько людей собралось снаружи. Площадь была забита. Люди стояли на крышах, в окнах, на балконах, на временных помостах. Солдаты с трудом удерживали проход. Над толпой колыхались кресты, хоругви, русские знамёна, какие-то греческие полотнища, которые успели изготовить буквально за несколько дней. Колокола не умолкали.

Мы появились вместе. Я и Маша. В коронах. На мгновение толпа словно вдохнула. А потом Царьград взревел.

Не Белград. Там было ликование людей, которые решили, что наконец стали свободными. Здесь происходило другое. Одни кричали от восторга. Другие — потому что кричали все. Третьи молчали. И я видел молчащих. Турок возле дальних домов. Европейцев у посольских окон. Армянских купцов. Греков, которые плакали и крестились. Русских солдат, оравших так, будто снова шли в атаку.

Телохранители обступили нас, тут же не менее двадцати человек наблюдали по сторонам с биноклями. Опасно, конечно, с учетом того, что я сам в этот мир принес более точное и дальнобойное оружие. Еще и оптические прицелы есть… Кстати, снайперы работали тоже, следили. Ну и мы оставались от толпы в ста шагах. Для пистолета расстояние большое, а ружье… ну это уже было бы слишком, если бы охрана прозевало ружье.

Много людей… Султаны таких перфомансов не устраивали, а люди во все времена любопытны.

И каждый видел перед собой собственное событие. Для русского солдата русский царь покорил Царьград. Для грека вернулась православная императорская власть. Для турка рухнул мир, существовавший со времён его прадедов. Для европейского дипломата началась чудовищная головная боль. А для меня…

Я посмотрел на Машу. Она стояла рядом совершенно неподвижно. Только пальцы правой руки чуть сжались на краю мантии.

— Страшно? — спросил я, почти не надеясь, что она услышит среди грохота.

Она услышала.

— Да. Давай быстрее уже уйдем. Я же вижу, чувствую, что тут есть те, кто всем ожесточенным сердцем желает нашей смерти, — сказала она.

— Мне тоже страшно.

Маша повернула голову.

— Правда? Не верю.

— Конечно. Я же не дурак…

Снова улыбнулась.

Краем глаза я увидел, как небольшая группа людей попробовала пробиться к оцепленной площади у Софии. Но их тут же положили мордой в пол. Да тут как бы не четверть моих людей в толпе в штатском. Еще и Чеботарь подрядил своих людей.

Я взял руку жены и мы пошли вперёд. Над площадью гремели приветствия. Пушки с кораблей отвечали крепостным батареям. Колокольный звон плыл над Босфором. Ветер тянул со стороны моря и шевелил тяжёлую ткань моей мантии.

Я шёл медленно. Не потому, что так требовал церемониал. Корона, зараза, действительно была тяжёлая. Не смотря на напряжение, мысли заполняли мое сознание.

Когда я появился в этом мире, то главным было даже не провести работу над ошибками великого человека, моего предшественника, Петра Алексеевича, в теле которого я себя и осознал. Важным было хоть как-то сгладить углы, направить Россию с пути дворцовых переворотов в сторону развития.

Теперь я сделал куда как больше — я в Царьграде и имею возможность необычайно усилиться после Мировой войны. Да, то что начинается — это мировая война. Ведь уже скоро полыхать будет и в Азии, в Америке, не говоря уже об Европе. Колониальные державы не преминут.

Ну и я… Россия уже не просто колониальная империя, мы можем замахнуться и на мировое господство. Нет, не покорять других, жить в мире, но в том, который диктует справедливая и милосердная Россия. И чтобы быть сильными достаточно, кабы никто не позарился на нас.

И теперь я стоял перед Святой Софией. Уже не в Константинополе, в русском Царьграде. В короне ромейского василевса. Рядом со мной стояла коронованная Мария Кантимир. На рейде стоял русский флот. В Белграде сербы уже спорили о будущем королевстве. Где-то в Вене Румянцев должен был убеждать Карла признать государство Кантимира в Молдавии и Валахии. И вся Европа наверняка задавала тот же вопрос, который совсем недавно задавал себе я.

Что теперь будет делать Россия? Я посмотрел на море.

Хороший вопрос. Только теперь ответить на него предстояло уже не только русскому царю, но и василевсу.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.