— Потому что после неё у вас либо будет всё, либо не останется ничего, — сказал Гольдман. — Но результат того точно будет стоить.

За много лет практики я наслушался прогнозов в таком жанре и сам их раздавал, когда владельцу надо было подписать согласие на операцию. «Либо всё, либо ничего» говорят в двух случаях: когда исхода не знают или когда знают и не хотят заранее называть цену. На незнающего Гольдман не походил.

— Давид Маркович, я врач, — сказал я. — Я привык, что мне рассказывают анамнез и только после этого просят резать. Что у вас значит «всё»? И что значит «ничего»? У меня из имущества клиника в аренде и барс на пледе. Клинику у меня уже пробовали отнять, так что хотелось бы знать, кто пробует сегодня.

— Никто у вас ничего не отнимает, — Гольдман посмотрел на часы. — Сегодня вам будут давать. Вопрос в том, правильно ли вы возьмёте. Идёмте, у нас час пятьдесят, а вы ещё не видели зал.

— Хорошо, спрошу иначе. Вам самому что с этой встречи?

— Мне удовольствие, — он широко улыбнулся. — Я люблю, когда достойные люди знакомятся за хорошим столом. Считайте это моей слабостью.

— Мы с ним уже знакомы, — сказал я.

— Вы с ним здоровались, — поправил Гольдман. — Это другое. Знакомиться вы будете сегодня.

Ответ был гладкий, зацепиться в нём было не за что. Я зашёл с третьей стороны, уже на ходу, потому что Гольдман всё-таки утянул меня за локоть вглубь дома.

— Скажите хотя бы, это про мясо или про клинику?

— И то и другое, я утром вам сказал, — отозвался он через плечо. — Михаил Алексеевич, вы хороший диагност, и сейчас вы делаете то, что делаете с пациентом, я это вижу. Со мной не выйдет. Я молчу по одной причине, если вы будете знать заранее, вы начнёте готовиться, а подготовленного человека он видит с порога. Вы мне нужны таким, какой вы есть у операционного стола. Остальное я беру на себя.

Из внутреннего кармана фартука он достал лист, сложенный вчетверо, развернул его передо мной на ходу. Лист был отпечатан на принтере. Слева шло время, справа действия, некоторые пункты Гольдман подчеркнул от руки.

— Четырнадцать ноль-ноль, машина у крыльца, — начал он. — Встречаем вдвоём. Я на полшага впереди, вы справа от меня, руку подаёте вторым. Четырнадцать ноль пять, зал.

Зал начинался за двойными дверями. Там стояли кресла вокруг низкого стола, на столе стояли бокалы и графин. Кресел было три, и расставили их так, чтобы ни одно не оказалось спиной к окну.

— Здесь мы сидим двадцать пять минут, — продолжал Гольдман. — Немного выпиваем, разговариваем ни о чём. Про турнир можно, про погоду, его ножи, он привозит свои. Разговор веду я. Вы его поддерживаете, киваете, отвечаете, когда к вам обращаются. И вот тут главное, Михаил Алексеевич, я вас очень прошу. Только не говорите с ним о делах. Про его дела молчите, про свои тоже.

— О каких делах я могу с ним говорить, если я о них не знаю?

— Вот и прекрасно, вот и не говорите, — обрадовался он. — Четырнадцать тридцать, кухня. Готовим втроём. Вы с ним работаете, я мешаю обоим, это у меня получается естественно. Пятнадцать сорок, стол. За обедом всё и случится.

— Что случится? — спросил я.

— Обед, — сказал Гольдман.

От дверей он показал кухню. Я успел заметить плиту на восемь конфорок и остров посередине, за которым поместилась бы моя первая смотровая вместе с раковиной.

— Теперь инструкции, — Гольдман сложил лист. — Их немного. Первым ничего не предлагайте. Если он спросит про клинику, отвечайте коротко и без цифр. Про деньги вообще не шутите, ни про свои, ни про чужие, он этого юмора не понимает. Если вам покажется, что сейчас самое время сказать что-нибудь умное, сосчитайте до пяти и не говорите. И телефон.

— Что телефон? — спросил я.

— Телефон вы сейчас отдадите Вадиму, он положит его в гардеробной вместе с вашей курткой. За столом у этого человека телефонов не бывает. Он один раз встал и уехал с ужина, потому что у соседа звякнуло в кармане.

— У меня клиника работает без главврача, — возразил я. — Там сегодня полная запись, мне могут позвонить.

— У вас на смене два врача и Любовь Степановна, — сказал он. — Если у них загорится, они вызовут пожарных. Вы им до вечера ничем не поможете, даже если будете смотреть на экран каждые пять минут. Отдавайте.

Спорить я мог, но выигрыш в этом споре стоил бы мне всего остального дня. Я выключил звук и отдал телефон человеку в костюме, тому самому, что открывал мне дверь.

— Давид Маркович, — сказал я. — Вы хоть понимаете, как это выглядит?

— Это выглядит так, что один из нас волнуется, и это не вы, — признал он. — Потерпите меня сегодня. Ещё раз, от двери.

Мы прошли маршрут от крыльца до зала и от зала до кухни. Гольдман шёл на полшага впереди, сверялся с листом и дважды поправил меня, когда я оказывался слева. Прислуга расступалась перед нами к стенам, и по лицам было видно, что этот проход они сегодня наблюдают уже не в первый раз.

У дверей кухни он остановился и повернулся ко мне.

— Поняли? — спросил он.

— Понял, — ответил я.

Машина подошла к крыльцу ровно в два, тёмная и без единого опознавательного знака. К этому времени Гольдман дважды успел снять фартук. Вадима он трижды посылал к воротам посмотреть, не едут ли, а у девушки со скатертями дважды уточнил, стоит ли в зале лёд. Рукава рубашки он раскатал, застегнул манжеты, подумал и закатал снова.

Таким я его ещё не видел. При мне этот человек одним звонком разворачивал чужую проверку, и пульс у него при этом, готов поручиться, не поднимался выше семидесяти. Сейчас он стоял на собственном крыльце и вытирал ладонь о брюки, чтобы подать её сухой.

Я про себя усмехнулся. Знал бы Давид Маркович, каким этого гостя видел я. Оба раза это был кабинет с опущенными жалюзи, и оба раза Сенклер не повысил голоса. Он подвинул ко мне бумагу и ждал, пока я подпишу. Всё, что полагалось сказать о последствиях, за него сказал другой человек, стоявший у двери. После такого знакомства трудно волноваться из-за того, с какой стороны от хозяина ты стоишь. Мысль я оборвал сам, потому что сегодня речь шла о другом, и усмешку с лица следовало убрать.

Водитель открыл заднюю дверь. Сенклер вышел в сером пальто, без шарфа и перчаток, он первым делом оглядел фасад. Он смотрел без выражения, с заметной остановкой на том, что ему не понравилось. Чем ему не угодил дом Гольдмана, я не понял. Лепнина, по-моему, была в порядке.

— Ричард! — Гольдман пошёл навстречу на те самые полшага впереди. — Как я рад, вы не представляете. Как доехали? На набережной с утра стояли, я уже думал звонить вам, чтобы вы брали через мост.

— Давид Маркович, — сказал Сенклер и пожал ему руку.

Потом он повернулся ко мне. Руку я подал вторым, как было велено. Ладонь у него оказалась сухая, с мозолью на среднем пальце, и на левой кисти я снова увидел старый ожог, заживший грубо, без пересадки.

— Михаил, — кивнул он. — Здравствуйте.

— Добрый день, — ответил я.

— Прошу, прошу в дом, — Гольдман уже держал дверь. — Давайте в зал, я вас очень прошу, на двадцать минут, не больше. У меня там коньяк, про который я вам рассказывал в позапрошлом сезоне. Вы тогда сказали, что не верите. Сегодня проверите сами.

— Нет, — сказал Сенклер.

Он сказал это спокойно, снимая пальто.

— Посидим после, если будет о чём, — продолжил он. — Я до плиты не пью и не веду разговоров. Где у вас кухня?

— Кухня там, но позвольте, мы же собирались спокойно… — Гольдман повёл рукой в сторону зала, где за открытыми дверями были видны три кресла и графин. — Хотя бы бокал, Ричард. С дороги.

— Давид Маркович, сидеть я могу и дома, — Сенклер повернулся ко мне. — Сюда я приехал готовить Речного Мохнача. Того самого, из финала. Я неделю о нём думаю, и мне это надоело. Меню, как и обещал, я составил сам, в нём один пункт. Вы покажете мне всё, что с ним делали, по порядку, и ничего не пропустите.

Следом за ним водитель внёс в холл плоский ящик-холодильник на защёлках и поставил у стены.

— Покажу, — сказал я. — Там немного.

— Посмотрим, — ответил Сенклер. — Вы дома готовите?

— Дома у меня готовит повар, с характером, — честно сказал я. — Меня к плите подпускают по праздникам и под надзором. Я в основном ем и хвалю, у меня это хорошо получается.

— Тогда откуда мохнач? — спросил он.

— От анатомии, — сказал я. — Я сорок минут смотрел на срез и думал, как бы я это шил. Потом сообразил, что шить не надо, надо наоборот.

Он выслушал это без улыбки, но кивнул.

Гольдман стоял между нами с листом в руке. Лист он так и не развернул. Четырнадцать ноль пять на его часах уже миновало, и двадцать пять минут разговора ни о чём только что отменили, вместе с коньяком из позапрошлого сезона. Лицо у него на короткое время изменилось. Я видел, как он это проглотил. Он сложил лист ещё раз пополам, убрал в карман брюк, и на лицо вернулась улыбка, почти такая же широкая, как на турнире.

— Что ж, — сказал Гольдман. — Прошу на кухню.

В субботу Паскаль заступил на пост в восемь пятьдесят, за десять минут до открытия. Комендант занёс это в протокол, поскольку вслух при людях сова не разговаривает, а люди к этому часу уже были на местах.

Пост у хамелеона был подвижный. Он лежал на потолке над стойкой, взяв цвет побелки вместе с жёлтым пятном от прошлогодней протечки, и перебирался следом за Смолиной, из приёмной в первую смотровую, оттуда в коридор и обратно. Ходил он по потолку медленно, переставляя по одной лапе, и дважды за утро прошёл прямо над головой Любови Степановны. Она оба раза подняла глаза, ничего не увидела и на всякий случай помолилась местным богам в монитор.

Феликс сидел на жерди в приёмной и был обычной совой. Обычная моргает раз в полминуты, поворачивает голову на хлопок двери и ничего не думает о клиентах. Последний пункт давался коменданту тяжелее всего. В десять двадцать женщина в шубе сообщила очереди, что её шпиц не переносит слова «нельзя», и комендант составил по этому поводу речь на четыре минуты. Речь осталась в нём. Он моргнул и отвернулся к окну.

В одиннадцать пришёл хорёк.

Принёс его тот же молодой человек в дорогой куртке, Паскаль отметил перемену, неделю назад он нёс переноску одной рукой на отлёте, а сегодня держал обеими и прижимал к животу.

Смолина приняла их в смотровой. Паскаль устроился над лампой и приготовился наблюдать.

Подозрительного не было. Она вымыла руки по локоть, дала зверю обнюхать пальцы. Шов осмотрела под лампой, прошла его подушечкой пальца от первого узла до седьмого и надавила по краям. Хорёк терпел, потом ему надоело, он вывернулся и полез к ней в рукав.

— Сидеть, — сказала Смолина и вернула его на клеёнку. — Задние лапы он даёт ровно?

— Даёт, — заторопился хозяин. — Он по клетке ходит нормально, только я ему полку убрал, как вы говорили. Ну, как доктор говорил. Он первые три дня злился и спал в миске.

— В миске можно, — сказала она. — Прыгал?

— Один раз с дивана, я не уследил. Сантиметров сорок. Я потом весь вечер на него смотрел, вроде ничего.

Смолина ещё раз, уже медленнее, прошла пальцами по пояснице зверя. Хорёк воспользовался паузой и вцепился зубами в завязку её халата.

— Диван закройте или зверя на диван не пускайте, — сказала она. — Ему ещё неделю нельзя. Кольца?

— Выбросил, все пять.

Она поставила хорька на задние лапы, молоточком с обеих сторон проверила рефлексы, провела ладонью вдоль хребта, задержавшись над местом операции. Лицо у неё при этом было такое же, с каким она читает карту. Потом она села и записала всё в шесть коротких пунктов, назначила снятие швов на среду.

Хамелеон над лампой зевнул. За двадцать минут старший врач обошлась без единого лишнего движения и без единой ошибки, смотреть на это было скучно. Он стал думать про эклер. Эклер полагался ему в понедельник, а поклялся он именно им, и если сегодняшняя разведка чем-нибудь нарушит условия коменданта, понедельник наступит без эклера. Эта мысль помогала ему лежать смирно.

Дальше пошла обычная суббота. Денисов принимал кошку с мутным глазом, потом терьера на прививку. Ксюша пронесла по коридору стопку пелёнок и уронила верхнюю половину у двери стационара. Саня поднял пелёнки раньше, чем она успела нагнуться, оба сделали вид, что ничего не произошло.

В перерыве Смолина ела бутерброд у окна в ординаторской. Телефон лежал рядом с ней на подоконнике экраном вниз, как и всю прошлую неделю. За десять минут она перевернула его один раз, прочитала что-то, не меняясь в лице, и положила обратно тем же порядком. Паскаль экрана не увидел, она держала телефон к себе, под углом. Без пяти два она вышла в коридор и остановила Денисова у второй смотровой.

— Кирилл, у меня голова раскалывается, — сказала Смолина. — С утра началось, думала, разойдётся. Заберёшь мои записи после обеда? Там немного, и тяжёлых нет, я смотрела.

Денисов ответил не сразу. Он внимательно посмотрел на неё.

— Таблетку дать? — спросил Денисов. — У меня в столе лежит, хорошая.

— Я выпила. Не берёт.

— Давление мерили? — спросил он.

— Кирилл, я врач, — сказала она. — Мне надо лечь в тёмной комнате, и всё пройдёт. Я бы не просила.

— Хорошо, Екатерина Андреевна, — он кивнул. — Идите, я заберу. Поправляйтесь.

Она ушла одеваться в ординаторскую. Денисов постоял в коридоре, потом зашёл в смотровую, прикрыл дверь и достал телефон. Паскаль успел перебраться к нему, текст прочитал целиком, потому что второй врач, в отличие от старшего, экрана ни от кого не прятал.

«Михаил Алексеевич, Смолина ушла в два. Сказала, болит голова. Утром приняла хорька, всё чисто, шов хороший. Я ей не верю. Ее записи взял себе».

Сообщение ушло. Паскаль подождал, пока Денисов уберёт телефон, две галочки под текстом так и остались серыми.

Смолина вышла в приёмную уже в куртке, с сумкой через плечо.

— Спасибо, Кирилл, — сказала она Денисову. — Я отработаю.

— Та идите уже, Екатерина Андреевна, — Любовь Степановна замахала на неё обеими руками. — Шо ж вы с больной головой на ногах полдня, надо было с утра сказать. Ото ляжете, шторы закроете и никаких телефонов. До понедельника.

— Это ретроградный эфир, — авторитетно вставила Ксюша из-за стойки. — У меня тоже с утра всё из рук валится.

— У тебя оно с рождения валится, — заметил Саня и придержал Смолиной дверь.

Она попрощалась со всеми коротким кивком, и вышла на крыльцо.

Паскаль понял, что вот он, случай. В клинике старший врач моет руки и пишет карты, и высмотреть тут нечего, он убедился в этом за пять часов на потолке. Всё, что она прячет, начинается за этой дверью. Он повернул один глаз к жерди.

Комендант смотрел на него. Люди у стойки были заняты, Люба искала в записи фамилии на перенос, Ксюша спорила с Саней. Условия разведки оба помнили дословно, повторять их было незачем. Контакт с наблюдаемой исключён, имущества её не касаться. Доклад идёт только коменданту.

Феликс едва заметно кивнул.

Хамелеон ушёл под маскировку одной волной, от головы к хвосту, и над стойкой осталась одна побелка с жёлтым пятном. Створка окна в приёмной с утра стояла на проветривании. Занавеска на ней качнулась, и Феликс медленно, как положено обычной сове, отвернулся в другую сторону.

На кухне Сенклер снял пиджак, повесил его на спинку стула и закатал рукава выше локтя. Фартук он привёз свой, полотняный, застиранный до мягкости, ножи тоже свои, в кожаной скатке. Скатку он развернул на острове и выровнял по краю столешницы.

Гольдман к этому времени нашёл себе занятие и открывал ящик-холодильник. Тушек там лежало две, обе уже потрошёные.

— Рассказывайте, — сказал Сенклер.

— Рассказывать почти нечего, — признался я. — Главный секрет у этого зверя называется лук.

Он поднял на меня глаза.

— Лук, — повторил он.

— Репчатый, обыкновенный. Много лука кольцами, уксус, разведённый водой, и четверть часа времени. Мясо режется поперёк волокна, толщиной в палец. Потом медленный огонь на сухой сковороде, вдвое меньше, чем вам захочется. Всё.

— Я мариновал его в вине двенадцать часов, — медленно произнёс Сенклер. — Потом в кефире, сутки. Я его и томил, и отбивал. Вы мне сейчас говорите, что всё это время надо было взять луковицу?

— Штук шесть, — уточнил я.

Я ждал, что он обидится. Люди его положения плохо переносят, когда несколько лет неудач объясняются содержимым овощного ящика. Вышло по-другому. Сенклер положил нож, упёрся обеими руками в столешницу и у него загорелись глаза. Это было видно через весь кухонный остров. Лицо осталось сухим и строгим, рот по-прежнему держался прямой чертой. Взгляд при этом стал на двадцать лет моложе всего остального.

— Почему четверть часа? — спросил он. — Почему ночь хуже? За ночь кислота должна пройти глубже.

— Она и проходит, в этом беда, — я взял первую тушку и показал ему срез на бедре. — Видите, мышца идёт жгутом, волокно длинное, перекрученное. На огне оно стягивается, отсюда ваша верёвка. За пятнадцать минут кислота успевает надломить волокно сверху, и на сковороде ему уже нечем тянуть. А за ночь она проходит кусок насквозь и дубит его, как кожу на ремень. Вы получали ту же верёвку, только кислую.

— Кислую, — подтвердил Сенклер с каким-то даже удовольствием. — Именно что кислую. Два раза.

Он забрал себе лук. Резал он хорошо, гораздо лучше меня, ровными тонкими кольцами, нож у него ходил без стука, одним протяжным движением от пятки к острию. Мозоль на среднем пальце объяснилась окончательно. По ходу дела он задавал вопросы, и на каждый хотел ответ с причиной. Его интересовало, почему уксус слабый и почему сковорода без масла. Отдельно он спросил, что будет, если тушка мороженая. На этом вопросе я включил лектора и минуты три рассказывал про кристаллы льда в мышечной ткани. Он слушал, не перебивая, и кивал.

— Уксус какой? — спросил он, когда я закончил. — Винный? Яблочный?

— Столовый, девять процентов, из любого магазина. На турнире другого не дали, и слава богу.

— Я для пятого способа заказывал бочковой из Модены, — сообщил Сенклер и впервые за день коротко усмехнулся. — Двенадцатилетней выдержки. Мохнач его не оценил.

— Мохнач при жизни ел ракушки и речной ил, — заметил я. — Вкус у него неизбалованный.

Сенклер забыл, что рядом с ним парень, которого он дважды принимал у себя в кабинете совсем по другому поводу. Меня это устраивало.

Пока мясо лежало в миске, он не отошёл от неё ни на шаг и дважды сверился с часами. Я от нечего делать вспомнил, что в одиннадцать у нас был записан хорёк на контроль и что шов я хотел посмотреть сам. Смолина справится не хуже, рука у неё аккуратная. Телефон лежал в гардеробной через три комнаты отсюда, и тянуло меня к нему примерно так же, как Паскаля к эклеру. Считай до пяти, Покровский, тебе велели. Досчитав, я остался у миски.

— Ричард, может быть, всё-таки по бокалу, пока маринуется? — подал голос Гольдман от холодильника. — У нас как раз пятнадцать минут. В зале всё готово.

— Потом, — сказал Сенклер.

— Тогда я открою здесь, — сказал он.

— Давид Маркович, вы стоите на моём свету.

Гольдман отошёл от окна. Он оказался у плиты и поинтересовался, не рано ли я ставлю сковороду. Следом он предложил добавить в маринад тимьян, потому что Валерия всегда добавляет. На турнире он обещал мешать всем под руку, и это обещание, единственное из сегодняшнего расписания, выполнялось с точностью до минуты.

Мясо пошло на огонь, когда сковорода побелела по дну. Я отжал куски от лука, выложил, и зашипело так, что Гольдман на шаг отступил. Секунды я считал про себя. Сенклер стоял у моего плеча и смотрел на сковороду, а на втором перевороте я заметил, что губы у него шевелятся, он считал вместе со мной и, кажется, совпадал.

Ели в малой столовой, втроём за столом на двенадцать персон. Прислуга поставила блюдо посередине и вышла.

Сенклер отрезал первый кусок, осмотрел срез и положил в рот. Жевать почти не пришлось, мясо само расходилось на языке. Он закрыл глаза. Потом суровый сдержанный человек издал звук, какой я обычно слышу от крупных кошачьих, когда им чешут под челюстью.

— Лук, — сказал он, открыв глаза. — Господи боже мой. Лук и пятнадцать минут, после семи-то способов.

— Я вам говорил, — вставил Гольдман.

— Давид Маркович, помолчите, я ем.

Он взял второй кусок и третий, и после каждого повторял, что не может поверить. Верил он при этом вполне, судя по скорости. Вадим принёс шампанское, разлил на троих, и Гольдман поднялся с бокалом. Бокал он держал уверенно, тост был первым пунктом за день, который шёл по его расписанию.

— За отличного Речного Мохнача, — провозгласил он. — И за то, чтобы хорошие рецепты доставались хорошим людям.

Выпили. Шампанское было сухое и очень холодное, организм принял его с одобрением, а голова напомнила ему, что после бокала люди говорят лишнее. Я считал до пяти, как было велено, и ел. Минут десять за столом было слышно только приборы. Сенклер ел молча и сосредоточенно. Гольдман поглядывал на него поверх бокала и чего-то ждал, я понял чего, когда гость отложил вилку и откинулся на спинку стула, сытый и впервые за день подобревший лицом.

— Скажите, Ричард, — произнёс Гольдман самым лёгким своим тоном, подливая ему шампанского, — а как там ваши Броды поживают?

Добродушие разом сошло с его лица, вместе с блеском в глазах, и через стол на Гольдмана смотрел тот самый человек из кабинета. Руку с бокалом Сенклер опустил на скатерть очень аккуратно.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

Слово «Броды» я слышал впервые. Я перебрал всё, что могло так называться, от фирмы до породы, ни на чём не остановился и посмотрел на Гольдмана.

— Я многое знаю, — ответил он Сенклеру. — Также знаю, что Михаил может помочь с вашей проблемой.

Мохнач встал у меня поперёк горла. Кусок был мягкий, и всё равно он пошёл не туда. Я закашлялся в салфетку и свободной рукой нашарил стакан с водой.

Вода помогла со второго глотка. Когда глаза перестали слезиться, я обнаружил, что оба смотрят на меня. Гольдман смотрел с участием, Сенклер с тем же лицом, с каким час назад изучал срез на бедре тушки.

— Что с вами? — спросил Сенклер.

— Да всё нормально, — я откашлялся ещё раз, для верности. — Просто удивительно. Сижу, ем, никого не трогаю, и тут выясняется, что я могу помочь с проблемой. Хотелось бы заодно узнать, с какой именно, но это, я так понимаю, уже детали.

— Аккуратнее надо есть, голубчик, — сказал Гольдман и подвинул ко мне графин. — Тщательно жевать и медленно глотать. Вы же сами это всем говорите, я уверен.

Я посмотрел на него. Лицо у Давида Марковича было заботливое, под этой заботой я разглядел удовольствие. Реакцию он получил ровно ту, на какую рассчитывал. Поперхнувшийся специалист, видимо, входил в расписание отдельным пунктом.

— Говорю, — согласился я. — А ещё говорю, что о неожиданностях надо предупреждать. В нашем деле они вообще не поощряются, за них потом объяснительные пишут.

— Если предупреждать, неожиданности перестанут ими быть, — невозмутимо ответил Гольдман и отрезал себе ещё мяса. — А я их люблю. Без них, Михаил Алексеевич, за столом скучно, вы не находите?

— Я нахожу, что мне сегодня велели считать до пяти, — сказал я. — Я считаю. Раза четыре уже сбился, и всякий раз по вашей милости.

Сенклер перевёл взгляд с него на меня и обратно, потом цыкнул зубом.

— Ну вы и фрукты, — сказал он.

Злости в голосе не было. Напротив меня по-прежнему сидел хозяин кабинета с опущенными жалюзи, только теперь он разглядывал нас обоих внимательно и без спешки.

— Но ведь я вас заинтриговал, Ричард? — Гольдман загадочно улыбнулся. — Верно?

Сенклер молча кивнул. Больше он ничего не сказал, придвинул тарелку и вернулся к мясу. Гольдман тоже ел, с аппетитом и явно довольный собой. Разговор на этом прервался, и я получил несколько минут, чтобы подумать.

Думалось под мохнача хорошо. Гольдман втягивал меня в очередной блудняк, в этом сомнений не было. Схема знакомая: меня привозят и ставят справа от хозяина, а зачем я нужен, сообщают, когда отказываться уже неудобно. Нормальный человек на моём месте обиделся бы.

Мне, к несчастью, самому стало жутко интересно. Сенклер дважды при мне двигал через стол бумаги на сумму с шестью нулями, и лицо у него при этом оставалось скучное. От одного слова «Броды» это лицо поменялось целиком, пока он опускал бокал на скатерть. Что бы там ни случилось, оно его пугало, а я до сегодняшнего дня не был уверен, что его вообще можно чем-то напугать.

К тому же Гольдман просто так ничего не делает. Он отменил поездку на три недели и два часа репетировал со мной проход от крыльца до кухни. Я считал, что всё это затеяно ради Сенклера. Теперь появилось сомнение. Не улетел он, может быть, из-за Сенклера, а может быть, из-за этих самых Бродов. Во втором случае мохнач сегодня служил поводом посадить нас троих за один стол.

Между делом я доел то, что лежало на тарелке, и отметил, что остывший мохнач ничуть не хуже горячего. На турнире я этого проверить не успел, там блюдо сразу унесли судьям.

Да, я фамтех. Я умею лечить зверей, остальное у меня выходит хуже: готовлю я по праздникам, а в деньгах понимаю ровно настолько, чтобы вовремя их отдавать. Значит, помочь Сенклеру я могу только с фамильяром или с петом. При его доходах пет у него вряд ли из зоомагазина у метро. Скорее всего, зверь редкий, возможно, штучный, с ним что-то не так, и возить его по клиникам хозяин по какой-то причине не хочет. Версия выходила стройная, и она мне даже нравилась, потому что редких зверей я люблю.

Оставалось спросить. Гольдман просил первым ничего не предлагать и считать до пяти. До пяти я сосчитал, и на счёте «пять» выяснилось, что желание никуда не делось.

Стоп, Покровский, тебя просили молчать и жевать. Уговора с самим собой хватило ещё секунды на три.

— Я, конечно, потом пожалею, но всё-таки, — сказал я. — Что за проблема в Бродах, которую я могу решить?

Гольдман перестал жевать. Сенклер как раз разделывался с последним куском и торопиться ради меня не стал. Он доел и вытер губы салфеткой. Отбросив её в сторону, он тяжело вздохнул и посмотрел на меня.

После ухода Смолиной Денисов вёл две записи разом, свою и её. К трём часам он отставал от графика на сорок минут и пообедал половиной Любиного пирожка, стоя у стойки.

Железистый ёж появился вне всякой записи. Мужчина в расстёгнутой куртке внёс его на вытянутых руках, в банном полотенце. С одной стороны из него торчала морда в рыжеватых иглах, с другой чугунная сковорода.

— Здравствуйте, у нас ёж прилип, — сообщил мужчина. — То есть сейчас он к сковороде прилип, а утром был к батарее. От батареи мы его втроём отрывали, с тестем и с соседом. А сковороду жена трогать запретила. Везите, говорит, так, пока вы мне её не испортили.

— Ох ты ж, — Люба привстала, чтобы заглянуть в полотенце. — А на сковороду он зачем полез?

— Он на ней спит. Она шершавая, ему нравится.

Комендант на жерди медленно повернул голову на звук, как положено обычной сове. За утро он видел шпица, не выносящего слова «нельзя», и двух одинаковых такс. Ежа с посудой на спине он наблюдал впервые и начал складывать в уме первую фразу.

Денисов вышел из смотровой на голоса, посмотрел на сковороду и потёр переносицу.

— Заносите, — сказал он. — Ксюша, Саня, вы мне оба нужны. Как его зовут?

— Гвоздик, — ответил хозяин. — Это дочка назвала, он маленький был вот такой.

Дверь в смотровую осталась открытой, Феликсу была видна половина стола. Хозяин опустил полотенце на столешницу и развернул. Ёж оказался размером с хорошую дыню, иглы у него отливали тёмной рыжиной. Он потоптался, понюхал стол и лёг. Под брюхом у него коротко щёлкнуло.

— Вот, — с горечью сказал хозяин. — Вот так он и к батарее.

Денисов взял ежа под бока, там, где иглы переходили в шерсть, и потянул вверх. Ёж не пошёл. Стол под ним был стальной, на четырёх ножках, Денисов приподнял ежа вместе с краем стола.

— Кирилл, дай я, — Саня уже закатывал рукава. — Тут рывком надо. Я в том году холодильник с пятого этажа один спускал, там та же тема, главное поймать момент.

— Рывком не надо, это пациент, — сказал Денисов. — Попробуй плавно. И под живот бери, не за иглы.

Саня взял под живот и плавно потянул. Гвоздик зафыркал и надулся, иглы встали дыбом. Из кармана Саниного худи сама собой выехала связка ключей, пролетела по воздуху сантиметров двадцать и со звоном села ежу на загривок, рядом со сковородой.

Саня сказал короткое слово и наклонился посмотреть. Это он сделал зря, потому что следом за ключами к ежу поехала пряжка его ремня, а за пряжкой он сам. Через секунду он стоял, согнувшись над столом и упираясь в столешницу обеими руками, а ремень натянулся в сторону пациента.

— Э, — сказал Саня. — Народ. Меня примагнитило.

Столик с инструментами стоял в полуметре от стола. Лоток на нём дрогнул и пополз к краю. Ксюша кинулась его ловить, задела столик бедром, и лоток с грохотом целиком ушёл к ежу, с ножницами и пинцетами. Часть инструментов легла на сковороду, остальные повисли у Гвоздика на иглах. В стационаре Нюша подняла пятачок на грохот и на всякий случай отошла подальше от двери.

— Я нечаянно, — быстро сказала Ксюша. — Он сам поехал, честное слово, я только помочь хотела!

— Знаю, что сам, — Денисов смотрел на ежа и думал о своём. — Так. Подождите. Никто ничего не тянет.

Гвоздик под грудой железа фыркал на Саню, до которого ему было ближе всего. Ксюша обошла стол, присела, чтобы оказаться с ежом глаза в глаза, и просунула обе ладони между иглами, голыми руками, к самой шкуре.

— Миленький, ну ты чего, — тихо заговорила она. — Ну кто тебя обидел? Этот дядя? Он не со зла, он у нас просто громкий. Тихо, тихо. Вот так, умничка.

Ёж перестал фыркать. Иглы легли одна за другой, он вытянул морду и ткнулся носом Ксюше в запястье. Хозяин смотрел на это, приоткрыв рот. Дома Гвоздик шёл на руки только к дочке, и то после ужина.

Денисов тем временем работал. Нос у ежа был влажный, глаза чистые, живот под пальцами мягкий. Сканер браслета показал здоровое Ядро без единого предупреждения. Больной зверь так не выглядит. Раньше Денисов на этом месте назначил бы ежу полное обследование и искал бы патологию Ядра, потому что здоровые звери к батареям не прилипают. Теперь он поступил так, как его приучил главврач, и стал смотреть на самого зверя. Денисов раздвинул иглы на боку и нашёл под ними серый свалявшийся пух, плотный на ощупь, он отходил от шкуры целыми клочьями.

— Скажите, он у вас линяет? — спросил Денисов. — В смысле, вы его вычёсываете? Хоть иногда?

— А их надо вычёсывать? — испугался хозяин. — Нам в магазине сказали, он сам.

— На улице сам. Там он трётся о кусты, о траву, — голос у Денисова понемногу твердел, он вспоминал лекцию и уже видел всю цепочку. — Смотрите. У железистых эфирное поле завязано на электромагнитное, напрямую. Заряд у них копится в подшёрстке и с линькой уходит вместе со старым пухом. А у вас он живёт в квартире, тереться ему не обо что, старый пух сидит на месте. Отопление давно дали?

— Неделю назад, — сказал хозяин. — Он сразу под батарею переехал.

— Ну вот. Сухой воздух и тепло, заряд вырос за неделю. Он у вас здоров, ему надо снять шубу.

Металлическая расчёска из ящика не дошла до ежа сантиметров десять. Она вывернулась у Денисова из пальцев и прилипла к сковороде. Денисов оглядел смотровую в поисках чего-нибудь деревянного и ничего не нашёл.

— Любовь Степановна! — крикнул он в приёмную. — У вас гребня нет? Деревянного?

— Есть, — отозвалась Люба и полезла в сумку. — Можжевеловый, дочка с Кисловодска везла. Только вы мне его после ежа не возвращайте, я им чесаться уже не буду.

Чесала Ксюша. Саня держал Гвоздика под брюхо, потому что отойти он всё равно не мог, и комментировал процесс в том духе, что всю жизнь мечтал поработать держателем для ежей. Серый пух сходил с гребня комьями. На пятом проходе с игл упали ключи, следом посыпались пинцеты. Сковорода продержалась дольше всех. Она съехала со спины, когда Ксюша дочесала загривок, Денисов успел поймать её над самым кафелем. Саня выпрямился, подержался за поясницу и тут же пошёл за шваброй, потому что пух к этому времени лежал по всей смотровой. Он вымел пол и собрал вычесанное в пакет.

Гвоздик встал на лапы, отряхнулся и прошёл по стальному столу из конца в конец. Под брюхом у него больше не щёлкало.

— Вычёсывать каждый день, пока линька не кончится, — диктовал Денисов, а хозяин записывал в телефон. — Гребень только деревянный. Под батарею не пускать, поставьте ему лежанку в другом углу. И воздух увлажняйте, хотя бы мокрое полотенце на батарею вешайте.

Хуже всех пришлось лотку. Денисов собрал инструменты обратно и обнаружил, что пинцеты липнут друг к другу, а ножницы не хотят отходить от бортика. Работать таким набором было нельзя. Он записал лоток в расход и отнёс листок Любе.

— Это шо, списали? — спросила Люба. — А платить за него кто будет? Не-не. Зверь ваш намагнитил, вы и оплачиваете, — это она говорила уже хозяину. — Я вам его отдельной строчкой поставлю, под гребнем.

Хозяин не стал спорить.

К этому времени комендант довёл свою фразу до совершенства, её он потом Денисову наедине и сказал. В ней упоминались пролетарий, добровольно приковавший себя к средству производства, и цепи, кроме которых ему нечего терять. Хозяин Гвоздика стоял у стойки в трёх шагах от жерди и расплачивался. Феликс моргнул и оставил фразу при себе.

Размагниченный и сонный ёж уехал домой в полотенце. Саня отстегнул от пряжки последний пинцет, бросил его к остальным и понёс лоток на списание.

— Броды — это деревня, — сказал Сенклер. — Под Питером. Моя родовая. Наша фамилия там живёт столько, сколько стоит деревня. Я туда езжу, когда мне нужно, чтобы вокруг никого не было. Езжу часто.

Говорил он неохотно и смотрел на Гольдмана. Гольдман подлил ему шампанского и ничем не показал, что слышит это не впервые.

— Больше трёх месяцев назад в лесу вокруг деревни начала гибнуть живность, — продолжал Сенклер. — Началось с птиц. Их находят под деревьями, помногу, в иной день десятками. Дальше пошли зайцы и лисы. Эфирные, само собой.

Редкого пета в этой истории не было. Моей стройной версии хватило минут на десять, и жалеть о ней было некогда, потому что вместо одного зверя мне предлагали целый лес.

— Как они умирают? — спросил я. — Раны есть? Истощение?

— Ничего нет. Лежит целый зверь, чистый, упитанный. Вчера бегал, сегодня лежит. Без всякой причины.

— Вскрывали? — спросил я.

— Делали всё, что положено, — он поморщился. — Я возил туда лучших специалистов, каких только можно найти. Бумаг у меня теперь целая папка. Все до одного уверены, что это эпидемия. А какая это эпидемия и откуда она взялась, мне ни один фамтех сказать не может. Они не знают, что там происходит, Михаил. Они пишут длинные заключения, чтобы этого не говорить.

Эпидемии без возбудителя мне встречались. Обычно так называют то, чего не поняли, когда заказчик требует хоть какого-нибудь слова. На одной звероферме под это слово полгода кололи антибиотики, пока кладовщик не догадался проверить корм. Вслух я этого говорить не стал, до пяти я в этот раз досчитал без труда.

— А домашние звери? — спросил я. — Петы у деревенских болеют?

— Петы пока здоровы. Только людям от этого не легче, — Сенклер взял бокал и поставил обратно, не отпив. — Люди видят, что творится в лесу, и ждут, когда хворь перекинется на их зверей. Несколько семей уже собирают вещи. Если так пойдёт, к зиме все уедут, и я останусь без работников. У меня там хозяйство, дом, земля, и держится это на местных. Новых я туда не найду, про Броды по округе уже говорят. Я этого не хочу. Я намерен решить эту проблему, и цена меня не интересует.

Я покрутил в пальцах вилку и подумал. Три месяца, лес, птицы падают первыми, домашние звери в ста шагах от того же леса здоровы. Картина получалась странная. Дальше этого я по рассказу уйти не мог, надо было смотреть самому, руками.

— Я могу приехать и посмотреть, — сказал я. — Обещать ничего не буду. Я этого леса в глаза не видел, а диагнозов по пересказу не ставлю, меня от этого ещё в институте отучили. Но посмотреть могу, если вы оба этого хотите.

Сенклер вздохнул. Радости в этом вздохе я не услышал, и причину понимал хорошо. Я бы на его месте тоже не рвался пускать в родовую деревню парня, знакомого ему по совсем другим бумагам.

— Я так понимаю, вы не горите желанием, Ричард, — неожиданно сказал Гольдман. Он не поднял головы от тарелки и продолжал резать мясо. — И правильно. Вам и не надо его звать, вы совершенно правы. У Михаила Алексеевича всего лишь пет-пункт на окраине Питера. Пара смотровых и стационар на десяток клеток. Что он там поймёт, в вашем лесу?

Я открыл рот, чтобы вступиться за пет-пункт, и закрыл его обратно. Гольдман на меня не смотрел. Он спокойно жевал, как сам же мне недавно советовал.

— При чём тут это? — Сенклер нахмурился. — Регалии меня не интересуют. У меня там все регалии уже перебывали, профессора с академиками, и толку от них никакого. Неважно, что у человека написано на двери. Важен профессионализм.

— Ах, профессионализм всё-таки важен? — Гольдман положил в рот следующий кусок и прожевал его, никуда не торопясь. — Ну, вот тогда вам нужен Михаил. Потому что никого лучше в этой сфере лично я не знаю. А я, как вы понимаете, знаю многих.

Я не донёс вилку до рта. Комплименты Давид Маркович раздавал охотно, направо и налево, но этот прозвучал иначе, деловым тоном, каким называют цену.

Сенклер замер. Он внимательно смотрел на спокойно жующего Гольдмана, длилось это долго. Я два раза успел сосчитать до пяти. Гольдман под этим взглядом промокнул губы, потянулся за хлебом и отломил себе корочку.

— Раз вы так говорите, значит, так и есть, — произнёс Сенклер. — Так и быть, пусть приезжает.

Обо мне договорились в третьем лице и при мне же. Возразить было нечего, посмотреть я предложил сам.

— Если позволите, Ричард, — Гольдман отложил корочку, — я бы тоже хотел в этом поучаствовать.

Сенклер повернулся к нему.

— Зачем вам это? — спросил он.

У Смолиной на кухне была приоткрыта форточка, Паскалю этого хватило. До её дома он долетел следом за ней, под маскировкой, от крыши к крыше, и дважды едва не потерял её на переходах. Крылья он сложил ещё на карнизе. В кухню он протиснулся вдоль рамы и сразу взял цвет обоев, бежевых, в мелкий ромбик.

Старший врач не соврала. Она сняла куртку, запила водой таблетку и задёрнула шторы. Потом легла на диван, не раздеваясь, и положила на лоб мокрое полотенце. Паскаль устроился под потолком в дверном проёме, откуда ему были видны комната и кухня. Глаза у него ворочались по отдельности, так что левым он взял диван, а правым всё остальное.

Смолина лежала на спине и дышала редко, сквозь зубы. Один раз она встала, намочила полотенце заново и легла обратно. Телефон она оставила на полу у дивана, экраном вниз.

Прошёл час, за ним второй. У Паскаля затекли лапы. Он перебрался на карниз, потом вернулся в проём и начал думать, что вся эта разведка не стоит выеденного яйца. Человек сказал, что у него болит голова, пришёл домой и лежит с больной головой. Комендант перестраховался, с ним это бывает, у него в каждом втором клиенте сидит агент мировой буржуазии.

Паскаль утром провёл пять часов на потолке, дальше был перелёт через полгорода, и за весь день ему не перепало даже сушёного банана.

Думать про банан не стоило. На этой мысли он повёл правым глазом по кухне и остановился на самой верхней полке, над холодильником. Там стояла начатая пачка печенья. Печенье было овсяное, с шоколадной крошкой. Угол пачки надорвали, запах оттуда доходил до проёма вполне отчётливо.

Паскаль отвёл глаз. Условия коменданта он помнил дословно: имущества наблюдаемой не касаться. Печенье было имуществом, с какой стороны ни посмотри. Кроме того, в понедельник ему полагался эклер, один на неделю, и главврач однажды объяснил ему про поджелудочную с картинками, долго и доходчиво, так что картинки Паскаль запомнил. Одно печенье против целого эклера и здоровой поджелудочной выглядело плохой сделкой. Правда, пачка была начатая, и печенья в ней никто не считал. Можно было взять даже половинку, крошку с самого края.

Глаз вернулся на полку сам. Паскаль обнаружил, что левая передняя лапа уже отклеилась от косяка и тянется в сторону кухни. Он вернул её на место и вцепился в косяк всеми четырьмя. Так он продержался минут двадцать. Запах за это время никуда не делся, он даже окреп.

Сил держаться больше не было. Паскаль рассудил трезво: пока он висит в трёх метрах от пачки, рано или поздно он её откроет, и лучший способ не взять чужого состоит в том, чтобы оказаться от него подальше. Коменданту он доложит, что объект болен и спит. Он в последний раз оглядел диван, прошёл по потолку через кухню, старательно отвернув оба глаза от холодильника, и уже взялся лапой за раму форточки.

На полу у дивана загудел телефон.

Паскаль замер на раме. Смолина сняла полотенце со лба и подняла телефон. На экран она смотрела долго, Паскаль успел решить, что она сбросит. Она ответила. Трубку она прижала к уху плотно, голос собеседника до форточки не доходил, и слышал Паскаль только её.

— Да, — сказала Смолина.

Она слушала, прикрыв глаза ладонью.

— Я же просила не звонить.

В трубке говорили долго. Смолина села на диване и спустила ноги на пол.

— Да, я всё сделала.

Снова пауза, короче первой.

— Нет, они ничего не поняли, — сказала она, и Паскаль на раме перестал дышать. — Я скину тебе вечером результаты.

Она нажала отбой, не попрощавшись. Телефон она положила на пол и снова накрыла лоб полотенцем.

Паскаль висел на форточке наполовину в кухне, наполовину снаружи, и про печенье больше не вспоминал. Вот оно. Старший врач собирала сведения про пет-пункт.

— Скажем так, — Гольдман откинулся на спинку стула и сложил руки на животе. — Я человек азартный и при этом очень любопытный. Для кошелька сочетание вредное, я в курсе, но мне с ним жить. Три месяца лучшие специалисты не могут назвать причину. Я хочу стоять рядом, когда её назовут. Считайте, что я покупаю билет в первый ряд.

— Это не театр, — сухо заметил Сенклер.

— Разумеется. Потому я и прошу разрешения лично у вас, — Гольдман ничуть не смутился. — И плюс ко всему, Ричард, я бы хотел наши с вами отношения закрепить. Мы восьмой сезон встречаемся над разделочной доской и раскланиваемся. По-моему, этого мало. Общее дело сближает людей лучше любого турнира, даже если дело хлопотное.

Сенклер думал. Он взял со скатерти нож, повертел и положил на место, параллельно вилке. В это время я изучал узор на тарелке и в разговор не лез. Меня опять обсуждали, только теперь в комплекте с сопровождающим.

— Хорошо, — сказал Сенклер. — Поедете оба. В понедельник, с утра. Адрес я вам пришлю.

— В понедельник, — повторил Гольдман и посмотрел на меня. — Михаил Алексеевич?

Я прикинул. В понедельник у нас обычный приём, ничего тяжёлого в записи я не помнил. Смолина с Денисовым закрывают две смотровые, Ксюша держит стационар, Люба стойку, а Саня всё остальное. Они прожили без меня субботу, проживут и понедельник. Пет-пункт можно было спокойно оставить на ребят.

— В понедельник могу, — кивнул я.

Сенклер быстро собрался. Он сам вымыл ножи, вытер насухо и уложил в кожаную скатку по порядку, от большого к малому. Гольдман при виде гостя у собственной мойки дёрнулся было позвать прислугу и сдержался. Фартук Сенклер сложил вчетверо и сунул под мышку. Вадим подал ему пальто.

— Давид Маркович, благодарю за обед, — Сенклер пожал Гольдману руку и повернулся ко мне. — Михаил. За мохнача спасибо отдельно. Я его теперь буду готовить каждую неделю, пока не надоест.

— С замороженным осторожнее, — сказал я. — Размораживайте в холодильнике, сутки, не меньше. В тёплой воде он у вас опять верёвкой станет.

— Я запомнил про кристаллы, — ответил он и кивнул. — До понедельника.

Мы вышли проводить его на крыльцо. Тёмная машина без опознавательных знаков развернулась перед домом и уехала за ворота. Гольдман смотрел ей вслед и широко улыбался. Лист с расписанием так и лежал у него в кармане брюк. Из всех пунктов на нём сбылся один тост, и хозяина это совершенно не огорчало.

В холле мы остались вдвоём. Прислуга гремела посудой в столовой.

— Давид Маркович, — сказал я. — Больше никогда так не делайте. Я серьёзно говорю. Не люблю быть пешкой в чужой игре. Вы меня сегодня два часа водили по дому на поводке, потом предъявили гостю, и я даже не знал, в качестве чего. Я взрослый человек, у меня своё дело, со мной можно разговаривать словами.

— Да бросьте, — Гольдман взял меня за локоть, тем же движением, что и утром. — Я же видел, как у вас загорелись глаза. Сидит человек, слушает про мёртвых зайцев, а сам весь подался вперёд и забыл про вилку. Вам же не терпится туда поехать и всех вылечить. Так?

— Да, — признал я. — Врать не буду, интересно, я такого анамнеза давно не слышал. Но всё равно. Вы могли позвонить мне утром и по-человечески сказать: есть деревня, в лесу гибнут звери, поедете посмотреть? Я бы и так поехал, без спектакля.

— Вам бы я позвонил, с вами просто, — Гольдман отпустил мой локоть. — С ним так нельзя. Ему нужно было захотеть самому, иначе он бы вас в Броды не пустил ни за какие деньги. Вы же видели, как он вздыхал. Это нормально, Михаил Алексеевич. Главное результат. В общем, готовьтесь к понедельнику. Выезжаем на место.

По существу он был прав, и это раздражало меня больше всего остального.

— Понял, — сказал я. — Один вопрос, и я отстану. Откуда вы вообще узнали про эти Броды? Он же сам удивился.

— Михаил Алексеевич, у меня за столом восьмой сезон сидит половина города, — Гольдман развёл руками. — Люди едят, пьют и разговаривают, а я подливаю и слушаю. Больше я вам ничего не скажу. У хорошего хозяина гости друг про друга лишнего не узнают.

Спорить дальше смысла не было.

Я начал собираться. Гольдман вышел за мной в холл и предложил машину с шофёром. Отказываться я не стал. Такси отсюда до города стоило как полдня моего приёма. Вадим вынес куртку. Телефон он подал отдельно, держа его за края двумя пальцами.

С телефоном в руке я сел на заднее сиденье, и машина тронулась.

— Куда едем? — спросил шофёр.

Ехать я собирался к Олесе. За день я наговорился с чужими людьми на месяц вперёд, хотелось мне одного: сесть на кухне и рассказывать ей про лук и Гольдмана с его листом, пока она смеётся и греет ужин. Адрес я уже почти назвал. Но по привычке я включил звук, и телефон тут же дважды дёрнулся у меня в ладони.

Сообщение от Денисова пришло в начале третьего. Оно три с лишним часа пролежало в гардеробной.

«Михаил Алексеевич, Смолина ушла в два. Сказала, болит голова. Утром приняла хорька, говорит, всё чисто, шов хороший. Я ей не верю. Её записи взял себе».

Я перечитал его дважды. Хорёк и шов меня порадовали, руку Смолиной я знал. Остальное радовало меньше.

Голова может заболеть у кого угодно и когда угодно. В четверг она тоже ушла раньше всех, не дождавшись, чем кончится проверка. Один ранний уход считается случаем. Два за три дня я записал бы пациенту в карту как симптом и стал бы искать третий. Денисов не паникёр. Если он пишет «не верю» главврачу, сидящему в гостях у Гольдмана, значит, он перед этим долго думал, писать или нет.

Зря я за столом пообещал понедельник. Я-то думал, что в пет-пункте у меня два врача. Теперь выходило, что один из этих двух врачей не верит второму, а меня при этом не будет.

— Так куда? — повторил шофёр.

— Садовый проезд, двенадцать, — сказал я. — Это пет-пункт, там вывеска, увидите.

Олесе я написал, что заеду на работу и буду позже. Она ответила одним словом, «ужин», и поставила после него нож. Что она имела в виду, я решил выяснить на месте.

К пет-пункту мы подъехали к концу субботнего приёма. В приёмной никого не было. Стойка Любы пустовала, её сумки на крючке я не увидел. Дверь второй смотровой была закрыта, за ней Денисов объяснял кому-то про капли, медленно и по пунктам. Дёргать врача посреди приёма я не стал. Разговор у нас с ним намечался долгий, и вести его через дверь я не хотел.

Посреди приёмной Саня возил шваброй по кафелю.

— О, Мих! — он воткнул швабру в ведро и пошёл ко мне, вытирая руки о штаны. — А мы думали, ты там до ночи, у буржуев. Слушай, ты такое пропустил. Ты вообще не представляешь, что ты пропустил. У нас сегодня ёж был. Магнитный!

— Железистый, — поправил я. — Их в квартирах держат, забавные звери. Что с ним?

— Да с ним-то ничего, он здоровее нас всех. Это с нами что было! Он к столу прилип, я его тяну, а у меня ключи из кармана сами, фьють, и на него. И потом я. За пряжку. Мих, я двадцать минут стоял над ежом буквой «г», и Кирилл мне говорит: «Подожди, никто ничего не тянет». А куда я денусь? Я при исполнении, я пристёгнут!

Он задрал худи и предъявил пряжку. К пряжке прилип канцелярский зажим, который Саня, судя по всему, подцепил уже после ежа, у стойки. Саня проследил за моим взглядом, отодрал зажим и положил на стойку, откуда тот немедленно прыгнул обратно.

— Вот, — сказал Саня. — И так весь день. Я теперь сам как тот ёж. Кирилл сказал, пряжку проще поменять, а мне эта нравится, я её три года ношу.

— Диагноз кто ставил? — спросил я.

— Кирилл и ставил. Линька, заряд в старом пуху, вычесали деревянным гребнем, Любиным. Ксюха чесала, я держал, потом полы мыл, потом хозяина отпаивал. Хозяин сидел белый, у него жена сковороду ждала. Ты лоток наш видел? Не видел. Пойдём, покажу, он в коробке, на нём теперь ножницы стоят торчком, как в цирке. Кирилл его списал, а Люба хозяину в счёт вкатила, вместе с гребнем.

Про себя я отметил две вещи. Денисов без подсказки собрал цепочку от батареи до подшёрстка, а раньше он искал бы у этого ежа опухоль. И лоток с инструментами стоит денег при любой Любиной бухгалтерии, потому что новый надо ещё заказать и дождаться.

— Молодцы, — сказал я. — Все трое. А Смолина?

— А Смолина в два ушла, — Саня сразу убавил громкость. — Голова, говорит. Кирилл её запись закрыл, до сих пор вон сидит, последний у него. Она вообще нормально с утра работала, хорька твоего смотрела. Потом раз, и домой. Я ей дверь держал.

На жерди у окна сидел Феликс. Когда я вошёл, он посмотрел на меня обоими глазами, вполне осмысленно, а потом медленно отвернулся к стеклу и моргнул. Так он с сегодняшнего дня изображал при клиентах обычную сову. Изображать её сейчас было не для кого. Из чужих имелся один владелец капель за закрытой дверью, и через эту дверь он сову видеть не мог. Комендант, у которого на каждое моё появление заготовлен доклад по форме, сидел ко мне спиной и молчал.

Мне это не понравилось. Я уже шагнул к жерди, чтобы спросить, в чём дело, но не успел. Дверь стационара открылась, и оттуда вышла Ксюша с миской в руках. Она оглядела приёмную, потом потолок над стойкой и углы.

— А где Паскаль? — спросила она. — Я его уже давно не вижу.

Ксюша стояла в дверях стационара с миской и ждала ответа. Ответа у меня не было. В последний раз я видел Паскаля в пятницу после обеда, он лежал под лампой пузом кверху и жаловался на скуку. Сегодня меня увезли к Гольдману прямо из дома, и в клинику я не заходил.

— С пятницы не видел, — признался я. — Меня же тут весь день не было. Ты когда его кормила?

— Утром, в восемь, — Ксюша прижала миску к животу. — Он поел и ушёл на шкаф, я ещё подумала, что он сегодня какой-то тихий. В обед я ему положила, а он не пришёл. Я решила, что спит, он же иногда до вечера спит, когда под лампой належится. А сейчас смотрю, обеденное так и стоит, заветрилось уже.

— Да в самоволку он ушёл, — хмыкнул Саня, повиснув на швабре. — За эклером. У него же в понедельник получка, вот он и пошёл заранее очередь занимать. Ксюх, ну чё ты? Это ж Паскаль. Жрать захочет и вылезет.

Ксюша не смеялась. Над Саниными шутками она смеётся даже тогда, когда они того не стоят, и по её лицу я понял больше, чем из слов.

— Я уже везде посмотрела, — тихо сказала она. — Под всеми лежанками. За батареей, он туда забивается, когда обижен. На шкафу, за шкафом, в коробке с пелёнками. Михаил Алексеевич, он голодный никогда не сидит. Он обед ни разу не пропускал.

Довод был сильный. Хамелеон, способный ради сушёного банана полчаса изображать на стене огнетушитель, добровольно от миски не отказывается. Либо он не может к ней подойти, либо его нет в здании.

— Ищем, — решил я. — Саня, смотровые, и под кушетками тоже. Вторую возьмёшь, когда Денисов отпустит клиента. Ксюша, кладовка, вдоль стены, дальше стеллажа не ходи. Я в лабораторию. И руками щупайте, глазами вы его не найдёте, если он сам не захочет.

Искать хамелеона под маскировкой мне уже приходилось. Занятие это унизительное. Водишь ладонью по стене, дверце шкафа, по спинке стула, а зверь в это время может сидеть у тебя над головой и тихо радоваться. У Паскаля была одна слабость, он не умел долго молчать, когда на него не обращали внимания. Поэтому я шёл по коридору и вслух рассказывал пустым стенам, что пакет сушёных бананов у Любы в нижнем ящике, кажется сегодня придётся выбросить. Стены не отозвались.

Петрович сидел в лаборатории над штативом с пробирками. Выслушав меня, он ничего не спросил, отъехал от стола вместе со стулом и сам открыл дверцы под вытяжкой. Потом так же молча снял с верхней полки коробку с предметными стёклами, показал мне пустое место за ней и поставил коробку обратно. За центрифугой Паскаля не было, в шкафу с реактивами тоже. Петрович проводил меня до двери и запер её на задвижку. Рассудил он верно, в проверенное помещение никто не должен заползти обратно.

В приёмной Саня уже разорял Любино хозяйство. Он распахнул шкаф с картами и шарил рукой за папками, по локоть уйдя в букву «К».

— Люба тебя убьёт, — заметил я.

— Она ушла, — отозвался Саня из шкафа. — А я аккуратно. Я каждую папку на место ставлю, честно. Мих, тут нету. Тут пыль и чья-то заколка.

Из смотровой вышел хозяин капель с переноской. Денисов довёл его до двери, узнал, кого мы ищем, и без лишних слов полез проверять антресоль над входом в стационар. Ксюша вернулась из кладовки с серым рукавом от пыли и покачала головой. Прошло полчаса. За это время мы вчетвером ощупали клинику от порога до заднего крыльца, я дважды ударился коленом об один и тот же угол стойки. Хамелеона в клинике не было.

Я вернулся в приёмную и посмотрел на Феликса.

Комендант сидел на жерди в той же позе, в какой я его застал, спиной к залу. Он смотрел в стену рядом с окном. За полчаса мимо него четыре раза пробежала Ксюша, Саня с грохотом уронил стопку карт, а сова ни разу не повернула головы.

Легенда обычной совы такого не требовала. На грохот за спиной обернётся любая птица. Да и чужих в клинике уже не осталось, играть было не перед кем. Феликс за полчаса беготни ни разу не полез командовать поисками и не обозвал нас неорганизованной массой.

Либо он был нездоров, либо знал, где Паскаль. На больного он не походил, перо лежало гладко, когти крепко держали жердь.

— Так, — начал я. — Пойдём-ка поговорим.

Я подставил предплечье. Феликс неохотно перешагнул, по одной лапе, и всю дорогу до стационара глядел поверх моего плеча. Входную дверь мы не запирали, мог зайти кто угодно. Разговор предстоял долгий, и вести его с совой на глазах у запоздалого клиента я не хотел. В стационаре никого из людей нет, там можно разговаривать.

Я посадил его на спинку стула и закрыл дверь. Пуховик, всё это время следивший за беготнёй со своего пледа у входа, успел протиснуться за нами и сел у порога. Нюша стояла у своей лежанки и очень внимательно разглядывала пол.

— Феликс, где Паскаль? — спросил я.

— Товарищ Паскаль доложил, что выходит погулять, — проскрипел комендант, глядя мне в переносицу. — Я принял к сведению.

— Куда погулять?

— Маршрут не уточнялся, — ответил он.

Отвечал он по уставу, коротко, и после каждого ответа с отчётливым щелчком закрывал клюв.

— Погоди, — сказал я. — Он тебе доложил, что уходит из клиники, зверь без чипа и без единой бумажки, и ты принял к сведению? Ты у меня на прошлой неделе Саню отчитывал за то, что он вынес мусор без записи в журнале. А тут у тебя боец гарнизона ушёл в город, и маршрут не уточнялся?

— Личному составу положено свободное время, — отчеканил Феликс. — Это завоевание трудящихся, товарищ главврач. Восьмичасовой рабочий день был оплачен кровью. Я не вправе отменять его единолично.

Я потёр переносицу. Спорить с завоеваниями трудящихся в седьмом часу вечера мне не хотелось.

— Когда он ушёл?

— Во второй половине дня. Точное время в протокол не вносилось.

От коменданта, заносящего в протокол каждый перекур, я такого ответа ещё не слышал. Я открыл рот, чтобы сообщить ему об этом, но меня опередили. Нюша отошла от лежанки, простучала копытцами по линолеуму и встала рядом со стулом, плечом к ножке.

— Да, так и сказал, — выпалила она. — Погулять. Я сама слышала. Он сказал, что пойдёт погуляет, и пошёл. Погулять.

Говорила она быстро, гораздо быстрее обычного, и смотрела при этом на мой левый ботинок. Нюша у нас существо обстоятельное, каждую фразу она обдумывает и после неё ждёт, дошло ли. Сейчас она отбарабанила три предложения подряд и захлопнула рот. Врать свинка совсем не умела.

Оба чего-то недоговаривали, мне это не нравилось. Хуже всего было то, что сделать я ничего не мог.

Спокойно, Покровский. Хамелеон под маскировкой умеет летать, а город вокруг клиники большой. Бегать по нему, ощупывая стены, я не собирался. Оставалось ждать и надеяться, что ему хватит ума не попасться на глаза человеку с браслетом.

— Хорошо, — сказал я. — Гуляет так гуляет. Но к этому разговору мы с вами ещё вернёмся.

С форточки Паскаль вернулся в дверной проём и снова висел там под потолком. После звонка прошло больше часа. Шторы Смолина так и не открыла, в комнате стоял полумрак, он различал один диван с тёмным силуэтом на нём.

Уйти он не смог. Дважды он добирался до форточки и дважды возвращался, потому что старший врач обещала кому-то вечером результаты, а дело шло к вечеру. Разведчик, ушедший за час до главного, назывался у коменданта дезертиром. Паскаль коменданта не боялся. Он просто не хотел слушать про это до Нового года.

Смолина зашевелилась. Она сняла со лба полотенце, посидела на краю дивана, потом поднялась и отнесла полотенце в ванную. Вернувшись, она включила на тумбочке лампу, забралась на диван с ногами и взяла с пола телефон.

Паскаль подобрался. Старший врач что-то долго набирала, двумя пальцами. Иногда она останавливалась, стирала и набирала заново. Потом она полезла куда-то вглубь телефона и стала прикреплять файлы. Прикрепляла она их по одному, тыкала в экран, ждала и тыкала снова. Паскаль насчитал шесть раз и сбился.

Вот они, те самые результаты.

Из проёма он видел один светлый прямоугольник, да и тот с ребра. Что на нём, фотографии, бумаги или таблицы, было не разобрать. Доклад у него получался такой: объект что-то кому-то отправил. За такой доклад комендант назовёт его ротозеем и будет прав, что особенно обидно.

Паскаль осмотрел комнату левым глазом. Над диваном, прямо над головой Смолиной, висела книжная полка. С неё экран был бы виден целиком. До полки по потолку выходило метра четыре, путь лежал мимо кухонной двери.

Он пошёл. Лапы он переставлял по одной, цвет менял на ходу, с бежевого ромбика на белёный потолок. Мимо кухни он проследовал, отвернув оба глаза от холодильника. Это было непросто, глаза у хамелеона ходят каждый сам по себе и отворачиваться вдвоём не любят.

Запах овсяного печенья с шоколадной крошкой дотянулся до него и здесь. Паскаль не сбавил шага. За кухонной дверью он позволил себе немного погордиться, другой на его месте уже сидел бы на холодильнике по уши в пачке, а он шёл на задание. Главврачу с его картинками стоило бы это видеть.

Он спустился по стене на полку, хвостом вперёд, и устроился между толстым справочником и стопкой журналов. Смолина сидела прямо под ним. Сверху ему был виден пробор у неё на макушке и край экрана. Мешало её плечо. Надо было свеситься, совсем чуть-чуть, на полкорпуса.

Он уцепился задними лапами за край полки, вытянул шею и подался вперёд. Экран показался из-за плеча на треть. Там были серые строчки и мелкие синие значки файлов. Паскаль подался ещё. Для равновесия он повёл хвостом в сторону, хвост упёрся в твёрдое, и это твёрдое поехало.

Книга упала плашмя. Она ударилась о пол рядом с диваном, и в тихой квартире грохнуло на весь дом.

Смолина вздрогнула всем телом и прижала телефон экраном к груди. Потом она медленно подняла голову.

Смотрела она точно на него. Паскаль успел втянуть шею и распластаться по справочнику, и теперь между ним и её глазами было сантиметров семьдесят. Он не дышал. Цвет он держал так, как не держал его ни разу в жизни, серый корешок, тиснёные буквы поперёк спины, тень от полки на боку. Левый глаз он закрыл. Правый оставил щёлкой, потому что иначе было ещё страшнее.

Старший врач смотрела долго. По полке она прошлась взглядом слева направо, потом так же обратно. На нём взгляд задержался. Паскаль вспомнил, как она утром шила хорька без единого лишнего движения, и решил, что с глазами у неё тоже всё в порядке.

Она встала, подняла книгу, осмотрела переплёт и поставила её на место. Корешок прошёл в двух пальцах от его хвоста. Перед тем как сесть, она отступила на шаг и ещё раз оглядела полку и весь потолок над ней, до самых углов. На потолке ничего не было, одна побелка и тень от лампы.

Разведка на сегодня была окончена. Паскаль понял это совершенно отчётливо, всей шкурой. Экрана он так и не увидел, и теперь ему хотелось одного, убраться отсюда, пока цел.

Минут через десять, которые он провёл справочником, Смолина положила телефон на тумбочку и ушла в ванную. Зашумела вода. Паскаль слетел с полки, пронёсся под потолком через кухню, не взглянув на холодильник уже безо всякого усилия, и вывалился в форточку.

Денисов ждал меня в ординаторской. Он закрыл дверь, выложил на стол две карты с журналом назначений и развернул всё это ко мне.

— Вот, — сказал он. — Это всё, что она сегодня написала. Я их сразу забрал, как она ушла. Посмотрите сами.

Я сел и посмотрел. Первой лежала карта моего хорька. Контрольный осмотр, шов сухой, края сведены, отёка нет, температура в норме, зверь активен и ест. Назначения стояли те же, что поставил бы я сам, с одной разницей, Смолина на день раньше отменила обезболивающее и в скобках объяснила почему. Объяснила верно.

Во второй карте был воздушный мопс с конъюнктивитом, три строчки и рецепт. В журнале всё сходилось с картами до миллилитра. Почерк у неё ровный, с наклоном вправо, и к концу смены он не поплыл ни на одной букве.

— Чисто, — сказал я. — Хорошая работа. Что тебя смущает?

— Вот это и смущает! — Денисов ткнул пальцем в хорька. — Михаил Алексеевич, у человека мигрень. Настоящая, такая, что он в два часа дня бросает приём и уходит. Я видел, как это выглядит. Человек с мигренью не может смотреть на лист, у него строчки плывут. А тут записи как в учебнике. Она отмену анальгетика обосновала, с дозировками! За двадцать минут до того, как сказала мне, что у неё раскалывается голова.

— Кирилл, у неё всегда записи как в учебнике. Она с температурой тридцать девять напишет так же, я в этом не сомневаюсь. Ты её карты за прошлый месяц видел? Там после ночного дежурства запятые стоят на месте. Некоторые люди умеют держать руку отдельно от головы, её так учили. По почерку ты про неё ничего не узнаешь.

— Ладно, пусть почерк, — он сел напротив и сразу встал. — Пусть. А два раза за неделю? В четверг она ушла, когда ещё ничего не кончилось, мы все стояли и ждали, чем кончится проверка, а она собрала сумку и ушла. Сегодня опять. Один раз я бы промолчал, я же понимаю, что люди болеют. Но два раза, это уже система. Вы сами так говорите про симптомы.

Про симптомы я так говорю, и в машине три часа назад подумал ровно этими словами. Только вывода из них у меня пока не было. Два ранних ухода означали, что у человека что-то происходит. Что именно, из них не следовало. Больной родственник или вторая работа дают ту же самую картину.

— Говорю, — согласился я. — И что ты предлагаешь?

— Я могу съездить, — выпалил Денисов. Видно было, что фразу он заготовил давно и носил в себе всё время, пока объяснял клиенту про капли. — Прямо сейчас. Просто посмотреть, дома она или нет. Если дома и горит свет, значит, я дурак, и я перед вам извинюсь. Адрес я знаю. Я у неё бывал, когда у неё Дизель жил, я ему растворы возил и гулял с ним. Это двадцать минут отсюда. Я даже подниматься не буду, со двора посмотрю.

Он стоял у двери и уже держался за ручку. Уши у него горели.

Глядя на него, я понял сразу два факта. Первый лежал на поверхности: мой второй врач всерьёз собрался сидеть в засаде под окнами моего первого врача. Человеку, не верящему коллеге, незачем ехать через полгорода субботним вечером, ему достаточно дождаться понедельника и мне сказать.

Денисов хотел оказаться у её дома. Подозрение давало ему повод, и повод был ему дороже самого подозрения. С Дизелем он в своё время гулял по пятнадцать минут вместо разрешённых десяти, и дело там было вовсе не в псе.

Вслух я этого говорить не стал. Про такое человеку сообщают один раз в жизни, и лучше, чтобы это сделал не начальник.

— Нет, — сказал я. — Сядь. Никто ни к кому домой не ездит и ни за кем не следит. Это приказ, Кирилл, и я сейчас не шучу. Ты врач, она врач, вы работаете в одной клинике. Если ты встанешь у неё под окнами, а она выглянет, то в понедельник у меня не будет ни одного врача, потому что она уйдёт, а тебя я выгоню сам. И буду прав.

— Я же не…

— Ты же да. Сядь, пожалуйста.

Он сел. Я подвинул к нему карты.

— Теперь слушай, что мне от тебя нужно на самом деле. В понедельник я уезжаю, на весь день, и связь там, скорее всего, плохая. Клиника остаётся на вас двоих. На тебя и на Смолину, больше у меня никого нет. Вы оба нужны мне вменяемые. Мне нужно, чтобы ты в понедельник пришёл, поздоровался с ней нормальным голосом, спросил, как голова, и работал. Если тебе привезут тяжёлого, ты позовёшь её и геройствовать в одиночку, доказывая мне что-то, не станешь. Если привезут ей, ты пойдёшь ассистировать и будешь подавать то, что она скажет. Справишься?

— Справлюсь, — буркнул Денисов, глядя в стол.

— А записи ты взял правильно, — добавил я. — И что написал мне, тоже правильно. Я вернусь и разберусь сам. Ты своё дело сделал, дальше моё.

Он поднял голову и собрался что-то ответить. В дверь стукнули, и в щель просунулась Ксюша.

— Нашёлся! — выдохнула она. — Михаил Алексеевич, он там. Сидит. Я зашла воду поменять, а он сидит, как ни в чём не бывало!

В стационар я шёл быстро, Денисов с Ксюшей еле поспевали следом.

Паскаль сидел на своём месте, на верхней полке стеллажа под лампой, подобрав под себя лапы. Цвет у него был парадный, изумрудный с жёлтой полосой по хребту. Оба глаза глядели на меня честно и даже с лёгким недоумением, чего это, мол, все сбежались. Миска на полу была вылизана до блеска, он подчистил и то, что заветрилось.

— Где был? — прямо спросил я.

— Дык на заднем дворе, — протянул Паскаль. — На дереве. Там клён, большой такой, с развилкой. Я вышел подышать, маленько, на полчасика. Сел в развилку, солнышко пригрело, я ж холоднокровный, меня на солнце сразу морит. Ну и уснул. Просыпаюсь, а уже вечер. А что такого-то? Я что, права не имею на свежий воздух? Вторую неделю под лампой лежу, как котлета в буфете. У меня шкура без ультрафиолета тускнеет, между прочим, вы сами говорили.

Про ультрафиолет я действительно говорил. Клён на заднем дворе и правда рос, и развилка у него была.

История выходила гладкая, он в ней предусмотрел всё, даже обиду на случай, если не поверят. Одного он предусмотреть не мог, потому что не знал, мы с Саней выходили на заднее крыльцо и трясли этот клён вдвоём. С него упали два листа и ни одного хамелеона.

Хотя спящий хамелеон держится за ветку мёртво, сколько его ни тряси, это я тоже знал.

Я перевёл взгляд на Феликса. Саня успел вернуть его из приёмной, комендант сидел на спинке стула очень прямо, разглядывая лампу. Нюша лежала на лежанке мордой к стене и дышала так ровно, как спящие свиньи не умеют. Пуховик вошёл следом за нами, сел у двери и зевнул во всю пасть.

«…все пришли… шумные… спать мешают…»

Барс был единственным в этой комнате, кому я сейчас верил на слово, и толку от его показаний никакого не было.

Я неторопливо оглядел всех троих по очереди. Феликс выдержал. Паскаль тоже и для верности моргнул обоими глазами вразнобой. Нюша вовсе перестала дышать. Мне всё это не нравилось, и чем дальше, тем сильнее. Только предъявить было нечего, зверь вышел на задний двор, уснул на дереве, вернулся сам. Не возбраняется.

— Ладно, — сказал я. — Паскаль, дальше заднего двора ни шагу. И перед выходом ты говоришь Ксюше или мне, куда идёшь и на сколько. Словами, через рот. Комендант у нас, как выяснилось, маршрутов не уточняет.

— Есть через рот, — с готовностью согласился Паскаль.

Феликс едва заметно дёрнул крылом и промолчал.

Людей я распустил по домам. Саня ушёл первым, звеня ключами, прилипшими к пряжке. Денисов уже в куртке задержался в дверях, будто хотел вернуться к разговору. Я покачал головой, он кивнул и вышел. На ночь оставалась Ксюша, по графику дежурство было её. Я вместе с ней проверил смоляную ласку в боксе, напомнил про телефон и поехал домой, к ужину.

Олеся открыла мне, не сказав ни слова. Она дождалась, пока я вымою руки, и так же молча поставила передо мной тарелку с гречкой и тушёной индейкой. Рядом с тарелкой она положила большой поварской нож, лезвием ко мне.

Я посмотрел на нож, потом на неё. Она стояла у плиты, скрестив руки, и лицо у неё было каменное.

— Это намёк? — спросил я.

— Это сервировка, — отрезала Олеся.

Каменного лица ей хватило ещё на мгновение. Потом у неё дрогнул угол рта, она отвернулась к плите, и плечи у неё затряслись.

— Ты бы себя видел, — простонала она сквозь смех. — Сидит, смотрит на нож, и лицо такое, как будто диагноз ставит. Миш, я весь вечер репетировала. Я его три раза перекладывала, думала, как страшнее, ручкой к тебе или лезвием. Ешь давай, остынет. Я не злюсь. Я злилась до восьми, а потом есть захотела.

— Лезвием страшнее, — признал я. — Ручкой было бы предложение зарезаться самому, это уже мелодрама.

Индейка оказалась с черносливом, гречка рассыпчатая. У Гольдмана меня накормили мясом так, что ужинать я не собирался, а тут минут пять молчал над тарелкой и взял добавку. Олеся сидела напротив, подперев щёку, и смотрела, как я ем. Ей это почему-то нравится.

С кружкой чая я перебрался в комнату и обнаружил, что моё место занято. Шторм лежал на диване, вытянувшись во всю длину, голову положил точно на ту подушку, под которую я обычно кладу руку. На моё появление он открыл один глаз. По этому глазу я понял, что диван большой и желающие могут поискать себе место с краю.

— Подвинься, — попросил я.

Леопард закрыл глаз. Я сел на оставшиеся сорок сантиметров, у самого подлокотника. Шторм полежал ещё немного, потом вытянул переднюю лапу и положил её мне на колено. Под лапой коротко треснуло, меня дёрнуло от колена до зубов. Вышло несильно, примерно как от плохо заземлённой стиральной машины. Бил он меня так не со зла. Он таким способом расставлял мебель по местам, это моё, это тоже моё, а этот тёплый пусть сидит, раз пришёл.

— Спасибо, — сказал я. — Я тоже рад тебя видеть.

Олеся пришла с полотенцем на плече и села с другой стороны, у леопарда в ногах. Ей он подвинулся.

— Ну, рассказывай. Что там было у твоего Гольдмана? Ты написал «буду позже» и пропал, я уже думала, тебя там съели вместо этого, как его, мохнача.

Я стал рассказывать, про лист с расписанием по минутам и про три кресла с графином, в которые так никто и не сел. Потом дошёл до Сенклера, как тот явился с ящиком-холодильником и объявил, что неделю не может выбросить этого мохнача из головы. Когда я добрался до бочкового уксуса из Модены и до луковицы, Олеся захохотала так, что Шторм поднял голову и посмотрел на неё с осуждением.

— Двенадцать лет выдержки! — она вытирала глаза полотенцем. — А надо было лук. Миш, я хочу видеть его лицо. Ты запомнил его лицо?

— Лицо у него было, как у хирурга, которому санитарка показала, что он сорок лет неправильно мыл руки. Он не поверил, а потом попробовал.

Дальше пошли Броды. Этот кусок я рассказывал уже без шуток, по порядку, как сам его услышал, деревня, лес, птицы под деревьями, зайцы с лисами. Три месяца, лучшие специалисты, и ни одного диагноза. Сказал, что Гольдман всё это подстроил заранее, а я узнал о собственной поездке последним из троих. И что в понедельник рано утром мы с ним едем туда, на его машине, на весь день.

Олеся слушала, перебирая пальцами бахрому на полотенце. Про Гольдмана и его фокусы она ничего не спросила. Её интересовало одно:

— Это опасно?

— Это лес и мёртвые птицы, — ответил я. — Петы в деревне здоровы, люди тоже, болеет только дичь. Я туда еду смотреть и щупать, в перчатках. Опасно там будет одному Гольдману, он же поедет в туфлях, другой обуви у него, по-моему, нет. Я прямо вижу, как он стоит в них посреди просеки и жалеет, что напросился.

— Ты мне зубы не заговаривай, — она ткнула меня пальцем в плечо, но сама заметно успокоилась. — Перчатки возьми нормальные, длинные. И позвони, как доедешь.

— Позвоню, если там ловит.

— Значит, залезешь на ёлку и позвонишь.

Она помолчала, почесала Шторма за ухом и вдруг сказала совсем другим голосом, жалобным:

— Миш, а у меня тоже новости. Мне Валерия написала.

— Какая Валерия? Гольдмана? — не понял я.

— Ну а какая ещё! Валерия Иосифовна. Эсэмэску прислала, сегодня, днём. Сейчас, погоди, — она вытащила телефон из кармана и прочла с выражением: — «Олесенька, дорогая, жду вас на следующей неделе, как договаривались. Будем готовить. День выберите сами, мне любой удобен». Миш, как договаривались! Я думала, она тогда на турнире просто так сказала. Ну, из вежливости. Знаешь, как говорят: «Заходите как-нибудь». Никто же после этого не заходит! А у неё, оказывается, день выбрать надо.

Телефон она держала на вытянутой руке.

— Так это же хорошо.

— Что хорошего? — Олеся развернулась ко мне всем корпусом, Шторм недовольно убрал задние лапы. — Что я там буду делать? Ты её кухню сегодня видел? Расскажи мне про кухню. Нет, не рассказывай. Там кухня, наверное, как вся наша квартира вместе с балконом. Наверное, плита, у которой кнопок больше, чем у меня в кафе посуды. Я приду, встану посреди всего этого в своём фартуке… И в чём мне идти? В джинсах? К ней, наверное, в джинсах не ходят. А если я что-нибудь сожгу? Я же сожгу. Я, когда волнуюсь, всегда что-нибудь сжигаю, ты же знаешь!

— Знаю. Я это потом ем.

— Ты всё ешь, ты не показатель!

Кухню Гольдманов я видел, размером она была действительно с нашу квартиру, про балкон Олеся угадала. Сообщать ей об этом я не стал, ей хватало и воображаемой плиты.

— Олесь, ты выиграла турнир, — напомнил я. — У всего этого зала, с их плитами и кнопками. Стол номер шесть, тёмные лошадки, помнишь? Ты на Валерии висела и визжала.

— Это ты выиграл, — она махнула рукой. — Ты командовал. Я лук резала.

— Вот и будешь резать лук. Валерия в восторге от того, как ты режешь лук, она за тобой в телефон записывала, я сам видел. Она тебя для того и зовёт. Придёшь в джинсах, нарежешь ей три кило лука кольцами, она будет стоять рядом и конспектировать. А сжигать там всё равно нечего, у них вытяжка такая, что дым не успеет дойти до потолка.

— Значит, кухня всё-таки огромная, — уличила меня Олеся.

— Я этого не говорил.

— Ты сказал про вытяжку!

Она сдёрнула с плеча полотенце и запустила им в меня. Я поймал его у лица. Шторм проследил за полотенцем, убедился, что оно несъедобное, и уронил голову обратно на мою подушку.

Вечер мы досидели на диване. Олеся выбирала между средой и четвергом, трижды передумала и в итоге заснула у леопарда на боку, так ничего Валерии и не ответив. Нога у меня затекла к одиннадцати, сгонять я никого не стал.

Ночью в стационаре горела одна дежурная лампа над боксами. Ксюша сидела с книгой в ординаторской, дверь оставила приоткрытой, чтобы слышать ласку. Поэтому разговаривали шёпотом. У Феликса шёпот выходил скрипучий, с присвистом, Нюша каждый раз вздрагивала.

— Подведём итоги дня, — начал комендант со спинки стула. — Итоги неутешительные. Мы были на грани провала, товарищи. Начальник у нас очень проницательный и наблюдательный. Я это заявляю как комендант, не первый месяц наблюдающий его в работе. Он полчаса смотрел мне в затылок, и я этим затылком чувствовал, что меня читают, как историю болезни.

— Я думала, у меня сердце остановится, — прошептала Нюша. Она лежала на лежанке, уткнув пятачок в передние копытца. — Он на меня почти не смотрел, он на тебя смотрел, а у меня всё равно уши горели. Я врать не умею. Я сказала «погулять» три раза. Я считала потом. Зачем я сказала три раза?

— Товарищ Нюша, вы врали убедительно, — возразил Феликс. — Для первого раза. Вы вступили в разговор в критический момент и вызвали огонь на себя. Объявляю вам благодарность перед строем.

— Перед каким строем? — удивилась Нюша, приподняв голову. — Нас трое.

— Строй есть понятие организационное, численность тут ни при чём, — комендант распушил перья на груди и тут же пригладил их обратно. — Перейдём к главному. Товарищ Паскаль, доклад. По форме.

Паскаль свесился с верхней полки. После ужина, собранного из двух мисок сразу, он подобрел, но от пережитого ещё не отошёл, жёлтая полоса на хребте у него то проступала, то гасла.

— Дык чего по форме-то, — забормотал он. — Я по-простому. Значит, пришла она домой. Таблетку выпила, шторы задёрнула, легла. Полотенце мокрое на лоб. И лежит. Я час вишу, два вишу, а она всё лежит. Вставала один раз, полотенце намочить. Я вам честно скажу, товарищи, она и правда болела. Так не притворяются, когда никто не смотрит. Она же не знала, что я смотрю.

— Факт принят, — проскрипел Феликс. — Дальше.

— А дальше звонок. Она трубку взяла не сразу, смотрела на неё, я думал, сбросит. Взяла. И говорит… — Паскаль прикрыл левый глаз, чтобы вспомнить точнее, и повторил слово в слово: — «Да». Потом: «Я же просила не звонить». Потом ей там долго говорили, я не слышал, она трубку к уху прижала. И она говорит: «Да, я всё сделала». И потом: «Нет, они ничего не поняли. Я скину тебе вечером результаты». И всё. Отбой нажала и легла обратно.

В стационаре стало тихо. В ординаторской Ксюша перевернула страницу.

— Повтори последнее, — потребовал Феликс.

— «Нет, они ничего не поняли. Я скину тебе вечером результаты». Честное чешуйчатое, слово в слово. Я на форточке висел, у меня аж хвост отнялся.

— И скинула? — спросила Нюша.

— Скинула! Вечером, как обещала. Встала, лампу зажгла, села с телефоном и давай писать. Долго писала. А потом файлы цепляла, один за другим, штук шесть или больше, я сбился. Я сам видел, вот этим глазом. Только экран не разглядел, — Паскаль замялся и пошёл по хребту бурыми пятнами. — Я подобрался поближе, на полку над диваном. Ну и оттуда маленько свесился. И книжку уронил. Хвостом.

— Уронил книжку, — повторил Феликс.

— Она сама упала! Она на краю стояла, кто так книжки ставит? Дык я же не нарочно. И она как глянет наверх, прямо на меня. Вот так, — он вытаращил оба глаза в одну точку, что давалось ему с трудом. — Долго глядела. Я справочником прикинулся. Серым. Она книжку подняла, поставила и ещё раз всё осмотрела, полку, и потолок. Я думал, всё, конец мне, сейчас шваброй достанет. Не достала. В ванную пошла, а я в форточку.

Комендант долго молчал. Он сидел, втянув голову в плечи, и когтями сжимал спинку стула.

— За книжку объявляю замечание, — произнёс он. — Устное, без занесения. За остальное… за остальное объявлю позже, когда картина прояснится. Теперь давайте рассуждать, товарищи. Кто такие «они»?

— Которые ничего не поняли? — уточнила Нюша.

— Именно. Гражданка Смолина что-то сделала. Некие «они» этого не поняли. Сегодня она с утра была здесь, в клинике, и всё делала у нас на глазах. Стало быть, «они» есть мы. Личный состав пет-пункта во главе с начальником. Мы ничего не поняли, а результаты ушли на сторону.

Нюша слушала его, приоткрыв рот. Паскаль перестал менять цвет и застыл бурым.

— Это же про нас, — Нюша села на лежанке. — Это же про клинику. Ой. А что она сделала-то? Она хорька смотрела. Она хорошо его смотрела, я сама видела.

— Вот это нам и предстоит выяснить, — Феликс расправил плечи. — Постановляю. Завтра воскресенье, у гражданки Смолиной выходной, она будет дома. Товарищ Паскаль выдвигается к ней повторно и продолжает наблюдение.

— Опять я? — Паскаль чуть не свалился с полки.

— А кто? Я, по-вашему, пролезу в форточку? Или товарищ Нюша долетит по крышам? Теперь о порядке отхода. Сегодняшняя ошибка состояла в том, что отсутствие бойца обнаружили раньше, чем он вернулся. Завтра действуем умнее. Начальник придёт на воскресный приём. Вы, товарищ Паскаль, лежите под лампой и попадаетесь ему на глаза столько раз, сколько потребуется, пока он сам не убедится, что вы на месте. Уходите вы только после этого. Шум для прикрытия отхода я лично обеспечу.

— Какой шум? — насторожилась Нюша.

— Организованный, — отрезал комендант. — Детали я продумаю.

Паскаль слез с полки на пол, что делал редко, и сел посреди стационара, обернув лапы хвостом. Цвет у него стал несчастный, серо-зелёный.

— Вы не понимаете, — тоскливо протянул он. — Вы мне говорите «выдвигается», а там печенье.

— Какое печенье? — не понял Феликс.

— Овсяное. С шоколадной крошкой. У неё на кухне, на верхней полке, над холодильником. Пачка начатая, угол надорван. Оно пахнет, товарищи. Оно на всю квартиру пахнет, я в комнате вишу, а оно мне в нос из кухни. Я сегодня мимо него четыре раза ходил. Четыре! Один раз у меня лапа сама пошла, я её зубами обратно вернул. Я сегодня чудом удержался, понимаете? А завтра мне там опять целый день висеть. Завтра меня соблазнят. Я ж себя знаю. Я возьму одно, потом ещё одно, а в понедельник главврач на меня глянет и всё поймёт, он же по мне сахар видит, как на приборе. И плакал мой эклер. Я его неделю жду!

— Мы в тебя верим, — твёрдо сказала Нюша.

— Партия в вас верит, товарищ Паскаль, — подтвердил Феликс.

Паскаль посмотрел на сову, потом на свинку и тяжело вздохнул.

— Вот вам легко верить, — буркнул он. — Вы его не нюхали.

Воскресный приём у нас короткий, до двух. К половине третьего ушёл последний клиент, бабушка с икающим воздушным мопсом, Саня запер за ней дверь, и я всех попросил задержаться на десять минут.

Собрались быстро. Люба осталась за стойкой, Денисов присел на подоконник, Ксюша с Саней заняли кушетку для посетителей. Петрович вышел из лаборатории последним и встал у стены. Смолиной не было, по графику у неё стоял выходной, про понедельник ей должна была сообщить Люба, когда будет обзванивать запись.

— Завтра меня весь день не будет, — начал я. — Рассказываю, куда еду и зачем, чтобы вы не гадали. Под Питером, часа три на машине, есть деревня. Называется Броды. Вокруг деревни лес, и в этом лесу четвёртый месяц дохнет эфирная живность. Дикая. Началось с птиц, их находят под деревьями, в иной день десятками. Потом пошли зайцы, за ними лисы.

— Отстрел? — спросил Денисов. — Или травят?

— Ран нет, яда не нашли. Я сам пока не видел. Зверь лежит целый, чистый, упитанный. Накануне бегал, наутро лежит. Вскрытия делали, экспертизы тоже. Туда возили профессоров с академиками, и все сошлись на том, что это эпидемия. Какая именно, откуда взялась и почему домашние петы в той же деревне здоровы, ни один не сказал. Лучшие специалисты развели руками. Меня попросили посмотреть.

В холле молчали. Потом заговорили все разом, и я пожалел, что не начал с конца.

— Воду брали? — Петрович отставил кружку на стойку. — Почву? Подстилку лесную? Если три месяца и по нарастающей, с птицы на зверя, я бы первым делом смотрел воду. Ручьи, родники, где они пьют. Мне нужны пробы, Михаил Алексеевич. Воды с каждого водопоя и грунта с тех мест, где находят. Это надо брать самому, грамотно, иначе привезут в бутылке из-под лимонада, и я буду анализировать лимонад. Я поеду.

— И я, — Денисов соскочил с подоконника. — Михаил Алексеевич, такого ни в одном учебнике нет. Массовая гибель диких эфирных без симптомов и без находок на вскрытии? Я весь курс патологии сейчас перебрал в голове, пока вы говорили, оно ни под что не подходит. Я хочу это видеть. Готов без оплаты, в счёт выходного.

— А я чё? — Саня уже стоял. — Я тоже еду. Кто контейнеры таскать будет, Петрович? Там лес, ходить надо, а я хожу быстрее всех. Мих, ну все же едут!

Люба смотрела на всё это из-за стойки, сложив руки на груди. Она дождалась, пока Саня договорит, и покачала головой.

— Та шо ж вы за люди такие, — сказала она. — Я давно поняла, врачи все отбитые. Вот все, до единого. Нормальный человек слышит слово «мор» и шо делает? Он берёт детей, кошку и едет в другую сторону. А этим скажи «мор», у них глаза загораются, они ото ж в очередь встают. Ладно Кирилл Андреевич, он учёный, ему положено. Петровичу лишь бы грязь в баночку. Но ты-то, Саня, куда? Ты ж даже не врач! Ты просто отбитый, сам по себе, без диплома!

— Я за компанию, — возразил Саня.

— От я и говорю.

Я переждал смех и поднял ладонь.

— Никто никуда не едет. Я еду один. Это чужая деревня, ее хозяин чужих не любит, меня-то пускает со скрипом. Если я привезу с собой бригаду из пяти человек, он развернёт нас на въезде. Это раз. И два, у нас клиника. Завтра понедельник, полная запись. Все остаётесь, на хозяйстве Денисов и Смолина. Кирилл, про что мы вчера говорили, ты помнишь.

— Помню, — Денисов сел обратно на подоконник. Лицо у него было расстроенное, но спорить он не стал.

— Петрович, пробы я сам возьму. Вы мне сейчас расскажете как, и я сделаю ровно так, как расскажете. Лимонада не будет, обещаю.

Петрович пожевал губами, кивнул и ушёл в лабораторию. Остальные восприняли это как сигнал, и начались сборы. Обошлись они почти без меня.

Люба вытащила из-под стойки хозяйственную сумку и принялась укладывать в неё еду. Откуда в воскресенье в клинике взялись два контейнера с котлетами, варёные яйца, пирожки в полотенце и литровый термос, я не понял. Судя по всему, она знала про поездку раньше, чем я о ней объявил. Когда поверх пирожков легла банка солёных огурцов, я попытался вмешаться.

— Любовь Степановна, я еду на один день. Меня там, скорее всего, покормят. И со мной человек, у которого будет своя корзина, я его знаю.

— От пусть он свою и ест, — Люба утрамбовала огурцы. — Покормят его. В деревне, где всё дохнет. Вы там в рот ничего не берите, сынок, слышишь? Воды ихней не пей и яблочка с ветки не рвите. Тут на день, с запасом, мало ли шо, вдруг машина сломается.

Возражений она не слушала, а я перестал их приводить после яиц.

Саня тем временем подошёл к лотку с инструментами, взял пинцет и приложил его к пряжке ремня. Пинцет повисел и упал на кафель. Саня поднял его и попробовал ещё раз, прижав посильнее. Пинцет прилип, продержался, пока Саня считал вслух до четырёх, и отвалился снова.

— Проходит, — горестно сообщил Саня. — Вчера ключи держались, ножницы, и Любин степлер. А сегодня один пинцет, и тот еле-еле. Я думал, это насовсем.

— Положи инструмент в стерилизатор, — велел я. — Ты его по полу повалял.

Петрович вернулся с картонной коробкой. В ячейках, стояли двенадцать контейнеров с завинчивающимися крышками, шесть под воду, шесть под грунт. На каждом уже был наклеен пластырь с номером, выведенным его прямым чертёжным почерком. К коробке прилагался листок, где под теми же номерами шли пустые графы, место, время, глубина. Он коротко объяснил мне порядок, без единого лишнего слова. Воду брать против течения, не взмучивая дна, грунт с глубины ладони. Крышку на землю не класть, перчатки менять на каждой точке.

— Вернуть чистыми, — закончил он. — Двенадцать штук. По счёту.

— Петрович, они же будут с пробами.

— Снаружи чистыми, — уточнил он и ушёл.

Набор на выезд я собирал сам, перчатки длинные, как велела Олеся, и обычные, пинцеты, пакеты для образцов, маркер, фонарь, запасные мембраны к браслету. Посреди этого дела я вспомнил про вчерашнее, отложил фонарь и пошёл в стационар.

Паскаль был на месте. Он лежал распластав лапы под лампой и спал, приоткрыв рот. На мои шаги он разлепил один глаз, узнал меня и закрыл его обратно. Я постоял, посмотрел, как у него ходят бока, заодно потрогал нос у ласки в боксе. Всё было в порядке. Нюша с лежанки проводила меня внимательным взглядом до самой двери.

Я вернулся в холл к раскрытой сумке, и тут с жерди раздалось:

— Отставить!

Феликс развернулся к залу всем корпусом. Дверь была заперта, чужих не осталось, и комендант этим воспользовался.

— Что за самодеятельность, товарищ главврач? — проскрипел он на весь холл. — Имущество гарнизона убывает за пределы расположения, а опись где? Кто принимал? Кто сдавал? Требую зачитать состав выездного набора вслух. По пунктам. Под протокол!

— Феликс, это перчатки и фонарь.

— Сегодня перчатки и фонарь, а завтра эфирограф вынесут, и тоже скажут, что перчатки! — каркнул комендант. — Учёт есть основа порядка. Зачитывайте. Товарищ Ксения, записывайте.

Ксюша растерянно взяла со стойки блокнот. Спорить с комендантом, когда на него находит, выходит дольше, чем подчиниться, это в клинике знали все. Я вздохнул и стал выкладывать вещи обратно на стойку.

— Перчатки смотровые, одна упаковка, — начал я.

— Сколько штук в упаковке? — перебил Феликс.

— Сто, — ответил я, заглянув в коробку.

— Вскрытая? — комендант подозрительно прищурился.

— Вскрытая.

Саня на кушетке хрюкнул и зажал рот ладонью.

— Тогда не сто! — возмутился Феликс. — Считайте.

— Феликс, я не буду считать перчатки.

Ксюша занесла карандаш над блокнотом и перевела испуганный взгляд с меня на сову.

— Запишите, количество со слов, — снизошёл комендант. — Дальше.

— Перчатки длинные, две пары. Пинцет анатомический, два.

— Инвентарные номера!

— У пинцетов нет инвентарных номеров, — сказал я.

— Безобразие! — Феликс хлопнул крыльями, и с жерди слетело перо. — Запишите отдельной строкой, безобразие. Дальше!

Так мы прошли весь набор. На пакетах для образцов он потребовал указать страну-производителя, на маркере осведомился, не содержит ли тот спирта и не будет ли использован личным составом не по назначению. На фонаре он заставил меня включить его и выключить. Орал он при этом на весь холл, хлопал крыльями, дважды перелетал с жерди на стойку и обратно. Саня сидел на кушетке и плакал от смеха. Люба сказала, что с таким завхозом никакая проверка не страшна, и велела внести в протокол её огурцы.

С чего коменданта так разобрало, я не понял. Приступы учёта с ним случались и раньше, но обычно их вызывало что-нибудь серьёзное, вроде пропавшей банки корма. Перчатки на серьёзное не тянули. Я списал это на субботу, сутки молчания на жерди дались ему тяжело, и теперь он добирал своё.

Угомонился он так же внезапно, как начал. На запасных мембранах он вдруг сказал: «Опись принята, замечаний нет», отвернулся к окну и замолчал.

Пока я застёгивал сумку, Пуховик ткнулся мне в бедро тёплым лбом. Он подошёл сам, сел у моей ноги и поднял морду. Я приоткрылся.

«…тёплый человек уходит далеко… сумка пахнет дорогой… я тоже… я большой, я рядом пойду…»

— Нет, — сказал я вслух и присел перед ним на корточки. — Не в этот раз.

Барс боднул меня в колено и заглянул в глаза. Уши он поставил торчком. Этому приёму он выучился ещё барсёнком, и действовал приём безотказно на всех, включая меня.

Только ехал я в лес, где эфирные звери ложились под деревья и не вставали, и причину никто назвать не сумел. Петы в деревне были здоровы, это я помнил. Но они сидели там по дворам, а Пуховик в лесу первым делом ушёл бы нюхать под каждый куст. Я не знал, что там. Пока я этого не знаю, мой барс будет лежать на пледе в трёх часах езды оттуда.

— Там умирают такие, как ты, — сказал я ему тихо. — Я не знаю от чего. Узнаю, тогда поговорим. Ты остаёшься за старшего. Следи тут за ними.

Я толкнул к нему тепло, сколько мог. Он его принял, но не смягчился.

«…не берёт… остаюсь… плохо…»

Пуховик встал, дошёл до своего пледа у входа и лёг мордой к стене, подобрав хвост. Ксюша присела рядом и стала чесать ему загривок. Он терпел, но головы не повернул.

В кармане дёрнулся телефон. Номер был незнакомый. В сообщении стояли название деревни, район и координаты. Ниже шла одна строчка: «Встречу сам. Р. С.»

В ночь на понедельник дежурил Саня. Он сидел в ординаторской, задрав ноги на второй стул, в больших наушниках, и смотрел что-то в телефоне. Раз в несколько минут он начинал смеяться в голос и хлопать себя по колену. Шептать при таком дежурном было не обязательно.

Паскаль ввалился в окно стационара в первом часу. Цвет у него был бурый, в тёмных разводах, какого Нюша у него ещё не видела. Он прошёл по стене к своей миске, убедился, что в ней пусто, и молча поднял глаза на коменданта.

— Ужин на полке, за лампой, — сообщил Феликс. — Товарищ Ксения оставляла с вечера, я распорядился убрать повыше, чтобы дежурный не вылил.

Хамелеон ел долго и сосредоточенно. Нюша терпеливо ждала, Феликс переступал по спинке стула. Пуховик лежал у батареи на пледе, который Саня перетащил сюда на ночь, и по-прежнему смотрел в стену.

— Сперва скажу хорошее, — начал Паскаль, облизав миску. — Придумал ты правильно, товарищ комендант. Что я ухожу после проверки. Он ведь пришёл проверять, вы подумайте! Встал надо мной и стоит. Я лежу, рот открыл, дышу, как спящий, а сам думаю, сейчас пальцем ткнёт. Не ткнул. Ушёл. И тут ты как гаркнешь «отставить»! Я аж подпрыгнул, хотя знал. Я в окно вылезал, а ты про инвентарные номера орал, на заднем дворе было слышно. Маленько перебрали с фонарём, по-моему, но шороху навели знатно. Никто и не сунулся.

— Операция прикрытия проведена по плану, — Феликс скромно прикрыл глаза. — С фонарём я импровизировал. Доклад, товарищ Паскаль. По форме.

— По форме, — Паскаль вздохнул. — По форме докладывать нечего.

Нюша на лежанке перестала жевать край подстилки.

— То есть как нечего? — Феликс перестал переступать по спинке стула.

— Дык так. Прилетаю я к ней. Форточка открыта, я внутрь. А её нету. Дома нету, понимаете? Диван прибран, чашка в раковине, куртки на вешалке нет. Ушла. А куда ушла, когда ушла, я ж не видел. За ней не полетишь, если не знаешь, в какую сторону лететь. Я сел на карниз ждать. Час сижу. Замёрз, пошёл внутрь, на потолок. Повисел. Потом думаю, вдруг она во двор войдёт, а я не увижу, с кем. Обратно на карниз. И так полдня, товарищи, с карниза на потолок и обратно. У меня лапы отваливаются.

— Когда объект вернулся? — комендант подался вперёд.

— Под вечер, уже темнеть начинало. Одна пришла. С пакетом из магазина, обычный пакет, кефир там, хлеб, я сверху видел, как разбирала. Поела. Села на диван, недолго полистала телефон. Никому не звонила, ей тоже. Ничего не отправляла, я нарочно глядел, она пальцем только вверх-вниз водила. На потолок не смотрела ни разу. На полку тоже. А потом умылась и спать легла. Просто легла и уснула, по-людски. Я ещё час провисел, думал, может, ночью встанет. Не встала.

Нюша поёрзала на лежанке.

— А может, она ни в чём и не виновата? — робко подала она голос. — Может, мы зря? Она ласке вчера лапу перевязывала, так аккуратно. И мне пол-яблока дала.

— Один спокойный день ничего не доказывает, товарищ Нюша, — наставительно проскрипел Феликс. — Враг тоже отдыхает по воскресеньям. Обратите внимание на другое, полдня объекта не было дома. Где он был? С кем встречался? Это пробел в наших сведениях, и он серьёзный.

— А я не отдыхал, — мрачно вставил Паскаль.

— Что? — не понял комендант.

— Я говорю, враг отдыхает, а я нет. Я шесть часов висел в трёх метрах от этой пачки. Шесть! Один, в пустой квартире, и никто не смотрит. И она её переложила, товарищи. Она её вчера вечером, видать, доставала, и обратно поставила не так. Теперь пачка лежит на боку, ближе к краю. И открыта шире. Оттуда одно печенье наполовину торчит, я его с потолка видел, круглое, с крошкой. Вы не понимаете. Оно овсяное и с шоколадной крошкой.

Он спустился по стойке стеллажа на полку ниже, поближе к слушателям.

— Вы это уже докладывали, — заметил Феликс.

— И ещё доложу! Я один раз уже шёл к нему. По потолку. Сам не помню, как пошёл. Иду и думаю, я только посмотрю. Только понюхаю поближе. И опомнился на полдороге, над самым холодильником, у меня уже язык наготове был.

— Но опомнился же, — сказал Феликс.

— В этот раз, — глухо ответил Паскаль.

Он отвернулся к стене и пошёл по спине серыми пятнами. Нюша слезла с лежанки, подошла к стеллажу и задрала пятачок кверху.

— Паскаль, завтра же понедельник, — сказала она. — Уже сегодня почти. Тебе эклер положен. Настоящий, с кремом. Ты два дня продержался, и он теперь честный получится, заслуженный. Ты же не зря держался.

Хамелеон скосил на неё один глаз. Серые пятна побледнели, но до конца не сошли.

— Эклер, — повторил он. — Эклер, это да. Это наполовину утешает. Потому что эклер один, а пачка там так и лежит, и мне к ней опять идти.

— Идти, — подтвердил комендант. — Слежка продолжается. Порядок устанавливаю следующий. Днём гражданка Смолина работает здесь, и в клинике за ней наблюдаю я, с поста, лично. Начальник мне это сам поручил, так что действую в рамках мандата. Вечером, когда она уходит, вы, товарищ Паскаль, провожаете её до дома и смотрите, не зайдёт ли она куда по дороге и не встретит ли кого. Нас интересует, где она была сегодня.

— Тогда пусть мне выдают банан, — быстро сказал Паскаль. — Сушёный. С собой, на задание. Пайком. Я на голодный желудок за себя не отвечаю, я вас предупредил. Если я там сорвусь, это будет на вашей совести, товарищ комендант, и в протокол я так и попрошу записать.

— Вопрос о пайке будет рассмотрен, — пообещал Феликс.

В ординаторской Саня захохотал и что-то уронил. Звери переждали.

У батареи зашевелился плед. Пуховик поднял голову, повернулся и посмотрел на всех троих по очереди, долго и внимательно, каждому в глаза. Нюша под этим взглядом попятилась к лежанке. Барс шумно выдохнул через нос, отвернулся обратно к стене и накрыл морду лапой.

Машина Гольдмана встала у подъезда без пяти шесть. Было ещё темно. Шофёр, тот же, что вёз меня в субботу, вышел, забрал у меня сумку с набором, коробку Петровича, Любину провизию и уложил всё в багажник так бережно, будто там был хрусталь.

Я открыл заднюю дверь и не сразу узнал человека на сиденье.

Давид Маркович оделся в деревню. Вернее, так, как он представлял её себе по английским журналам. На нём была вощёная куртка болотного цвета, с вельветовым воротником и таким количеством карманов, что в них можно было разместить мой выездной набор. На голове сидела твидовая кепка. Брюки были заправлены в высокие зелёные сапоги, и с левого голенища на шнурке свисала картонная бирка. Всё это было новое, купленное, по моим прикидкам, вчера.

— Давид Маркович, вы на охоту? — спросил я, усаживаясь.

— Я в народ, — ответил Гольдман. — Доброе утро, Михаил Алексеевич. Что вы так смотрите? Я навёл справки, в лес положено ходить в сапогах. Мне подобрали. Продавец уверял, что в таких ходит половина Шотландии.

— У вас бирка на сапоге.

— Где? — он наклонился, насколько позволял ремень безопасности, рассмотрел бирку и оставил её на месте. — А, это. Это пусть висит. Если они мне натрут, Вадим сдаст их обратно, я же должен сперва проверить в деле.

Мы выехали на набережную. Между нами на сиденье стояла плетёная корзина с крышкой, откуда пахло копчёным и свежим хлебом. Шофёр на светофоре обернулся и сообщил, что сумку с едой из багажника он переставил в салон, в ноги.

— Это чьё? — Гольдман заглянул через корзину вниз.

— Любовь Степановна собрала. Мой администратор. Там котлеты, яйца, пирожки и огурцы, я пытался отбиться.

— Огурцы свои? Бочковые?

— Свои. В банке.

— Отбиться он пытался, — Гольдман покачал головой и посмотрел на сумку с большим уважением. — Михаил Алексеевич, от такого не отбиваются, за такое благодарят. У меня в корзине ростбиф, паштет и сыр, это всё прекрасно, но это закуска. А у вас там еда. Ваша Любовь Степановна кладёт в дорогу варёные яйца, значит, про жизнь она понимает больше моего повара. Вы позволите мне потом один пирожок? Я обменяю на паштет.

— Меняйте на что хотите. Там на неделю.

Город кончился быстро, в этот час дороги были пустые. На трассе шофёр прибавил, за окнами пошли тёмные поля с редкими огнями. Гольдман расстегнул куртку, устроился удобнее и явно приготовился к приятной беседе ни о чём. Я решил попробовать ещё раз, пока он благодушен.

— Давид Маркович, нам ехать три часа. Расскажите мне всё-таки, откуда вы знаете про Броды. Я не из любопытства. Я еду ставить диагноз, и мне важно, что именно вам рассказали и кто. Если это человек из деревни, он мог видеть то, чего не видел Сенклер.

— Вы заметили, какая в этом году осень? — отозвался Гольдман. — Сухая, тёплая. Валерия говорит, у неё розы пошли по второму кругу. Нам с вами очень повезло с погодой, в дождь по лесу ходить, я полагаю, удовольствие небольшое.

— Давид Маркович.

— А Семёна вы знаете? — он показал подбородком на затылок шофёра. — Семён у меня одиннадцатый год. Ни одной царапины. Он до меня возил одного большого человека, и тот, когда уходил на покой, отдал мне Семёна. Семён, я прав?

— Правы, Давид Маркович, — невозмутимо подтвердил шофёр.

— Вот видите. И вот что я вам скажу про Семёна, он за одиннадцать лет ни разу не пересказал мне, о чём говорили на заднем сиденье до меня. Хотя я спрашивал. За это я его и держу. Хороший хозяин, Михаил Алексеевич, чужих разговоров не пересказывает. Хороший шофёр тоже.

Ответа я не получу, это было ясно. Мне вежливо, с примерами, довольно изящно отказали. Я отметил про себя, что человек, рассказавший Гольдману про Броды, ему дорог или нужен, иначе он бы его уже сдал ради красного словца. На этом я отступился.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда расскажите про Сенклера. Про него-то можно?

— Про него сколько угодно! — Гольдман оживился и даже сел прямее. — Про него я могу говорить до самой деревни, только толку вам от этого будет мало, потому что никто о нём ничего не знает. Смотрите сами. Турнир существует восемь сезонов. Семь из них выиграл он. Подряд, Михаил Алексеевич! Я четвёртый год хожу туда за первым местом и никогда этого не скрывал, я поваров нанимал. И все эти годы я смотрел ему в спину. Первое место я взял в этом сезоне, с вами, с вашей Олесей и вашим луком. До этого ни разу. Вы думаете, я на него зол? Я им восхищаюсь. Человек приходит раз в год, снимает пиджак, молча всех обыгрывает, надевает пиджак и уходит. Он ни с кем не пьёт и в гости не ездит.

— К вам приехал, — сказал я.

— Ко мне приехал мохнач, — поправил Гольдман. — Я при нём состоял гарниром. Теперь про дела. Вы у него брали деньги, стало быть, были в конторе. Что вы там видели? Кабинет, жалюзи, секретаря. И я столько же. В городе знают, что у него есть капитал и что он даёт в долг. Откуда капитал, чем он занят помимо этого, есть ли у него семья, ничего этого никто не знает. А про Броды до прошлой субботы не знал вообще никто, кроме меня. У человека родовая деревня в трёх часах от города, он ездит туда часто, он сам сказал, и за все годы об этом не обмолвился ни одному из тех, с кем сидит за одним столом.

Он повернулся ко мне и на время перестал улыбаться. Таким я видел Гольдмана редко.

— Я вам так скажу. Он прячет эту деревню очень старательно, стало быть, там лежит что-то ему дорогое. Деньги так не прячут, их он держит на виду, в конторе. В Бродах у него лежит что-то, что ему дороже денег. И вот нас с вами туда позвали. Двоих, со стороны. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, — сказал я. — Это значит, что мне надо найти, от чего там дохнут зайцы.

Гольдман поглядел на меня, помолчал и расхохотался, откинувшись на спинку так, что кепка съехала ему на глаза.

— Вот за это я вас и ценю, — выговорил он, поправляя кепку. — Семён, вы слышали? Я ему про тайны, а он мне про зайцев. Михаил Алексеевич, оставайтесь таким всегда. Дайте пирожок.

Пирожок был с капустой. Гольдман съел его молча, с закрытыми глазами, и попросил второй. К половине девятого мы съели добрую часть Любиной сумки и не притронулись к корзине. За окнами давно рассвело, пошли ельники, потом длинный мост через неширокую тёмную реку. Сразу за мостом Семён сверился с навигатором, сбросил скорость, и машина свернула с трассы на грунтовку.

Грунтовка шла лесом. Семён вёл машину аккуратно, объезжая ямы, но Гольдман на каждой яме придерживал кепку. Я смотрел в окно. Лес был обычный, смешанный, ельник с берёзой, по обочинам рыжел папоротник. Ничего больного я в нём не увидел.

За поворотом открылась деревня. Она была небольшая, в одну длинную улицу с двумя проулками. Я ждал увидеть то, что обычно остаётся от деревень в трёх часах от города, серые срубы через один, бурьян и дачников. Тут было другое.

Дома стояли крепкие, под свежими крышами, заборы ровные, у каждых ворот отсыпано щебнем. На столбах висели одинаковые, недешевые фонари. В эту улицу много лет подряд вкладывали деньги и при этом следили, чтобы она осталась деревней. За последним домом улица кончалась, и сразу, без выгона и огородов, начинался лес.

Сенклер ждал у въезда. Он стоял один, без охраны и костюма. На нём были рабочие штаны и серый вязаный свитер с растянутым воротом, на ногах сильно ношенные, короткие резиновые сапоги. Я видел этого человека в кабинете, потом на турнире в белом фартуке поверх рубашки. В свитере я видел его впервые. Он казался в нём ниже ростом и старше, стоял он иначе, свободно, руки в карманах.

Гольдман выбрался из машины, одёрнул куртку и огляделся с восторгом. Сенклер посмотрел на Гольдмана. Он прошёлся взглядом по кепке, карманам, задержался на бирке, и я впервые увидел, как у моего кредитора коротко дрогнуло лицо. Вслух он ничего не сказал.

— Доехали, — произнёс он вместо приветствия. — Хорошо. Давид Маркович. Михаил.

Он пожал нам руки. Надо было как-то к нему обращаться. В субботу за столом я обходился без имени, но здесь мне предстояло задавать ему вопросы, много и подряд, а «господин Сенклер» после трёх часов над одной тушкой мохнача звучало бы глупо.

— Ричард, — начал я и запнулся. — Простите, не знаю, как вас по батюшке.

— Можно просто Ричард, — ответил он. — По батюшке меня тут никто не зовёт, батюшку моего звали так, что в деревне не выговаривали. Пойдёмте. Машину оставьте здесь, дальше пешком.

Мы пошли по улице. Телефон показывал одну полоску, я на ходу набрал Олесю, сказал, что доехал и что ёлка не понадобилась, и убрал его в карман. Я нёс сумку с набором, позади Семён тащил коробку Петровича.

У третьего дома слева стоял грузовой фургон с откинутым бортом. Двое мужчин выносили со двора коробки, женщина в платке заворачивала в одеяло зеркало. Через четыре двора грузили вторую машину, поменьше, и мальчик лет десяти сидел на крыльце в обнимку с рыжим зверьком в шлейке. Зверёк был эфирный, шерсть у него на загривке искрила, и выглядел он живым и здоровым. Мальчик держал его крепко, двумя руками.

На нас смотрели без всякого интереса. Женщина с зеркалом скользнула взглядом по моей сумке, по браслету на запястье и отвернулась. Я понял этот взгляд. Сюда уже приезжали с сумками и браслетами, ходили в лес и уезжали, качая головами. Мы были очередные. На Гольдмана в его карманах, правда, один из грузчиков всё-таки засмотрелся и едва не уронил коробку.

— Уезжают, — сказал Сенклер. — Эти здесь родились. Я бы на их месте тоже уехал.

У большого дома в середине улицы нас ждал человек лет пятидесяти, в выгоревшей штормовке, коренастый, с обветренным лицом. На плече у него висел свёрнутый брезент.

— Матвей, — представил его Сенклер. — Егерь. Лес знает лучше меня. Он с рассвета обошёл ближние кварталы и принёс сегодняшних. Матвей, это врач. Покажи ему всё, что он попросит.

Матвей кивнул мне, на Гольдмана посмотрел чуть дольше и без слов повёл нас за дом, мимо поленницы, к сараю.

За сараем, в тени, на расстеленном куске брезента лежали птицы. Их было шесть, они лежали в ряд, на боку. Три были покрупнее, с голубя, сизые, с тонким светлым кантом по краю махового пера. Три остальные размером с дрозда, бурые, с пятном на груди. При жизни это пятно у них светится, я таких видел в городе, в парках. Сейчас оно было тусклое, как выключенная лампочка.

Гольдман дошёл до угла сарая и дальше не пошёл. Он достал из одного кармана большой клетчатый платок, прижал его к носу и остался стоять там, дыша через ткань. Запаха, надо сказать, никакого не было. Птицы были утренние.

Я натянул перчатки, опустился на колени и взял первую.

Минут двадцать после этого я ни с кем не разговаривал. Руки у меня в таких случаях работают сами, по порядку, который не менялся много лет, перо, кожа, глаза, клюв, грудь, живот, лапы, клоака. Перо было чистое, плотное, без заломов и проплешин. Я раздул его на груди и под крыльями, пухоедов и клещей не было, кожа была чистая, без единой корочки. Глаза были ясные, не запавшие, роговица ещё не помутнела. В клюве чисто, слизистая бледно-розовая, без налёта и крови. Киль грудины едва прощупывался, грудные мышцы по обе стороны от него лежали толстым слоем.

Птица ела досыта до последнего дня. На животе под кожей был жир, запас на зиму. Лапы были целы, когти не сбиты. Ран и переломов я не нашёл, гематом тоже. Окоченение только начиналось, значит, умерла она ночью или под утро.

Вторая и третья были такие же. Я перебрал все шесть, одну за другой, и на шестой мог бы уже не смотреть. Они различались только видом и размером. Умерли все упитанными, чистыми, в хорошем пере. Их никто не трепал, и перед смертью они не бились, перья до кончиков были целы. Всё было так, как говорил Сенклер, лежит целый зверь, вчера летал, сегодня лежит.

Оставался браслет. Я навёл сканер на крупную сизую и подождал. Окно развернулось не сразу. Вид он определил, класс поставил «ферал», а в строке Ядра, где положено стоять уровню, вывел прочерк. Состояние: «Активность Ядра отсутствует». Я проверил на остальных пяти и получил пять прочерков. Прибор добросовестно сообщил мне, что птица мертва.

Я сел на пятки и стянул перчатки. Картина была плоха своей чистотой. Инфекция оставляет следы, истощение, понос, выделения из глаз, грязное перо, потому что больная птица перестаёт за собой ухаживать. Яд и хищник тоже.

Здесь шесть здоровых птиц легли и умерли. На вскрытии, я был в этом уверен, я увидел бы то же, что видели до меня профессора с академиками, то есть ничего. Стоп, Покровский. Неглупые люди приезжали сюда до меня. Они смотрели на тушки, ничего по ним не поняли и написали «эпидемия», потому что надо было что-то написать.

Значит, смотреть надо было не на тушки.

— Матвей, — позвал я. — Вы каждую из них сегодня сами подобрали?

— Сам, — ответил он.

— Где лежала вот эта? — я показал на первую сизую.

Егерь подошёл, посмотрел на птицу, потом поднял руку и показал поверх сарая, в лес.

— Эта у ручья. Под ольхой, на той стороне.

— А эти две? — я показал на двух других сизых.

— Эти за просекой. Рядом лежали, в десяти шагах одна от другой.

— Бурые?

— Все три у старого покоса, — Матвей подумал и поправился. — Нет, вру. Две по краю покоса, третья дальше, к ельнику.

Каждый раз он показывал рукой. Рука ходила немного левее, немного правее, но в пределах одной четверти круга. Я запомнил это, ещё не понимая зачем.

— А вчера? Вчера где находили?

— Вчера четыре штуки, — Матвей загнул пальцы. — За ручьём две, и у покоса.

Показал он туда же.

— На прошлой неделе? — не отставал я.

— На прошлой зайца нашли, за просекой. Лису за покосом, дальше к ельнику. Птицу не считал, ее было много. Там же, по ручью и за ним.

Он опять показал в ту же сторону и сам этого не замечал. Он отвечал на вопросы честно и скучно. До меня его, судя по всему, спрашивали, сколько, когда и каких. Про место его тоже спрашивали. Он называл ручей, просеку, покос, а приезжие записывали эти слова в блокнот, не зная леса. Названия им ничего не говорили. А по руке всё было видно.

Я поднялся с колен и встал рядом с ним, лицом туда же, куда он.

— Матвей, а вон там? — я показал в противоположную сторону, через улицу, за дома напротив. — Там лес такой же?

— Такой же. Даже получше, там бор.

— Там находили?

Егерь открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Он думал долго, добросовестно, шевеля губами.

— Нет, — сказал он. — Там нет.

— За все три месяца? Ни одной?

— Я там каждую неделю хожу, — медленно проговорил Матвей. — Нет. Ни одной не поднимал. И у дороги, откуда вы приехали, тоже ни одной. Всё с этого края.

Гольдман у сарая отнял платок от лица. Сенклер стоял в трёх шагах от брезента, руки в карманах свитера, и смотрел на егеря.

Эпидемия так себя не ведёт. Зараза не знает, с какой стороны от деревни ей положено убивать, птица летает где хочет, заяц бегает кругом. Если три месяца подряд звери умирают по одну сторону от улицы и остаются жить по другую, то дело в стороне. Что-то находится там, за ручьём и за просекой. Звери к нему приближаются и до утра не доживают.

Я повернулся к Сенклеру.

— Ричард, а что у вас там, с той стороны?

— Лес, — ответил Сенклер сразу.

И я понял по голосу, что этот вопрос ему задавали постоянно, и он не раз на него отвечал.

— За ручьём мой лес, — хмыкнув, продолжил он. — Сразу за ольхой просека, за просекой старый покос, его лет двадцать не косили. За покосом ельник, дальше болото. Всё моё, до болота, да и за болотом тоже. Ходить туда никто никому не запрещал, там нет забора, сторожа и дороги. Там ничего нет, Михаил. Я там был раз десять с этими профессорами, пешком, с утра до вечера. Они брали пробы воды, копали мох, один из них привозил прибор размером с чемодан. Все они мне сказали одно и то же, лес как лес.

— Ничего нет, — повторил я. — А звери мрут только в определённых местах.

— Вот вы и посмотрите, — сухо заметил Сенклер.

Спорить с ним было не о чем. Он показал мне тушки, ответил на вопрос и теперь ждал, что я буду делать дальше. Гольдман убрал платок и слушал нас с большим интересом.

Часы показывали половину десятого. Света оставалось часов на восемь, погода стояла сухая, лес никуда не денется, а вот день денется точно. Ехать три часа, чтобы посмотреть на шесть птиц и уехать, было бы глупо, и я сказал, что пойду сейчас.

— Прямо сейчас? — переспросил Гольдман, глядя на сапоги.

— Прямо сейчас, Давид Маркович, — я застегнул куртку. — Пока светло.

Мы вернулись собираться во двор, к поленнице, где Семён составил наши вещи. Он поставил сумку с набором на чурбак, коробку Петровича рядом с ней, аккуратно прислонил Любину сумку с едой и сам стоял тут же, готовый подать что скажут.

Я открыл набор и стал перекладывать в карманы то, что понадобится в лесу и чего не будет времени искать. Пакеты для образцов и маркер я положил в правый карман, две пары перчаток в левый, фонарь сунул во внутренний на всякий случай. Пинцеты и мембраны я оставил, браслет держал заряд и без них.

Потом я посмотрел на коробку Петровича.

Инструкция была на воду и грунт, по контейнеру на точку, каждую точку в графу на листке. Идти я собирался вдоль ручья, а ручей, это водопой для всего, что живёт в этом лесу.

Брать воду с каждого водопоя и подписывать, как велено, я мог по дороге, не делая крюка, а грунт Петрович просил с тех мест, где находили, и на эти места меня как раз вели. Я вынул из коробки шесть контейнеров для воды, листок с графами и рассовал их по карманам куртки. Гольдман всё это время смотрел то на мои карманы, то на свои сапоги.

— Михаил Алексеевич, — произнёс он. — Я в лес не пойду. Вы не подумайте, я не боюсь, я просто трезво себя оцениваю. Ходить по лесу я не умею, буду цепляться за каждый сучок и хрустеть. От меня там будет один шум, а вам, я полагаю, нужна тишина. Тем более что Ричарду наверняка есть что показать по хозяйству. Я слышал про коптильню.

Сенклер повернул к нему голову.

— Про коптильню? — переспросил он.

— Ну да, — Гольдман поправил кепку. — Коптильня, дичь, своя. Мне говорили.

— Кто вам говорил? — Сенклер вынул руки из карманов.

— Ричард, — Гольдман развёл руками, и в этом жесте не было ни капли смущения, — Мне много чего говорят. Я просто слушаю. Так вы покажете?

Сенклер помолчал, потом коротко кивнул. Я отметил про себя другое. Гольдман ни у кого не спросил, можно ли ему остаться. Он сообщил, что остаётся, хозяин дома узнал об этом последним и возражать не стал.

Матвей за это время сходил в дом и вернулся с ружьём и пустым мешком под мышкой. Ружьё было старое, с потёртым прикладом. Он ни о чем не спросил, встал у калитки на задах и стал ждать.

Я закрыл сумку с набором и кивнул Семёну, чтобы тот ее убрал. Гольдман окликнул меня, когда я уже шёл к калитке.

— Михаил Алексеевич! — он махнул рукой в сторону поленницы. — Сумку свою возьмите. У Ричарда мы пообедаем и без вас, а вам там негде.

Заботливый до зубного скрежета.

Но он был прав. Я вернулся, сунул коробку Петровича в Любину сумку поверх еды, взял сумку за обе ручки, и она оказалась тяжелее, чем я помнил. В дороге мы съели пирожки, но котлеты с яйцами остались на месте, а банка огурцов перевешивала всё остальное вместе с термосом. Я перехватил сумку поудобнее.

За калиткой начиналась узкая, натоптанная тропа. Она спускалась к ручью через заросли ольхи. Ручей был неширокий, по колено, с чистым песчаным дном, через него лежали два бревна, положенные рядом и пригнанные скобами. Матвей перешёл по ним, не глядя под ноги. Я перешёл следом, с сумкой в одной руке и с оттянутыми карманами, глядя очень внимательно под ноги.

На той стороне я обернулся. Из-за сарая было видно поленницу, угол дома и Гольдмана. Он объяснял что-то Сенклеру, показывая рукой в сторону, где, по-видимому, была коптильня.

Ольху Матвей показал первой, ту самую, под которой утром лежала сизая птица. Дерево стояло у самой воды, корни уходили в ручей, и под ним, на подушке из прошлогодних листьев, ещё оставалась вмятина от тушки.

Я присел, достал телефон и поставил точку на карте. Связь тут ловила через раз, но спутник держал карту, точка легла куда надо. Потом я достал из сумки первый контейнер под грунт, рукой в перчатке набрал в него земли с листьями из-под самой вмятины, закрыл и подписал.

Если в лесу кто-то поставил экстрактор, он должен быть где-то здесь, у первых находок. Я знал, как эта штука выглядит и как работает, одну такую я держал в руках у себя в клинике и потом запер в сейф.

Железка размером с кулак, работает на резонансной частоте, тянет из Ядра по капле и следов в крови не оставляет. Ставят её так, чтобы не нашли, под мох или в развилку корней.

Зверь ходит мимо, Ядро понемногу садится, день за днём, пока не сядет совсем. Это укладывалось в картину лучше всякой эпидемии, я обошёл ольху, разгребая листья носком ботинка. Потом обошёл соседнюю. Заглянув в развилку корней, я ощупал старый пень у воды и сунул руку под каждую корягу в пределах десяти шагов. Мох был холодный, ничего твёрже шишки я под ним не нашёл.

— Что ищете? — спросил Матвей. Он стоял чуть выше по склону, с ружьём за спиной, и смотрел на меня.

— Железку, — ответил я. — Такую, которую кто-то мог сюда положить нарочно. С кулак величиной, может, чуть больше. Вы тут ничего чужого не находили? Не в лесу вообще, а именно здесь, у ручья? Банку, коробку, провод?

Матвей подумал.

— Бутылку находил. Пластиковую, — вспомнил он. — В прошлый раз приезжали профессора, оставили.

— Это не то, — я стянул перчатку и вытер ладонь о штаны.

Мы пошли дальше вдоль ручья. Ручей тёк в сторону покоса, и у каждой заводи, где вода стояла спокойно и берег был истоптан, я останавливался. Заводей таких, с копытными и птичьими следами на песке, я насчитал за первый час четыре.

У каждой я доставал контейнер, набирал воду с середины, где она была прозрачной, закрывал крышку и подписывал номер, а на листке против номера писал, что это за место, как умел: «ольха», «поворот у бревна». Петрович просил в графах место и время, время я ставил по браслету.

Матвей смотрел на это молча. На третьей заводи он всё-таки спросил:

— А зачем воду? — спросил он, кивнув на контейнер у меня в руке.

— Отдам в лабораторию. Есть у меня там один человек, он вытянет всё, что в ней растворено, до последней соринки. Если в ручье что-то есть, он найдёт.

— Профессора тоже брали, — напомнил Матвей.

Он это сказал, и я вспомнил пластиковую бутылку у ручья. Профессора взяли воду и уехали, оставив после себя бутылку.

— Знаю. Мне сказали, — я подписал крышку.

— И что нашли? — он не отставал.

— Ничего. Мне и это сказали, — я закрутил крышку. — Только у меня свой человек, и я ему верю больше, чем профессорам.

Матвей ничего на это не ответил, но стал чуть внимательнее смотреть.

За ручьём был обычный лес. Ольха у воды сменилась осиной с берёзой, под ногами был мох и рыжий, по-осеннему сухой папоротник. Здесь было светло, сквозь редкие кроны падало солнце, и я, идя за Матвеем, ловил себя на том, что ищу глазами не экстрактор, а то, что видел в больных лесах раньше.

Засохшие верхушки и чёрные потёки на стволах. Ничего такого здесь не было. Лес был здоровый, и это бросалось в глаза сильнее, чем бросилась бы любая болезнь.

Просека открылась через полчаса, она была широкая, заросшая по пояс кипреем и малиной. Столбов на ней давно не было, только гнилые пни от них торчали через равные промежутки. Матвей показал, где лежали две сизые, в десяти шагах одна от другой, я поставил две точки, а третью, там, где, по его словам, на прошлой неделе нашли зайца. За просекой началась вырубка, за вырубкой покос.

На покосе Матвей показал ещё три места. Два по краю, у самой опушки, третье дальше, к ельнику, в высокой траве. Я поставил точки, остановился у ельника и посмотрел на карту.

Точки лежали как попало. Одна у воды, две на сухом, в тени и на солнце поровну. Никакой линии, круга вокруг чего-нибудь одного. Расстояние между крайними было около двух километров. Общее у них было одно, все они лежали по эту сторону от деревни, и больше никакого порядка в них не было.

— Хаос, — проговорил я вслух.

— Я и говорю, зараза, — согласился Матвей.

Он не понял меня, а я не стал объяснять. Зараза как раз дала бы порядок, очаг и расходящиеся от него круги. То, что я видел на карте, работало по всему лесу сразу, где угодно, и границей у него была улица.

В ельнике мы нашли зайцев.

Первого увидел Матвей. Он шёл впереди, остановился и показал рукой, ничего не сказав. Заяц лежал на боку под нижними лапами ели, он был бурый, крупный, с белеющим к зиме брюхом. В двадцати шагах от него, уже на открытом месте, лежал второй, поменьше. Оба лежали спокойно. Разбросанной шерсти вокруг не было, крови тоже.

Я поставил точки, взял грунт из-под каждого и присел над первым.

Зрачки у него были ровные, круглые, роговица ещё блестела. Я потрогал челюсть, потом заднюю лапу. Челюсть уже взялась, лапа сгибалась почти свободно, окоченение только пошло по телу от головы вниз, и по нему выходило, что умер заяц под утро, часа за четыре до нашего прихода, никак не раньше. Живот был полный и мягкий. Я раздвинул губы. В пасти лежала недожеванная трава.

Второй заяц был такой же, с таким же зрачком и с той же травой во рту.

Заяц кормится ночью и под утро. Этот наелся и лёг, а умер, не дожевав, в ту же минуту, не дёрнувшись и не попытавшись встать. Утром у сарая птицы умерли так же, с полным зобом и в целом пере. Что бы это ни было, оно приходило ночью за сытым зверем посреди еды и забирало его целиком, ничего не тронув снаружи.

Матвей ждал, пока я закончу, и стоял на месте. Я обернулся на него.

— Кладите в мешок, — я поднялся с корточек. — Обоих. Дома посмотрю их изнутри.

Он взял зайцев за уши, и опустил в мешок.

Косулю мы нашли у самого ельника, на границе покоса и первых елей, через полкилометра. Её было видно издалека, рыжая на зелёном. Я прибавил шагу, Матвей за мной не пошёл. Когда я обернулся, он стоял шагах в тридцати, снял ружьё с плеча и держал его в руках, никуда не целясь.

— Что? — спросил я.

— К этой не пойду, — ровно ответил Матвей.

— Почему? — я остановился на полдороге.

— Крупных у нас не трогают. С самого начала. Птицу я ещё подбираю. Зайцев тоже, ладно. Этих обхожу. Лису на той неделе видел и не тронул. Вдруг перекинется.

Я посмотрел на косулю, потом на него.

— Матвей, три месяца в этом лесу дохнет зверь. Люди тут ходят, вы каждый день ходите. Хоть один заболел? Хоть у одного пета в деревне что-нибудь было?

— Нет, — подумав, признал он.

— Значит, на людей это не перекидывается, на петов тоже. А я в перчатках.

Довод про перчатки был слабый, Матвей это понял не хуже меня, но ближе не подошёл. Он остался стоять с ружьём на том же месте, и я пошёл к косуле один.

Косуля была молодая, крупная для своего вида, по хребту шёл ровный светлый гребень, на боках короткая рыжая шерсть была гладкая, без единой проплешины. Она лежала на боку, головой к ельнику, ноги вытянуты. Шкура была целая, я обошёл её кругом и не нашёл ни царапины. Как и зайцы, она лежала спокойно, трава вокруг неё была примята только там, где она легла.

Я опустился на колени. Зрачок ровный, роговица ясная. Челюсть взялась, суставы ног ещё сгибались. Живот полный. В пасти трава, на губах прилипли остатки жвачки. Она умерла так же, как зайцы, ночью легла и не встала.

У птицы Ядро не прощупать, у косули можно, и я сделал то, ради чего к ней шёл.

У копытных оно лежит глубоко, под грудиной, между сердцем и печенью, снаружи его можно найти только у худого зверя и только зная, куда давить. Я положил ладонь на грудь косули у нижнего края грудины и медленно надавил, вверх и внутрь.

У живого зверя в этом месте мягко и часто бьётся, теплее окружающей ткани, и от каждого толчка по руке идёт короткая волна, её ни с чем не спутаешь. У мёртвого, если он умер от раны или от болезни, Ядро остаётся плотным ещё сутки, а потом рассыпается, и это тоже ни с чем не спутать, оно под пальцами идёт крошкой.

Здесь под ладонью лежало что-то вялое, с тонкой стенкой и пустотой внутри, как сдутый мяч. Оно было холоднее, чем ткань вокруг него, хотя косуля умерла считаные часы назад и всё остальное в ней ещё держало тепло.

Я убрал руку и посмотрел на ладонь так, будто она могла мне что-то объяснить.

Такого я не щупал ни разу за всю практику. Пустое Ядро с целой оболочкой я видел на картинках и у зверей, доживших до глубокой старости, у которых оно гаснет само, изнутри, за много месяцев, когда выработан весь ресурс.

У молодой косули с полным животом такому Ядру взяться было неоткуда. Ресурс из него кто-то забрал. Выпил, если по-простому.

Слово мне не понравилось, но другого у меня не было. Спокойно, Покровский. Вскрытие, а слова после.

Оставался браслет. Я навёл сканер на косулю, потом на зайцев в мешке. Матвей поднёс мне мешок, всё так же не подходя к косуле ближе чем на десять шагов. Три раза окно развернулось, и три раза в строке Ядра стоял прочерк. «Активность Ядра отсутствует». Больше прибор ничего не показал, я его свернул.

— Матвей, — позвал я. — Мне нужна жердь. Крепкая, метра три. Косулю понесём вдвоём.

Он снял с пояса топорик.

— В деревню? — он взвесил топорик в руке.

— В деревню, — я стянул перчатки. — К Ричарду. Мне надо её вскрыть, а в лесу я этого делать не буду.

Он ушёл в ельник. Я слышал, как он рубит, потом он вернулся с еловой жердью, очищенной от веток, положил её на траву в пяти шагах от косули и отошёл. Верёвку он мне бросил оттуда же, не подходя.

Ноги я связал сам, а грунт из-под неё взял ещё в один контейнер. Жердь я продел сам. Потом Матвей взялся за дальний конец, там, где до косули было метра полтора чистого дерева, и мы подняли. Она весила килограммов двадцать пять. К самой косуле он так и не притронулся.

Далеко мы её не понесли. Через сотню шагов ельник поднимался на холм, и Матвей, ничего не спрашивая, свернул на него.

— Обедать надо, — бросил он через плечо. — Там сухо.

Холм был невысокий, с плоской вершиной. Елей на нём стояло мало, зато весь он зарос кипреем, уже отцветшим, в белом пуху. Мы положили косулю у подножия, мешок с зайцами Матвей повесил на сук, подальше от еды. На вершине он выбрал место, сел прямо на землю и снял ружьё.

Я сел рядом и вот тут удивился. Земля подо мной была тёплая. Солнце сюда доставало слабо, а земля грела изнутри, ровным сухим теплом, как печка. Я положил ладонь на землю, рядом с собой, потом дальше, у корней. Везде было одно и то же.

— Тут всегда так? — спросил я.

— Всегда, — Матвей развязывал Любину сумку. — Тёплый холм. Снег с него первым сходит. Ключи, говорят, тёплые под ним.

Я кивнул. Ключи объясняли сухость и тепло, а заодно и зелёную траву в такую пору. Я снял перчатки, убрал их в пакет и тоже полез в сумку.

Люба положила еды на пятерых. Котлеты в контейнере ещё держали тепло, яйца были сварены вкрутую и уже очищены, каждое завёрнуто в бумажную салфетку. Пирожки мы с Гольдманом съели в дороге все до одного, но на дне, под контейнерами, лежал ещё один, придавленный термосом, я отдал его Матвею. В термосе был чай с чабрецом. Люба давно выучила, что я пью, и не спрашивала.

Банку огурцов я открыл последней. Матвей взял огурец, откусил, разжевал и остановился. Он посмотрел на банку, потом на меня.

— Такие у нас только Злата солит, — проговорил он с набитым ртом.

За весь день это была первая его фраза без моего вопроса.

— А Злата это кто? — я налил себе чаю в крышку термоса.

— Соседка. Через два дома от Ричарда. У ней пет, единственный на этом краю остался. Остальные съехали.

Он взял второй огурец и доел его молча, глядя вниз, на косулю у подножия холма. Я ел котлету и думал про Ядро, которое не рассыпалось, и про то, что ночью в этом лесу что-то ест сытых зверей и делает это аккуратнее любого известного мне хищника.

Обратно мы шли той же дорогой, жердь я взял спереди. Мешок с зайцами Матвей снял с сука и повесил на ружейный ремень за спину. К ручью вышли часа в три. У брёвен пришлось повозиться, Матвей перешёл первым и принял свой конец с той стороны, а я перебирался по бревну боком, глядя, чтобы косуля не задела воду. Во дворе Сенклера нас увидели раньше, чем мы дошли до калитки.

Сенклер стоял у поленницы и смотрел, как мы несём. Лицо у него не изменилось, он только вынул руки из карманов.

— Ричард, — сказал я, опуская свой конец жерди на землю, — мне нужно место, которое не жалко запачкать. Вода, стол и какая-нибудь одежда, которую потом можно выбросить. Я буду вскрывать косулю.

— Здесь? — переспросил он, глядя на косулю.

— Здесь. В лесу это делать негде, а везти её в город три часа я не хочу, к вечеру она мне уже ничего не расскажет.

Он подумал.

— Летняя кухня, — решил он и показал за дом. — Там плита, вода в баке, стол. Клеёнку найду. Матвей, принеси фартук, любой, у ребят в сарае возьми.

Летняя кухня стояла за домом, дощатая, с одним окном и кирпичной плитой посередине. Стол в ней был длинный, крашеный и весь в порезах, по этим порезам я понял, что дичь тут разделывали много лет.

Мне это подходило. Сенклер сам расстелил на столе клеёнку, а Матвей принёс брезентовый фартук, с чужими пятнами, и, оставив его на крючке, ушёл со двора. Мы уложили её на стол, мешок с зайцами Матвей поставил у порога, не заходя. Я снимал куртку, когда за спиной скрипнула дверь дома.

На крыльцо вышел Гольдман, без кепки, с кружкой в руке. Он сделал два шага в нашу сторону, увидел в открытую дверь кухни косулю и остановился. Потом он развернулся, аккуратно, без спешки ушёл обратно в дом, и плотно прикрыл за собой дверь.

Сенклер проводил его взглядом и ничего не сказал.

Я надел фартук, натянул свежие перчатки и достал из сумки набор инструментов, для вскрытия они подходили. Сенклер стоял в дверях.

— Ричард, — я взял со стола скальпель, — дальше вам смотреть незачем. Я закрою дверь и позову, когда закончу.

Он кивнул и вышел. Я закрыл за ним дверь.

В понедельник в клинике без главврача была полная запись, эту запись Любовь Степановна держала так, что ни один клиент не просидел в приёмной дольше десяти минут.

Феликс на жерди видел всё. Обычная сова моргает раз в полминуты и поворачивает голову за звуком, комендант делал это добросовестно, восемь часов подряд. Пост был его собственный, объявленный вчера ночью, а от своих приказов он не отступал.

Две смотровые работали без перерыва. В первой принимала гражданка Смолина, во второй Денисов, между ними бегал Саня с переносками и пелёнками, а Ксюша выходила из стационара только тогда, когда её звали держать, и возвращалась.

Один раз она вынесла оттуда миску и по дороге к раковине задела ею угол стойки. Миска уцелела. Любовь Степановна проводила её взглядом. В приёмной сидели люди, и она промолчала.

Паскаль всего этого не видел. Он спал на потолке ординаторской, под самой лампой, где теплее, и спал по праву, дневной пост принадлежал коменданту, а у него самого смена начиналась вечером. Отсыпался он впрок, с удовольствием, сменив цвет на побелку, подобрав хвост. Проснулся оттого, что в первой смотровой заговорили громче обычного.

Первым он услышал Денисова.

— … при чём здесь папка, Екатерина Андреевна? Это карта хорька. Хорька! Вы в субботу ушли, я ваши карты забрал, чтобы проверить, всё ли дописано, и что, я теперь к ним подойти не могу?

— Можете, — Смолина говорила ровно, ниже обычного. — Я вас не об этом прошу. Я прошу, чтобы мои карты после работы лежали в моей папке. Все. Не на столе, в лотке и не в стопке на подоконнике. В папке.

— В субботу вы мне сами их отдали, — Денисов повысил голос на последнем слове.

— Отдала. И спасибо. А теперь я их нашла в трёх местах, одну вовсе не нашла, она была у Ксюши в стационаре под миской. Я не хочу, чтобы это повторилось. Это моя просьба, Кирилл, а не претензия.

Паскаль перебрался по потолку к дверям ординаторской и высунул один глаз в коридор. Дверь первой смотровой была приоткрыта, из неё было видно спину Денисова в халате и край стола. Смолина стояла за столом, с картой в руках, и спокойно смотрела на Денисова.

— Мало того что я взял на себя ваших пациентов, — Денисов говорил уже тише, но остановиться не мог, — ваших, в вашу смену, потому что у вас голова, так теперь я ещё и карты не так положил. Я, между прочим, в субботу до восьми тут сидел. Я всё дописал до последней строчки.

— Знаю, — она положила карту на стол. — Я читала.

— И что? — он ждал.

— И всё хорошо, — повторила Смолина. — Назначения правильные. Я только про папку.

Денисов постоял. Потом он положил две карты, до того зажатые в руке, в серую папку с завязками, лежавшую на краю стола.

— Хорошо, Екатерина Андреевна, — выговорил он. — В папке.

Он вышел из смотровой, не глядя по сторонам, Паскаль на всякий случай втянул глаз. Денисов прошёл во вторую смотровую и закрыл за собой дверь чуть громче, чем закрывал её обычно.

Смолина осталась стоять. Она завязала папку, убрала её в ящик стола и вышла в коридор, но к клиентам не вернулась, пошла в ординаторскую. Паскаль, висевший над дверью, замер и стал побелкой. Она прошла под ним, встала у окна и достала телефон.

Пять минут она стояла к нему спиной и держала телефон перед собой. Экрана он не видел. Она ничего не набирала, она просто смотрела, потом убрала телефон, постояла ещё немного и вернулась в смотровую, где её ждал следующий, с кошкой в переноске.

Паскаль остался на потолке и до самого вечера больше не заснул.

Под конец смены, когда в приёмной остался последний клиент, а гражданка Смолина ушла в ординаторскую дописывать карты, комендант покинул пост. Слетев с жерди, он пересёк приёмную над головой Любови Степановны, даже не поднявшей глаз, и влетел в стационар через приоткрытую дверь. Нюша ждала на лежанке. Паскаль спустился по стеллажу. У батареи под пледом лежал Пуховик и спал.

— Совет, — объявил Феликс, усевшись на спинку стула. — Товарищ Паскаль, вы слышали, что произошло в первой смотровой?

— Слышал, — Паскаль зевнул. — Весь коридор слышал.

— Доложите, — комендант прикрыл глаза.

Паскаль коротко доложил, потому что хотел есть. Про карты в трёх местах и одну под миской, про Денисова до восьми и про то, что Смолина ни разу не повысила голос. Феликс слушал, прикрыв глаза. Нюша слушала с открытыми.

— Ну и что тут такого? — спросила она, когда он закончил. — Человек хочет, чтобы его бумаги лежали в его папке. Я бы тоже хотела. У меня бы была папка, я бы тоже не хотела, чтобы её по клинике раскладывали. Это её карты. Она их писала.

— Товарищ Нюша, — начал Феликс.

— Нет, подождите, — Нюша не дала себя перебить, что случалось с ней редко. — Она мне яблоко дала. Пол-яблока, но дала. Она в субботу хорька смотрела, я слышала, как Паскаль докладывал, ни одной ошибки. А теперь мы её за папку? Человек имеет право на свои бумаги, вот что я думаю. Я не спорю. Я говорю, что думаю.

Феликс открыл глаза и посмотрел на Паскаля.

— Дело не в папке, — протянул Паскаль.

Он спустился на полку ниже, к самой Нюше, и понизил голос.

— Ты понимаешь, что это карта хорька? Хорька, которому она в субботу шов смотрела. Там написано, что шов чистый и что диван ему нельзя. Из-за этого не ругаются. Из-за такого никто голос не поднимает, и она не поднимала, она говорила тихо, я слышал. Тихо и три раза одно и то же. В папке. Понимаешь? Карта хорька ей до лампочки. Ей надо, чтобы папку никто не открывал. Значит, там что-то ещё лежит, кроме хорька.

Нюша посмотрела на него, потом на Феликса.

— А что там лежит? — спросила Нюша, подняв пятачок.

— Не знаю, — он повёл одним глазом к двери. — Пока не знаю.

— Так, — комендант поднял крыло, и разговор остановился. — Довольно домыслов. Устанавливаю следующее. Гражданка Смолина уходит через двадцать минут. Товарищ Паскаль, вы, как было установлено, провожаете её до дома. Смотрите, куда она заходит по дороге, с кем говорит, кому звонит. Доводите до подъезда. Убеждаетесь, что она вошла. И возвращаетесь. До дома, товарищ Паскаль, — он повернул голову и посмотрел на хамелеона одним жёлтым глазом. — Не дальше. В дом вы вчера ходили, и что вы там делали, мы все слышали трижды. Второго такого доклада совет не вынесет. Вам ясно?

— Так точно, — отчеканил Паскаль.

Сказал он это чётко, по форме, цвет у него при этом не изменился. Про себя он решил, что дальше он всё-таки посмотрит. Папку она убрала в ящик, это он видел, и ящик закрыла. А потом она возьмёт сумку, и он готов был поспорить на месячный паёк, что серая папка с завязками поедет в этой сумке домой, потому что после трёх раз «в папке» никто не оставит её на ночь там, где ходит Денисов.

Паскаль поднялся по стеллажу обратно к потолку, взял цвет побелки и стал ждать, пока в ординаторской закроют папку.

Из летней кухни я вышел, когда солнце ушло за ельник. Фартук я снял ещё внутри, вымыл руки и вытер их полотенцем, которое Сенклер оставил на крючке вместе с фартуком. Я зашил косулю и накрыл клеёнкой. Завтра её надо было закопать.

Во дворе, у крыльца, стоял стол, вынесенный из дома, за столом сидели двое. Сенклер и Гольдман. Между ними были кружки и тарелка с чем-то копчёным. Гольдман был без кепки и куртки, в одном свитере, этот свитер был не его. Такой же, как на Сенклере, серый, вязаный, только новее. Оба смотрели на меня.

Я сел на лавку с торца, между ними, взял кружку, которую Сенклер подвинул мне, не спросив. В кружке был чай.

— Не нашёл, — сказал я и отпил из кружки.

Сенклер не пошевелился. Гольдман поставил свою кружку.

— Расскажите, — попросил он.

— Рассказывать нечего, Давид Маркович, в этом и дело. Я вскрыл всех троих, зайцев и косулю, полностью, по протоколу. Воспаления нет, ни в одном органе. Паразитов нет, я смотрел кишечник по всей длине. Яда по виду органов нет, печень, почки чистые, слизистая желудка без единого пятна. Желудки полные, у всех троих, они ели до последней минуты. Кровь обычная, не свернувшаяся раньше срока, не изменённая. Лёгкие чистые, сердце целое. У косули пустое Ядро. Оболочка цела, каналы и узлы на месте, а внутри ничего. Такое Ядро бывает у зверя, умершего от старости, когда оно догорело само. Только косуля была молодая. Года три ей, не больше.

Я говорил, а Сенклер медленно махнул рукой. Это был короткий, усталый жест, и я его понял без слов, но он всё-таки сказал:

— Это мне уже говорили, — он смотрел в стол. — Всё это. Печень чистая, желудок полный. Другими словами, но это.

— Ричард, — произнёс Гольдман.

Сенклер повернулся к нему.

— Тебе говорили «эпидемия», — Гольдман поднял палец. — Так? Приезжали, вскрывали, писали бумагу, в бумаге стояло «эпидемия», и ты за эту бумагу платил. А Михаил Алексеевич сказал «не знаю». Это разные слова, Ричард. За первое ты платил, оно тебе ничего не дало. Второе стоит дороже, потому что с него можно начинать.

Сенклер помолчал.

— Ты прав, — признал он.

Я услышал это и понял не сразу. Они перешли на «ты». Утром, у машины, Сенклер сказал «Давид Маркович» так, как говорил это всегда, с той дистанцией, что я знал за ним с первого дня в его кабинете. Сейчас он сказал «ты», и сказал легко. За те шесть часов, что я ходил по лесу и резал косулю, что-то произошло, и я, кажется, уже понимал что.

— Давид Маркович, — спросил я, — а что вы делали, пока меня не было?

— Ходил, — Гольдман пожал плечами и налил себе чаю из чайника, стоявшего на столе. — Ричард мне показал коптильню, она у него за баней, вы не видели. Это, я вам скажу, не коптильня, это цех. Мы посмотрели дичь, у него там висит кабан и две косули, свои, осенние. Потом мы посмотрели гостевой дом, там сейчас живут его лесные работники. Потом мы говорили про отъезжающих.

— И что вы сказали про отъезжающих? — я поднёс кружку к себе и втянул аромат чая.

— Я сказал, что их не надо держать, — Гольдман отставил чайник. — Если человек уже решил уехать, он уедет. Такого не удержишь деньгами или просьбой, а если удержишь, он будет жить и ждать, когда ему разрешат снова уехать. Держать надо оставшихся. Им надо заплатить за зиму вперёд, всем работникам, и сказать, что деревня будет стоять. Тогда они тоже будут стоять. Это простая арифметика, Михаил Алексеевич, я так делаю у себя двадцать лет.

Я посмотрел на Сенклера. Он слушал Гольдмана так, как при мне никого не слушал. Сенклер, каким я его знал, слушал вполуха, дожидаясь конца фразы, и коротко отвечал. Сейчас он сидел, подперев подбородок, и смотрел на Гольдмана, не перебивая, по его лицу было видно, что он уже сделал в уме то, о чём тот говорил, и считает, сколько это будет стоить.

За полдня Гольдман, посмотрев коптильню и похвалив дичь, спросил про гостевой дом и дал совет, который человек, привыкший решать сам, принял без спора. И ни разу, я готов был поручиться, не сказал слова «Броды». Про мор и про зверей он не спрашивал, и зачем Сенклер прячет эту деревню, тоже. Он говорил про кабана и про зиму. Не зря он нажил состояние.

— Михаил Алексеевич, — Гольдман повернулся ко мне, — у меня предложение. Машину в ночь гнать не стоит. Три часа по темноте, Семён устал, вы тоже. Останемся. Переночуем, посидим как следует, утром поедем. Ричард готовит дичь сам, я это видел собственными глазами и сегодня об этом ещё не забыл. А вы у нас по мясу главный, вы это доказали в субботу. Вот и посмотрим, что у вас выйдет вдвоём. Ричард?

Сенклер посмотрел на него, потом на меня. Я видел, как он взвешивает. К готовке у этого человека была слабость, я знал её с той субботы, Гольдман знал намного раньше и знал как этим воспользоваться.

— Хорошо, — согласился Сенклер. — Останетесь. Я топлю баню, дичь потом. Матвей принесёт.

Баня мне была ни к чему. Я сидел, держал кружку и думал не про нее.

Все трое умерли ночью. Зайцы и косуля после кормёжки, и птицы у сарая тоже с полным зобом, под утро. Днём в этом лесу никто не умирал, Матвей за три месяца не нашел тёплым ни одного зверя. Что бы там ни работало, оно работало после заката, и я ходил по лесу в самое пустое время, когда смотреть было не на что. Смотреть надо было ночью. Под утро всё уже кончено, смотреть надо тогда, когда оно происходит.

— Я останусь, — я поставил кружку. — Только в баню потом. Мне нужно сходить к ручью, когда стемнеет.

— Ночью? В лес? — удивился Гольдман.

— Недалеко, — я показал за сарай. — К тем брёвнам и чуть дальше. Всё, что там умирает, умирает ночью, Давид Маркович. Днём я ничего не увидел. Хочу посмотреть, что там делается после заката.

— Матвей пойдет с вами, — отрезал Сенклер.

Позвонить надо было троим. Я отошёл к калитке, где лучше ловила связь, и начал с Олеси.

Она взяла сразу.

— Ты где? — спросила она вместо здравствуй.

— В Бродах, — я прислонился к калитке. — Олесь, я тут остаюсь до завтра. Ночую.

Она долго молчала, я успел услышать, как у нас дома работает телевизор и как Шторм чем-то гремит на кухне.

— Ночуешь, — выговорила она.

— У Сенклера. Тут Гольдман, баня и дичь.

— Тебя не отпускают, — усмехнулась Олеся.

— А еще тут эпидемия неясного генеза, — закончил я мысль.

— Я поняла. Миш, ты ел?

Вопрос про еду у неё шёл раньше любых претензий, и по этому вопросу я всегда понимал, что претензии будут, но не сегодня.

— Ел, Любины котлеты. И огурцы.

— Огурцы, — она помолчала ещё. — Ладно. Слушай меня. В баню иди первым. Первым, понял? Пока туда чужие не залезли. Ты не знаешь, кто там до тебя парился, и мыла своего у тебя нет. И полотенце возьми, какое дадут, только посмотри на него, а потом уже вытирайся.

— Хорошо.

Я представил, как она стоит посреди кухни с телефоном, Шторм трётся ей об ноги, и как она сейчас ищет, что бы ещё мне велеть, чтобы не класть трубку.

— И позвони, когда выйдешь. Вечером.

— Позвоню, — пообещал я.

Она отключилась первой. Я постоял с телефоном, глядя на ельник, и набрал Денисова.

— Михаил Алексеевич? — отозвался он после второго гудка усталым голосом.

— Кирилл, — я перешёл к делу, — я остаюсь в Бродах до завтра. Клиника на тебе. И завтра тоже на тебе, до обеда точно, я выеду утром.

— Понял, — отозвался Денисов.

Он замолчал, но трубку не убрал. Я слышал, как он дышит.

— Что-то ещё? — я подождал.

— Да нет, — замялся Денисов. — Всё нормально. Приём закрыли, тяжёлых не было. Только… Михаил Алексеевич, Смолина сегодня какая-то странная.

— В каком смысле странная? — я выпрямился.

— Не знаю. Не по телефону. Она… в общем, ничего страшного, я, наверное, сам. Завтра.

— Завтра расскажешь, — решил я. — Спокойной ночи, Кирилл.

С Денисовым такое бывало. Он мог сказать «странная», не умея объяснить, что имел в виду, а назавтра объяснить так, что ясно становилось всё. Ждать до завтра я мог.

Паскаль честно довел Смолину до подъезда.

Гражданка вышла из клиники без четверти восемь, с сумкой через плечо, которая была тяжелее, чем утром, он видел это по тому, как она поправляла ремень. По дороге она никуда не заходила. Один раз остановилась у ларька, купила хлеб, и Паскаль, висевший на козырьке ларька, слышал, как она попросила половинку. Никому не звонила и ни с кем не говорила. У подъезда набрала код, вошла, и дверь за ней закрылась.

На этом месте приказ коменданта кончался. Паскаль это знал. Он посидел на козырьке подъезда ровно столько, сколько нужно, чтобы совесть отметила: дошла, вошла, наблюдение закончено. Потом он поднялся по стене на третий этаж, к кухонной форточке, приоткрытой, как и в субботу, и протиснулся внутрь вдоль рамы.

На кухне он взял цвет обоев, поднялся под потолок, в угол над дверью.

Смолина была в комнате. Он слышал, как она ставит сумку на стул, как расстёгивает молнию. Потом она вошла на кухню, и в руках у неё была серая папка с завязками. Она положила папку на стол, ровно посередине, поправила её, чтобы лежала прямо, и вышла. В ванной зашумела вода.

Паскаль смотрел на папку.

До неё было три метра. Три метра по стене вниз и по столу к середине, потом развязать две тесёмки, а с тесёмками у него было плохо, лапы не для того, потом открыть и посмотреть. Оценив расстояние и воду в ванной, шумевшую ровно и надолго, он уже подобрал под себя задние лапы.

Тут правый глаз, который у него всегда ходил сам по себе, ушёл вверх и вправо, на полку над холодильником.

Пачка лежала там. Овсяное, с шоколадной крошкой. Она лежала так, как он видел её в воскресенье, на боку, ближе к краю, открытой шире, чем следовало, одно печенье по-прежнему торчало из неё наполовину. С воскресенья никто её не трогал.

Паскаль перевёл глаз обратно на папку. Левый глаз при этом остался на пачке, и это была его беда, ему всегда было трудно смотреть двумя глазами в одну сторону.

Он начал считать. До ста, как учил его когда-то главврач, объясняя про поджелудочную: считаешь до ста, и если после ста ещё хочется, то это не голод, а привычка. На тридцати он посмотрел на папку. На пятидесяти на пачку. На семидесяти он был уже на середине потолка, ровно между столом и холодильником, и не мог вспомнить, когда перебрался туда из угла над дверью.

Вода в ванной шумела.

На девяноста Паскаль рассудил трезво. Пачка начатая. Начатую пачку никто не считает, это ему было известно ещё с воскресенья, и рассуждение это за сутки не устарело. Одно печенье из начатой пачки не считается взятым, оно считается съеденным, а съеденное к имуществу наблюдаемой уже не относится. С папкой он тоже разберётся, она никуда не убежит. Печенье же лежит на краю, и если его не взять, оно упадёт само, это будет уже порча имущества, чего комендант точно не одобрит.

Он дошёл до ста и спустился на карниз.

С карниза до полки было полметра. Зацепившись хвостом, Паскаль свесился и, вытянув передние лапы, дотянулся до края пачки. Печенье было в двух сантиметрах от его языка. Он потянул пачку к себе, совсем чуть-чуть, чтобы печенье вышло само.

Пачка поехала. За ней, сзади, где он её не видел, стояла коробка. Картонная, с крупой. Пачка толкнула коробку, коробка встала на угол и, постояв так, упала с полки на кафель.

Гречка рассыпалась по всей кухне. Звук получился такой, что Паскаль перестал дышать и первое время не менял цвет только потому, что забыл, как это делается.

Вода перестала шуметь.

Он висел на хвосте, вниз головой, с пачкой печенья в передних лапах. Спустя ещё мгновение он вспомнил про цвет и стал бежевым. В ромбик он не успел.

Дверь ванной открылась. Смолина вышла в халате, с полотенцем на голове, и остановилась на пороге кухни. Она посмотрела на гречку. Гречка лежала везде, от холодильника до стола, коробка лежала посреди неё. Смолина смотрела на это долго. Потом она подняла глаза.

— Паскаль, — произнесла она.

Он не ответил. Смолина продолжила:

— Может, объяснишь, что здесь происходит?

Темнело быстро. Сенклер ушёл за дом топить баню, и оттуда уже тянуло дымом, я чувствовал его от крыльца. Гольдман снова надел кепку, сел на верхнюю ступеньку с ножом и доской и разбирал с Матвеем принесённую из коптильни дичь, кусок за куском, слушая, что где резать. Две собаки Сенклера, крупные, с висячими ушами, лежали у его ног, он уже звал их по кличкам, обеих, не путая, а они на клички отзывались. Я сидел на нижней ступеньке и собирался к ручью.

Фонарь я проверил дважды. Свежие перчатки положил в карман, старые убрал в пакет к остальным. Телефон с картой и точками сунул во внутренний карман, к фонарю. Матвей должен был идти со мной, Сенклер ему это уже сказал, и егерь только кивнул, а я рассчитывал выйти, как только стемнеет по-настоящему, и посмотреть на брёвна и на ольху в то время, когда там что-то происходит. Баня, что бы ни говорила Олеся, могла подождать.

Матвей встал со ступеньки, сказал, что сходит домой за курткой потеплее, и ушёл по улице. Собаки проводили его до калитки и вернулись к Гольдману.

Прошло минут десять. Гольдман объяснял мне, чем кабан из коптильни отличается от кабана из магазина, и объяснял толково. Я слушал вполуха и смотрел на ельник за сараем, в сумерках он стал совсем чёрным.

Со стороны деревни, по улице, кто-то бежал.

Собаки подняли головы первыми. Потом я услышал тяжелые, частые шаги и увидел Матвея. Он бежал тяжело, с ружьём за спиной. Калитку он толкнул плечом и ещё от калитки закричал Сенклеру, в сторону бани, не видя, где тот:

— Ричард! У Златы! Пет у неё бьётся, на полу, в судорогах, весь ходуном! Злата воет! Перекинулось, Ричард! На петов перекинулось!

До калитки ближе всех было мне с нижней ступеньки, и я побежал, никого не дожидаясь. Матвей развернулся и побежал рядом, с ружьём, бившим его по спине.

Сзади хлопнула дверь бани, и через полсотни шагов Сенклер догнал нас и пошёл вровень, в одной рубахе, ничего не спрашивая. Гольдман остался у крыльца. Я слышал, как он что-то сказал собакам, и обе не тронулись с места.

Улица в Бродах была одна, дом Златы стоял на ней последним, через два двора от Сенклера, окнами на ельник. Свет горел только в сенях. Калитка была распахнута, Матвей её так и оставил, когда бежал к нам.

Выть в доме перестали, когда мы были уже во дворе. Это было хуже воя.

В сенях на дощатом полу, между лавкой и порогом, на боку лежал мангуст. Крупный, старый, толстый в боках, каким бывает зверь, которого много лет кормят с рук и не гоняют. Лапы у него были сведены к животу, и по ним шла мелкая и частая дрожь, голова запрокинулась, глаза были открыты, из пасти на доски тянулась пена. Над ним, прижав кулаки к переднику, стояла женщина лет шестидесяти, в валенках на босу ногу, и смотрела на него, уже без воя, только открывая рот.

— Злата, отойди, — Сенклер взял её за плечо и одним движением отвёл к стене.

Я опустился на колени у самого пола. Браслет был на руке, я навёл его на зверя, и над запястьем развернулось окно.

[Вид: мангуст полосатый — Класс: Пет — Ядро: Уровень 3 — Сила 21 / Ловкость 34 / Живучесть 18 / Энергия 7 — Состояние: нестабильность Ядра, критическая]

Я положил ладонь ему на грудь, между передними лапами, где Ядро прощупывается лучше всего. Оно билось часто и мелко и раз в несколько ударов проваливалось совсем, так что под ладонью на секунду ничего не было. Оболочку я нашёл сразу, она была цела. Каналы от Ядра к лапам были на месте, но холодные. По ним ничего не шло.

Он умирал так же, как умерли те трое, с полным желудком и целой оболочкой, только ещё не умер.

— Что с ним? — спросил Сенклер сверху.

— Ядро. То же самое, что у косули, Ричард, только ещё живое, — я не поднимал головы. — Сумку мне. Она у двери.

Сумку я схватил на бегу, со ступеньки, где она стояла у моих ног, пока я собирался к ручью, и бросил её в сенях у порога. Сенклер поднял её и поставил рядом со мной на пол, не спрашивая, что в ней искать. Искать я умел сам.

Аптечка лежала на дне, под пакетами для проб, там: без неё я не выезжаю никуда, даже к мёртвым, потому что таковые в лесу имеют привычку оказываться живыми, как сейчас.

Стабилизатор Ядра в ампулах, физраствор, две системы, шприцы, катетеры, жгут. Феликс, зачитывая мой набор под протокол, до неё не добрался, она давно проходила у него как часть меня и в опись гарнизона не попадала.

Ампулу я взял и стал считать. Доза на этикетке стояла на пета второго уровня, на десять килограммов. В мангусте было килограммов шесть, с учётом того, сколько в нём было жира, и Ядро у него было третьего уровня, на ступень выше, чем у зверя, под которого писали этикетку. Третий уровень берёт больше на килограмм. Я делил и умножал, проверяя себя ещё раз, и всё это заняло у меня секунд двадцать. Треть ампулы, в физраствор, капельно, медленно.

— Ричард, найдите гвоздь. Над лавкой, в стене, любой.

Гвоздь нашёлся сразу, на нём висел ремень. Сенклер снял ремень и повесил его на плечо. Я развёл стабилизатор в пакете, собрал систему, нашёл на передней лапе вену, тонкую, но у старого зверя вены хорошо видны, и поставил катетер с первого раза. Пакет я повесил на гвоздь. Капли пошли.

Так я вешал системы в первый свой год в клинике, когда штативов у меня не было, а гвозди были. Мангуста я переложил на лавку, на сложенный половик, чтобы не лежал на досках, и положил ладонь ему на грудь.

Стабилизатор работает не сразу. Первые минуты, пока он доходит до Ядра по крови, зверь остаётся один на один со своими провалами, и эти минуты были у меня самыми длинными на любой капельнице. Ладонь я оставил там, где она лежала, и сделал то, что мог сделать в эти минуты сверх ампулы: потянулся к нему чутьём и толкнул через него то, что у меня получалось теперь толкать ещё лучше, тепло и покой, ровной волной, без слов. Так я когда-то грел Пуховика, когда он был ещё меньше кошки и синел от собственного холода. Мангуст был крупнее и старше, и он был мне никто, и я не знал, дойдёт ли до него хоть что-нибудь.

«…горит… внутри горит… не могу… держи… держи…»

Дошло. Жалоба пришла слабая, рваная, но пришла, и это значило, что там, внутри, ещё было кому жаловаться. Я толкал дальше, ровно, не сбиваясь.

Дрожь в лапах пошла реже. Потом она стала крупнее, потом ушла из задних лап, и мангуст сделал первый хриплый, длинный вдох, который я услышал. Второй был легче. Голова осталась запрокинутой, но глаза закрылись.

— Что вы делаете? — прошептала Злата.

В шёпоте был только вопрос.

— Грею, — ответил я.

Больше я ничего объяснять не стал, и она не переспросила. Она смотрела на мою руку, лежавшую на боку её зверя, и на его бок, который теперь поднимался и опускался, и, кажется, ей этого объяснения хватило.

Матвей стоял в дверях, с ружьём, и не входил. Я слышал его дыхание, он всё ещё не отдышался после бега.

— Откуда он у вас? — спросил я, чтобы она говорила, а не смотрела. — Мангуст. В деревне.

— Сын привёз, — Злата вытерла ладони о передник. — Средний. Лет шесть назад, из города, мне на день рождения. Игрушку, говорит, мать, тебе, чтоб не скучала. Сам через год уехал, а этот остался. Куда его. Жалко же.

— Жалко, — согласился я.

Ядро под ладонью билось теперь реже, но провалы не ушли, они только стали длиннее, и каждый раз я ждал, вернётся удар или нет. Возвращался. Я считал их про себя.

Дальше оставалось ждать.

Злата стояла у стены и не отходила. Сенклер сидел на корточках у лавки и смотрел на пакет и тонкую трубку, идущую к лапе. Матвей в дверях переложил ружьё с плеча на плечо. Никто ничего не говорил, и я был этому рад.

Через десять минут провалы стали короче. К двадцатой минуте я насчитал один провал на тридцать ударов. Полчаса спустя Ядро под ладонью билось ровно, слабо, но ровно, без провалов, и мангуст спал, дыша животом.

— Всё, — я снял ладонь и разогнулся, спина отозвалась сразу. — Спит. Пока спит.

Злата заплакала. Сенклер поднялся с корточек. Он стоял в дверях у соседки, в рубахе, с чужим ремнём на плече, и смотрел на гвоздь в стене, на котором висел пакет с физраствором, у него в деревне, через два двора от его коптильни. Что он при этом думал, я не знал. Он долго смотрел.

Спящего зверя я осмотрел так, как осматривал бы его в клинике, при хозяйке и при Сенклере, вслух называя то, что делаю. Злата принесла лампу и держала её над лавкой, не спрашивая, куда светить, и светила правильно.

Температура была в норме, я мерил под мышкой, за неимением другого, и долго держал. Дёсны розовые, наполнялись за секунду. Зрачки ровные, на свет лампы сужались оба разом.

Рефлексы на всех четырёх лапах были, я щёлкал по подушечкам, лапа отдёргивалась, пусть и лениво, спросонья. Живот мягкий, без напряжения, печень я нашёл на месте и обычного размера, кишечник под пальцами двигался. Суставы, все, до последнего, гнулись без хруста, для зверя его лет это было почти неприлично.

Потом я вернулся к Ядру и прошёл каждый канал пальцами, от узла к лапе и обратно. Каналы были целы. По ним теперь шло слабое тепло. Пульс Ядра я считал по часам Сенклера, он снял их и положил на лавку, не дожидаясь просьбы. Сорок два в минуту при норме на третий уровень около шестидесяти.

Всё в нём было как у здорового старого зверя, кроме одного. Ядро было полупустое. У косули его выпили до дна, здесь было другое, оно опустело наполовину, ровно, по всему объёму, будто из него за одну ночь вычерпали половину и ничего по дороге не тронули. Оболочка была без надрыва и следа, каналы никто не пережимал. Откуда вычерпали и куда, я не видел.

— Где он спит? — спросил я Злату.

— Тут и спит, — она показала лампой на лавку, на которой он лежал. — В сенях. Я ему половик стелю, он на нём и спит. Окно открытое, тепло же ещё. Он и любит, чтоб дуло. В избу не идёт, ему там душно.

Окно в сенях было маленькое, в одну створку, створка была настежь, подпёртая щепкой. Выходило оно на ельник. Я достал телефон и записал: «сени, лавка, окно открыто, на ельник». Зачем я это записал, я не знал, и думать об этом не стал.

— Ричард, — я выключил телефон и повернулся к Сенклеру. — Руками я сделал всё, что мог. Всё, что можно потрогать, я потрогал, и там всё цело. Дальше нужна кровь, посев и эфирограмма. Это лаборатория, у меня её здесь нет, а ответ мне нужен к утру.

Сенклер не переспросил, что такое эфирограмма.

— В райцентре есть пет-пункт, — Сенклер уже доставал телефон. — Сорок минут на машине. С лабораторией и с эфирографом, аппарат у них третий год стоит. Заведующий мне обязан, сделает ночью и сделает как для своего. Напишите, что вам нужно, я позвоню.

— И ещё, Ричард, — я поднял голову от сумки. — В коробке пробы, вода из ручья, шесть контейнеров. Их ждёт мой лаборант, в городе, Садовый проезд, двенадцать. Если ваш водитель после райцентра доедет до города, я буду знать про то, чем болеет этот лес, на сутки раньше.

— Отвезёт, — Сенклер уже набирал номер. — Мангуста первым, пробы после.

Больше он ничего не спросил, и я подумал, что это отлично. Петрович получит воду сегодня ночью, к утру поставит посев, и завтра у меня будет два ответа вместо одного.

Сенклер вышел звонить на крыльцо, я услышал через дверь, как он говорит, коротко и по делу, с первой фразы называя того, кто на том конце, по имени и отчеству. Про зверя он сказал «мангуст, Ядро, срочно», про меня ничего не сказал, и это, надо думать, было правильно.

Писать мне было не на чем, кроме коробки Петровича: она лежала в сумке, и в ней, под контейнерами, лежал его листок с порядком отбора проб, исписанный с одной стороны. Обратная сторона была чистая. Я написал на ней всё, что было нужно, и внизу, крупно, порядок.

«Кровь: общий и биохимия. Посев: мазок из пасти и кровь. Эфирограмма Ядра, полный режим, послойно, с оболочкой. Кровь первой, эфирограф после неё. После капельницы колоть один раз, больше нельзя».

Листок я сложил вчетверо.

Шесть полных контейнеров я оставил в коробке, шесть пустых переложил в карман сумки, коробку закрыл и подписал маркером на крышке: «Петрович, Садовый проезд, 12». Снаружи она была чистая, условие держалось.

Систему я снял, катетер вынул и на минуту прижал вену, пока Злата искала корзину. Корзина была большая, бельевая, с одеялом, и мангуста переложили в неё, не разбудив.

Пикап подъехал минут через десять. Вёл его парень с хозяйства Сенклера, я видел его днём у гостевого дома. Он вышел, посмотрел на корзину и не спрашивая кого везти, открыл дверь кабины. Злата села в кабину с корзиной на коленях, накинув сверху платок, я отдал ей листок, велев не выпускать из рук и передать заведующему лично.

Гольдман подошёл под конец. Он пришёл пешком, в своей кепке, без собак, и встал у калитки, глядя, как усаживают Злату.

Он не давал никаких советов, только спросил Сенклера, через кабину:

— Ричард, заведующий ночью точно будет на месте?

— Не будет, — бросил Сенклер. — Но будет его зам или кто-то из сотрудников.

— Хорошо, — Гольдман кивнул и наклонился к окну кабины. — Злата, там его покормите с рук, когда проснётся. С рук, не из миски. И окно в дороге закройте, не открывайте, пусть парень терпит.

Потом он что-то сказал ей ещё, я не расслышал, увидел, как он сунул что-то сложенное в карман её передника и вынул руку пустой. Злата открыла рот. Гольдман уже отступил от кабины и захлопнул дверцу.

— На обратную дорогу, — пояснил он через стекло.

Пикап развернулся во дворе и ушёл по улице к трассе. Я стоял и смотрел ему вслед, пока задние огни не пропали. Потом я посмотрел на свои руки, в перчатках, и снял их.

Матвей сидел на крыльце Златы, положив ружьё поперёк колен.

— Я говорил, — Матвей не сводил глаз с дороги. — Перекинулось.

— Перекинулось, — согласился я. — На одного мангуста из всей деревни. Который спит в сенях с открытым окном.

Матвей повернул голову и посмотрел на меня. Я и сам не знал, зачем это сказал. Фраза вышла из меня раньше, чем я успел её обдумать, и, уже сказав, я стоял и слушал её, будто её сказал кто-то другой.

Первое, что сделала Смолина, закрыла форточку.

Она прошла к окну по гречке, не глядя под ноги, крупа хрустела под тапками, и повернула до упора ручку. Потом она вернулась к столу, отодвинула стул и села, положив ладонь на серую папку. Паскаль к этому времени был уже не на карнизе. Пока она шла к окну, он перебрался на верхнюю полку, к самой стене, за банку с крупой, которая уцелела, и взял цвет банки. Пачка печенья осталась на карнизе, он выпустил её из лап в ту секунду, когда Смолина сделала первый шаг к окну.

— Так, — выговорила Смолина.

Говорила она ровно, ниже обычного, лишних звуков в нём не было. Паскаль знал этот голос по клинике и знал, что после него люди делают то, что им говорят.

— Кто тебя послал? Давно ли ты за мной ходишь? Что ты видел? По порядку.

Она задала три вопроса, один за другим, не дожидаясь ответа на первый. Паскаль молчал, сколько мог, а мог он недолго.

— Я гулял, — начал он.

Смолина не пошевелилась.

— Гулял, значит, вечером, воздухом дышал, у нас в стационаре душно, вы ж сами знаете, окно не открывают. Ну и заблудился маленько. Район незнакомый, темно. Смотрю, форточка. Дай, думаю, погреюсь. Мы ж холоднокровные, Екатерина Андреевна, я ж не по своей воле, у меня в сентябре организм требует. Хамелеоны в сентябре мёрзнут. Это наука.

— В субботу тоже мёрз? — уронила Смолина.

Паскаль замолчал.

В субботу он висел на этом самом карнизе два часа, пока она лежала в комнате с мокрым полотенцем на лбу, и он был совершенно уверен, что она его не видела. Она тогда встала, пришла на кухню и оглядела полку и потолок до самых углов, и на потолке ничего не было, одна побелка. Он это помнил. Он помнил, как гордился побелкой.

Цвет у него ушёл сам. Он не хотел, он держал банку, но банка была тёмная, а кафель за ней светлый, и его повело в кафель, в белый с серой прожилкой, и остановиться он не сумел.

Смолина смотрела на него ещё некоторое время. Потом она встала, открыла холодильник. Паскаль видел, как она наклоняется к нижней полке, и слышал, как звякнуло блюдце. Холодильник закрылся. Смолина поставила блюдце на стол, рядом с папкой, и на блюдце лежал эклер.

Эклер был настоящий, с кремом, крем был виден с торца, белый и плотный, такой не течёт. Шоколад сверху лежал ровно, без трещин. Паскаль видел эклеры в жизни, он получал их каждую неделю, по расписанию, один, и знал в них толк, как знают толк в том единственном, что положено по норме. Этот был лучше всех, какие он видел.

— У нас лимит, — просипел он с полки.

Голос у него сел, и он откашлялся.

— Один в неделю. По медицинским показаниям. Поджелудочная, главврач сказал. За этим строго следят. Мне за неделю уже выдавали, в понедельник, то есть сегодня, я его ещё утром… И завтра ещё Нюша обещала, за дисциплину. Так что мне нельзя. Никак. Мне потом…

— Сегодня за этим слежу я, — отрезала Смолина.

Она взяла блюдце двумя пальцами за край и передвинула его. К краю стола, ближе к полке, ровно под то место, где сидел Паскаль. Потом она снова села и положила ладонь на папку.

Паскаль смотрел на эклер.

Потом перевёл взгляд на папку. Папка лежала под её ладонью, ладонь была спокойная. Эклер лежал на краю стола, и до него было полтора метра по стене и полметра по столу, меньше, чем до пачки, которую он уронил. Он начал считать. Досчитал до двадцати и с удивлением обнаружил, что смотрит уже только на эклер. На сорока он потерял счёт.

Обнаружил он это уже на стене. Он спускался по кафелю, лапа за лапой, цвет менять было незачем. У края стола он остановился и посмотрел на Смолину.

Она не двигалась. Она сидела, положив ладонь на папку, и ждала. У неё на лице было одно ожидание. Паскаль спустился на стол.

— Ладно, — выговорил он, не глядя на эклер. — Ладно, я всё расскажу.

В баню я сходил первым, как было велено, и перед тем, как вытираться, осмотрел полотенце. Оно было чистое. Олесе я позвонил из предбанника, как обещал. Сенклер с Гольдманом пошли после меня и из предбанника уже не вышли, оттуда потянуло дымом и чем-то жареным, и я слышал, как Гольдман смеётся. Я оделся, проверил фонарь в третий раз и вышел к калитке, где ждал Матвей в другой куртке, толще прежней, с ружьём и со старым фонарём, с квадратной батарейкой.

За ручей мы перешли по тем же брёвнам, что днём. В темноте они были другими. Я светил под ноги и всё равно один раз поехал по мокрой коре. Матвей шёл сзади, он тут ходил без света, и я его понимал.

Роса легла густо. Трава у ручья стояла по колено, она была мокрая насквозь, и через десять минут штаны у меня промокли насквозь, а куртка отсырела снаружи. Я шёл по своим дневным точкам, по порядку, как они стояли у меня в телефоне, от ольхи, где лежал первый заяц, до края просеки. У каждой я останавливался, светил по кругу и слушал.

Слушать было нечего. Ночной лес шумит, это я знал с детства, в нём кто-то ходит, кричит, где-то падает шишка. Здесь ничего не было. Птиц я не слышал, мыши в траве не шуршали. Ветра тоже не было, и ельник стоял такой тихий, что я слышал, как у Матвея за спиной поскрипывает ремень ружья.

— Всегда так? — шепнул я, сам не зная, зачем.

— Не всегда, — Матвей тоже ответил тихо. — Весной было громко. Сейчас так.

Мёртвых не было. Я искал их в первую очередь, светил по траве, под кусты, вдоль ручья, где зверь идёт пить. Ничего не лежало. Лес был пустой.

Так мы прошли всю дневную петлю и пошли по ней второй раз, потому что уходить было рано. На часах Сенклера, которые он мне отдал на ночь, было без пяти час, когда мы вышли ко второму покосу, самому дальнему, у края ельника.

Матвей встал.

Он встал так резко, что я услышал это раньше, чем увидел, шаг оборвался, ремень перестал скрипеть. Потом он взял меня за рукав, сзади, и потянул, не сильно, ровно так, чтобы я остановился.

Я остановился и поднял фонарь.

На краю ельника, шагах в двадцати от нас, там, где покос упирался в первые ёлки, стоял медведь.

Эфирного медведя я видел в клинике, на столе, под наркозом. Этот стоял на всех четырёх, и в холке он был выше Матвея. Шерсть у него казалась бурой с прозеленью, как у всех эфирных, у которых Ядро отдаёт в тень. Он стоял и не двигался.

— Назад, — шепнул Матвей мне в самое ухо. — Медленно. К ручью. И не свети на него.

Я не пошевелился. Фонарь я держал на медведе.

— Это он, — Матвей говорил еле слышно и быстро, я не знал за ним такой скорости. — Про которого говорят. Здешний, за просекой живёт. Я его не видал ни разу, только следы, никто не видал, он к людям не идёт. Уходит. А этот стоит.

Он стоял. Я смотрел и видел, что он стоит неправильно. Голова у него была опущена ниже плеч, это у медведя значит одно из двух, либо он сейчас пойдёт, либо не может поднять. Задние лапы у него чуть подгибались, и каждый раз он их выпрямлял, это стоило ему усилия. Дышал он редко. Между вдохами проходило столько, что я успевал подумать, будет ли следующий, следующий приходил с хрипом, слышным с двадцати шагов. Глаза в свете фонаря не блестели. Они были мутные, как у зверя под плохим наркозом.

На свет он не шёл и от света не уходил.

Я поднял руку с браслетом. С двадцати шагов он не брал, я знал предел. Я сделал десять шагов вперёд.

— Куда! — выдохнул Матвей.

Браслет взял.

[Вид: медведь эфирный, теневой — Класс: Ферал — Ядро: Уровень 5 — Сила 88 / Ловкость 19 / Живучесть 63 / Энергия 4 — Состояние: нестабильность Ядра]

Энергия четыре. При уровне пять. Я знал, что это значит, и не удивился.

— Он болен, — я заговорил вслух, уже не шёпотом. — Тем же, чем мангуст. То же самое Ядро, только он большой. На мангуста хватило одной ночи, а на него нет, он ещё стоит. Матвей, он не опасен. На нас у него нет сил. У него сил нет на то, чтобы дойти до ельника.

Медведь стоял ещё некоторое время. Потом задние лапы подогнулись в последний раз, он не стал их выпрямлять. Он лёг там, где стоял, на бок, и остался лежать, я услышал, как он выдохнул.

«…тяжело… темно… лечь…»

Волна с десяти шагов дошла слабая, но дошла. Злости в ней не было.

Матвей за моей спиной опустил ружьё. Я слышал, как приклад коснулся мокрой травы. Он мне не поверил, это я знал точно, но он опустил ружьё, и этого было достаточно.

Я стоял и смотрел на лежащего медведя не меньше минуты. Он дышал. Потом я поднял фонарь выше и посмотрел за него, на ельник, на первые чёрные и мокрые ёлки, и дальше, куда не доставал луч. Там ничего не было. Я и не ждал, что там что-то будет, но посмотреть было надо.

— Возвращаемся, — велел я.

— А медведь? — Матвей не двинулся.

— Медведь доживёт до утра, — я опустил фонарь. — Он большой.

В предбаннике горела одна лампочка, под ней за столом сидели двое в простынях. Эти двое сидели одинаково, откинувшись к стене, с кружками, и на столе между ними стояла дичь на доске и графин, отпитый до половины. Они ждали. Это было видно по тому, что дичь была нетронута.

— Нашли? — спросил Сенклер, когда я вошёл.

— Нет, — я сел на лавку у двери, не раздеваясь, с меня текло.

Матвей вошёл следом, поставил ружьё в угол и рассказал сам, я ему не мешал. Рассказывал он руками. Разводил их вширь, когда показывал медведя, и поднимал вверх, когда показывал, какой тот в холке, и по его рассказу выходило, что медведь шёл на нас.

Шёл прямо на нас через покос, а я стоял и светил ему в морду и не двигался, медведь остановился, лёг, и больше не вставал. Про браслет Матвей не сказал, а мои слова передал по-своему, доктор посмотрел и сказал, что медведь больной, тем же, что и мангуст, и медведь лёг. Рассказывал он то, что видел.

Гольдман слушал, не перебивая, и по лицу его я видел, что он пробует рассказ на вкус.

— Ричард, — произнёс он, когда Матвей закончил, — у тебя в лесу больной медведь и здоровый фамтех. Я бы на твоём месте больше боялся за медведя.

Сенклер не улыбнулся. Он посмотрел на меня.

Я не ответил. Мангуст спал в сенях с открытым окном, оно выходило на ельник. На медведя одной ночи не хватило. Зайцы лежали в летней кухне с полным желудком, косуля рядом с ними с холодным Ядром, а за ручьём стоял холм, тёплый в сентябре, на котором мы ели Любины котлеты. Всё это я держал в голове, но связать не мог. Между этими вещами чего-то не хватало, и я это чувствовал.

— Я хочу спать, — я поднялся с лавки. — Простите, Давид Маркович. Результаты придут утром, тогда и буду думать. Сейчас я ничего не соображаю.

— Наверху, — Сенклер поднялся, придерживая простыню. — Я покажу.

Он провёл меня по лестнице на второй этаж, открыл дверь в комнату, где стояла кровать под тяжёлым одеялом, и ушёл вниз, не сказав ни слова. Я снял мокрое, повесил его на спинку стула и лёг.

Снизу слышно было плохо, но слышно. Звякнуло стекло о стекло, Гольдман налил. Потом он негромко спросил, обычным своим голосом:

— Ричард, а почему ты коптильню ставил именно у ручья?

Что ответил Сенклер, я не расслышал. Я уже спал.

Во вторник клиника открывалась в девять, и без четверти девять в ней всё было как всегда.

Любовь Степановна за стойкой переписывала запись на день, шевеля губами и время от времени поднимая трубку, чтобы кому-то перезвонить, а в стационаре стучал черпак о миски, и по стуку было слышно, где сейчас Ксюша.

Саня мыл пол в приёмной, по два ведра на комнату, и на каждом ведре сообщал, что у него отваливаются руки, а Денисов в первой смотровой при открытой двери раскладывал карты. Раскладывал он их на две стопки, свои и чужие, и чужую стопку положил на край стола Смолиной, где по вечерам лежала её серая папка, а сейчас ничего не было.

Феликс сидел на жерди у окна и смотрел на улицу.

Ксюша вышла из стационара с миской в руках. Миска была полная, с вечера, с нетронутой горкой корма, на которой сверху лежали две сушёные мухи, лучшее, что было у Паскаля в рационе.

— Саня, — Ксюша подняла миску. — Он не ел. С вечера не ел, всё лежит. И его нигде нет, я весь потолок осмотрела. Он же всегда до утра возвращается, Саня, он же всегда… Паскаль опять исчез.

— Так, спокойно, — Саня поставил ведро. — Может, он под шкафом. Он под шкаф любит, там батарея.

— Я смотрела под шкаф.

— Может, на шкафу.

— Саня, я смотрела на шкафу, — она держала миску перед собой.

— Иди спроси у Феликса, — сказала она.

Саня посмотрел на жердь. Феликс смотрел на улицу. Саня вытер руки о штаны и подошёл к жерди, встав так, чтобы Любовь Степановна из-за стойки его не слышала.

— Слышь, комендант, — Саня понизил голос. — Где хамелеон?

Феликс повернул голову, посмотрел на Саню одним глазом, моргнул раз и повернул голову обратно к окну.

— Феликс, — Саня подождал. — Феликс, ты чё?

Сова моргнула. За окном по улице проехал грузовик, Феликс проводил его головой.

Денисов вышел из смотровой. Он смотрел на Ксюшу, на Саню у жерди, и лицо у него было такое, какое бывало у него по утрам в последнюю неделю, невыспавшееся и готовое к худшему.

— Опять? — буркнул он.

Ему Феликс тоже не ответил. Денисов постоял, потом махнул рукой и вернулся в смотровую к своим папкам.

Из стационара не доносилось ни звука. Нюша была там, у кормушки, и была занята ею так старательно, что головы не поднимала.

Любовь Степановна за стойкой положила трубку.

— Шо у вас там? — окликнула она, не оборачиваясь.

— Ничего, Любовь Степановна, — быстро ответила Ксюша. — Миску несу.

— Та несите уже, — проворчала Люба.

Входная дверь открылась.

Вошла Смолина. Куртка на ней была нараспашку, лицо красное, а в правой руке она несла серую пластиковую переноску с решётчатой дверцей, в каких носят кошек.

Не поздоровавшись, она прошла через приёмную, мимо стойки и мимо Сани, застывшего у жерди, к журнальному столику для посетителей, на котором лежали старые журналы про породы, поставила переноску на журналы дверцей наружу.

В переноске сидел Паскаль. Он был цвета кафеля, белого с серой прожилкой, и цвет этот к переноске не имел никакого отношения.

Смолина выпрямилась. Она оглядела приёмную, Ксюшу с миской и Саню у жерди, Денисова, снова появившегося в дверях смотровой, и сову, которая на этот раз не смотрела в окно.

— Если вы мне не объясните, — Смолина не понижала голоса, — какого дьявола за мной следит этот шпион по вашей указке, я буду просить у Михаила Алексеевича увольнения.

Я проснулся и не сразу понял, где я.

Штаны на спинке стула высохли за ночь только сверху. Я надел их такими, какие были, спустился по лестнице и вышел в большую кухню и остановился в дверях.

За столом сидели двое. Сенклер и Гольдман, одетые, умытые, с прямыми спинами, ели кашу. Каша была гречневая, с маслом, рядом на блюде лежали яйца, сваренные вкрутую, и копчёное сало, порезанное толсто, как вчера.

Они переговаривались вполголоса, я слышал «Ричард» и слышал «Давид», просто по имени, без отчества, и Сенклер это имя произносил так, как будто произносил его всю жизнь.

На подоконнике стоял пустой графин. Гольдман взял со стола чашку с чаем, поднёс ко рту и поставил обратно на блюдце так бережно, будто чашка была из яичной скорлупы, а блюдце, из стекла толщиной в волос.

После того как я ушёл наверх, эти двое ходили в баню ещё раз. И сидели после неё до утра, с графином, в простынях, и о чём говорили, я не знал и знать был не должен. Выглядели они при этом лучше меня. Лицо у Гольдмана было свежее, будто он проспал восемь часов на хорошем матрасе, и только чашка его выдавала.

— Михаил Алексеевич, — Гольдман поднял на меня глаза. — Как спалось?

— Спалось, — признал я. — Не помню как.

— Кашу будете? — спросил Сенклер, не отрываясь от тарелки.

— Буду.

Обе собаки лежали под столом, у ног Гольдмана, на меня подняли головы одновременно. Гольдман, не глядя, опустил руку под стол, и одна из них ткнулась в ладонь носом. Он назвал её по кличке, я не расслышал, по какой.

Я сел, Сенклер поставил передо мной тарелку. Каша была рассыпчатая, с маслом, которое он положил щедро, я ел её, стараясь есть медленно, и думал про мангуста, про то, что номера райцентра у меня нет, а спрашивать номер у Сенклера за кашей я не хотел. Сенклер молчал. Гольдман тоже, что с ним случалось редко, и молчание это было сытое.

Пикап я услышал раньше, чем увидел. Он подъехал к калитке, хлопнула дверца, парень в телогрейке вошёл в кухню, держа в руке плотный конверт, с печатью пет-пункта. За ним в дверях стояла Злата.

— Всё сделали, — парень обращался к Сенклеру. — Как велели. Заместитель сам смотрел. Сказал, там всё написано.

Он положил конверт передо мной на стол и отступил.

Злата поставила корзину на лавку у печи. Мангуст лежал в ней на боку, и спал. Спал он крепко, подобрав лапы, и дышал ровно. Злата села рядом, достала из кармана передника что-то завёрнутое в бумагу, развернула и положила ему под нос. Мангуст, не открывая глаз, повёл носом, потом открыл один глаз и взял еду с её ладони. Взял и съел, и снова закрыл глаз.

— С рук ест, как сказали, — сообщила Злата, ни к кому не обращаясь, — всю дорогу ел.

Гольдман ей кивнул и вернулся к чашке.

Я вскрыл конверт.

В нём было три листа. Первым лежал анализ крови, общий и биохимия, в столбик, с нормами, отпечатанный на хорошем принтере, под ним посев с пометкой «предварительный, окончательный через трое суток».

Эфирограмма была последней.

Я развернул её на столе. Гольдман и Сенклер ждали, парень в дверях тоже. Злата на лавке гладила спящего зверя. Я прочитал эфирограмму один раз, сверху вниз, послойно, и ничего не сказал. Второй раз я читал медленнее, задерживаясь на оболочке.

Сложив все три листа обратно, я убрал их в конверт, и положил его на стол рядом с тарелкой, на которой стыла каша. Всё стало понятно.

— Я знаю, что это, — сказал я. — И мне снова нужно в лес.

Я сложил пополам конверт, сунул во внутренний карман куртки, висевшей на спинке стула, и встал из-за стола.

Сумка стояла у двери, там же, где я поставил её ночью, вернувшись от Златы. Я присел и открыл аптечку. Сенклер и Гольдман переглянулись.

— Что там? — спросил Сенклер.

— Потом, — сказал я.

Оставалось две ампулы стабилизатора, одна целая, вторая начатая, на две трети, после мангуста. Я повертел начатую на свет, пробка держала. Система была одна, вторую я израсходовал ночью. Катетеров четыре, разных, шприцы, жгут, физраствора два пакета.

Я прикинул, сколько понадобится на пятый уровень, и результат мне не понравился, но другого набора у меня не было. В пет-пункт райцентра можно было послать за стабилизатором, и он пришёл бы к обеду, а обеда у меня, по моим расчётам, не было. Я застегнул аптечку, положил её сверху, под самую молнию, и надел браслет.

Каша на столе стыла. Я съел из неё ложки четыре, и организм, проснувшийся полчаса назад, уже успел мне об этом сообщить. Я велел ему потерпеть. Он мне не поверил, и я его понимал.

Злата поднялась с лавки. Она взяла корзину на руки, мангуст не проснулся, и остановилась передо мной, не зная, что говорить, когда врач, вылечивший твоего зверя, вместо завтрака собирает сумку.

— Домой его, — велел я. — На ту же лавку. Окно закройте. Сегодня, завтра и пока я не скажу. Кормите с рук, как кормили, воду ставьте рядом с головой, чтобы не вставал. Если задрожит, звоните Ричарду, он меня найдёт.

— Закрою, — Злата прижала корзину к переднику. — Он не любит, чтоб закрыто. Ну да ладно. Переживёт.

Она вышла, парень в телогрейке посторонился, пропуская её, и ушёл следом.

Матвей стоял в дверях. Когда он пришёл, я не слышал. Он стоял с ружьём за плечом, и ждал.

— Ричард, — я поднялся и закинул сумку на плечо. — Если вам интересно, что у вас завелось в лесу, идёмте со мной. Рассказывать это бесполезно. Это надо видеть.

Сенклер отложил ложку.

Матвею я ничего не сказал. Я посмотрел на него, потом на ружьё у него за плечом, и кивнул на ружьё. Он понял.

Гольдман держал чашку двумя руками и смотрел на меня.

— Ричард, — произнёс он, не отрывая взгляда от меня. — Вот этот взгляд я у Михаила Алексеевича уже видел. У себя на кухне, когда он стоял над мохначом и ещё ничего не сделал. После этого взгляда, я тебе скажу, всегда происходит что-то очень интересное. Так что я бы на твоём месте пошёл и посмотрел сам. Пересказ потом будет хуже, я проверял.

— В свой лес я хожу без приглашения, — сухо заметил Сенклер.

Он уже вставал.

— Тогда собирайтесь, — я поправил ремень сумки. — У медведя времени меньше, чем у нас.

Собирались они медленно.

Оба просидели ночь в предбаннике и не ложились спать, я это знал, и по тому, как Гольдман искал второй сапог, стоявший рядом с первым, это было видно и без меня. Сапоги на нём были вчерашние, высокие, и картонная бирка по-прежнему висела на шнурке с левого голенища. Сенклер вышел из дома в том, в чём ходил по хозяйству, в короткой куртке с оттянутыми карманами и в старых коротких сапогах.

Матвей ждал у калитки на задах, с ружьём, и не двигался с места, пока мы не подошли.

Собаки проводили нас до тропы. У ольхи они обе остановились, как по команде, и сели. Сенклер ничего им не говорил. Через ручей они не пошли. Вчера они провожали Матвея до калитки, дальше, видимо, у них было не положено, и я отметил про себя, что собаки у Сенклера знают границу его леса лучше, чем профессора с чемоданами.

Через ручей перешли по брёвнам. Я первый, следом Сенклер, он прошёл по ним, не глядя под ноги, как Матвей. Гольдман встал у воды, посмотрел на два бревна, пригнанные скобами, потом на свои новые сапоги и на Матвея.

Матвей снял с плеча ружьё, взял его за ствол, за приклад и протянул поперёк, как перила. Гольдман взялся за ремень посередине и пошёл. Дошёл. На том берегу он выпустил ремень, поправил кепку и оглянулся на воду.

— За такую переправу, — сообщил он, — в городе брали бы деньги. И, заметьте, брали бы немалые.

Матвей повесил ружьё обратно и ничего не ответил.

Дальше шли молча. Я шёл впереди, быстрее всех, я ходил по этой тропе дважды, и помнил каждую заводь. Матвей шёл за мной, я слышал скрип его ремня. Сенклер и Гольдман шли сзади, и расстояние между нами росло.

Гольдман отставал и не жаловался. Один раз я обернулся, он шёл, глядя под ноги, придерживая кепку, сапоги его не подводили, подводили ноги, и он это, судя по лицу, принимал как условие сделки.

Сенклер шёл рядом с ним и не помогал. Он шёл в своём лесу, как ходят по своему двору, и один раз, у поворота, где тропа обходила вывороченный корень, взял Гольдмана под локоть, не глядя, и отпустил, когда корень остался позади.

Гольдман сделал вид, что этого не заметил. Сенклер сделал вид, что ничего не делал. Я подумал, что в субботу, на кухне у Гольдмана, эти двое звали друг друга по имени-отчеству и на «вы», а прошло два дня.

Ольху, где лежал первый заяц, я прошёл, не останавливаясь. Вмятина под ней в прошлогодних листьях была на месте, и я отметил, что за две ночи её никто не занял. Заводь, где я брал воду, была пустая, песок на берегу чистый, без свежих следов. Просека встретила нас гнилыми пнями от столбов и кипреем по пояс, мокрым, мы прошли её насквозь, куртка у меня отсырела в третий раз за два дня. Сзади Гольдман что-то сказал про малину, Сенклер ответил «в августе», и на этом разговор кончился. Вырубка, за ней покос.

У края покоса я не остановился и не посмотрел в сторону дальнего ельника, где ночью лежал медведь. Если он лежал там до сих пор, он лежал мёртвый, а если его там не было, он был где-то ещё, и с края покоса я не мог ничего изменить. Матвей посмотрел. Я услышал, как он замедлил шаг, и как ремень скрипнул иначе, когда он повернул голову, как шаг снова выровнялся, когда он ничего не увидел.

— Ушёл, — буркнул он мне в спину.

— Ушёл, — согласился я и не обернулся.

Ельник поднимался на холм. Я вышел на плоскую вершину, туда, где вчера мы с Матвеем ели Любины котлеты, и остановился. Земля под ботинками была тёплая. Я чувствовал это через подошву, как чувствуют пол над котельной.

— Пришли, — объявил я.

Сенклер вышел на вершину следом и огляделся. Кипрей, отцветший, в белом пуху, редкие ёлки, трава, зелёная в конце сентября. Больше здесь смотреть было не на что, и он это увидел сразу, он тут бывал.

Гольдман поднялся последним. Он дошёл до вершины, остановился, снял кепку, вытер лоб платком и надел кепку обратно. Дышал он ртом и этого не скрывал. Матвей встал у ёлки, с краю, там, где стоял вчера, когда развязывал Любину сумку, и посмотрел на землю у своих ног так, будто проверял, на месте ли она.

— И что здесь? — спросил Сенклер.

Я открыл рот.

Объяснить это надо было по порядку, с эфирограммы, с той строки про оболочку, которую я читал два раза, и я как раз прикидывал, с чего начать, чтобы Матвей понял с первого раза, а Сенклер не перебил на втором слове.

Но ответить не успел. Внизу, у подножия холма со стороны ельника, там, где первые ёлки подходили к самому склону, хрустнуло, ветки разошлись, и из ельника вышел медведь.

Он шёл прямо на нас, вверх по склону. Медленно, головой вниз, ниже плеч, как стоял ночью, и не сворачивал. Задние лапы у него подгибались на каждом шагу, и на каждом шагу он их выпрямлял. До нас было шагов тридцать, потом двадцать пять.

Матвей сорвал с плеча ружьё.

Я положил ладонь на ствол сверху и опустил его вниз, в траву. Он не сопротивлялся, но и не отпустил.

— Стойте на месте, — я не оборачивался. — Все. Никому не двигаться.

И пошёл ему навстречу, вниз по склону.

Сзади было тихо. Я не оглядывался, но знал, что все трое стоят там, где стояли, и смотрят мне в спину.

В приёмной клиники все стояли, и никто не понимал, чего она хочет.

Смолина стояла у журнального столика, спиной к окну, рядом с переноской. Куртку она так и не сняла. Ксюша держала перед собой полную миску с двумя мухами наверху и, кажется, забыла, что держит.

Саня стоял у жерди, где его застала входная дверь. Денисов вышел из смотровой до конца и остановился в двух шагах от порога, а Любовь Степановна поднялась из-за стойки.

Из лаборатории вышел Петрович. Он вытирал руки бумажным полотенцем, вытер, скомкал, поискал глазами урну, не нашёл и сунул комок в карман халата.

— Екатерина Андреевна, — Люба всплеснула руками. — Вы шо, с ума сошли? Зачем вы Паскаля домой таскали? Он же вам не кошка. Он у нас по описи не проходит, его ж по описи нет вообще, вы ж понимаете, шо это такое, если б вас с ним остановили?

— Никого я не таскала, — Смолина не повысила голоса, но лицо у неё стало ещё краснее. — Он сам пришёл. Через форточку.

— Через форточку, — повторила Люба.

— Через форточку, Любовь Степановна. Я вчера пришла домой, поужинала, села с картами. Через полчаса на кухне грохот. Я выхожу, на полу пакет гречки, гречка по всему полу. Смотрю на стену, а на стене этот, — она кивнула на переноску. — Цвета кафеля. Сидит, глаза в разные стороны. Я его спросила, кто его послал, давно ли он за мной ходит и что он видел. Он мне сказал, что заблудился. Гулял, замёрз, увидел форточку.

— Так он замёрз, — вставил Саня. — Они ж холоднокровные, Екатерина Андреевна, у него в сентябре организм…

— Саня, — Смолина повернула к нему голову, и Саня замолчал. — Я его спросила, не мёрз ли он у меня и в субботу. Наугад. Он замолчал. Этого мне хватило. Он похоже уже ко мне не первый раз приходится.

Ксюша опустила миску.

— И как же вы его… — начала она.

— Эклером, — отрезала Смолина.

Ксюша ахнула так, что две мухи съехали с горки корма.

— Эклером⁈ Екатерина Андреевна, вы ему дали эклер? У него же поджелудочная! Ему один в неделю можно, Михаил Алексеевич сказал, ему в понедельник выдавали, а если два подряд, у него…

— За кого вы меня принимаете, — Смолина посмотрела на неё. — Я всё-таки врач. Ничего я ему не давала. Я его положила на стол. На блюдце. И села рядом. Он спустился со стены сам, минут через десять, и сказал, что всё расскажет. Эклер я убрала обратно в холодильник, он его только видел. Обойдётся.

Она помолчала.

— Потом он поел. Корма. У меня дома всегда есть корм, я беру зверей на передержку, когда хозяева уезжают, кошек в основном, иногда что-нибудь с крыльями. Он поел, забрался под лампу, я ему включила настольную, и уснул. Спал до утра. Шпион недоделанный.

Все посмотрели на переноску.

Паскаль сидел в ней у самой дверцы и мелко дрожал. Дрожь шла по всему телу, от гребня до хвоста, и хвост, свёрнутый кольцом, подрагивал вместе с ним. Он смотрел сквозь решётку в пол, и оба глаза, в кои-то веки, смотрели в одну сторону.

— Паскаль, — Саня присел перед переноской на корточки. — Дружище. Ты чего? Ты зачем следил-то? За Екатериной Андреевной-то?

— Тебе плохо? — Ксюша нагнулась через плечо Сани. — Ты дрожишь весь. Тебе, может, к лампе?

— Да он, наверно, за шоколадом бегал, — Петрович говорил из-за спин, ни к кому в отдельности. — У неё дома шоколад. Он и бегал. Куда ему ещё бегать.

— Извращенец, может, — предположила Люба.

— Никакой я не извращенец! — выкрикнул он из переноски.

Голос у него сорвался на визг, и дверца дрогнула.

— Та кто ж тебя знает, — Люба развела руками. — Ты ж говоришь! Ото ж. Говорящий, шо хочешь можно думать.

— Ай-яй-яй, Паскаль, — Денисов покачал головой. — Как же так.

Он сказал это без злости, скорее устало, и Паскаль в переноске съёжился ещё сильнее, будто из всех голосов этот был самым обидным.

— Хватит его стыдить, — уронила Смолина.

Все повернулись к ней. Она стояла всё так же в куртке, и смотрела на переноску.

— Хватит. Он инструмент в чужих руках. Сам он до такого бы не додумался. И ему незачем. Что ему с меня взять, эклер? Он его у меня на столе видел и не тронул. Не в нём дело, — она подняла глаза и обвела приёмную, — мне непонятно одно. Зачем это сделали. Зачем за мной следить. Я хочу это услышать. От того, кто это сделал.

Она смотрела на каждого по очереди. На Любу, Саню, на Ксюшу с миской, Петровича и Денисова.

Никто не сказал ни слова. Саня поднялся с корточек и посмотрел на Ксюшу, Ксюша на Денисова, Денисов на Любу, Люба разом на всех.

— Та вы шо, — Люба первой пришла в себя. — Екатерина Андреевна, вы на меня не смотрите. Я за стойкой сижу, у меня телефон, запись и касса, мне за хамелеоном бегать некогда. И потом, я б его к вам не послала. Я б сама пришла. И спросила бы. Прямо.

— Спросили бы что? — Смолина повернулась к ней.

Люба открыла рот и закрыла.

— Ну, шо там у вас, — пробормотала она уже тише. — Ну. Не знаю. Шо-нибудь.

— Мы ничего такого не делали, — выговорил Саня. — Екатерина Андреевна. Нам, честное слово, делать больше нечего. У нас ласка в боксе, полная запись, у нас Михаил Алексеевич второй день в деревне, где всё умирает. Кому тут за вами следить?

— Он сказал, что действовал под натиском, — Смолина произнесла это слово с расстановкой. — Кого-то из пет-пункта. Кого? Кто из вас? — она перевела взгляд. — Кирилл, вы?

— Я? — Денисов отступил на шаг. — Екатерина Андреевна, вы с ума сошли. Я? Хамелеона? К вам домой?

— Стойте, — выговорила Ксюша.

Она сказала это тихо, и все услышали. Ксюша стояла с миской, глядя в неё, и по лицу её было видно, что она что-то складывает.

— Стойте. Кажется, я знаю, о ком речь, — она подняла голову. — Феликс?

Все повернулись к жерди у окна.

Феликс сидел на жерди и смотрел на улицу. Он повернул голову, медленно, на три четверти, посмотрел на приёмную одним круглым глазом, моргнул, повернул голову обратно и стал смотреть в окно, как самая обыкновенная сова, которая ничего не слышала, ничего не понимает и с утра думает только о мышах.

Медведь дошёл до меня и упал.

Мы сошлись у подножия, у первых ёлок, я остановился там, где склон кончался, и дал ему пройти последние шаги самому. Ночью он ложился, подгибая лапы по одной. Сейчас он упал, за шаг до меня, на бок, всей тяжестью, и я почувствовал это через подошвы. Я присел рядом. Дышал он часто, животом, и между вдохами хрипело, хрип шёл из глубины, из самой грудной клетки, и на выдохе по земле у морды разлеталась хвоя.

Браслет я поднял, не вставая.

[Вид: медведь эфирный, теневой — Класс: Ферал — Ядро: Уровень 5 — Сила 88 / Ловкость 19 / Живучесть 63 / Энергия 2 — Состояние: нестабильность Ядра, критическая]

Энергия два. Ночью было четыре. За одну ночь он потерял столько же, сколько потерял бы здоровый зверь за месяц голода, и потерял это, лёжа на покосе и ничего не делая.

«…тяжело… тяжело… ты…»

Волна дошла с шага, и в ней было только это. Одно слово я слышал ночью, второго ночью не было. Он шёл ко мне. Ночью я стоял в десяти шагах от него и толкал в него, сам того не заметив, то же самое, что толкал в мангуста, тепло и покой, по привычке, как кладу ладонь на грудь любому зверю на столе, и ему на мгновение от этого стало легче.

Он это запомнил. Шесть часов он лежал на покосе, потом встал и пошёл туда, где ему было легче. Зверь пятого уровня, двадцать лет уходивший от людей, шёл к человеку, потому что человек один раз его погрел. Я это отметил и убрал подальше, думать об этом сейчас было некогда.

Я положил ладонь ему на грудь. Шерсть была жёсткая, с прозеленью, и под ней, глубоко, билось Ядро. Оно проваливалось через удар, и провалы были длинные, у мангуста вчера вечером они были реже.

Оболочку я нашёл целой, каналы к лапам были на месте и холодные, всё как вчера в сенях, только вчетверо больше и глубже. Я смотрел ему в глаз, зрачок был широкий, на свет не отвечал, я провёл ладонью перед мордой, и он не моргнул. Я отогнул десны пальцем, он позволил. Они были бледные, почти белые, и медленно наполнялись, я досчитал до трёх.

Этому нужен был стационар. Бокс, силовая линия, эфирограф и трое суток под капельницей со сменой пакетов по часам. Стационар был в четырёх часах отсюда, а медведь весил полтонны.

— Да пристрелить, и дело с концом, — подал голос Матвей у меня за спиной.

Он подошёл, пока я смотрел в зрачок, и стоял теперь шагах в пяти, с ружьём в руках.

— Мучается же. Пристрелить, а медведя поедим. Мясо-то хорошее, он жирный ещё.

— Не дам, — отрезал я.

Я встал. Сенклер и Гольдман тоже спустились, они стояли по обе стороны от Матвея. Я посмотрел на всех троих по очереди.

— Не дам. Его можно вылечить.

— Бросьте, Михаил, — спокойно Сенклер заговорил, он так говорил с профессорами, я это слышал по интонации. — Это аномальный зверь. Ничей. Он тут живёт давно уж, и никто его не видел. Вы представляете, сколько стоит вывезти отсюда полтонны? Через ручей, просеку, где нет дороги? И куда? В ваш стационар, в город, за четыре часа? Это медведь, Михаил. Ферал. Он никому не принадлежит, за него никто не заплатит и никто не спросит.

— Тогда либо так, либо никак, — ответил я.

Я говорил ровно, без нажима, и знал, что это слышно.

— Дальше я ничего делать не буду, Ричард. Ни здесь, ни в деревне. Вообще. Соберу сумку и уеду с Давидом Марковичем, и вы получите в конверте ровно то, что получали три месяца, лес как лес. Я приехал сюда, потому что у вас умирают звери, и вот один из них лежит у моих ног живой. Мы лечим всех аномальных зверей. Одними петами я никогда не ограничивался и начинать не собираюсь. Мне всё равно, ферал он, пет или фамильяр, и всё равно, чей он, ваш, ничей или государственный. Он дошёл до меня сам. Этого достаточно.

Сенклер смотрел на меня. Матвей смотрел на Сенклера.

Про сумку я сказал правду наполовину. Собрать её я мог, уехать тоже, а вот оставить здесь этого зверя, который лежал у моих ног и дышал через хрип, я уже не мог, и Сенклер, скорее всего, это понимал. Блеф стоил столько, сколько в него верили. Я держал лицо.

— Вот с этим я согласен, — отозвался Гольдман.

Он сказал это легко, как говорил про переправу, и сдвинул кепку на затылок.

— Ричард, я тебе не советчик, это твой лес и твой медведь. Но с формулировкой я согласен — всех, и петов тоже. Скажем так, мне нравится, как это звучит. Расходы, если что, я оплачу. Считайте, что вездеход уже мой.

— Ничего не надо, — буркнул Сенклер.

Он вынул из кармана телефон, посмотрел на экран, поднял его выше, ловя связь, и нашёл её на два шага левее, у ёлки.

— Это я, — сказал он в трубку. — Всех, кто в гостевом доме, к ручью. С верёвками и с брезентом. Пикап туда же. И вездеход. Какой найдёте, у Игнатова стоит, скажите, я просил. Сколько? Через час чтобы были у брёвен.

Он убрал телефон и посмотрел на медведя.

— Час, — бросил он мне. — Дальше от брёвен сюда они пойдут пешком. Вездеход через ручей не пройдёт, там дно песок, увязнет.

— Час у него есть, — ответил я.

Я в этом не был уверен, но сказать это надо было вслух.

Гольдман тем временем обошёл медведя по дуге, не приближаясь, и остановился с той стороны, где была морда. Он смотрел на неё, заложив руки за спину, так же, как смотрел на мохнача у себя на кухне, с тем же вниманием и без всякого страха, и я подумал, что страх у этого человека, скорее всего, отмер за ненадобностью много лет назад, вместе с привычкой спрашивать разрешения.

— Он меня слышит? — спросил Гольдман.

— Нет, — я уже доставал из сумки аптечку. — Он спит. Почти. Давид Маркович, отойдите, пожалуйста, на два шага. Вы мне свет закрываете.

Он отошёл, свет лёг на лапу.

Я поставил катетор в переднюю лапу, в вену на внутренней стороне, выше запястья. Вена у медведя была как шланг, промахнуться было трудно, трудно было её найти под шерстью, я выстригал шерсть ножницами из аптечки, по клочку, пока не увидел кожу. Кожа была серая, толстая, и игла вошла в неё с усилием.

Пакет нужно было куда-то повесить. Гвоздей на холме не было.

— Матвей, — я не поднимал головы. — Ружьё. Стоймя, прикладом в землю. Держите вот так и не двигайтесь.

Он посмотрел на ружьё, потом на пакет у меня в руке и на Сенклера. Сенклер кивнул. Матвей воткнул приклад в дёрн, взял ружьё за ствол обеими руками, как держат жердь, я повесил пакет на мушку. Ремень я захлестнул вокруг ствола, чтобы пакет не соскальзывал. Ружьё в его руках стояло ровно, лучше любого штатива, я таких штативов в жизни не видел, и он не спорил.

Стабилизатора я развёл всё, что было, остаток начатой ампулы и целую, обе в один пакет физраствора. На пятый уровень, на полтонны, этого было мало. Я знал это, когда разводил, и знал, что другого нет. Доза, рассчитанная на такое Ядро, была бы вчетверо больше, а такого зверя в клинике я держал бы под капельницей трое суток, меняя пакеты по часам. Здесь у меня был один пакет и один час.

Капли пошли.

Я сел рядом с ним на землю, положил ладонь на грудь, туда, где билось Ядро, и стал греть.

С мангустом это было проще. Мангуст был шесть килограммов, и тепло, которое я толкал в него, доходило целиком до Ядра. Оно лежало глубоко, под слоем мышц и жира, и было пятого уровня, и то, что я толкал, уходило в него без остатка и без ответа.

Я толкал ровно, без слов, как всегда, и чувствовал, как оно уходит. Провалы стали короче минут через десять. Через пятнадцать я понял, что мне холодно, хотя земля подо мной была тёплая, а солнце вышло. Через двадцать у меня начали дрожать пальцы на той руке, что лежала на медведе, и я прижал ладонь плотнее, чтобы он этого не почувствовал.

«…тепло… ты… ещё…»

Дошло и оттуда. Слабо, с большими перерывами, но он отвечал, и это значило, что там, внутри, кто-то ещё принимал.

Все ждали.

Сенклер стоял, сунув руки в карманы куртки, и смотрел на пакет, медведя и на меня, и ни разу за сорок минут не посмотрел на телефон. Матвей держал ружьё. Руки у него затекли, я видел, как он перехватывает ствол, по очереди, одной рукой, потом другой, и ни разу ружьё не качнулось.

Гольдман поднялся на вершину, нашёл там единственный пень, сел на него, поставил ноги в новых сапогах рядом и достал часы. Часы у него были на цепочке, из жилетного кармана, он смотрел на них каждые несколько минут, и, кажется, ему это нравилось. Один раз он достал из кармана куртки свёрток в бумаге, развернул, посмотрел на копчёное, отломил кусок, положил в рот и убрал свёрток обратно, никому не предложив. Я это видел боковым зрением и старался не думать о четырёх ложках каши.

На двадцать пятой минуте Гольдман подал голос.

— Ричард, — произнёс он негромко. — Ты заметил, куда он нас привёл? Медведь сам явился, его никто не звал. А привёл он нас на этот холм и сказал «пришли».

— Он пока ничего не объяснил, — сухо заметил Сенклер.

— Он сказал «пришли». Я, знаешь ли, привык слушать, что мне говорят, и в каком порядке.

Сенклер не ответил. Я слышал их и не поворачивал головы. Пальцы на медведе дрожали, я думал только о том, чтобы дрожь не дошла до ладони.

Пакет опустел минут через сорок. Ядро под ладонью билось ровно, слабо, с одним провалом на двадцать ударов, медведь дышал глубже. Глаз он закрыл. Волны от него не шло, он спал.

Я снял ладонь, и меня затрясло.

Дрожь была крупная, по всему телу, как после долгого холода, я, сжал зубы, чтобы не стучали. Я знал, что это. Это было то, что я отдал, тело требовало вернуть, а вернуть ему было неоткуда, еды в нем не было. Я посидел еще. Ладно, Покровский, вставай, лежать тут будет медведь. Я встал, придерживаясь за собственное колено, и выпрямился. Гольдман на пне смотрел на меня и ничего не сказал. Он убрал часы.

— Ну и где хворь-то? — спросил Матвей.

Он честно хотел знать. Он держал ружьё с пустым пакетом на мушке и смотрел на холм, ельник, на покос внизу, туда, куда я мог показать.

Я усмехнулся, ничего не мог с этим поделать, и показал пальцем на склон, поднимавшийся у нас за спиной, на вершину, где сидел Гольдман.

— Вот, — сказал я. — Тёплый холм.

Все посмотрели на холм. Кипрей в белом пуху, зелёная трава, редкие ёлки, пень с Гольдманом на нём.

— Да там же ключи, — Матвей переступил с ноги на ногу. — Тёплые. Под холмом ключи, все знают. Только и всего.

— Он сошёл с ума, — сухо заметил Сенклер.

Сказал он это не мне, а Гольдману, как констатацию, в голосе у него не было злости и насмешки. Гольдман на пне улыбнулся и ничего не ответил. Он смотрел на меня и ждал.

— Нет там никаких ключей, — возразил я.

Я сел обратно на землю, у самого склона, потому что стоять мне было трудно, и положил ладонь на склон, ту, что дрожала. Земля была тёплая, я держал на ней руку и говорил.

— Эфирограмма мангуста показала здоровое Ядро. Здоровое и полупустое. Его вычерпали ровно, по всему объёму, наружу, без следа. При болезни Ядро гаснет изнутри, оболочка страдает, каналы садятся, эфирограф это показывает послойно, такие снимки я читал сотнями. Здесь всё цело. Половину энергии из него просто забрали. Так забирает энергию другое Ядро.

— Кто, — произнёс Сенклер.

— Холм, — сказал я.

Я похлопал ладонью по земле.

— Земля греется не водой. Никаких ключей тут нет, Матвей, вы сами говорили, что снег сходит первым только здесь, в одном месте. Ключи бы грели ручей, ложбину, а у вас греется вершина. Она греется изнутри. Так греет бок у спящего зверя, если положить на него руку. Это зверь. Большой и сильный. И он лежит здесь, вот он, у вас за спиной. Мы с Матвеем на нём вчера обедали, а Давид Маркович на нём сейчас сидит.

Никто ничего не сказал. Матвей смотрел на склон. Сенклер смотрел на меня. Гольдман сверху посмотрел на землю у своих сапог и переставил ноги чуть ближе к пню.

— Он его греет, — проговорил Матвей.

Он сказал это тихо, глядя на медведя.

— Это он его греет, док. А не вы. Медведь-то к холму шёл. Лечь на тёплое.

Я посмотрел на Матвея. За два дня это был первый его вывод, и он был лучше моего, я до него не дошёл. Медведь шёл ко мне, я это слышал, но лежал он ночью на покосе у самого ельника, в сотне шагов от этого холма, вместо своей просеки, где жил двадцать лет. Он шёл на тепло всю ночь. Он его чуял, но оно его ело.

— Греется он сам, Матвей, — ответил я. — А медведя ест то, же что и ест холм.

Я встал.

Холм я обошёл по кругу, по подошве, там, где ельник переходил в покос. Я шёл медленно и клал ладонь на землю через каждые десять шагов. Везде было тепло. Потом я обошёл его второй раз, выше, по склону, и на второй раз, со стороны ельника, там, где первые ёлки стояли к вершине ближе всего, тепло под ладонью было другим. Оно шло неровно, толчками, и оттуда тянуло сухим воздухом, я чувствовал его на мокрой от росы штанине.

Я опустился на колени и раздвинул руками дёрн.

Дёрн разошёлся легко, корни в нём были короткие. Под ним не было земли, был прогал, тёмный, шириной с плечи, и из него шло тепло, и запах, которого я не знал, прелый и тёплый, так пахнет сено в глубине стога. Я раздвинул шире. Прогал уходил вниз и в сторону, под холм, и на промоину и на барсучью нору он не походил: свод над ним был ровный, будто прижатый сверху

Я лёг на живот, просунул в него голову и плечи, а потом, оттолкнувшись ботинками от дёрна, полез.

— Эй! — крикнул Матвей сверху. — Вы куда, док⁈

Феликс не признавался.

Он сидел на жерди у окна, теперь уже лицом к приёмной, и смотрел на всех сразу, как умеют только совы. Голову он держал прямо, перья на груди пригладил, и по нему было видно, что он в этой приёмной не подозреваемый, а инстанция.

— Комендант, — проскрипел он, — не обязан отчитываться о постовых мероприятиях перед лицами, не входящими в состав.

— Какой состав, — Люба уперла руки в бока. — Сова ты полярная. Какой у тебя состав? Свинья да хамелеон?

— Состав есть понятие организационное, — Феликс не удостоил её взглядом.

Ксюша поставила миску на стойку. Она стояла и смотрела на сову, и было видно, что она вспоминает.

— В субботу, — сказала она. — Я в субботу дежурила. Сидела в ординаторской с книжкой, дверь приоткрыла, чтобы ласку слышать. И вы там шептались. Всю ночь. Я слышала «объект», слышала «задание», «доклад по форме». Я подумала, это Феликс опять про профсоюз. Он же всегда про профсоюз, когда не спит. Я даже не вслушивалась.

— Товарищ Ксения слышала то, что ей не положено было слышать, — отчеканил Феликс.

— А я в ночь на понедельник, — Саня хлопнул себя по лбу. — Из стационара бухтело. Вполголоса. Я думал, Нюша сама с собой, она иногда. А это вы, что ли, совещались? Всей бандой?

— Заседали, — поправил Феликс. — Совещаются в конторах.

— Заседали они, — Люба повернулась к Петровичу, как к единственному здесь взрослому. — Вы слышали, Петрович? У нас в стационаре заседания. По ночам. А днём они спят, и мы им мух сушим.

Петрович смотрел на сову без удивления, но с интересом.

Смолина за всё это время не сдвинулась с места. Она стояла у переноски и слушала, и по её лицу было видно, что она складывает то, что слышит, с тем, что ей рассказали вчера на кухне, и что-то уже складывается.

— Это правда, — она смотрела на сову в упор. — Комендант. Задание было ваше?

Феликс посмотрел на неё. Глаз у него был круглый, и он не моргнул.

— Екатерина Андреевна, — проскрипел он, — вы допущены к сведениям в объёме, который вам сообщил товарищ Паскаль под давлением. Расширять этот объём я не уполномочен.

— Он и есть уполномоченный, — сообщил Паскаль из переноски, и все вздрогнули, потому что забыли, что он говорит. — Он сам себя уполномочил. Я ж говорил, я под натиском. Я говорил.

— Товарищ Паскаль, — не оборачиваясь, отчеканил Феликс, — вы уже дали показания. Достаточно.

Паскаль замолчал и снова стал цвета кафеля.

Денисов подошёл к жерди. Он подошёл ближе всех, так близко, что сова могла бы дотянуться до него клювом, он это знал, замялся на полушаге, но не отступил.

— Феликс, — Денисов говорил тихо. — Это ты Паскаля к ней домой отправил?

Феликс молчал.

Он повернул голову к окну. За окном ничего не происходило. Он повернул её обратно, посмотрел на Денисова, потом на переноску, где Паскаль вжался в заднюю стенку, потом снова на Денисова, и так несколько раз, будто выбирал, на ком остановиться.

Остановился он на Денисове.

— Если уж искать виноватого, — медленно проскрипел он, — то вот он.

Он коротко поднял правое крыло и показал им на Денисова.

— Это всё из-за него, — сказал Феликс.

— Что? — Денисов отступил. — Я?

Все посмотрели на Денисова.

Темнота длилась недолго.

Я полз в сухой темноте, тёплой, как под одеялом. Под ладонями лежало что-то плотное и слежавшееся, вроде прошлогоднего сена, и оно пружинило. Лаз уходил вниз и вбок, и я успел проползти, может быть, метра три, когда в темноте что-то шевельнулось, и я не понял где: сено под ладонями подалось всё разом, и сверху, оттуда, где я оставил дневной свет, посыпалась земля.

Сверху хрустнуло. Потом зашелестело, так, как шелестит трава, когда по ней проходит ветер, только ветра не было. Потом закричали.

Матвей кричал без слов. Сенклер ругался, коротко и одинаково, одно слово, я его знал. Гольдман кричал одно, ясно, на весь холм:

— Не стрелять! Матвей, не стрелять!

И стало светло.

То, на чём я лежал, поднялось вместе со мной. Подняло ровно, без рывка, и я вцепился в то, что было под руками, в пучок слежавшейся травы с мхом, и он выдержал. Дёрн, под который я залез, съехал с меня вниз, как одеяло. Кипрей проехал мимо лица. Потом ёлка, верхушка, на уровне глаз. Потом ниже.

Я оказался в трёх метрах над землёй и остановился.

Я сидел на ладони.

Ладонь была шириной с кухонный стол, и вся она, как и всё, что я видел от неё дальше, состояла из травы, мха и свалявшегося сена, из-под которого, там, где сгибались пальцы, проступало что-то твёрдое, вроде кости. Пальцев было пять. Рука уходила от меня вверх, к плечу, и плечо это было тем самым краем холма со стороны ельника, где я раздвигал дёрн. Рука лежала на земле ладонью вниз, а я залез под ладонь.

Что видели снизу, я представлял хорошо.

Тёплый холм сел. Кипрей и дёрн остались на месте, на спине и на плечах, и плоская вершина, где вчера мы ели котлеты и где сегодня стоял пень с Гольдманом, была спиной, а на плечах, теперь я это видел вблизи, кипрей рос гуще всего, отцветший, в белом пуху.

Под мышкой у поднятой руки, в тени, сидела семейка опят, крепких, осенних, я узнал бы их на любом рынке. Со стороны ельника поднялась голова. Голова была широкая, круглая, из той же травы, и на ней была морда, тоже широкая, с маленькими глазами, и глаза эти щурились на меня так, как щурится человек, потерявший очки.

Он поднёс ладонь ближе к лицу, медленно, и я подъехал к глазам на полметра. Он меня разглядывал. Злости в этой морде я не увидел, там было одно только внимание, тяжёлое, близорукое, и от всей громады шло тепло, то самое, ровное, которое я два дня щупал ладонью через дёрн.

Три месяца профессора с чемоданами ходили по его спине и брали с неё пробы мха. Прибор размером с чемодан показал им ровно то, что показывал мне ботинок: тепло.

Вторая рука пошла вниз. Я увидел это сверху: она опускалась к земле у подножия, туда, где лежал медведь, медленно, ладонью вниз, растопырив травяные пальцы, и остановилась в полуметре над медведем. Замерла.

Пальцы чуть шевельнулись, будто щупали воздух, и рука отошла в сторону, на два метра, и легла на пустую траву. Медведь под пустым пакетом не пошевелился, он спал, и по тому, как поднимался у него бок, я видел, что дышит он ровно.

Волны от него не шло. Я потянулся, по привычке, и упёрся в то же, во что упирался ночью, когда светил фонарём за медведя, в ельник: ни в чём. Он был слишком большой, чтобы я его услышал, или слишком медленный.

Матвей стоял с опущенным ружьём и с открытым ртом. Ружьё было стволом в землю, и пакет с него слетел. Сенклер стоял с телефоном в руке, он так и не убрал его, и смотрел вверх, на меня. Гольдман сидел на пне. Пень остался на месте, на спине, между лопатками, и Гольдман сидел на нём, выше меня, придерживая кепку, и улыбался.

Я перевёл дыхание. Дрожь в руках прошла, я заметил это только сейчас.

— Представляю вам вашу хворь, — сказал я с ладони. — Лесной Коповник.

— Ничего. Пусть спит. К нему не подходить, огня рядом не жечь, собак не пускать. Косить, копать, брать пробы, ходить на нём с чемоданами, всё это тоже нельзя. Пусть лежит.

— Он же встанет, — Матвей не отводил глаз от холма.

— Не встанет. Если встанет, Матвей, вы первый об этом узнаете, он вам первым делом ощупает ботинок.

Матвей подумал и кивнул, кажется, всерьёз.

Гольдман догнал меня у пикапа, когда я стягивал мокрые штанины к ботинкам, чтобы не хлюпало. Он наклонился ко мне, понизив голос:

— Михаил Алексеевич, я правильно понял, что Ричард теперь должен вам лес? Весь, целиком, с ручьём?

— Ричард должен мне вездеход и обед, — ответил я. — Вездеход он выдал. Обеда, по-моему, не будет.

— Обед я вам гарантирую, — Гольдман выпрямился. — В крайнем случае, в машине. У Семёна корзина, там половина ещё оставалась.

Ехали медленно, потому что гусеничная машина быстрее не умела. Я ехал на площадке, сидя на корточках у медвежьей головы, а пикап с остальными полз сзади. Дорога шла по краю покоса, а дальше лесом, вдоль ручья. Коптильня Сенклера мелькнула за баней, Гольдман повернул к ней голову и что-то сказал Сенклеру.

Улица в Бродах была одна, на ней стояли все, кто остался в деревне, человек десять, у своих калиток, и смотрели на машину с медведем. Злата стояла на крыльце последнего дома, с мангустом на руках, и здоровый и наглый мангуст вытянул шею и посмотрел на медведя, как на конкурента.

— К дому не сворачивать, — крикнул я седому, когда он сбавил ход у калитки Сенклера. — Прямо. В райцентр, в пет-пункт. Сорок минут. Ричард, вы туда позвоните?

Сенклер уже вышел из пикапа с телефоном в руке. Разговор был короткий, он назвал заведующего по имени-отчеству, произнёс «медведь» и «через час», а закончил словами «как для своего» и убрал телефон.

— Примут, — сообщил он. — Я спросил, стабилизатор у них есть. Заведующий сказал, что справится.

— Не сомневаюсь, — согласился я.

Я и правда не сомневался. Медведь был стабилизирован, Ядро держало, дальше требовалась капельница и терпение, а это умеет любой фамтех с дипломом. Но заведующий, обязанный Сенклеру, был для меня человеком без лица, а медведь был моим пациентом, которого я грел сорок минут своим теплом, и отдавать его туда без бумаги я не собирался. Я достал из внутреннего кармана блокнот, ручку и, положив его на капот пикапа, написал.

Стабилизатор Ядра, доза по расчёту на пятый уровень, полтонны. Капельница трое суток, пакеты менять по часам, не по опустошении. Покой, тепло, не будить. Пульс Ядра контролировать каждый час, при провале длиннее секунды звонить мне. Кормить только тогда, когда встанет сам. Не встанет за трое суток, звонить мне. Номер. Подпись, Покровский.

Лист я сложил вдвое, сунул в пакет для образцов, и отдал седому.

— Заведующему в руки, — сказал я. — Не на стол, в руки. Пусть прочтёт при вас.

Седой убрал пакет в нагрудный карман под жилетом, застегнул клапан и тронул рычаги. Машина поползла по улице, мимо калиток и людей. Медведь на площадке ехал головой к кабине, боком, укрытый брезентом до самой морды, двое рядом с ним держали брезент, чтобы не сдуло. Злата на крыльце перекрестила его вслед. Мангуст проводил его взглядом до поворота.

— В дом, — бросил Сенклер.

В той комнате, где утром была каша, стоял тот же стол, и на нём ничего не было. Сенклер сел на своё место, спиной к окну, Гольдман на своё, а я на то, где сидел за завтраком. Гольдман посмотрел на пустой стол, потом на хозяина, и по тому, как он сложил руки, я понял, что это будет отмечено и припомнено.

— Итак, — я положил руки на стол. — Коповник.

Мокрые штаны липли к ногам, и я поставил ботинки ближе к печи, она ещё держала утреннее тепло.

— Если его не вылечить, он погаснет. Не завтра, у него сильное Ядро, но погаснет. Вместе с ним умрёт всё живое за ручьём, а следом лес, потому что он без зверья стоит года два, потом его съедает короед и валит ветер. Это я тоже видел. Дальше это пойдёт через дорогу, в бор, потому что зверьё из бора будет ходить сюда на тепло, пока оно есть, и не возвращаться. Ричард, это уже не мор в одной деревне. Это катастрофа на весь район, и допустить её нельзя.

Сенклер слушал, глядя на скатерть, и не перебивал. Когда я закончил, он поднял голову.

— Оставайтесь, — произнёс он. — Дом ваш. Люди, сколько скажете. Аппаратуру привезу любую, назовите. Лаборатория из райцентра переедет сюда, если надо, вместе с заведующим.

— Всё не так просто, — ответил я.

— Что не просто? — спросил он.

— Ричард, я взял с него семь проб. Их надо отдать в лабораторию, мою, в городе, и там их надо вырастить, посмотреть, что в них живёт и чего в них нет. Это не сутки. Это неделя, а с посевом две. Пока нет анализов, я не знаю, чем его лечить, а лечить наугад зверя с Ядром выше пятого уровня и весом в четыре тонны я не буду, стабилизатор уйдёт на него вёдрами, и толку не будет. Кроме него у меня есть клиника, в ней десять клеток и шесть человек, они меня два дня не видели.

— Вы не можете уехать, — произнёс Сенклер.

Он сказал это без нажима, но руки со скатерти убрал.

— Да что вы сразу паникуете, — я отмахнулся. — Я скажу, что делать, и вы будете это делать. За две недели он не погаснет, я это вижу по пульсу. Он гаснет медленно.

Гольдман усмехнулся, откинувшись на стуле.

— В этом весь Покровский, — произнёс он. — Пришёл, нашёл, назвал, а лечить будет по расписанию.

Я на это внимания не обратил. Мне было не до Гольдмана.

— Ричард, — я посмотрел на Сенклера. — Вы на всё готовы?

— Конечно, — он ответил сразу. — Это моя земля. Мне здесь не нужна катастрофа. Всё, что нужно, я сделаю.

— Вот и хорошо. Тогда слушайте сюда.

Я загнул палец.

— Лес оцепить. На какую площадь, скажу, когда придут пробы из моей лаборатории, до этого ничего не трогать. Пока не пришли, деревенских петов в лес за ручей не пускать, ни одного, мангуста Златы в первую очередь, он знает туда дорогу. Собак охотничьих не пускать. Скот, если есть, тоже. У вас в деревне карантин, объявите его сегодня, и пусть Матвей ходит по дворам и проверяет. Второе. К коповнику никого. Косить, копать и жечь нельзя, не брать с него мох. Пробы с него уже взяли, хватит. Третье. Людей и денег не жалеть, это будет долго и дорого, и я скажу, сколько, когда буду знать. Пока готовьтесь.

Сенклер встал, взял с полки блокнот, тот, куда он записывал мне заказ для райцентра, и сел писать. Писал он быстро, я видел, как строчки ложатся одна под другой.

— Дальше, — сказал я. — Сам я буду приезжать сюда два раза в неделю, в какой день первый раз, скажу завтра по телефону. Проверять его, проверять деревню, привозить, что нужно. Сидеть при нём каждый день смысла нет, он спит, и ему от меня ничего не надо. Лечение начнётся, когда будут анализы. Не раньше.

— Два раза, — повторил Сенклер, записывая. — Встречу сам.

Гольдман смотрел на нас и молчал, что с ним бывало редко, и я не знал, чего в этом молчании больше, любопытства или расчёта. Про обед он тоже не говорил, и это уже было похоже на принцип.

— Я хочу вернуться в город сегодня, — я встал. — Есть возражения?

Возражений не было. Гольдман сообщил, что тоже едет, у него в городе дела, а сюда он вернётся вместе со мной, если Михаил Алексеевич не против компании. Сенклер закрыл блокнот и предложил пообедать перед дорогой, глядя при этом мимо меня, на Гольдмана, и Гольдман благосклонно наклонил голову. Я отказался. Дорога занимала три часа, в клинику я попадал к пяти, и семь пакетов проб надо было отдать Петровичу сегодня, а не завтра. Обед в это не помещался.

Собрались быстро. Сумку с набором я застегнул сам, переложив пакеты с пробами в отдельный карман, чтобы не помялись. Конверт с эфирограммой мангуста лежал в куртке, на месте. Гольдман принёс из дома свой саквояж и корзину, в которой, судя по тяжести, оставалась не половина.

У машины Семён забрал у меня сумку и уложил в багажник. Корзину он поставил в салон, в ноги.

Сенклер вышел проводить. В дверях он остановился и посмотрел на меня.

— Позвоните, — произнёс он. — Я буду ждать.

Больше он ничего не добавил. Матвей стоял у калитки, без ружья, и, когда машина тронулась, снял шапку и держал её в руке, пока мы не свернули.

Мы выехали из Бродов, не пообедав, в начале второго, и последнее, что я видел, это ельник за последним двором, а за ельником вершину холма, и на вершине пень, стоявший криво.

Как только мы выехали на шоссе, Гольдман открыл корзину. В ней лежал хлеб, завёрнутый в полотенце, копчёное в бумаге и Любины огурцы в банке, штук шесть на дне. Я ел хлеб с копчёным, Гольдман смотрел на это с одобрением. Тело требовало вернуть то, что я отдал медведю, и я ему возвращал, сколько влезало.

— Вы сделали огромное дело, Михаил Алексеевич, — произнёс Гольдман, когда я дошёл до огурцов. — Я вам говорил, что результат того будет стоить, помните? Так вот, я ошибся в меньшую сторону. Ричард теперь ваш. Скажем так, с потрохами.

— Он мне должен вездеход, — напомнил я с полным ртом.

— Он вам должен лес, голубчик, и он это знает, он же не дурак. А если вы ему ещё и родовую деревню целиком спасёте, с этим вашим стогом, то к нему можно будет заваливаться в спальню без приглашения и ложиться в обуви на кровать. Он и слова не скажет. Верно?

— Да ну, — я дожевал огурец.

— Да-да. Пока вы там по лесам ходили, я про него многое узнал, и теперь мы с ним, можно сказать, друзья. Он мне вчера показал коптильню, вы это знаете. Но еще он показал гостевой дом, и тетрадь, куда он пишет, кому сколько платит, а этого он, я уверен, никому не показывал. Человек не показывает тетрадь тому, кого собирается завтра выгнать.

Я посмотрел на него. Он сидел, сложив руки на саквояже, и улыбался в окно.

— Вы же этого и добивались, — заметил я.

— Естественно. Я этого и не скрывал, Михаил Алексеевич, я вам в субботу в холле всё сказал. С такими, как Ричард, надо действовать с напором, они только таких и любят и только так понимают. Вежливых по имени он не помнит. Я вежливым не был, и он меня запомнил. Так что он мне поможет в одном деле.

— В каком? — спросил я.

— В одном, — Гольдман наклонил голову. — Вам это пока знать незачем.

— Мне и потом незачем, — я закрыл банку. — Давид Маркович, мне нет дела до ваших дел. У меня свои, и их семь пакетов.

Он принял это без обиды.

Я достал телефон. Связь в Бродах ловилась через раз, на шоссе телефон поймал сеть и должен был выдать всё, что накопилось. Он выдал прогноз погоды. Звонков не было, сообщений тоже, ни одного. За два дня из клиники мне ничего не написали, это мне понравилось меньше, чем если бы написали. Люба в обычный день пишет мне про запись на завтра, а в необычный пишет тем более. Молчание означало, что она решила меня не дёргать, а решала она так только тогда, когда дёргать было уже поздно.

Я убрал телефон и на минуту закрыл глаза.

Проснулся я оттого, что машина стояла. За окном был Садовый проезд, знакомый забор с вывеской и дверь клиники. Было ещё светло, до вечера оставалось часа два.

— Приехали, — Семён обернулся. — Двенадцатый дом.

В приёмную я вошёл с сумкой на плече, и первое, что я увидел, была Люба. Она стояла за стойкой и говорила с клиентом, женщиной в плаще, с кошачьей переноской на коленях, при виде меня округлила глаза так, что я это увидел через всю приёмную. Фразу она при этом договорила до конца, уже не глядя на клиентку. Рядом с ней стояла Смолина, с поджатыми губами, и тоже что-то объясняла женщине, а на меня посмотрела и отвернулась к окну.

Из-за двери приёмной выглянул Денисов. Он увидел меня, открыл было рот и нырнул обратно так, будто за дверью его ждал пациент.

Из коридора, из другого крыла, вышла Ксюша с тряпкой в руках. Она увидела меня, ойкнула и отступила в коридор, где и осталась стоять, не решаясь двинуться.

В моей клинике висела чёрная туча. Я видел её с порога.

— Добрый вечер, — объявил я. — Я вернулся. Любовь Степановна, продолжайте, я на минуту.

Люба кивнула, не сводя с меня глаз, и продолжила с женщиной про кота. Я прошёл через приёмную к коридору, мимо Ксюши, которая прижалась к стене и сказала «здравствуйте, Михаил Алексеевич» тряпке, и первым делом свернул в лабораторию.

Петрович сидел за столом, над штативом, и на меня не оглянулся. Я выложил перед ним семь пакетов и пробирку с водой, по одному, он читал подписи, пока я выкладывал.

— Это из Бродов, — я показал на подписи. — С коповника, есть такой зверь. Посев с грибницы и с войлока ставьте сегодня, остальное в холодильник, разбор завтра. Грибницу не морозьте, она живая, ей плюс четыре.

Петрович взял пакет с грибницей, посмотрел на него против лампы, положил отдельно и кивнул. Больше он ничего не спросил. Я вышел.

До ординаторской я не дошёл. Из стационара выглянул Саня.

Из всех, кого я видел за последние две минуты, он один выглядел как обычно, и это меня насторожило сильнее, чем Любины глаза.

— Мих, — позвал он. — Зайди. Сам посмотришь.

В стационаре горел верхний свет. Клетки были на местах, ласка в своей спала, а посреди прохода, на полу, стояла переноска, та самая, в которой Смолина возила Паскаля, с открытой дверцей. Паскаль сидел в ней, в глубине, цвета пластика. На жерди у окна сидел Феликс. Голова у него была опущена так низко, как я не видел у него никогда, он смотрел в пол. В своём углу, на подстилке, лежала Нюша и тоже смотрела в пол, уши у неё висели.

Все трое молчали.

— Вот, — Саня встал рядом со мной и показал на них рукой. — Полюбуйся. Трое. Диверсионная группа нашего пет-пункта.

— Что такое? — я поставил сумку у двери.

— Ох, Мих, — Саня потёр затылок. — Тут такое. Тут за два дня такое, что я даже не знаю, с какого конца.

— Мы действовали во благо, — объявил Феликс, не поднимая головы.

Он проскрипел это в пол.

— Ага, во благо, — Саня хмыкнул. — Таких дел наворотили, что Смолина красная ходит. Во благо они.

— Я не участвовала, — прошептала Нюша с подстилки. — Я фиксировала. Михаил Алексеевич, я только фиксировала.

— Я под натиском, — донеслось из переноски. — Я ж говорил. Я всем говорил.

Я стоял и смотрел на них, и в голове у меня, вместо диагноза, вертелась одна мысль, совершенно не врачебная, я уехал в понедельник в шесть утра. Прошло меньше двух суток.

Дверь за спиной распахнулась так, что стукнула о косяк.

— Михаил Алексеевич! — Смолина влетела в стационар, и лицо у неё было того цвета, о котором говорил Саня. — Я не могу работать в таких условиях! Это просто возмутительно! За мной следят в моей собственной квартире, а мне говорят, что я не уполномочена знать, кто это устроил!

— Екатерина Андреевна, — начал я.

— Да это я не могу работать в таких условиях! — Денисов влетел следом. — Меня обвинили чёрт-те в чём! При всех! Сова! Меня!

Оба встали посреди стационара, друг против друга, Саня отступил к клеткам, освобождая им место.

— Вас никто не обвинял, вас назвали, — отрезала Смолина, повернувшись к нему.

— Назвали виноватым! Это и есть обвинение! — Денисов развёл руками.

— А что вы хотели, Кирилл, если он на вас показал? — Смолина не отступила. — Чтобы я делала вид, что не видела?

— Да я хамелеона в глаза не видел до понедельника!

Я смотрел на них и молчал. Смолина была красная, Денисов бледный, и оба стояли ко мне боком, потому что спорили друг с другом, а я был у них пока только свидетелем. Разнимать было рано, я ещё не понял, кого от кого.

— Феликс, — подала голос Нюша, — скажи им.

— Комендант, — проскрипел Феликс в пол, — свою позицию изложил.

— Он изложил! — Денисов ткнул в него пальцем. — Крылом махнул, и это позиция!

— Да он на вас, может, случайно показал, — вставил Саня. — Он на всех по очереди смотрел, я видел, вы просто крайний стояли.

— Я не крайний стоял, я ближе всех подошёл! — повернулся Денисов к Сане.

— Ото ж и подошли, — донеслось из коридора, и в дверях встала Люба, уперев руки в бока. — Вы на них не смотрите, они с утра так, я уже не разнимаю. Та вы заходите, что вы в дверях-то.

Женщина с котом за её спиной вытянула шею, заглядывая в стационар поверх Любиного плеча, и конспирация в этой клинике, сегодня уже никого не волновала.

— Любовь Степановна, у вас клиент, — напомнил я.

— Да-да, уже бегу.

Они говорили все разом, Смолина с Денисовым в лицо друг другу, остальные откуда стояли, а Паскаль из переноски повторял «я говорил». Феликс молчал в пол. Голос я повысил не сразу, а после того, как Денисов второй раз сказал «при всех», а Смолина второй раз сказала «в моей квартире». Повысил я его слегка.

— Ну-ка тихо всем!

Стало тихо.

Ласка в клетке подняла голову, Паскаль вжался глубже в переноску. Люба в дверях закрыла рот и осталась стоять, как стояла, Денисов опустил палец, Смолина замолчала.

Я потёр плечо, затёкшее под ремнём сумки, и посмотрел на них по очереди.

— А теперь по порядку, — сказал я. — Что произошло? Вас что, на два дня нельзя одних оставить?

Ответа не было.

Смолина смотрела на Денисова, Денисов на Смолину, Саня разглядывал свои кроссовки. Феликс сидел на жерди к нам боком и изучал окно, за которым темнело, а из переноски на меня глядел один глаз Паскаля, второй он не сводил с Денисова. Люба в дверях перевела дух, обернулась к женщине с котом, взяла её за локоть и повела в смотровую, приговаривая на ходу, что доктор сейчас придет, котику ничего не сделается. Дверь смотровой хлопнула. Через полминуты Люба вернулась и встала на прежнее место, в дверях.

Я снял сумку с плеча и поставил её у стены рядом с той, что уже стояла.

Разбирать это можно было с любого конца, оба были плохие. Сова молчит, хамелеон говорит только «я говорил», Денисов бледный, Смолина красная, а Саня, единственный спокойный человек в стационаре, все знает, но рассказывать не торопится, потому что ему интересно, что я скажу. Я выбрал того, кому больше всех досталось.

— Екатерина Андреевна, — я повернулся к ней. — Расскажите, с чего началось. Только по порядку.

Смолина повернулась ко мне, и я увидел, что красная она не от крика. Она держала руки скрещёнными на груди и пальцами правой перебирала рукав. Злиться она устала, это было видно.

— По порядку, — повторила она. — Хорошо. Во вторник я пришла домой, пошла в душ. Потом услышала шум на моей кухне, пришла туда, а там он сидел.

— На полке, — уточнил Паскаль из переноски.

— На полке, за банкой. Гречка была на полу, банка на полу, печенье на карнизе. Я спросила, кто его послал. Он сказал, что гулял.

— Я и гулял, — сказал Паскаль.

Смолина не повернула головы, но пальцы на рукаве остановились. Я отметил это и решил, что хамелеона в этом разборе буду глушить сам, иначе он будет вставлять по слову в каждую её фразу до утра.

— Помолчи, — бросил ему я. — Дальше.

— Дальше он сказал, что следит за мной по указанию Феликса, — Смолина пожала плечами. — Я в это не поверила.

— Почему? — спросил я.

Смолина посмотрела на жердь. Феликс продолжал изучать окно.

— Потому что Феликс не стал бы, — она сказала это прямо сове в спину. — Я его знаю. Он вредный, высокомерный, он считает меня классовым врагом, но никогда в жизни не отправил бы хамелеона в чужую квартиру по своей воле. Ему бы это в голову не пришло. Это не его уровень. Он бы протокол составил.

Феликс чуть повернул голову, на градус, и снова отвернулся.

— Поэтому утром я привезла Паскаля сюда, — она кивнула на переноску. — Разбираться. При всех. И при всех спросила Феликса, его ли это задание. Он ответил, что объём наблюдения определён приказом и расширять его он не уполномочен.

— Он и не уполномочен, — вставил Паскаль. — Он сам себя уполномочил.

— Паскаль, — предупредил я.

Паскаль замолчал.

— А потом Кирилл спросил его напрямую, — продолжала Смолина. — Отправлял ли он Паскаля ко мне домой. И Феликс, — она снова посмотрела на жердь. — При всех показал крылом на Кирилла и сказал, что это всё из-за него.

— Я ничего не отправлял, — Денисов сказал это в пол, потом поднял голову. — Михаил Алексеевич, я хамелеона до понедельника в глаза не видел. То есть видел, но я с ним ни разу не разговаривал. Я вообще не знал, что он так может.

— Он много чего может, — отозвался Саня от клеток.

— Я не отправлял, — повторил Денисов. — Я не понимаю, при чём здесь я.

Он говорил ровно, руки держал по швам. Я ему верил. Верил я ему и в том, что он не понимает, и это было хуже, потому что Феликс на пустом месте крылом не машет.

— Хорошо, — я поднял руку. — Кирилл, ты не отправлял. Феликс сказал, что из-за тебя. Между одним и другим есть что-то, чего я не знаю. Что?

Денисов молчал. Он смотрел на меня и молчал, и я видел, как он выбирает, и выбрал он плохо.

— А вы бы у Екатерины Андреевны спросили, — он повернулся к ней. — Где она вечерами ходит. Почему уходит с работы в два часа и в свой выходной её не найти. Я всё это видел. Я не сумасшедший, Михаил Алексеевич, я это видел.

— Вот оно что, — Смолина опустила руки.

— Я не про хамелеона, я не отправлял, — Денисов мотнул головой. — Я про то, что было до хамелеона.

— Я не обязана отчитываться за каждый свой шаг, — Смолина сказала это тихо и очень отчётливо. — Тем более перед вами. Работа есть работа. По рабочим вопросам ко мне можно обращаться сколько угодно, в любое время, я отвечу. Куда я хожу после работы, вас не касается.

— Касается, если вы сливаете информацию врагу, — выговорил Денисов.

Стало слышно, как ласка в клетке шуршит подстилкой.

— Что? — переспросила Смолина.

— Вы сливаете информацию, — Денисов побледнел ещё сильнее, но договорил. — Ваши выходные совпадают с их визитами. Каждый раз. Я считал.

— Докажите, — уронила Смолина.

— Я…

Денисов открыл рот и ничего не сказал. Я видел, как он ищет, за что уцепиться, и не находит, потому что цепляться было не за что. У него были совпадения, а их к делу не подошьёшь, он сам это знал лучше меня, он вёл нашу документацию.

— Докажите, — Смолина шагнула к нему. — Вы обвиняете, вы и доказывайте. Доказательства у вас есть? Нет? Тогда что вы здесь считаете?

— Я не обвиняю, я говорю, что видел! — Денисов развёл руками.

— Вы говорите это при всех, при Михаиле Алексеевиче, зверях, Любови Степановне, и вы говорите это уже весь день!

— Потому что вы не отвечаете!

— Потому что не обязана! — Смолина хлопнула ладонью по клетке, и ласка подскочила.

Они опять стояли друг против друга посреди стационара и говорили одновременно, а мне опять досталась роль свидетеля. Саня у клеток оживился, он такое любил. Люба в дверях качала головой.

— Тихо, — попросил я.

Не помогло. Денисов говорил про выходные, Смолина про то, что она ему не подчинённая, Паскаль из переноски повторял, что он говорил, и я повысил голос второй раз за вечер, что для меня много.

— Ти-хо! — я встал.

Оба замолчали. Смолина отвернулась к окну, Денисов к клеткам. Я смотрел на них и складывал то, что видел. Денисов бледнеет и не отступает, хотя отступить ему выгодно, он это понимает и всё равно стоит. Смолина злится сильнее, на него одного, на Феликса она даже не повысила голос. У этих двоих нет причин делить что-то, а они делят, весь вторник, и хамелеон тут только повод. С хамелеона оно только началось.

Ладно, Покровский. Начнём с хамелеона.

— Саня, — я обернулся к клеткам. — Ты в этом участвовал?

— Я? — Саня даже руку к груди приложил. — Мих, я узнал сегодня утром, вместе со всеми. Я вообще в понедельник дома был.

— Любовь Степановна? — я повернулся к двери.

— Та шо вы, сынок, — Люба всплеснула руками. — Я их разнимала, я не участвовала.

— Ксюша!

— Нет! — донеслось из коридора. — Михаил Алексеевич, я ничего, я только слышала, как они ночью заседали, я думала, это про профсоюз!

— Петрович? — позвал я погромче, чтобы дошло до лаборатории.

Петрович вышел из лаборатории на голоса и встал в коридоре за Ксюшей. Он посмотрел на меня поверх её макушки и молча покачал головой.

— Хорошо, — я кивнул. — Тогда все, кто не участвовал, выходят. Любовь Степановна, у вас клиентка, займитесь ею, я потом посмотрю кота. Ксюша, Саня, Петрович, у вас у всех есть дела. Остаются участники.

— А я? — спросил Денисов.

— А ты участвовал, — отрезал я. — Тебя назвали.

Люба ушла первой, уводя Ксюшу за рукав. Петрович исчез в лаборатории, не сказав ни слова. Саня уходил последним, медленно, и у двери обернулся на Феликса.

Дверь стационара закрылась, я услышал, как Саня за ней говорит Ксюше, что он же говорил.

Я подвинул табурет от стены, сел напротив жерди, чтобы быть с Феликсом на одном уровне, и упёрся локтями в колени. Смолина осталась стоять у окна, Денисов у клеток, между ними было три метра прохода, и ни один не сделал шага, чтобы это расстояние сократить.

— Так, — обратился я к сове. — Теперь ты. Рассказывай, что ты устроил.

Феликс повернул ко мне голову. Глаза у него были круглые и жёлтые, как всегда, он смотрел мне в переносицу, чуть выше глаз, так он смотрел, когда собирался говорить долго.

— Товарищ главврач, — проскрипел он. — Позвольте напомнить. На прошлой неделе, ночью, комендант докладывал вам по двум пунктам. Пункт первый, гражданка Смолина сфотографировала на телефон секретный акт осмотра пациента Мшистого, обе стороны. Пункт второй, гражданка Смолина в ночное время находилась у стены кладовки и вела разговор вполголоса с объектом, который за стеной. Вы это помните?

— Помню, — подтвердил я.

— И что вы тогда сказали, товарищ главврач? — Феликс наклонил голову набок.

— Я тогда сказал, что следить за людьми неэтично. Что Екатерине Андреевне мы доверяем. И что тебе я поручаю присмотреть за ней тихо, без протоколов вслух и без пикирования. Паскалю я отказал. Я всё сказал правильно, Феликс, у меня с памятью хорошо. Дальше.

Феликс помолчал. Он переступил на жерди с лапы на лапу.

— Комендант принял поручение к исполнению, — Феликс распрямился. — Однако комендант вынужден был учесть, что вы, товарищ главврач, с субботы находились в разъездах. Гольдман, Броды, лес. Вам было некогда. И комендант, взвесив обстановку, проявил инициативу.

— Какую? — я подался вперёд.

— Наблюдение было расширено на внеслужебное время объекта. Своими силами.

Я перевёл это с совиного. Он получил приказ смотреть в клинике, решил, что в клинике мало, и расширил. В других случаях он называл это инициативой снизу, когда инициатива была не его.

— То есть ты отправил Паскаля к ней домой, — подытожил я.

— Я не отправлял, — отчеканил Феликс. — Товарищ Паскаль вызвался. Комендант не возражал.

— Он кивнул! — донеслось из переноски. — Кивнул, я видел, вот так, — Паскаль высунул голову и кивнул, длинно, всей шеей. — Это в переводе с совиного значит «вперёд, товарищ, родина тебя не забудет». Я ж не сам! Я под натиском!

— Ты под натиском кивка, — уточнил я.

— Так кивок кивку рознь, товарищ главврач! — зачастил Паскаль. — Комендантский кивок, он знаете какой? Он с весом.

— А ты, Нюша? — я повернулся к подстилке.

Нюша лежала, уткнув пятачок в передние копытца, и на меня подняла только глаза.

— Я предложила, — прошептала она. — Один раз. Проверить. Михаил Алексеевич, я была против, я им сказала, что вы запретили, а после я поняла, что я боюсь сильнее, чем против. И предложила. Один раз, в субботу. А потом Паскаль пошёл ещё раз в понедельник, но это уже не я.

— В понедельник я сам, — подтвердил Паскаль. — По зову сердца.

— По зову форточки, — поправил я.

Смолина коротко выдохнула носом, это было почти смешком.

Я сидел и смотрел на них по очереди. Сова проявила инициативу, хамелеон вызвался. Свинка предложила один раз, потому что боялась. Всё это они провернули за моей спиной, при запрете, и все трое теперь сидели с таким видом, будто их застали за чужой миской. Диверсионная группа. Саня был прав.

— Ну и что вы теперь? — спросил я.

Паскаль высунулся из переноски по плечи.

— Я осознал, — сообщил он. — Товарищ главврач, я всё осознал, я больше не буду, я ж не со зла, у меня организм холоднокровный, мне в сентябре тепло нужно, я к форточке подошёл, а там гречка, а там она, а там печенье, я ж не железный, я…

— Паскаль, — я поднял ладонь.

— Всё. Осознал. Каюсь, — он втянул голову в переноску.

— Я тоже, — прошептала Нюша. — Я не должна была предлагать. Я знала, что нельзя, и предложила. Я виновата, Михаил Алексеевич. Я не фиксировала, я участвовала. Я вру, когда говорю, что фиксировала.

Феликс на жерди распрямился во весь рост, распушил перья на груди и снова их пригладил.

— Комендант признаёт, — объявил он, — что расширение наблюдения на внеслужебное время было произведено без санкции. Комендант признаёт нарушение приказа. Комендант готов понести ответственность в установленном порядке.

— В установленном порядке, — повторил я. — Хорошо. Только каетесь вы не тому. Я вам не потерпевший. Вон потерпевшая стоит.

Я показал на Смолину.

Паскаль втянул голову, Нюша спрятала пятачок. Феликс посмотрел на Смолину, потом на меня, потом снова на нее, и я увидел, как он собирается.

— А я всё ещё считаю, — проскрипел он, — что она предательница.

— Что⁈ — Смолина оторвалась от окна.

— Феликс, — предостерёг я.

— Я не отказываюсь от своих слов, — отчеканил Феликс. — Факты не опровергнуты. Акт сфотографирован. Стена прослушана. Звонок состоялся. Комендант извиняется за метод, но не за выводы. Выводы стоят.

Я закрыл глаза и, досчитав до трёх, открыл их. Совиная логика была безупречна, в этом и была беда. Он действительно так думал, он не мог иначе, и извиняться за метод он тоже собирался всерьёз, у него одно другому не противоречило.

— Екатерина Андреевна, — начал я, глядя при этом на Феликса. — Давайте я скажу, а вы поправите. Я понимаю, что у вас были причины фотографировать акт. Я понимаю, что у вас были причины ночью подойти к стене. Я бы никогда в жизни вас об этом не спросил, потому что я вам доверяю, и это не фигура речи, я вам доверяю пациентов и клинику, когда меня нет. Но вот эти трое, — я показал на жердь, потом на пол, где были остальные двое. — Они вас не спрашивали, они за вами следили, и теперь у них в головах не та картина. Не могли бы вы им рассказать. Не мне. Им.

Смолина смотрела на меня долго. Потом она отошла от окна, подошла к жерди ближе, Феликс от неё не отступил.

— Акт, — начала она, обращаясь к сове. — Акт я сфотографировала, потому что дома я разбираю самые интересные наши дела. Не все, только те, где я чего-то не понимаю. Мшистого я не понимала. Рубец от фиксатора под мхом я видела в первый раз в жизни, и я хотела посмотреть на схему дома, спокойно, со справочником, а не в шкафу при свете телефона. Я не знала, что за мной наблюдают. Я думала, что я одна.

— Гражданка Смолина, — начал Феликс.

— Я не закончила. Я фотографирую документы, потому что я профессионал и мне интересно. Это всё. Мне интересно. Я двенадцать лет режу зверей, и мне до сих пор интересно, и я не собираюсь за это извиняться ни перед совой, ни перед кем.

— Принято, — проскрипел Феликс. — А стена?

Смолина усмехнулась.

— А у стены я стояла и прикидывала, где взять таран, чтобы снести её к чёртовой матери и достать уже то, что за ней.

В стационаре стало тихо, услышал, как в лаборатории за стеной Петрович двигает стул.

Денисов у клеток открыл рот, Нюша подняла голову с подстилки. Паскаль пропал, он был в переноске, я видел переноску, а его в ней не видел, он целиком стал цвета пластика. Феликс на жерди перестал моргать.

— Она шутит, — пояснил я.

— Конечно, я шучу, — Смолина повела плечом. — Я стояла у стены и пыталась с ним поговорить. Тихо. Мне было интересно, слышит ли он через стену и ответит ли. Я до этого никогда в жизни не видела дракона, у меня двенадцать лет стажа, несколько командировок, и я ни разу не видела живого дракона, а тут он лежит за кладовкой, и мне нельзя. Я подошла ночью и сказала ему «привет». Он не ответил. Он спал.

— Он спал, — подтвердил я. — Я его спрашивал. Он растёт, а когда растёт, спит.

— Вот, — Смолина кивнула. — Он спал, а сова стояла за углом и вела протокол.

— Комендант сидел, — поправил Феликс.

— Тем более, — отрезала она.

Феликс переступил на жерди. Я видел, что два пункта из трёх он про себя уже вычеркнул и что ему это неприятно.

— Звонок, — проскрипел он. — Остаётся звонок.

— Какой звонок? — Смолина обернулась ко мне.

— Ну этот, — Паскаль проявился снова, сначала глаза, а за ними всё остальное. — Про результаты! В субботу! Вы на диване лежали, с полотенцем, а он позвонил, вы долго на трубку смотрели, потом взяли и говорите: «Да». Потом: «Я же просила не звонить». Потом вам там долго говорили, а вы говорите: «Да, я всё сделала». А потом: «Нет, они ничего не поняли. Я скину тебе вечером результаты». И скинули! Я видел! Шесть файлов! Или больше, я сбился, у меня хвост отнялся.

Он выпалил это скороговоркой, слово в слово, и замер.

Смолина смотрела на него. Потом она посмотрела на меня, на потолок и закрыла глаза. Смеяться она не собиралась, но хотела.

— Это брат, — вздохнула она.

— Какой брат? — насторожился Феликс.

— Мой. Младший, — Смолина потёрла переносицу. — У нас бабушка болеет, и он ей пытается помогать, а помогать он не умеет, он в этом ничего не понимает, поэтому он звонит мне. В субботу я лежала с головой, мне было плохо, и я ему сказала с утра, чтобы он мне не звонил, пока я не встану. Он позвонил.

Паскаль сидел в переноске и вёл протокол по памяти, и память у него, надо отдать должное, была отличная. Я ждал, что будет дальше, и Смолина, судя по лицу, тоже уже поняла, что отвечать придётся по пунктам.

— «Я всё сделала», — напомнил Паскаль.

— Я всё сделала. Я на прошлой неделе ездила к бабушке и сделала ей назначения. Сама. Потому что в её поликлинике посмотрели анализы и ничего в них не поняли, у неё там врач такой, что я бы к нему кошку не повела. Они ничего не поняли, я так брату и сказала, а вечером скинула ему сканы бабушкиных анализов, шесть штук, чтобы он отвёз их другому врачу, с которым я договорилась. Это всё. Это были бабушкины анализы. Кровь, моча, биохимия и кардиограмма.

— Кардиограмма, это два файла, — подумав, заметил Паскаль. — Если развернуть.

— Паскаль, — сказали мы со Смолиной одновременно.

Он исчез.

Я посмотрел на Феликса. Феликс смотрел на Смолину, и перья у него на загривке то поднимались, то ложились.

— Вы удовлетворены? — спросил я. — Феликс, Нюша, Паскаль, если ты там. Акт, стена, звонок. Есть вопросы?

— Вопросов нет, — прошептала Нюша.

— Нет, — донеслось из переноски.

Феликс молчал ещё какое-то время.

— Вопросов нет, — проскрипел он.

— Тогда извиняйтесь, — я кивнул на Смолину. — По очереди. И не передо мной.

Первым полез Паскаль, он всегда был первым, когда можно было говорить.

— Екатерина Андреевна, — он вылез из переноски наполовину и сложил передние лапы. — Простите меня, дурака. Я к вам на кухню лез, вам гречку рассыпал, на вас с полки смотрел, я думал, вы контра, а вы бабушке анализы. Я больше никогда, честное чешуйчатое, вот чтоб мне до конца жизни одной морковкой питаться. Ну или эклеры. Ну то есть не буду, простите.

— Я тоже, — Нюша поднялась с подстилки и подошла к Смолиной, цокая копытцами по кафелю. — Екатерина Андреевна. Я предложила, и это было плохо. Я больше не буду предлагать плохое. Я буду только фиксировать. Честно.

Феликс собирался дольше всех.

Он повернулся к Смолиной всем корпусом, выпрямился, и я подумал, что сейчас будет речь. Речи не было.

— Гражданка Смолина, — проскрипел он. — Комендант приносит извинения. За метод, за выводы и за то, что назвал вас словом, которое вы не заслужили. Комендант ошибся. Комендант просит занести, что действовал в интересах пет-пункта и лично товарища главврача.

— Заносить некуда, Феликс, — отмахнулся я. — И незачем. Извинился, и всё.

— Тогда просто прошу учесть.

— Учтём, — пообещал я.

Смолина стояла перед жердью и молчала. Она посмотрела на сову, потом вниз, где у её ног стояла свинка, а из переноски торчала половина хамелеона, и я видел, как у неё краснеют уши, на этот раз без всякой злости.

— А вы нас прощаете? — спросила Нюша.

Она спросила это, задрав голову, глядя на Смолину снизу вверх, и уши у неё висели, и голос был такой, что Денисов отвернулся.

Смолина села на пол, прямо на кафель, и Нюша тут же сунулась к ней под руку и прижалась боком.

— Ну конечно, прощаю, — выдохнула Смолина, и голос у неё был совсем не такой, как на приёме. — Конечно, я прощаю. Что вы, в самом деле. Ну кто бы вас не простил.

Паскаль перебрался из переноски ей на колено, оттуда на плечо и обвил шею хвостом, устроился и затих. Феликс слетел с жерди последним. Он неуклюже опустился на пол рядом с ней, боком подобрался ближе и накрыл её спину крылом.

Я сидел на табурете и смотрел. Старший врач моей клиники сидела на полу стационара со свиньёй под мышкой и хамелеоном на шее, сверху её накрывала сова, и ей это, судя по лицу, нравилось.

Денисов улыбался.

Оставался Денисов. Он стоял у клеток и смотрел на Смолину с совой на спине с таким лицом, будто ему показали снимок, на котором всё в порядке, а он ждал перелома. Врач он был хороший, я это знал, и знал, что у него есть одно слабое место, он верит в то, что видит, без поправки на то, что видит не всё. На приёме это лечится вторым мнением. Здесь второго мнения он не спросил.

— Так, — я повернулся. — Теперь ты, Денисов.

Улыбка у него сошла. Он посмотрел на меня, и я видел, как краска уходит у него с лица от лба к подбородку.

— Подойди, — велел я.

Он подошёл. Встал передо мной, между табуретом и Смолиной на полу, и руки опять держал по швам.

— Я тебе говорил, что Екатерина Андреевна ни в чём не виновата?

— Говорили, — Денисов не отвёл глаз.

— Я тебе говорил, чтобы ты это прекратил?

— Говорили, — Денисов сглотнул. — Михаил Алексеевич, вы говорили, я помню, я не спорю. Но всё выглядело очень убедительно. Она уходит с работы в два, у неё выходные ровно в те дни, когда к нам приезжают, у неё планы на субботу, она не говорит какие, она из Синдиката, у неё планшет с записями про всех нас. Тут столько совпадений, что я…

Он замолчал на полуслове. На приёме он умел договаривать самые неприятные вещи хозяевам, ровно и до конца, и я хотел, чтобы он договорил и здесь.

— Что ты? — я ждал.

— Что я стал считать, — он опустил глаза. — Я не хотел. Оно само.

— Само, — повторил я. — Кирилл, ты врач. Ты знаешь, что такое совпадения. Ты по учебнику знаешь, что три случая подряд ещё не серия, это погрешность. Ты мне сам это объяснял, с цифрами.

— Объяснял, — признал Денисов.

— Вот это была погрешность, — я ткнул пальцем в пол. — Прекрати.

Он кивнул. Я встал с табурета, потому что сидя это говорить было неправильно, и встал перед ним вплотную.

— Мы здесь одна команда. Все, кто в этом здании. Мы проверены временем, прошли инспекции и Комарову, мы прячем за стеной дракона, и никто из нас ни разу не проболтался. Я доверяю Екатерине Андреевне как себе. Я это говорю при ней и при зверях, чтобы больше никому не пришлось считать совпадения.

Денисов стоял и смотрел мне в подбородок.

— Простите, — выговорил он. — Михаил Алексеевич, простите. Я не знаю, что на меня нашло. Вся эта круговерть, каждую неделю кто-то нас хочет подставить, Флаберович, надзор, статья, пчела эта, и я всё время жду, откуда ударят. Мне здесь нравится так, как нигде не нравилось, и я подумал, что если ударят отсюда, изнутри, то это конец, и стал искать, откуда. И нашёл, где не было. Я поддался. Простите.

Он повернулся к Смолиной. Она сидела на полу и смотрела на него, придерживая одной рукой Нюшу, другой Паскаля на плече.

— Екатерина Андреевна. Простите меня. Я был неправ, я вас оскорбил, и оскорбил при всех. Я готов извиниться при всех, завтра.

— И перед нами, — напомнила Нюша из-под руки.

— И перед вами, — Денисов наклонил голову к полу. — Феликс, Нюша, Паскаль. Простите.

— Принято, — проскрипел с пола Феликс.

— Екатерина Андреевна, — я посмотрел на неё. — Вы его прощаете?

Смолина смотрела на Денисова ещё какое-то время.

— Да куда ж я денусь, — она вздохнула. — Конечно. Кирилл, вы дурак, но честный дурак, это редко.

— Спасибо, — отозвался Денисов.

— И чтобы вы знали. В воскресенье, в выходной, когда меня было не найти, я ездила к бабушке.

— Правда? — спросил Денисов.

Спросил он это так жалобно, что Паскаль на плече у Смолиной повернул к нему один глаз.

— Правда. Я не хотела, чтобы кто-нибудь знал. Это моё.

— Мы никому, — пообещала Нюша.

— Я знаю, что вы никому, — Смолина погладила её по спине.

Я смотрел на них и думал, что прощение штука хорошая, но одной её мало. Денисов сейчас уйдёт домой прощённым, завтра придёт на работу прощённым, и через неделю у него в голове снова заведётся счётчик, а счётчик у него заводится от безделья. Ему нужно было дело. Далеко отсюда.

— Прощение хорошо, — я сунул руки в карманы халата. — Но этого мало. Кирилл, с завтрашнего дня ты в командировке.

— Где? — Денисов моргнул.

— В Бродах, — ответил я.

Денисов открыл рот и закрыл.

— Как же так? — выдавил он.

— Вот так. Вчера я сказал Ричарду, что сидеть при нём каждый день смысла нет, и это правда, сидеть смысла нет. А мерить есть. Ему нужен врач на месте, три раза в день снять показатели, принять воду из скважины и позвонить мне, если что-то изменится. Я не могу там сидеть неделю. Думал, кого. А тут ты так удачно накосячил.

— Михаил Алексеевич, я же… — он оглянулся на Смолину.

— Ты сам просился. В воскресенье. «Такого ни в одном учебнике нет, готов без оплаты». Я помню, у меня с памятью хорошо. Вот и поедешь. С оплатой.

Денисов посмотрел на Смолину, та на Нюшу.

— Понял, — Денисов опустил голову. — Мой косяк. Значит, исправлюсь.

— Значит, Броды, — сказал я. — Завтра к восьми на работу, с вещами на неделю, я скажу, что делать. Там задача такая, что ты мне потом спасибо скажешь.

— Он и сейчас может, — вставил Паскаль.

— Спасибо, — буркнул Денисов Паскалю.

— Не за что, — ответил Паскаль.

Я посмотрел на них ещё раз, и решил, что хватит. Дальше они разберутся сами, при мне это будет хуже.

— Руку, — велел я Денисову. — Екатерина Андреевна, вы тоже, если сможете встать.

Она переложила Нюшу на подстилку, Паскаля сняла с плеча и пересадила Феликсу на спину, тот стерпел, и встала. Денисов протянул руку первым, она пожала её и отпустила.

— Ну вот, — я взял сумку у стены. — Всё. Работайте.

Я вышел из стационара, и последнее, что я услышал за дверью, был скрип Феликса: «Товарищ Паскаль, слезьте с коменданта».

В ординаторской я закрыл дверь и первым делом снял куртку, в которой ходил с понедельника. От неё пахло дымом и ельником. Я повесил её на крючок, сел за стол и придвинул к себе стопку карт, которую Люба, как я и думал, сложила мне на угол, корешками к двери, чтобы я увидел с порога.

Карт было четырнадцать.

Я читал их подряд, не пропуская, потому что два дня без меня в этой клинике означали два дня приёма, который вели Смолина и Денисов, и я хотел знать, что они делали пациентами, пока я ползал по лесу. Смоляная ласка, питьё восстановлено, вес плюс сорок граммов, лампа отодвинута, лапы чистые, запись Смолиной, ровный почерк, ни одного исправления. Хорёк с контрольного приёма, канал закрылся, шов снят, хозяйке выдана памятка, запись Денисова. Дальше шли мопс с конъюнктивитом и кот с абсцессом на щеке, потом прививки и повторный приём собаки, которой я на прошлой неделе шил лапу. Всё было сделано так, как сделал бы я, а кое-что лучше, у мопса Смолина сменила капли на другие, подешевле и без консерванта, и я, прочитав дозировку, кивнул.

В дверь постучали на четвёртой карте.

— Михаил Алексеевич, это я, — донёсся из-за двери голос Ксюши. — Я на минуточку, я только…

— Потом, Ксюша, — сказал я.

— Я быстро, я про Феликса…

— Потом, — повторил я.

Она ушла. На седьмой карте в дверь постучали иначе, костяшками, дважды, и голос Сани сказал, что он на минуту и что это важно.

— Саня, потом, — я перевернул страницу.

— Мих, это про Смолину, там…

— Я знаю, что там. Я оттуда пришёл. Потом.

Он потоптался за дверью и ушёл. Больше не стучали.

Последнюю карту я закрыл и положил на стопку, и ещё какое-то время сидел, глядя на неё. Две недели. За две недели на этих людей свалилось всё, что могло свалиться, Комарова с проверкой, за ней статья и пчела, следом слежка и Броды, а сверху ещё я, уехавший в лес на два дня без связи, пока сова вела наблюдение за старшим врачом. Они все вынесли. Никто не ушёл и не проболтался, дракона и зверей никто не сдал, и даже Денисов со своим счётчиком считал, а не докладывал. Карты были заполнены, пациенты вылечены, кот с абсцессом выписан домой.

Они заслужили. Я знал, чего именно, знал, во сколько это обойдётся, и сумма меня не остановила.

Я вышел в приёмную.

Клиенты только что ушли, Люба провожала последнюю, женщину с котом, и запирала за ней дверь. Ксюша стояла у стойки с той же тряпкой, Саня сидел на кушетке, Петрович стоял в дверях лаборатории и вытирал руки. Из коридора вышли Смолина и Денисов, на расстоянии шага друг от друга, и остановились у стены.

— Так, — я встал посреди приёмной. — Все здесь? Тогда объявление. Сегодня вечером ничего не планируйте. Все идём в ресторан. За мой счёт.

Никто не отвечал.

— В ресторан, — повторил я. — Посидим, поговорим, поедим по-человечески, немного выпьем. Культурно. Небольшой корпоратив. Вы это заслужили, я это вижу по картам.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша первая пришла в себя, — А как же? А зверь? Которого вы в Бродах нашли? Вы же ничего не рассказали.

— Вот вечером и расскажу. Всем сразу, чтобы не по три раза.

— Ну вот, — Ксюша опустила тряпку. — А у меня планы. У меня гортензия, её пересаживать надо, я горшок купила…

— Да не пропадёт твоя гортензия! — Саня подскочил с кушетки. — Ничего ей не будет, она в горшке ещё год простоит! Ура! Бухич!

— Но-но, — осадил я его. — Никакого бухича. Культурно, немножко, за столом. Кто напьётся, тот завтра моет стационар. Шестаков, это тебя касается.

— Та вы шо, — Люба всплеснула руками, — та кто ж напьётся, мы ж не такие. Ото ж хорошо придумали. Я только домой заскочу, переоденусь, я же не в этом пойду.

Люба уже прикидывала, что надеть. Саня прикидывал другое, и я на всякий случай запомнил, что за ним надо следить с первого бокала.

— Заскочите, — разрешил я. — Осталось выбрать место.

— У Марины! — выпалила Ксюша.

— У Марины, — поддержал Саня.

— К Марине, — кивнула Люба.

Петрович в дверях лаборатории пожал плечами, что означало «мне всё равно».

— Нет, — я покачал головой. — Не к Марине. Марина рядом, к ней мы ходим каждый день. Раз уж корпоратив, надо сменить обстановку. Пойдём в нормальный ресторан, ближе к центру. Чтобы стол был, посуда, официант с блокнотом.

— Ближе к центру дорого, — заметил Саня.

— Я знаю одно место, — подала голос Смолина. — Недорого и вкусно. «Крапива», недалеко от центра. Я там бывала. Там кухня хорошая, порции большие, и вина нормальные.

— «Крапива», — повторила Ксюша и уже доставала телефон. — Я сейчас позвоню, забронирую, на сколько? На восемь? Михаил Алексеевич, на сколько человек? Нас семь. Восемь, если Олеся. Восемь!

Она ушла звонить, я слышал, как она объясняет кому-то в трубке, что нас восемь, мы врачи, у нас корпоратив, и стол нужен такой, чтобы всем видеть друг друга.

Столик она забронировала. Все разошлись по своим делам, и вид у них был такой, какого я не видел у них с воскресенья.

Я пошёл в лабораторию.

Петрович сидел за столом, под лампой стояли две чашки Петри и штатив с пробирками, он смотрел на них, не двигаясь.

— Смотрели? — спросил я. — Сегодняшние. И коробку.

— Коробку получил во вторник утром, — Петрович не оглянулся. — Водитель привёз, с холодильника снял. Вода чистая. Грунт тоже. Я его прогоню ещё раз, по другой методике, но не думаю, что найду. Сегодняшние смотрел под микроскопом. Грибница живая, здоровая, споры нормальные. Мох здоровый. Войлок, — он подвинул одну из чашек. — Просто войлок. Посев поставил, через неделю скажу точно, но по тому, что я вижу, там ничего нет. Это не земля.

— Странно, — я подошёл к столу.

— Согласен, — сказал Петрович.

— Земля логичнее всего, — я сел на табурет у двери. — Он лежит в земле, растёт из нее, если земля заражена, он болеет. Всё сходится, кроме того, что земля чистая.

— А что за зверь? — спросил Петрович, повернувшись ко мне.

Я рассказал ему коротко, холм оказался существом, эфирным великаном класса ферал, с Ядром пятого уровня или выше, земляной стихией и весом в четыре тонны. Ядро гаснет четвёртый месяц и тянет энергию из соседних Ядер, из дичи, зверей, оттого и мор. Медведь лежал на нём, потому что ему было тепло. Пробы я брал с него, а не из-под него.

Петрович слушал, не перебивая, и когда я закончил, ещё минуту молчал.

— Никогда таких не видел, — признал он. — И не слышал. Раз не земля, то, может, вода?

— У вас есть проба, — напомнил я. — Пробирка. Из ручья.

— Это ручей. Верх, — Петрович отодвинул пробирку пальцем. — А он, вы говорите, лежит в земле. Лежит глубоко?

Я вспомнил лаз. Там было сухо и тепло, под ладонями лежало слежавшееся сено, а потолок осыпался мне на спину, когда наверху закричали. Три метра я прополз точно, а сколько его было дальше, вниз, я не знал.

— Метра три, там, где я лазил. Может, глубже.

— Тогда ручей ни при чём. Значит грунтовые. Они на такой глубине, — Петрович показал ладонью, — свои, из водоносного слоя, ручей их не касается. Он корнями в них уходит? Вниз?

— Корней я не видел. Я видел мох, грибницу и норы. Про корни ничего не знаю, про коповников вообще мало написано.

— Значит, может быть всякое, — заключил Петрович.

— Да, — согласился я. — Можно попробовать. Завтра Денисов едет в Броды, я ему скажу.

— Пробники дам, — Петрович снова отвернулся к чашкам. — Утром пусть зайдёт, соберу.

Я вышел из лаборатории в коридор и достал телефон.

Сенклер ответил после второго гудка.

— Михаил, — сказал он.

— Ричард, добрый вечер, — я прислонился к стене. — У меня два дела. Первое, завтра утром мне нужна машина к клинике, к восьми. Я отправляю к вам врача, на неделю. Он будет жить в Бродах, ходить к коповнику, снимать показатели каждые три часа. Второе, мне нужна грунтовая вода. Не из ручья, из-под земли, рядом с ним, с разных глубин. Можно это сделать без лишних людей?

Сенклер помолчал.

— В деревне вода из скважины, — сухо сказал Сенклер. — Два человека пробьют скважину у ельника за день и возьмут вам воду с любого уровня. Это несложно. Начнут с утра.

— Спасибо.

— Машина будет в восемь, — добавил он.

Он помолчал ещё, и я уже собирался попрощаться.

— Я ждал звонка, — произнёс Сенклер. — Без врача на месте мне было неспокойно. Рассказывайте, что ещё.

— Пока всё, — ответил я. — Анализы через неделю.

— Хорошо. До свидания, Михаил.

Он отключился, я остался стоять в коридоре с телефоном. Ему было неспокойно. Четыре месяца он молча смотрел, как у него дохнет лес, и от одного дня без врача ему стало неспокойно. Я убрал телефон и пошёл за курткой.

До «Крапивы» мы ехали на такси. Олеся приехала прямо со смены, в пальто поверх рабочего, и вошла в зал, когда мы уже рассаживались. Она нашла меня глазами от двери, подошла, поцеловала в висок и села рядом, потеснив Ксюшу, которая тут же подвинулась и подвинула Саню.

— Ты пахнешь костром, — Олеся понюхала мой воротник. — И ещё чем-то. Лесом.

— Это ельник, — я снял с рукава хвоинку и показал ей.

— Ты два дня не ел нормально.

— Я ел, — возразил я. — Меня кормили.

— Чем? — она прищурилась.

— Копчёным. И огурцами, — я честно перечислил всё.

Она посмотрела на меня так, что я понял, разговор про огурцы будет дома, отдельно.

«Крапива» оказалась тем, что обещала Смолина, небольшой зал с деревянными столами, восемь человек за одним из них, на окнах горшки с чем-то живучим, официант в фартуке, с блокнотом, как я и заказывал. Стол нам поставили в углу, буквой «П», я сел с торца, чтобы видеть всех.

Официант был молодой, с обветренными руками, и ходил между столами, не глядя под ноги, с подносом на пяти пальцах, он здесь не первый год и подрабатывал, надо думать, ещё и на кухне. Зал был на две трети полон, и на нас никто не оборачивался, что для восьми человек, из которых один Саня, было хорошим знаком.

— Заказывайте, — объявил я, когда официант раздал меню. — Всё, что хотите. Я плачу. Не смотрите на правую колонку.

Они посмотрели на правую колонку.

Ксюша выбрала салат. Саня тоже взял салат и спросил, можно ли ему просто хлеба. Люба сказала, что она, пожалуй, чаю. Денисов листал меню туда и обратно и остановился на супе. Петрович закрыл меню. Смолина заказала одно горячее и посмотрела на меня так, будто ждала, что я это отменю. Олеся, которая знала меня лучше, молчала и ждала, что я буду делать.

Я забрал у официанта блокнот.

— Так, — я раскрыл блокнот. — Это не приём, это ужин. Давайте я.

Заказал я на всех. Закуски на общих тарелках, чтобы каждый брал, что хочет, и не считал, чьё, сельдь с картошкой, грибы, сыр, овощи. Горячее каждому, по тому, что они листали, а не по тому, что назвали, Сане мясо, потому что он на него смотрел дольше всех, Ксюше рыбу, Любе жаркое в горшочке, Денисову то же, Петровичу отбивную, Смолиной то, что она назвала, потому что она выбрала честно, а Олеся заказала себе сама. Два кувшина вина, красного и белого, и морс для Сани.

— А почему мне морс? — спросил Саня.

— Потому что вино тебе будет по одному бокалу, а морс без ограничений.

— Это дискриминация, — заявил Саня.

— Это профилактика, — отозвался я.

Официант записывал, кивал и под конец посмотрел на меня с уважением, которое я оценил, стол вышел хороший, плотный, без излишеств.

Пока несли, они молчали и смотрели друг на друга. Ксюша расправляла салфетку, Саня изучал морс. Люба поправляла воротник новой блузки. Смолина сидела прямо, Денисов через два стула от неё тоже прямо, и оба старались не смотреть в одну сторону.

— Михаил Алексеевич, — не выдержала Ксюша. — Ну расскажите. Про зверя.

Я рассказал.

Начал с холма и медведя, потому что с них всё и началось, и дальше по порядку, как Сенклеру на холме, тёплая земля и пустые норы, лаз, куда я полез, ладонь, на которой меня везли, голова величиной с сарай и глаза, открывшиеся, когда я положил руку на мох. Зверь оказался эфирным великаном класса ферал, с Ядром пятого уровня или выше, четырьмя тоннами живого веса и земляной стихией. Ядро гаснет и тянет из соседей, дичи и из всего, что живёт в лесу, оттого и мор. Медведь лёг на него, потому что у него было тепло. Пробы с него у Петровича.

Люба удивлённо похлопала ресницами.

— Четыре тонны, — повторил Саня. — Мих. Четыре тонны. А сколько такой стоит?

— Он не продаётся, — я налил Любе воды.

— Я не про продать, я про порядок цен. Для общего развития.

— Для общего развития, такого зверя нет ни в одном реестре, его вид не опознаёт браслет, и цены на него нет, потому что второго такого никто не видел. Считай, что бесценный.

— Бесценный, — Саня уважительно кивнул. — В смысле, бесплатный.

Люба с тревогой посмотрела на Саню, потом на меня, и я понял, что она прикидывает, не собираюсь ли я и этого зверя привезти в клинику. Я покачал головой. Четыре тонны в наш стационар не влезали, даже если вынести все клетки.

— Миш, — Олеся положила ладонь мне на руку. — А это опасно? Туда ездить. К нему.

— Он никого не ест. Он мох, грибница и норы, у него нет зубов и рта. Опасно ему, не мне. Если он погаснет, сгорит лес за ручьём, а следом остальное. Поэтому я туда буду ездить два раза в неделю, а Денисов там будет жить.

Олеся убрала руку, но не сразу, и я почувствовал, что разговор про Броды у нас тоже будет дома, следом за огурцами. При людях она не спорила, она запоминала.

— Денисов будет жить в лесу? — Ксюша обернулась к Денисову.

— В доме, — поправил Денисов. — У Сенклера. Я командирован.

— За что? — Ксюша округлила глаза.

— За дело, — ответила за него Смолина. Денисов посмотрел на неё, а она в тарелку.

Принесли закуски. Разговор кончился сам собой, потому что все взяли вилки, и минут десять я слышал только вилки и Саню, который рассказывал Ксюше, чем сельдь под шубой отличается от сельди без шубы.

Вино разлили. Пили понемногу, как я и просил, по бокалу, по половине, Люба разбавляла своё водой и говорила, что так на юге делают, и Саня немедленно спросил, можно ли ему тоже разбавить, только наоборот.

— За зверей, — провозгласил Саня, подняв бокал первым. — За всех наших. За Пухлежуя, который у нас дома доедает мой диван. За Феликса, который сейчас сидит на посту и ведёт протокол того, что нас нет.

— За Феликса, — Ксюша подняла бокал двумя руками. — Он один дома. С Паскалем и Нюшей. Он их спать уложит.

— За пет-пункт, — Люба встала, когда пришла её очередь, и голос у неё дрогнул, и она тут же рассердилась на себя и добавила: — Та шоб он стоял. И шоб вы все в нём стояли. И шоб никто больше ни за кем не следил.

Смолина подняла бокал молча. Денисов поднял свой, они посмотрели друг на друга через Любу и Ксюшу, и чокнуться не могли, далеко, и просто выпили одновременно.

— За Покровского, — Денисов поднялся, когда дошло до него.

— Не надо за меня, — поморщился я.

— Надо, — возразил Денисов, тем голосом, каким говорил на приёме. — За Михаила Алексеевича, который нас всех терпит. И который вернулся из леса и за один вечер разгрёб то, что мы за два дня наворотили. Я бы неделю разгребал.

— Ты бы вообще не разгрёб, — хмыкнул Саня.

— Я бы вообще не разгрёб, — согласился Денисов, и все засмеялись.

Горячее принесли, когда закуски уже кончились. Саня получил мясо и посмотрел на него так, что Ксюша отобрала у него вилку и вернула, проверив, что он дышит. Люба пробовала жаркое и сообщила, что у Марины лучше, но и это ничего. Петрович ел отбивную молча и методично, как делал всё. Смолина ела рыбу и молчала.

Я ел. Мясо и картошку с хлебом, то, чего мне не полагалось по режиму и чего я себе не разрешал с весны. Олеся смотрела на меня сбоку и ничего не говорила, это молчание я оценил, потому что обычно она считала мои куски. Я ел и ловил себя на том, что второй день не думаю про режим. Мне это нравилось. Завтра будет овсянка, а сегодня пусть.

Саню к вину не подпустили. Первый бокал он выпил честно, за второй потянулся, и Ксюша молча отодвинула кувшин на другой конец стола, к Петровичу, а Петрович, не поднимая глаз от тарелки, накрыл его ладонью. Саня обиделся, налил морса и объявил, что он теперь трезвенник и что об этом узнает весь квартал.

Разъезжались около десяти. Я расплатился, официант принёс сдачу и сказал «приходите ещё», и я подумал, что придём. На улице делили такси, мы с Олесей, Люба с Петровичем, им было по дороге, Саня с Ксюшей.

— А вы? — спросила Ксюша у Смолиной.

— Я пешком, — Смолина застегнула плащ. — Мне здесь недалеко, десять минут.

— Я провожу, — вызвался Денисов.

Он сказал это, не успев подумать, я это видел, и, сказав, уже не мог отступить. Смолина посмотрела на него, потом на тёмную улицу.

— Проводите, — согласилась она.

Они ушли вдвоём, в сторону от нас, не касаясь друг друга, на расстоянии полуметра. Ксюша смотрела им вслед, открыв рот, Саня закрыл ей рот ладонью и затолкал в такси.

Олеся взяла меня под руку.

— Ты это специально? — спросила она.

— Что? — я поднял воротник.

— Ресторан, — Олеся кивнула вслед Денисову и Смолиной. — Чтобы они помирились.

— Ресторан я специально для всех.

— Миш, — она сжала мой локоть.

— Ну и для них тоже, — сдался я.

Шли молча первые два квартала.

Денисов держался справа, со стороны дороги, и смотрел под ноги, на неё смотреть было пока нельзя. Вино в нём было, немного, два бокала, и от него в голове было ровно и тепло. Смолина шла рядом, сунув руки в карманы плаща, и смотрела вперёд.

— Екатерина Андреевна, — начал он на третьем квартале.

— Не надо, — обронила Смолина, не поворачивая головы.

— Я ещё ничего не сказал, — удивился Денисов.

— Вы хотите ещё раз извиниться. Не надо. Вы уже извинились, три раза, при всех, при зверях и при Любови Степановне. Хватит.

— Четыре, — поправил Денисов. — Если считать «за Покровского».

Она посмотрела на него сбоку. Он не понял, что это был за взгляд, он вообще не умел их читать, и решил договорить, раз уж начал.

— Я не извиняться. Я объяснить. Я переживал. Всё это время, с субботы, я переживал так, что не спал, потому что если это правда, то надо было что-то делать, а если неправда, то я последняя сволочь, и я не знал, что хуже. И теперь знаю. Мне очень неудобно. Вот это я хотел сказать.

Смолина шла и молчала, и он решил, что всё, сказал лишнее.

— Кирилл, — она остановилась. — Я там тоже работаю.

— Я знаю, — кивнул Денисов.

— Нет, вы послушайте. За это время у нас были Флаберович с Якубсом, потом были проверки, была журналистка, статья, говорящая сова, хамелеон, потом дракон, которого мы прячем за стеной, медведь в лесу и холм, который оказался зверем, и вот теперь ещё слежка за старшим врачом силами свиньи и хамелеона. Вы понимаете, что нормальный человек в таких условиях начинает считать совпадения через месяц?

— Я через год, — пробормотал он.

— Вот, — она вынула руку из кармана и показала на него. — Вы ещё крепкий.

Он не сразу понял, что она шутит, а когда понял, засмеялся, она тоже, и дальше они шли уже иначе. Они разговаривали. Про Мшистого и его рубец, про ласку, пошедшую на поправку, горшок не того размера, купленный Ксюшей, гортензия в нём утонет. Про Броды Смолина расспросила подробно, что там за дом и куда девать пробы, и Денисов отвечал, что связи почти нет и что дом большой, а пробы пойдут в холодильник, и слышал себя со стороны, ему нравилось, как это звучит.

Они дошли до ее подъезда и остановились.

И стало тихо.

Смолина смотрела на него, а он на неё. Потом она посмотрела на асфальт, и он тоже, и на асфальте ничего не было, кроме мокрого листа.

Молчание тянулось. Он чувствовал, что надо что-то сделать, момент уходил.

— Ну, — Смолина переступила с ноги на ногу. — Я пойду.

Денисов дёрнулся вперёд. На полшага, на четверть, он сам не понял, тело сделало это само, голова не успела запретить. Потом успела. Он остановился, выпрямился и услышал свой голос со стороны:

— Да-да. Конечно.

— Спасибо, что проводили, — она перехватила сумку в другую руку.

— Без проблем, — он кивнул. — И ещё раз простите.

— Без проблем, — повторила за ним Смолина.

Она посмотрела на него ещё раз, дольше, чем смотрят на прощание, повернулась и вошла в подъезд. Дверь за ней закрылась, он стоял и смотрел.

Потом ещё стоял. В окне на третьем этаже зажёгся свет.

Он отошёл от подъезда на десять шагов, остановился под фонарём и сказал вслух, в пустой двор:

— Дурак. Надо было целовать. Ну дурак же, а!

Он развернулся и пошёл к дороге ловить такси, и всю дорогу до дома повторял это в разных вариантах, и ни один его не устраивал.

В среду я пришёл в клинику без четверти восемь, Денисов уже стоял в приёмной с дорожной сумкой у ног, в куртке и в походных ботинках, каких я на нём в клинике не видел. Выглядел он невыспавшимся и решительным, и я не стал спрашивать, отчего. Под глазами у него лежали тени, какие копятся не одну ночь, на подбородке был порез от бритвы.

Феликс сидел на жерди в приёмной и провожал его взглядом.

— Товарищ Денисов, — проскрипел он. — Комендант напутствует. Держитесь инструкций, ведите журнал, не вступайте в контакт с неизвестными, докладывайте по расписанию. И привезите обратно всех, кого увезли, включая себя.

— Спасибо, Феликс, — Денисов поправил лямку сумки.

— И морковки, — донеслось из-за стойки. — Там же деревня! Там же огороды! Хоть одну, деревенскую, я городскую не могу больше, она резиновая.

— Паскаль, там карантин, — напомнил я.

— Так морковка ж не пет, — не сдавался Паскаль. — Морковку можно.

— Морковку привезу, — пообещал Денисов.

Петрович вышел из лаборатории с картонной коробкой, в которой стояли контейнеры, штук двадцать, с подписанными крышками, и с отдельным пакетом, где лежали пробники, два термометра и листок с порядком отбора, исписанный его почерком с одной стороны.

— Это на неделю, — он протянул коробку Денисову. — Вода с каждого уровня в свой контейнер, глубину и час писать на крышке, не на боку, бок стирается. Пробники бросать сразу, как набрали, цвет записывать через минуту, не позже. Термометр в воду, второй в мох. Снаружи держать чистыми.

— Понял, — кивнул Денисов.

— Не понял, — Петрович не отдал коробку. — Повторите.

Денисов повторил. Петрович выслушал, кивнул один раз и ушёл в лабораторию.

Я отвёл Денисова к окну.

— Теперь я. Живёшь у Сенклера, в доме, там есть комната, ешь то, что дают, Ричард кормит хорошо. К коповнику ходишь три раза в день минимум, каждые три часа лучше. Что снимаешь, температуру мха под мышкой, у него там тёплое место, я покажу на схеме. Сколько раз в час у него выходит сквозняк, это дыхание, считай десять минут и умножай. Цвет мха, если пойдёт бурым, звонишь мне сразу, не ждёшь вечера. Запрет подходить к нему касается всех в деревне, кроме тебя. Огня рядом не жечь, собак не пускать, самому ближе, чем нужно для замера, не подходить. Руками его не трогать, он тебя не услышит, а вот придавить может, если во сне пошевелится. Скважину люди Сенклера начинают бить сегодня, у ельника, ты у них принимаешь воду и разливаешь по контейнерам, как сказал Петрович. Звонишь мне утром и вечером, связь там через раз, так что выходи на крыльцо и звони, там ловит. Если что-то меняется, звонишь сразу, из любого места, хоть с дерева. Вопросы?

— Один, — Денисов помедлил. — А если он проснётся?

— Тогда ты первым об этом узнаешь. Он тебе первым делом ощупает ботинок.

Денисов посмотрел на свои ботинки.

— Шучу, — я похлопал его по плечу. — Не проснётся. У него сил нет проснуться. Твоя задача, чтобы к тому времени, как они появятся, мы знали, чем его лечить.

— Понял, Михаил Алексеевич, — он взял со стойки мою схему и сложил её вчетверо.

— Иди, — я развернул его к выходу. — Машина у двери.

Машина и правда стояла у двери, тот же пикап с хозяйства Сенклера, и за рулём сидел тот же парень, что возил Злату с мангустом. Он вышел и, взял у Денисова сумку и коробку. Денисов сел. Он посмотрел на дверь клиники, задержал взгляд, и я знал, на что он смотрел, и не обернулся. Пикап развернулся и ушёл в сторону шоссе.

Я вернулся в клинику. Люба за стойкой уже открывала запись, Ксюша мыла пол в коридоре, и на этот раз она не отступала к стене, а сказала мне «доброе утро» в лицо. В стационаре Нюша фиксировала, как Паскаль пытается открыть дверцу переноски изнутри. Всё было как всегда, и это было лучшее, что я видел за три дня.

В ординаторской я сел за стол, придвинул к себе журнал и стал разбирать день. Восемь приёмов до обеда, две операции после, и одна из них была моя, я её отложил с понедельника. Позвонить в пет-пункт райцентра насчёт медведя, заведующему лично. Гольдману тоже позвонить, он, надо думать, уже знал про командировку Денисова от Ричарда и ждал, когда я скажу сам. И заказать стабилизатор, потому что запаса нет, а в Броды мне ехать на этой неделе.

Я успел записать три пункта.

Дверь открылась без стука, и вошла Смолина. Она закрыла её за собой, прислонилась к ней спиной и посмотрела на меня так, как в первый месяц смотрела на мою картотеку.

— Михаил Алексеевич, — произнесла она. — Я была с вами не совсем честна.

Я отложил ручку и посмотрел на Смолину. Она смотрела на меня. Дверь за её спиной была закрыта.

— Говорите, — сказал я.

Смолина стояла у двери в застёгнутом халате, руки за спиной, и я успел отметить, что круги под глазами у неё сегодня темнее, чем вчера в ресторане, а вчера они уже были заметные. Человек не спал вторую ночь подряд. С тем, что она собиралась мне сказать, она, судя по всему, легла и с тем же встала.

— Екатерина Андреевна, — я показал на стул напротив. — Сядьте. Стоя признаются на комиссии, а у нас тут ординаторская.

Она отошла от двери, села на край стула и положила руки на колени. Потом убрала их под стол и снова положила на колени.

— Я расскажу по порядку, — произнесла она. — Вы меня не перебивайте, пожалуйста, я собьюсь.

— Не буду, — пообещал я.

— Через неделю после того, как я к вам устроилась, ко мне подошёл человек, — начала она. Жора. Мы с ним вместе работали, до того как я ушла, он остался. Он подошёл на улице, у моего дома, вечером, вежливо, как старый знакомый, спросил, как мне на новом месте, попросил показать ему пару историй болезни. Для ознакомления. Сказал, что ему интересно, как в маленьких клиниках ведут документы.

Она говорила ровно, глядя мне в подбородок.

— Я отказала. Я сказала, что истории болезни, это документы клиники и показывать их посторонним я не буду. Он ушёл. А через два дня он позвонил и сказал, что знает, где живёт моя бабушка, и что в её возрасте любое волнение опасно, а волнений вокруг одинокого человека бывает много. И что лично он, к бабушке ничего не имеет.

Я слушал и молчал, как обещал. Внутри у меня уже шёл подсчёт, но подсчёт мог подождать.

— Я испугалась, — продолжала Смолина, и на этом слове она впервые посмотрела мне в глаза. — Не за себя. Бабушка старая, она одна в квартире, брат к ней раз в неделю, а я реже. Я передала Жоре две истории болезни. Обычных пациентов. Кот с мочекаменной и хомяк с абсцессом, обе выписные, с улицы, никаких наших. Я их пересказала ему по телефону, он записывал. Ни одной бумаги я ему не дала, это было моё условие с самого начала, и он его принял.

— Это всё, что они хотели узнать? — спросил я, когда она замолчала.

— По зверям всё, — она покачала головой. — Больше он про зверей ни разу не спрашивал. Он спрашивал, сколько у нас клиентов в день. Какой средний чек. Сколько операций в неделю. Сколько человек в штате и на каких окладах. Есть ли очередь и на сколько дней. Каждый раз, когда звонил, он начинал с погоды, а заканчивал средним чеком.

Я выпрямился на стуле. Средний чек. Штат. Очередь.

Средний чек считают перед покупкой клиники или перед тем, как открыть такую же через дорогу. Ещё его считают перед тем, как решить, стоит ли она того, чтобы её давить. Из трёх вариантов мне ни один не нравился, и первый я уже проходил.

— Они снимали финансовые показатели, — выговорил я.

— Да! — она подалась вперёд, и снова выдернула руки из-под стола. — Да, и я не сразу это поняла, в этом весь ужас. Я думала, они ищут наших санкционных зверей, и я всё время ждала, когда он спросит про стену, про сову, и готовилась врать, а он спрашивал про чек.

— Каких-каких зверей? — переспросил я.

— Санкционных, — Смолина опустила глаза. — Я так называю. Про себя. Всех наших незарегистрированных. У меня в планшете так и стоит, «санкционные», чтобы если планшет кто-то откроет, то не понял.

— Понял, — кивнул я. — Дальше.

Слово мне понравилось. Оно было точное, как всё у неё, наших нелегалов действительно держали по моей санкции, и эта санкция была устная. Я отметил, что планшет со списком «санкционных» лежит у неё в сумке, а сумка каждый вечер уезжает домой, и что об этом нам тоже придётся поговорить, но не сегодня.

— Дальше я поняла, что под зверей он не копает, — она говорила уже быстрее. Ему вообще неинтересны звери, болезни и методы. Ему нужно было понять, насколько эффективна клиника. Сколько она приносит на одного врача. Сколько на квадратный метр. Жора один раз так и спросил, метраж, и я тогда впервые задумалась, зачем шпиону метраж.

— Так, это понятно, — я поднял ладонь.

— Да подождите, Михаил Алексеевич, — она перебила меня и сама на этом сбилась. — Я не закончила. Я прекратила с ними общение. Сразу, как только вы мне рассказали про Феликса. Потом про дракона. Я поняла, что в следующий разговор я могу сболтнуть лишнее просто от усталости, одно слово, и всё, и я перестала брать трубку. Он звонил ещё месяц. Потом реже. Потом он прислал сообщение, фотографию бабушкиного подъезда, без слов. Ничего не случилось. Я проверяла каждую неделю, брат ездил. Я думаю, они блефовали с самого начала, но я это поняла только сейчас, а тогда я не знала.

Она замолчала, и я увидел, что у неё дрожит нижняя губа. Слёз в глазах не было, главное она ещё не сказала, а силы на главное у неё кончались.

— Не увольняйте меня, пожалуйста, — выговорила она. — Я очень дорожу работой. Я к вам ко всем прикипела, я не думала, что смогу так прикипеть. Феликс. Нюша. Паскаль. И тут дракон, Михаил Алексеевич, живой дракон за стеной, я к нему ночью хожу, я ему «привет» говорю, вы же слышали вчера. Я не смогу обратно. Я не знаю, куда обратно.

Я встал, обошёл стол и взял её за плечи. Плечи под халатом были твёрдые, она держала спину вторые сутки и отпускать её, похоже, разучилась.

— Успокойтесь, — велел я. — Я не собираюсь вас увольнять. Наоборот. Вы очень мужественная девушка. Отличный врач, это я знал и до сегодняшнего дня. А теперь выясняется, что вы всё это время одна, молча, без помощи, противостояли Синдикату, и у вас получилось. Надо было сразу мне сказать. Сильно раньше.

Смолина покраснела. Я видел, как краска пошла от воротника халата вверх, и понял, что этого цвета на ней в клинике никто не видел.

— Я собиралась, — она не отводила глаз, но голос стал тише. — Я несколько раз собиралась. Я боялась, что вы не поймёте. Что вы услышите «передала истории болезни» и дальше слушать не будете. А вчера, когда вы при всех сказали, что доверяете мне, что мы одна команда и вы за меня, мне стало так совестно, что я ночь не спала. Я лежала и составляла этот разговор, составила раз десять. Ни одна версия не годилась, и я решила рассказать как есть.

— Это не признание, — отрезал я.

Она моргнула.

— Это не признание, это доклад, — я не дал ей вставить слово. — Вы правильно сделали, что рассказали. И вы правильно сделали, что порвали с ними, и сделали это вовремя, пока ничего не узнали, чего им действительно нельзя знать. Только это и было важно, и вы это сделали сами, без меня. Дальше моё дело. У вас проблемы из-за моей клиники, значит, это моя проблема, а не ваша.

— Но как же, — она посмотрела на меня, и в этом взгляде было больше недоумения, чем облегчения. — Они же узнали, сколько у нас пациентов. Какой чек. Штат.

— Плевать, — отмахнулся я и отпустил её плечи. — Это не секретная информация. Можно встать у окна напротив, и считать, кто входит и кто выходит. Можно посмотреть на прайс на стойке и умножить. Плюс-минус десять процентов все всё понимали и без вас. Я вам больше скажу, Флаберович с Якубсом это считали, когда открывались напротив, и просчитались, потому что чек они умножили, а руки не учли.

Я вернулся на своё место и сел. Подсчёт, который я откладывал, теперь можно было закончить.

— Вас, скорее всего, взяли не ради информации. Информация была предлогом. Вас взяли, чтобы держать на крючке. Вы один раз передали, во второй раз передадите легче, а в третий вам уже не надо угрожать, вам достаточно напомнить. Они вложились в вас на будущее. Когда им что-то понадобится по-настоящему, они не пойдут в архив за вашими двумя историями, они придут к вам и скажут: «Катя, помнишь». Так это делается. Я это видел.

— И они придут, — она сказала это без вопроса.

— Могут, — я не стал врать. — Если понадобится. Но теперь мы к этому будем готовы, и вы будете не одна, а это все меняет. Будьте уверены.

Смолина посмотрела на меня, и уголок рта у неё дрогнул. После двух ночей без сна на большее у неё не хватило, но я засчитал это за улыбку.

— Уверены? — спросила она.

— Уверен, — повторил я.

Я снова встал, потому что усидеть на месте при таком разговоре было невозможно, и снова взял её за плечи, чтобы дошло, не одна. Плечи были уже не такие твёрдые.

Дверь открылась.

— Ого! — присвистнул Саня с порога. — А чё это тут происходит?

Я убрал руки с плеч Смолиной. Сделал я это, надо признать, быстрее, чем следовало, и брови у Сани уехали под чёлку.

— Ничего, — буркнул я. — Всё хорошо. Чего хотел?

Смолина встала. Она одёрнула халат, поправила ворот, и за мгновение на моих глазах собралась обратно в Екатерину Андреевну, будто и не было двух ночей без сна.

— Я могу идти, Михаил Алексеевич? — спросила она ровным голосом.

— Да. Идите. И Екатерина Андреевна, — я дождался, пока она обернётся, — сегодня после приёма никаких ночных. Домой и спать. Это врачебное предписание.

— Да, — она кивнула и вышла мимо Сани, тот, пропуская ее, вжался в косяк.

Дверь закрылась. Саня подождал какое-то время.

— Мих. Ты чё?

— Ничего, — я сел за стол.

— Это ж Смолина, — он показал большим пальцем на дверь. — Смолина, Мих. Человек-робот. Она ж на тебя смотрит, как на анализ. А ты её за плечи. Ты чем думал вообще? У тебя Олеся.

— Перестань, — оборвал я. — Она докладывала, я слушал. Доклад был тяжёлый. Всё. Ты по делу пришёл или так?

— По делу, — Саня сел на стул, с которого только что встала Смолина, и тут же вскочил и пересел на соседний. — Я про Кувалду. Ты чё думаешь с ним делать?

Про Кувалду я думал последний раз недели три назад, когда в очередной раз проверил ему сустав и записал в карту «без динамики, выписать». Записал и не выписал, потому что забирать пса было некуда. Кувалда жил у нас в стационаре с того дня, как Саня привёл его с боёв. Курс восстановления, расписанный на полтора месяца, он давно прошёл, на прогулках проходил полный круг по двору и уже не хромал, а бои для него кончились по решению двух человек, моему и Саниному, и это решение Саня как раз и пришёл дожимать.

— Что с ним делать, — повторил я. — Ты, между прочим, его хозяин. Ты его выиграл.

— Не выиграл, а забрал за ноль, — поправил Саня. — Ну и вот. Я его домой хочу. Сегодня. Мих, он у нас в стационаре как в гостинице, ему скучно, он на Феликса смотрит, как я на телевизор. Ему нужен, двор, я, ему в конце концов, диван нужен, у меня диван всё равно Пухлежуй доедает, так хоть на двоих будут.

— Пухлежуй дома? — уточнил я. Про диван я слышал вчера в «Крапиве», но тогда решил, что Саня, как обычно, преувеличивает.

— Дома, давно, — Саня замахал руками. — Я ж вчера говорил. Я его давно забрал, мне одному скучно было вечерами, а он хоть облизывает. Он у меня диван съел, тапки, провод от зарядки, я думал, помрёт, а он только толще стал.

Про диван Саня, выходит, не преувеличивал. Выписку Пухлежую я подписывал сам и с тех пор не заметил, как перестал видеть мохнатую сосиску под ногами.

— И вот, — Саня посмотрел на меня с той стороны стола взглядом, который он обычно приберегал для просьбы о зарплате вперёд. — Как они, Мих? Ну, Пухлежуй с Кувалдой. Кувалда всё-таки боевой. А Пухлежуй, он это, он лизнуть полезет первым делом. А Кувалда как? Ну, вдруг. Он же не знает, что это Пухлежуй.

Вопрос был правильный. Собаку, которую учили драться в яме, нельзя просто завести в квартиру, где живёт мохнатая сосиска с рефлексом облизывать всё живое.

— Слушай сюда, — я придвинул к себе журнал. — Первое. Знакомишь не дома. Дома у Пухлежуя территория, он её будет защищать, как умеет, а умеет он только облизывать, и Кувалда поймёт это неправильно. Выведи Пухлежуя во двор, на нейтральную землю, туда приведи Кувалду. Второе. Кувалду не отпускаешь. Поводок в руке, рука твёрдая, сам спокойный. Собака смотрит на хозяина, если хозяин дёргается, собака решает, что есть повод. Третье. Даёшь им обнюхаться. Не сталкиваешь мордами, просто стоишь рядом, пять минут, десять, сколько надо. Пухлежуй полезет лизаться, ты его придерживаешь. Если Кувалда напрягся, уши назад, спина дыбом, отводишь его на два шага и ждёшь, пока успокоится.

Саня шевелил губами, считая пункты.

— Четвёртое, — я загнул палец. — Кормишь порознь. В разных углах, лучше в разных комнатах, и обе миски после еды убираешь. За миску собаки убивают, а Пухлежуй ест всё, что видит, в том числе чужое. Пятое. Первую ночь они спят в разных комнатах. Одних не оставляешь. Кувалда пусть спит у тебя, Пухлежуй на кухне, дверь закрыта.

— У меня одна комната, Мих.

Про комнату я помнил. Я прикинул его однушку, в которой уже жила мохнатая сосиска, и добавил к этой картине боевого пса. Картина получалась тесная, но у собак с ямы бывали дома и похуже, а Кувалда на прогулках смотрел на Саню так, что выбор он, судя по всему, сделал давно и сам.

— Значит, Пухлежуй в ванной, — решил я. — Ему всё равно, он и в ванной что-нибудь съест.

Саня открыл рот возразить и закрыл. Пухлежуй в ванной ему, судя по лицу, не нравился, но он уже прикидывал, что именно из ванной сосиска съест за ночь, и, видимо, сошёлся на том, что мыло дешевле дивана. Я подождал, пока он досчитает.

— Шестое, самое главное. Не лезь между ними руками, если что-то пойдёт не так. Вода, тряпка, дверь, что угодно, но не руки. Кувалда ни разу не укусил человека за всё время у нас, но у него это вбито, и я не знаю, что его может переключить. Понял?

— Понял, — Саня кивнул четыре раза подряд. — Двор, поводок, обнюхаться, миски, ванная, не руками.

— Шесть пунктов, — я разогнул пальцы. — Молодец. И повтори мне их вечером, перед тем как забирать.

— Так можно? — он вскинулся. — Сегодня?

— Можно. После закрытия. Я к тому времени его выпишу, а то он у нас по журналу всё ещё лечится, и если кто-нибудь спросит, чем именно, я не найду, что ответить. Заодно прикинь, где ты его будешь выгуливать. Пёс без документов, без чипа, с рваным ухом и с мордой, по которой видно, где он работал. Первый же участковый с фантазией к нему присмотрится.

— Мы ночью гулять будем, — отмахнулся Саня. — Мы с Пухлежуем и так ночью. Он же тоже, ну, этот. Санкционный.

Я посмотрел на него.

— Откуда слово? — насторожился я.

— Смолина так говорит, — Саня пожал плечами. — Ну, не говорит. У неё в планшете. Я подсмотрел. Она, между прочим, на всех наших такое ведёт, там таблица, ты в курсе?

— В курсе, — вздохнул я. — Иди работай. Вечером заберёшь, после закрытия, и чтобы Пухлежуй к тому моменту был не голодный. Сытая сосиска, это мирная сосиска.

Саня хмыкнул и вышел. Я записал в журнале четвёртый пункт, «выписать Кувалду», и пятый, «участковый», а потом зачеркнул пятый, знакомых участковых у меня не было, а Саня всё равно будет гулять ночью.

Пикап остановился у калитки в начале двенадцатого, Денисов вылез из кабины с сумкой в одной руке и коробкой Петровича в другой. Коробку он держал ровно, обеими ладонями снизу, и когда парень за рулём протянул руку помочь, Денисов покачал головой.

Из-за калитки к нему вышел человек в выгоревшей штормовке. Коренастый, лет пятидесяти, с лицом, которое Денисов про себя определил как «работает на улице круглый год».

— Матвей, — представился человек и не протянул руки, потому что у Денисова обе были заняты. — Егерь. Хозяин велел вас встретить и проводить. Комната наверху, вторая дверь. Обедать в час.

— Кирилл Денисов, — Денисов приподнял коробку вместо рукопожатия. — Врач. Мне к нему. К коповнику. Комната подождёт.

Матвей посмотрел на коробку, сумку и на походные ботинки Денисова.

— Тогда сумку в дом, — решил он. — А коробку берите. Идти полчаса. Через ручей, там по камням, сапог у вас нет.

Он поставил сумку на крыльцо, перехватил коробку и пошёл за Матвеем, по пути повторяя про себя инструктаж, температура мха под мышкой, сквозняки считать десять минут и умножать, цвет мха записывать, огня не жечь и руками не трогать.

За ручьём начался ельник, Матвей пошёл впереди, не оглядываясь и не замедляясь. Денисов догнал его на просеке.

— Матвей, а можно спросить. Где были находки? Первые. Михаил Алексеевич говорил, что все по одну сторону от деревни.

— По эту, — Матвей показал рукой вправо и вперёд. — Зайцы у ручья. Косуля за просекой, вон там, где сушина. Птицы по всему ельнику, но больше у старого покоса.

— А скважина где? — Денисов перехватил коробку удобнее.

— У ельника, — он показал левее. — Слышите?

Денисов прислушался. Сквозь ельник, откуда-то слева, доходил ровный стук. На дятла он не походил, дятлы не стучат с таким интервалом.

— Двое с утра, — пояснил Матвей, — хозяин говорил, к вечеру пойдёт вода. Вам сюда.

Ельник кончился. Впереди лежал холм, и Денисов остановился.

Он знал, что увидит. Михаил Алексеевич рассказал все команде вчера, при всех, с рисунком на листе из журнала, стог сена ростом с дом, руки, иван-чай на плечах, Ядро, над которым в мороз стоит пар. Денисов слушал, кивал и записывал. Он помнил наизусть все стихии, перечисленные в учебнике по анатомии эфирных существ, и земляной среди них не было. Существ ростом с двухэтажный дом там тоже не было.

Стог лежал на боку. Поверх свалявшейся травы шёл живой, зеленый мох, и там, где у стога полагалось быть плечу, из мха торчали сухие бурые стебли с пухом на верхушках. Иван-чай. Отцвётший. Из-под мышки, если это была она, торчала семейка опят, Денисов принял их за нарисованные, и только подойдя ближе, увидел, что у самого крупного отломана шляпка.

Он стоял и молчал. Матвей стоял рядом и тоже молчал, он этот холм видел каждый день.

— Он дышит, — выговорил Денисов.

— Дышит, — согласился Матвей.

— Я думал, Михаил Алексеевич преувеличил. Про размер. Он иногда преувеличивает, когда хочет, чтобы запомнили.

— Не преувеличил, — Матвей сплюнул в сторону.

Денисов поставил коробку на землю, достал из неё оба термометра. Следом он вынул блокнот и посмотрел на часы.

Он обошёл стог по дуге, как учил Михаил Алексеевич, не подходя ближе, чем нужно для замера, и нашёл мышку. Мох под ней был темнее и плотнее, и от него шло тепло, которое Денисов почувствовал ладонью с расстояния в полметра. Он сунул термометр в мох, засёк время и стал считать сквозняки.

Первый сквозняк пришёл через четыре минуты. Стог приподнялся на ладонь и опустился, из-под травы у морды, потянуло тёплым воздухом с запахом прелого сена. Денисов записал время. Через шесть минут пришёл второй. Он записал и его.

Он так увлёкся, что не заметил, как рука, лежавшая до этого вдоль стога, приподнялась.

Рука была размером с него самого. Она поднялась медленно, на полметра, не больше, ладонью вниз, и пошла к земле, туда, где стоял Денисов с блокнотом. Денисов увидел это боковым зрением, повернул голову и остался стоять. Бежать было некуда, коробка была у него между ног.

Ладонь опустилась на землю в шаге от него. Толстые пальцы в травяных косах разошлись и легли на мох, он почувствовал, как под подошвами качнулась земля. Потом ладонь замерла.

— Не шевелитесь, — негромко предупредил Матвей.

Денисов не шевелился. Стог тоже. Ладонь лежала на земле рядом с его ботинком, и он видел, что самый ближний палец чуть подрагивает, ощупывает, и что-то ходит под травой.

— Он ждёт, — Матвей не двинулся с места. — Живое под рукой. Он ждёт, пока уйдёт само. Отходите, только тихо. Берите коробку.

Подняв коробку, Денисов отступил на три шага. Ладонь полежала ещё немного. Потом пальцы сжались, взяв горсть мха с землёй, рука пошла вверх, и передняя часть стога приподнялась вслед за ней. Он постоял какое-то время на локте и лёг обратно, ровно на то место, где лежал, опять пошло тепло с запахом сена.

— Он бы меня не задел? — спросил Денисов.

— Он за все время никого не задел, — отозвался Матвей. — Он поэтому и ждёт. Хозяин говорил, вам это объяснили.

— Объяснили, — Денисов посмотрел на термометр, который всё это время торчал у стога под мышкой и показывал тридцать восемь и две. — Одно дело объяснили.

Он записал температуру. Записал время второго сквозняка ещё раз, потому что первую запись смазал, когда поднимал коробку. Потом сел на пень в десяти шагах от стога, положил блокнот на колено и сказал Матвею, что останется здесь до вечера, обедать не пойдёт.

Матвей кивнул и, ещё раз посмотрев на его ботинки, ушёл к скважине.

В среду без Денисова принимали в двух смотровых. Смолина взяла левую, я правую, Люба за стойкой развела запись так, чтобы к каждому из нас шли по очереди, а Саня бегал между дверями с переносками и пелёнками, по дороге он успевал ещё и заглядывать в стационар, где Ксюша меняла воду. Люба развела запись по своей системе, тяжёлых ко мне, плановых к Смолиной. Пришедшим «просто посмотреть» она наливала чай и сажала их в конец очереди. Система работала, и к обеду мы шли с опережением на два приёма, чего при Денисове не бывало ни разу. К одиннадцати в холле сидело шесть человек, трое из них держали на коленях одинаковые серые переноски с синей ручкой.

— Крыса эфирная, Тимофей, — объявила Люба в дверь. — Хозяин говорит, кусается.

Хозяин был парень лет двадцати пяти в куртке с капюшоном, он нес крысу перед собой на вытянутых руках. Крыса была серая, крупная, с голым хвостом, который она держала торчком, и с искрой в глазах, которая мне сразу не понравилась.

— Он раньше не кусался, — пожаловался парень, ставя переноску на стол. — Ручной был. А неделю назад начал. Руку прокусил, вот, до крови. И стал по ночам грызть всё подряд, ножку стула сгрыз, провод, угол плинтуса.

Я открыл дверцу и дал крысе обнюхать перчатку. Крыса обнюхала, подумала и вцепилась в палец с такой скоростью, что я успел только отметить силу укуса. «…чешется… зубы… грызть… давит… ещё грызть…»

Я перевернул её на спину, придержал за загривок и заглянул в рот. Резцы у эфирных крыс растут всю жизнь, как у любых грызунов, а стачиваются об то, что крыса грызёт. У этой они отросли на добрых три миллиметра сверх нормы и уже уходили под нижнюю губу. Ей было больно жевать, она грызла всё, что попадалось, чтобы их сточить, а кусала потому, что зубы давили на дёсны и злили её круглые сутки.

— Чем кормите? — спросил я.

— Ну, кашей, — парень пожал плечами. — Творогом. Она любит творог.

— Она любит творог, а нужно ей дерево, — я показал ему резцы. — Видите? Она у вас не злая, она с зубной болью. Ей грызть нечего, вот она и грызёт стулья. Сейчас подпилю, и на неделю она будет ангел. А вы дома дадите ей брусок, любой, из твёрдого дерева, без лака, и минеральный камень из зоомагазина. И перестаньте её на руках носить, как гранату. Она чувствует.

Подпилить резцы эфирной крысе, это работа на четыре минуты, если крыса держится, и на десять, если нет. Тимофей держался. Крыса обиженно попискивала, но не рвалась. Когда я закончил, она сама потрогала новые зубы языком и посмотрела на меня уже без искры.

«…легче… не давит… хорошо… где дерево…»

— Готово, — я убрал крысу в переноску. — Полторы тысячи за приём и подпил. Через месяц покажете, если снова начнёт грызть плинтус.

Парень расплатился, забрал переноску и вышел в холл. Я вымыл руки и услышал, как Люба в дверь объявляет следующего.

— Кролик Шпунька, не ест третий день. Хозяйка Вероника Сергеевна.

Вошла женщина лет сорока в пальто, поставила на стол переноску и открыла дверцу. Из переноски на меня посмотрел Тимофей.

Я моргнул.

— Опять ты? — спросил я у крысы. — Или не ты?

Крыса вылезла на стол, обнюхала мою перчатку и на этот раз кусаться не стала. Потрогала языком свежеподпиленные зубы. Точно ты.

Я поднял глаза на женщину. Женщина смотрела на меня выжидательно.

— Вы что, пошутить решили? — спросил я. — Не смешно. У меня очередь.

— Что? — она моргнула. — А что? Как? Чего это?

— Ту же крысу принесли, — я показал на стол. — Я её пять минут назад подпилил.

— Не крысу, — произнесла женщина медленно, по слогам. — Кролика. Шпуньку. Вы же фамтех. Вы что, крысу от кролика отличить не можете?

— Я могу, — согласился я. — А вы?

Я взял Тимофея за загривок и поднёс к ней, хвостом вперёд. Голый хвост длиной с ладонь качнулся у самого её лица.

— Вот это, — объяснил я, — крыса.

Женщина посмотрела на хвост и на морду, а потом на серую переноску с синей ручкой из зоомагазина на углу. И только тогда подняла глаза на меня.

— А где моя Шпунька? — спросила она, и на последнем слоге у неё сорвался голос, так что «Шпунька» получилась долгая, на три «а». — Шпунькааа? Где?

Я убрал крысу в переноску, взял её под мышку и вышел в холл. Женщина шла за мной с открытым ртом. Люба подняла голову от журнала.

— Любовь Степановна, — я поставил переноску на стойку. — У нас крыса приехала во второй раз, а кролик не приехал.

— Не поняла, — Люба сняла очки.

— Переноска, — я поставил её на стойку. — Серая. Синяя ручка. Таких сегодня три штуки было, я видел. Парень с крысой ушёл минут семь назад.

Люба посмотрела на переноску, перевела взгляд на Веронику Сергеевну и на дверь. И тут она поняла. Люба понимает всё через какое-то время, но зато до конца.

— Ой, шо ж это, — она всплеснула руками. — Та он не ту взял! Он же со стула у окна брал, а вы на стуле у окна сидели, а ваша рядом стояла, я ж видела, они ж одинаковые обе! Он вашу Шпуньку взял, а вам его крысу оставил! И уехал!

— Как уехал? — спросила Вероника Сергеевна.

— На такси. Я ему сама вызывала, он попросил. Господи. Он же со Шпунькой уехал.

— Он это заметит, — заверил я. — Когда дома откроет переноску, а там вместо крысы кролик. Вопрос, через сколько.

— Та шо ж ждать, — Люба уже листала журнал назад. — Вот он. Тимофей, хозяин Артём, телефон есть. Сейчас.

Она набрала номер и включила громкую, я слышал длинные гудки, четыре, пять, шесть. Вероника Сергеевна стояла у стойки, прижимая к груди чужую крысу в переноске, и смотрела на телефон так, как смотрят на монитор в реанимации.

— Да? — отозвался голос из трубки. Где-то рядом шумела дорога.

— Артём, это клиника, Покровского. Любовь Степановна. Вы переноску не ту взяли. У вас в переноске кролик.

Пауза. Дорога шумела.

— Погодите, — растерялся Артём. — Как кролик. Тимофей!

Мы услышали, как что-то щёлкнуло, потом зашуршало, потом Артём сказал слово, которое Люба в журнал заносить не стала.

— Уши, — доложил он. — У него уши. Это не Тимофей.

— Это Шпунька, — крикнула Вероника Сергеевна в телефон через стойку. — Молодой человек, это моя Шпунька, вы её не трогайте, она не ест, она больная!

Люба отодвинула телефон от неё на длину руки. Крыса в переноске перестала грызть прутья и слушала вместе со всеми, и я подумал, что за одно утро её дважды осмотрели и трижды назвали не тем именем, и ни одна крыса в городе такого внимания сегодня не получит.

— Я не трогаю, — голос в трубке был растерянный. — Он сидит, на меня смотрит. Господи, а Тимофей где?

— У нас, — успокоил я. — Живой, подпиленный, злой. Разворачивайте такси и везите кролика назад, тут вас ждут.

— Я в пробке, — пробормотал Артём. — Минут двадцать.

— Мы подождём, — я посмотрел на часы. — Кролик третий день не ест, ему двадцать минут погоды не сделают. Только переноску не открывайте, а то ловить его будете по всему такси.

Артём сказал, что не откроет, и отключился. Вероника Сергеевна села на стул у окна, тот самый, с которого всё началось, и поставила крысу рядом с собой. Крыса в переноске возилась и грызла прутья, ей уже хотелось дерева.

— Двадцать минут, — Люба положила трубку. — Михаил Алексеевич, шо делать с записью, у нас ещё пятеро.

— Пропускайте следующего к Екатерине Андреевне, а Веронику Сергеевну ко мне, как только кролик доедет. Я пока чихуахуа посмотрю.

Чихуахуа звали Боня, и с Боней всё было просто, хозяин, парень в спортивном, три дня кормил её со стола, потому что «она так смотрела», и теперь она смотрела так же, только на всё подряд, с поносом и с дрожью в задних лапах. Я прогнал её сканером, чтобы исключить худшее, и ничего не нашёл, кроме переполненного кишечника и Ядра первого уровня, которое честно пыталось справиться с копчёной колбасой. Я назначил диету с сорбентом и три дня без стола. Парень слушал и кивал, я видел, что назавтра она снова так посмотрит, а он снова не выдержит, и через месяц мы увидимся опять.

Из смотровой выглянула Смолина. Двери у нас тонкие, а Вероника Сергеевна кричала, так что Смолина все слышала.

— Бирки, — проронила она. — Наклейка на переноску при регистрации. Фамилия и кличка. Я об этом говорила в первый месяц.

— Говорили, — согласилась Люба. — Я тогда сказала, что у нас переноски все разные. Ото ж, все разные. Кроме этих.

Кролик приехал минут через двадцать пять. Артём внёс переноску на вытянутых руках, и я заметил, что руки у него дрожат сильнее, чем при крысе, хотя кролик ни разу его не укусил. Вероника Сергеевна вскочила, они обменялись переносками через стойку, и в холле стало тихо. Все смотрели, как женщина открывает дверцу и заглядывает внутрь.

— Шпунька, — выдохнула она. — Шпунечка. Ты моя. Ты тут.

— Извините, — Артём переминался у стойки. — Я не посмотрел. Они одинаковые. Я спешил, вообще не смотрел.

— Все живы, — подвёл я итог. — Все на месте. Артём, дерево не забудьте. Вероника Сергеевна, идёмте, посмотрим, почему Шпунька не ест.

Смотреть пришлось недолго. Кролик был вислоухий, серый и тяжёлый в руках, передние резцы у него стёрлись почти до дёсен, неровно, с одной стороны больше, чем с другой. Хозяйка держала его на мягком корме, потому что «ему так удобнее», и за два года зубы, которые должны были стачиваться о сено, сточились сами о себя, до нерва. Ему было больно есть, вот он и не ел.

— Смотрите, какая ирония, — сказал я, показывая ей стёртые резцы. — У крысы зубы отросли, потому что ей нечего грызть. У вашего кролика они стёрлись, потому что ему тоже нечего грызть. Один и тот же диагноз с двух концов. Сено, Вероника Сергеевна. Много сена, каждый день, и никакого мягкого корма, пока не отрастут. Сейчас обработаю, дам обезболивающее, через неделю покажете.

— А он будет есть? — она гладила кролика по спине, не глядя на зубы.

— Сено будет. Сегодня же. Ему просто нужно, чтобы перестало болеть.

«…болит… мягкое… не хочу мягкое… хочу жевать… долго жевать…»

Кролик сказал это, когда подействовало обезболивающее, и потянулся к краю пелёнки, в которую его завернули. Жевал он её с таким выражением морды, что Вероника Сергеевна заплакала.

Когда она ушла, унося кролика и пакет сена, который Ксюша выдала ей из наших запасов, Люба записала что-то в журнал и, подчеркнув два раза, прочитала мне вслух.

— Переноску из рук не выпускать. Правило. С сегодняшнего дня.

Следующий клиент, парень с чихуахуа, поставил переноску на стойку перед Любой и пошёл вешать куртку. Люба посмотрела на неё и на меня, потом на свою запись. После этого она молча взяла переноску в руки и держала её так, пока парень не вернулся.

Телефон зазвонил в обед, когда я стоял у чайника в ординаторской и решал, успею ли выпить чай до чихуахуа номер два. Номер был незнакомый, городской.

— Покровский, — ответил я.

— Михаил Алексеевич. Серебряников, — представился голос.

Голос я узнал бы и без фамилии, сухой, ровный, с той манерой ставить точку после каждого слова, от которой Комарова в своё время роняла брошюры.

— Валерий Петрович. Слушаю вас.

— Я по вашему делу, — начал он без предисловий. — По экзамену. Помните, я обещал попробовать, ничего не обещая? Так вот. Мне удалось договориться. Вашу аттестацию переносят.

— На когда? — я поставил кружку.

— На послезавтра. Пятница, десять утра, там же, где назначали, комиссия та же. Дронов в курсе, он и подписал перенос. Сказал, что ему без разницы, когда именно вас валить, лишь бы два часа были его.

Я сел. Чайник за спиной щёлкнул и выключился.

— Отличная новость, — выдохнул я. — Спасибо. Валерий Петрович, я вам очень благодарен, я не думал, что это вообще можно сдвинуть.

— Можно, если знать, кому позвонить, — сухо заметил Серебряников. — И если вам эти люди должны по мелочи. Теперь они мне не должны. Считайте, я списал ради вас пару мелких долгов и хочу, чтобы это окупилось.

Я отметил это про себя так же, как отмечал условия Дронова. Человек из надзора потратил на меня то, что копил годами, и сделал это не по дружбе, мы виделись один раз за чаем с Любиными кексами. Значит, у него был свой расчёт, и я его не знал. У меня появился ещё один долг, на этот раз я даже не знал его размера.

— В каком смысле? — не понял я.

— В прямом. Сдайте им так, чтобы запомнили. Утрите нос всей комиссии, Дронову в первую очередь. Мне доложат, как прошло, и я хочу, чтобы доложили с удивлением. Больше мне от вас ничего не нужно.

— Постараюсь, — пообещал я.

— Не старайтесь. Сдайте, — отрезал он и положил трубку.

Я посидел с телефоном в руке. Два дня. Сегодня среда, приём до вечера, завтра четверг, приём до вечера, и в пятницу в десять утра три человека высшей категории два часа подряд будут задавать мне вопросы, на которые Дронов заранее знает все мои ответы, потому что двое из троих учились по его методичкам, а третий у него оперировал. Билеты я знал. Метод тоже, я его сам придумал, стоя над гидрой. Не знал я одного, границы применимости, на скольких стволах метод перестаёт работать, и этот вопрос Дронов задаст первым, он умный.

Два дня на то, к чему я собирался готовиться две недели. Броды тоже на этой неделе.

Я налил чай, раз уж чайник вскипел, выпил его стоя и вышел в холл.

— Любовь Степановна, в пятницу с десяти меня нет. Экзамен перенесли.

— Ой, — Люба прижала ладонь к груди. — На пятницу? На эту? Та как же так, вы ж не готовились!

— Готовился, — я взял со стойки журнал. — Не дочитал. Дочитаю.

— В пятницу есть запись, — она уже листала. — Четверо с утра. Перенесу на Екатерину Андреевну. Шо ещё?

— Ещё позвоните Гольдману и скажите, что Денисов в Бродах, а я в пятницу на комиссии. Он, надо думать, знает и то и другое, но пусть услышит от нас.

Смолина вышла из смотровой, вытирая руки. Она слышала.

— Пятница, — повторила она. — Значит, сегодня после приёма садимся за билеты. Третий билет, многоствольные сети. Вы в прошлый раз не ответили про границу, и с тех пор мы к этому не возвращались.

— Екатерина Андреевна, я вам два часа назад выписал предписание спать.

— Предписание я помню. Я лягу в одиннадцать, — она посмотрела на меня так, как смотрела в первый месяц на мою картотеку. — До одиннадцати у нас три часа. Этого мало, но лучше, чем ничего.

Я не стал спорить, потому что она была права. Вместо этого я записал в журнал шестой пункт, «пятница, 10:00, экзамен», и седьмой, «билет 3, граница», посмотрел на список. Семь пунктов к обеду. День перевалил за половину, а список только рос.

Саня пришёл за Кувалдой без десяти семь, когда Люба уже закрыла запись и последний клиент вышел с котом под мышкой. Он пришёл с новым синим поводком, с биркой, не срезанной то ли по забывчивости, то ли нарочно, и с шуршащим пакетом.

— Это чё? — спросил я.

— Сухарики. Кувалде на дорогу. Он же нервничать будет.

— Собаке сухарики нельзя, — заметил я.

— Это собачьи, Мих. Специальные. На них собака нарисована.

Я не стал уточнять, что нарисованная собака ничего не гарантирует, и мы пошли в стационар.

Кувалда лежал в своём вольере, в дальнем углу, где провёл всё время после боёв, когда мы вошли, он поднял голову и посмотрел на поводок. Поводок он понял сразу. Пёс встал, и я в который раз отметил, как он встаёт, без рывка, передние, за ними задние, ровно. Уши у него стоят, но рваное, стоит криво. Сустав держал.

— Комендант докладывает, — проскрипел Феликс со своего места на стеллаже. — Пациент Кувалда подлежит выписке. Нареканий по дисциплине не имеет. За всё время пребывания не сказал ни слова, что комендант, с одной стороны, одобряет, а с другой, считает подозрительным.

— Он не умеет, — вступился Саня.

— Все так говорят, — Феликс прикрыл один глаз. — Комендант напоминает, что и сам он в первый месяц не говорил.

Из переноски на нижней полке высунулась голова Паскаля.

— А он диван есть будет? — спросил хамелеон. — Саня, у тебя же диван. Пухлежуй же ест. А этот тоже будет? Я к тому, что если два, то диван кончится быстрее, и я хочу знать заранее, чтоб не удивляться.

— Не будет он диван, — обиделся Саня за пса. — Он собака. Он мясо будет.

— Пухлежуй тоже не должен, — заметил Паскаль. — А ест.

Нюша сидела у решётки своего бокса и смотрела на Кувалду. Она смотрела на него всё время, пока Саня прицеплял поводок, и когда пёс сделал первый шаг к двери, она спросила:

— Он вернётся?

— На осмотр, — ответил я. — Через две недели. Проверить сустав.

— А так?

— А так у него теперь дом, — я присел у её бокса.

Нюша подумала над этим.

— Хорошо, — заключила она. — Дом хорошо.

Саня повёл Кувалду по коридору. Пёс шёл рядом с ним ровно, не натягивая поводка, и у самой двери из стационара остановился и обернулся. Он посмотрел на вольер в дальнем углу, стеллаж с Феликсом и на бокс Нюши, потом развернулся и вышел, и больше не оглядывался.

— Двор, поводок, обнюхаться, — отчеканил Саня у выхода, — миски, ванная, не руками.

— Иди, — я открыл ему дверь. — И позвони, если что.

— Чё звонить, всё нормально будет, — он вышел, и я слышал, как он говорит псу на крыльце «пошли, брат, пошли». Когти простучали по ступеням, потом по асфальту, и всё стихло.

Я вернулся в ординаторскую и набрал Денисова. Занято. Я подождал минуту и набрал ещё раз. Занято. Телефон в Бродах ловил через раз, и я оставил телефон на столе экраном вверх и стал дорабатывать день, три карты с приёма, назначения по кролику, заказ стабилизатора, который я отправил поставщику с пометкой «срочно» и с полной уверенностью, что «срочно» у них означает вторник.

Денисов перезвонил без четверти восемь. Голос у него был бодрый и охрипший, он целый день говорил на ветру, и это было слышно.

— Михаил Алексеевич, докладываю, — Денисов говорил громко, перекрикивая ветер. — Извините, я с Петровичем говорил, он мне полчаса объяснял, как крышки надписывать.

В трубке зашуршало, и я представил, как он на крыльце, в темноте, при свете телефона листает блокнот назад, к утренним записям, вместо того чтобы сказать по памяти. Денисов по памяти цифр никогда не докладывал, он им не доверял, и в этом мы с ним расходились.

— Дышит, — Денисов зашуршал бумагой. — Замеры три раза, температура мха тридцать восемь и две, тридцать восемь и один, тридцать восемь и три. Сквозняки девять в час утром, восемь днём, десять вечером. Мох зелёный, я сравнивал с вашей схемой, бурого нет. Он один раз поднял руку, когда я стоял близко, и ждал, пока я отойду. Матвей сказал, что это нормально.

— Это нормально, — я придвинул к себе блокнот и стал записывать за ним цифры. — Ты отошёл?

— Отошёл. Не сразу, — он помолчал. — Михаил Алексеевич, я знал, что он большой, вы показывали. Я не знал, что настолько.

— Никто не знал, — я подвинул к себе журнал. — Скважина?

Я слышал, как он переступает, и понял, что он стоит на крыльце у Сенклера, там, где ловит, и что на крыльце холодно, а он в городской куртке. Три замера и восемь сквозняков в час он посчитал сам, бурого не нашёл. Для первого дня это было больше, чем я ожидал от врача, впервые увидевшего коповника этим утром.

— Пробили к пяти. Вода пошла с трёх уровней, я взял с каждого по контейнеру, глубину и час написал на крышках, пробники бросил сразу, цвет записал через минуту. Ничего не изменилось, все три прозрачные. Термометры в воде и в мху, как велели. Коробку отправил с машиной Сенклера в семь, водитель сказал, к десяти будет у Петровича. Земли взял ещё два пакета, с двух сторон от скважины, на всякий случай.

— Хорошо, — я подчеркнул «три уровня». — Завтра то же самое, плюс один замер ночью, если сможешь встать. И к скважине не лезь, когда они бьют, там оборудование, оно не для врачей.

— Понял, — Денисов помолчал. — Михаил Алексеевич, а у вас там как? Всё спокойно?

Я подумал про Смолину, про крысу, приехавшую дважды, и про пятницу.

— Штатно, — ответил я. — Экзамен перенесли на пятницу. Кролика лечили. Кувалда уехал к Сане домой. Спи давай.

Он что-то ещё хотел спросить, я слышал это по паузе, но не спросил, сказал «до завтра» и отключился. Я положил телефон и посидел ещё немного, глядя на список. Семь пунктов, из них четыре сделаны, карты и кролик, стабилизатор и Гольдман. Для среды без Денисова это было прилично.

К десяти клиника опустела. Люба с Ксюшей ушли в восемь. Смолина ушла последней, и я сам проверил, что она надела пальто и пошла в сторону дома. Билеты мы прошли, третий и ещё два, и на границе применимости она остановила меня четыре раза и сказала «не так». На пятый раз я ответил, и она сказала «вот», на этом мы закончили.

Я обошёл стационар. Феликс сидел на стеллаже, накрытый покрывалом до половины, и не спал только для порядка. Паскаль в переноске уже свернулся. Нюша лежала в боксе, положив голову на копытца, и смотрела на пустой вольер в дальнем углу.

— Дом хорошо, — повторила она мне, когда я гасил свет.

— Хорошо, — согласился я.

За стеной было тепло, как всегда. Я приложил ладонь, подержал и убрал.

В холле я выключил лампу над стойкой и проверил замок на задней двери. Журнал лежал на стойке раскрытый на сегодняшнем дне, семь пунктов в нём были закрыты, я дописал восьмой, «билеты», и закрыл его тоже. Взяв ключи из ящика, я уже стоял у входной двери с курткой на одном плече, когда в кармане зазвонил телефон.

Звонил Саня.

— Мих, — сказал он, и голос у него был такой, какого я у него не слышал даже на боях. — Мих, тут такое! Приходи скорее.

— Саня, что случилось? — я переложил куртку на другое плечо и зажал телефон подбородком, чтобы попасть ключом в замок. — Что за «такое»? Кто-то кого-то укусил?

В трубке грохнуло, как будто он уронил её на пол и поднял.

— Стой, Пухлежуй! Стой, кому сказал!

Дальше пошли короткие гудки.

Я перезвонил. Занято. Перезвонил ещё раз, стоя на крыльце с ключами в одной руке и телефоном в другой, и получил те же гудки. Саня, судя по всему, перезванивал мне в то же время, и мы упирались друг в друга, пока я не убрал телефон в карман и не дал ему дозвониться. Он не дозвонился.

Я представил себе, что там могло быть. Боевой пёс с ямы, три часа назад впервые попавший в чужую квартиру, и мохнатая сосиска с одним рефлексом на всё живое. Между ними Саня, который ещё утром считал, что двор, поводок, и миски, это исчерпывающая инструкция по содержанию зверей. «Стой, Пухлежуй» означало, что Пухлежуй куда-то бежал, а бежать в однокомнатной квартире можно только к Кувалде или от Кувалды. Про голос Сани я старался не думать. Такого голоса я у него не слышал даже на боях, где он орал так, что у меня потом весь день звенело в ухе.

Я поймал такси. Водитель спросил адрес, я назвал дом Сани, и он посмотрел на меня с сомнением. Я сказал, что доплачу, и он поехал. Сумка лежала у меня на коленях. Аптечка в ней была полевая, собранная на любой выезд, с шовным материалом, двумя системами и жгутом для крупной собаки. Стабилизатора в ней не было, заказ ещё не пришёл. Я мысленно перебрал содержимое и остановился на жгуте. Если пёс порвал Пухлежую бок, жгут не понадобится, там нечего пережимать. Если горло, ничего из моей сумки уже не понадобится.

Дальше я про это думать себе запретил и стал смотреть в окно на два квартала, которые водитель проезжал не торопясь, со всеми светофорами.

У подъезда я расплатился и бегом поднялся на третий этаж. Дверь у Сани была не заперта, приоткрыта на ширину ладони, из щели на площадку падал жёлтый свет. Я толкнул её плечом, уже расстёгивая сумку на ходу.

— Где? — выдохнул я с порога.

Саня стоял посреди комнаты в носках и держал перед собой тапок, как будто собирался им отбиваться. Диван у стены, стол у окна, на столе коробка из-под пиццы. Пухлежуй сидел на полу ровно посередине, на голом линолеуме, и смотрел на меня снизу вверх. Хвост у него ходил по полу из стороны в сторону, сметая крошки. Я осмотрел его с порога, оба бока целые, горло на месте, шерсть на нём даже не примята.

Я перевёл взгляд на диван и увидел Кувалду.

Пёс забился в самый дальний угол, между подлокотником и спинкой, куда его шестьдесят килограммов помещаться никак не должны. Он свернулся так, что голова лежала на задних лапах, и дрожал. Дрожь была крупная, от холки до хвоста, я видел её с порога. Уши у него лежали, рваное съехало криво, на глаз. На меня он не посмотрел.

Я застегнул сумку.

— Саня, — я поставил сумку на пол, — что здесь произошло?

— Мих, — Саня опустил тапок. — Мих, он его не укусил.

— Вижу.

— Он его зализал!

Я прошёл в комнату и сел на край дивана, подальше от Кувалды, чтобы не давить. Пухлежуй тут же подошёл и принялся старательно лизать мне ботинок, с одного носка на другой. Я не стал его убирать. Кувалда на диване следил за Пухлежуем одним глазом, открытым из-под уха, дрожь при каждом движении сосиски усиливалась.

— Рассказывай по порядку, — я кивнул Сане на стул. — Сядь. С самого начала, как пришёл.

Саня сел на стул, тут же встал, положил тапок на стол рядом с пиццей и сел обратно.

— Я всё сделал, как ты сказал, — начал он. — Всё. Первое, знакомишь не дома. Я вывел Пухлежуя во двор, на поводке, там у нас за домом нейтральная площадка. Второе, Кувалду с поводка не спускаешь. Не спускал. Он вообще смирный шёл, ровно, как у тебя в коридоре. Третье, дал обнюхаться. Ну, они обнюхались. Кувалда понюхал и отошёл. Пухлежуй понюхал и облизал ему нос. Я думал, ну ладно, разово. Четвёртое, миски раздельно, я две миски купил, синюю и красную, Кувалде красную. Пятое, спят в разных комнатах, а у меня одна комната, ты помнишь, ты сказал, Пухлежуй в ванной, дверь закрыта. Шестое, руками не лезть. Не лез.

— И? — спросил я.

— Я его в ванную отнёс, — Саня показал на дверь ванной, узкую, с матовым стеклом. — А дверь у меня не держит. Защёлка сломана, она закрывается, но он её открывает. Он её спиной открывает. Ложится к двери спиной и толкает, пока не откроется. Я три раза закрывал.

Пухлежуй, услышав про себя, перестал лизать ботинок, посмотрел на Саню и снова принялся за своё.

— А потом я пошёл на кухню, поставить чайник, — Саня понизил голос, как будто рассказывал неприличное. — На две минуты, Мих. Выхожу, а он на диване. Кувалда. А Пухлежуй перед диваном стоит. И он его моет. Всего. Уши, морду, лапы, вот сюда, — Саня показал на свою шею, — под горло. А Кувалда лежит и не шевелится. Я думал, всё, укусил, придавил. Подхожу, а у него глаза открыты, и он смотрит на меня, а сам дрожит. Вот так, как сейчас.

— И тогда ты мне позвонил.

— Я тогда его оттащил, — уточнил Саня. — Пухлежуя. За шкирку, в ванную. И позвонил. А он пока я звонил дверь спиной открыл и опять пошёл. Я его ловил, я тебе не мог сразу перезвонить, я его в шкаф, а он шкаф тоже спиной.

Он перевёл дыхание.

— Мих, Кувалда с дивана не слезает. Час уже. Он один раз попробовал, на пол ступил, а эта сосиска из-за угла выскочила и ему в ухо. Он обратно. Он теперь пол боится. Пол, Мих. Боевой пёс. Он у меня перед пацанами на районе, как я его выведу? Он на поводке идёт, а на него сосиска смотрит, и он дрожит. Сделай с ним что-нибудь. Сделай обратно злую собаку.

Я посмотрел на Кувалду. Пёс лежал в углу дивана и смотрел на Пухлежуя. Пухлежуй, повернулся к дивану всей своей мохнатой тушей и сделал полшага. По Кувалде волной прошла дрожь.

— Сиди, — велел я Пухлежую вслух и подтолкнул его коленом в сторону ванной. Он сел, и заглянул мне в лицо.

«…тёплый… большой… грустный… почему грустный… полижу… станет хорошо…»

Вот и вся его концепция мира. Кто грустный, того лижут, и станет хорошо. Шестьдесят килограммов чужой грусти на диване были для него просто большой задачей.

— Никого не лижи, — велел ему я. — Пока я не разрешу.

«…не лизать… а хвостом можно?..»

— Хвостом можно.

Пухлежуй застучал хвостом по линолеуму. Саня посмотрел на меня, на Пухлежуя, потом снова на меня, но спрашивать, с кем я разговариваю, не стал. За столько лет он привык.

Я пересел ближе к Кувалде и положил руку на диван ладонью вверх, не дотрагиваясь, в тридцати сантиметрах от его носа. Так я делал каждое утро в стационаре, сколько он там лежал, руку мою он знал лучше, чем эту квартиру с диваном. Пёс скосил на неё глаз. Дрожь не ушла, но он повёл носом и коснулся моих пальцев, как касался в вольере, коротко, проверяя.

— Ну здравствуй, — проговорил я. — Давай посмотрим, что ты тут наделал.

Осматривал я его, не сдвигая с места. Сустав на задней лапе я взял в ладонь и согнул, пёс дал согнуть и не дёрнулся, значит, в суставе ничего не началось. Пульс на бедре был частый, под сто сорок, для собаки его веса в покое это много, но для собаки, у которой мохнатая сосиска моет уши, это, пожалуй, было нормально. Слизистые розовые, дыхание частое и поверхностное, живот мягкий. Я положил ладонь ему на грудь, туда, где под рёбрами лежало Ядро со старой трещиной в оболочке, и подержал. Ядро билось ровно, оболочка держала так же, как держала вчера, когда я его выписывал. Никакого надрыва и сверх обычного жара.

Лечить тут было нечего. Передо мной на диване дрожал здоровый боевой пёс, которого помыли в чужой квартире.

— Всё цело, — подытожил я Сане. — Сустав, Ядро, живот. Он здоров.

— Тогда чё он?

— Сейчас объясню.

Я убрал руку. Кувалда проводил её глазами и снова уткнулся носом в лапы.

— Ты вот что пойми, — я развернулся к Сане и сел удобнее, потому что разговор выходил длинный. — Он сидел у нас в вольере, в дальнем углу, где его никто не трогал. До этого он сидел в яме, где его трогали только ногой. Вольер он понял, там были стены, решётка и режим, утром я, вечером Ксюша, кормление по часам. Там он размяк. Ты сам видел, как он вставал, ровно, без рывка, спокойно. Он расслабился впервые в жизни, потому что первый раз его никто не ждал у выхода с палкой.

Саня кивнул, слушая.

— Сегодня ты его привёл сюда. Чужая территория, чужие запахи, диван, которого он в жизни не видел, и второй зверь. Он собрался, как умел, а умеет он одно, держать удар. Он ждал, что на него полезет Пухлежуй, он и полез. Только не так, как он ждал. Его никогда не лизали, Саня. Никогда. Он не знает, что это. Для него это как если бы тебя посреди улицы взял за плечи незнакомый человек и принялся гладить по голове. Ты бы тоже дрожал и ждал, когда ударят.

— Так пусть отпихнёт его, — Саня развёл руками. — Он же может. Он его одной лапой.

— Может. А не отпихивает. Знаешь почему?

Саня промолчал.

— Потому что ты рядом, — я кивнул на Саню. — Он тебя выбрал. Не сегодня, давно, ещё когда ты его с боёв забирал и потом каждый день приходил. Он видит, этот второй зверь твой. Ты его гладишь, кормишь, называешь по имени. Если он на него рыкнет, ты расстроишься. Он тебя расстраивать не хочет больше всего на свете, Шестаков, больше, чем боится этой сосиски. И он подставляется. Лежит и терпит, пусть моют, лишь бы хозяин не огорчился.

Саня посмотрел на Кувалду. Кувалда лежал в углу дивана с ухом на глазу и старательно ни на кого не смотрел.

— Ничего страшного с ним не происходит, — договорил я. — Полижут его ещё дня три, он поймёт, что от этого не умирают, и успокоится. Ты его завтра выведешь во двор, вернёшься, и Пухлежуй встретит его как родного. Через неделю они будут спать на этом диване вдвоём, а ты на полу.

— Не хочу, — Саня замотал головой.

— Чего не хочешь? На полу?

— Не хочу, чтоб он это понял, — Саня смотрел на пса. — Он же боевой, Мих. Он же Кувалда. У него шрамы вот такие, — Саня показал руками, — он в яме двадцать боёв выстоял, я по ушам считал. А тут он через неделю будет лежать и давать себя вылизывать, как какая-нибудь болонка. Он же себя потеряет. Собственное я, и перестанет быть Кувалдой.

Он сказал это без шутки, и я не стал шутить в ответ.

Отчасти он был прав. Пёс, которого ежедневно моет посторонний зверь, а хозяин при этом умиляется, действительно через месяц становится другим псом. Характер у него меняется на домашний, и в большинстве случаев хозяева именно этого и хотят. Но Саня взял Кувалду не ради болонки. Он взял его ради того ровного шага в коридоре и ради того, как этот пёс встаёт, и это терять ему не хотелось. Я мог бы с ним поспорить и, пожалуй, выиграл бы, только спор был не про собаку.

— Ладно, — я хлопнул себя по коленям. — Тогда разводим. Пухлежуй временно возвращается в пет-пункт. Кувалда обживается здесь один, недели две, чтобы квартира стала его. Потом привезём Пухлежуя обратно и познакомим заново, уже на территории Кувалды, тогда он и отпихнёт, если захочет. Устраивает?

— Устраивает, — Саня выдохнул так, что у него опустились плечи. — Мих, ты гений. Я ж говорил, ты всё разрулишь.

— Разрулил. Собирай его.

Саня встал, сделал два шага к кухне, где на крючке висела шлейка Пухлежуя, и остановился посреди комнаты. Я видел, как до него доходит. Он посмотрел на шлейку, диван, потом на меня.

— Мих, — он обернулся ко мне. — Я же его не отвезу.

— Почему?

— А Кувалду с кем оставлю? Одного? Я же его сюда только привёл. Он же в углу сидит. Я на две минуты на кухню вышел, и вот что вышло, а тут два квартала туда и обратно, это полчаса. Я его не брошу, Мих. Первую ночь не брошу.

Я молчал и смотрел на него. Саня отвёл глаза на шлейку и осторожно заговорил.

— Мих, а может ты… Ну… отвезёшь? Тебе же всё равно мимо. Ну не мимо, но рядом. Ты же в клинику всё равно, ну, не сейчас, но. Я бы сам, ты же знаешь. Но он же. Ты же видишь.

— Ну Шестаков, — сказал я. — Ну наглец.

— Мих, — он сложил ладони.

— Я тебе кто, курьер? Это ты у меня курьер. Одиннадцать почти. У меня экзамен в пятницу, в четверг Смолина по билетам, у меня дома ужин остывает.

Саня продолжал держать ладони сложенными и молчал, что для него было тяжелее любых уговоров. Кувалда смотрел на нас обоих. Пухлежуй у моей ноги стучал хвостом и ждал, кому его отдадут. Ладно, Покровский, подумал я, отвезёшь, не в первый раз.

— Надевай шлейку, — сдался я и встал с дивана. — Отвезу. Но ты мне за это неделю без выходных, и не ной.

— Не ною, — Саня уже снимал шлейку с крючка. — Пухля, иди сюда. Иди, мохнатый, покатаешься.

Пухлежуй пошёл. Шлейку он знал, он в ней на открытии крыла водил парад, и сунул голову в петлю сам. Пока Саня застёгивал ремень под животом, я подхватил сумку и оглянулся на диван.

Кувалда следил за Пухлежуем и за шлейкой в руках Сани. Когда Саня выпрямился с поводком в руке и Пухлежуй пошёл за ним к порогу, пёс поднял голову. Дрожь ещё шла, но уже редкая, отдельными волнами. Пухлежуй у самой двери обернулся и потянулся к дивану всей мордой, но поводок не пустил.

«…грустный остался… потом полижу… потом…»

— Потом, — согласился я. — Через две недели.

Саня передал мне поводок и остался в дверях, босой, в одном носке, второй он где-то потерял, видимо, пока оттаскивал Пухлежуя от Кувалды. Друг смотрел на нас с площадки и придерживал дверь.

— Мих. Спасибо.

— Дверь закрой, — отмахнулся я. — И ложись. И к нему на диван не лезь, пусть сам придёт.

Дверь закрылась. Я слышал, как за ней прошёл по комнате Саня и как скрипнул диван. Что там сделал Кувалда, я уже не слышал.

Обратно я шёл пешком. Такси на два квартала ночью с Пухлежуем на поводке было бы уже перебором даже для меня, а сосиска шла хорошо, вразвалку, обнюхивая каждый столб и не задерживаясь ни у одного дольше секунды. Ему нравилось. Ночной город, новые запахи, впереди человек с поводком, а на диване позади остался большой грустный, которого разрешили полизать через две недели. Я подумал, что из всех участников сегодняшнего вечера Пухлежуй единственный ничего не потерял.

Клиника должна была стоять тёмной. Я сам гасил лампу над стойкой час назад и сам проверял замок на задней двери. Вместо этого в окне ординаторской горел свет, из-под абажура, и я остановился на другой стороне улицы с Пухлежуем у ноги и посмотрел на этот свет, перебирая варианты. Я не мог забыть выключить, я помнил, как щёлкал выключателем. Ксюша ушла в восемь. Денисов был в Бродах. Смолина ушла последней, я сам видел, как она пошла в сторону дома.

Оставались варианты, которые мне не нравились. Я перешёл улицу.

Дверь была заперта. Я вставил ключ, замок открылся изнутри раньше, чем я успел его повернуть. На пороге стояла Смолина в халате поверх свитера, с планшетом под мышкой и с таким лицом, будто это я тут задерживаюсь после работы.

— Михаил Алексеевич, — она посторонилась. — Заходите. Это Пухлежуй?

— Это Пухлежуй, — я вошёл и пропустил сосиску вперёд. — Екатерина Андреевна, я вам ещё днём выписал предписание спать. Я сам видел, как вы пошли к дому.

— Предписание предписанием, — Смолина закрыла за мной дверь и заперла, — а дежурить надо. Я забыла, что моя ночь. Совсем забыла, вылетело. Вспомнила у самого подъезда, уже ключи достала. Постояла и пошла обратно.

Она сказала и пошла в ординаторскую, не дожидаясь ответа. Я стоял в холле с поводком в руке и вспоминал график. График висел у Любы за стойкой, я его утверждал сам, и на ночь со среды на четверг там с прошлой недели стояла фамилия Смолиной. Я про это забыл так же, как она, из-за Коповника, кролика и Серебряникова с его пятницей, из-за всего, что случилось за этот день без Денисова. Клиника после десяти стояла без дежурного, и я об этом не вспомнил ни разу, пока запирал дверь.

Я выдохнул и повесил куртку.

— Я тоже забыл, — признался я ей в спину. — Со всеми этими делами.

— Я поняла, — донеслось из ординаторской, — вы сказали «спать» таким голосом, что я решила, вы кого-то другого поставили.

— Никого я не поставил, — пробормотал я.

— Вот именно.

Я снял поводок с Пухлежуя, он пошёл по коридору сам, уверенно. У двери стационара он остановился и оглянулся на меня, ждал, что открою.

— Екатерина Андреевна, — я подошёл к ординаторской и встал в дверях. Она сидела за столом с планшетом, перед ней лежал раскрытый третий билет, многоствольные сети. — А может, ну его, этот зов. Давно уже никто не бегает. Может, кончилось. Сидим тут по ночам, караулим то, чего нет.

Смолина подняла голову.

— Нет уж, — отрезала она. — Я пока лучше подежурю. А то кто-нибудь убежит, а смена моя.

Спорить я не стал. Она была права в главном, если зов поднимет кого-нибудь в четыре утра именно этой ночью, отвечать за это буду я, а виновата будет она, и с её послужным списком второго такого случая ей не простят. Я кивнул и открыл Пухлежую дверь стационара.

В стационаре горела дежурная лампа над боксами. Феликс сидел на стеллаже, и не спал, как обычно, бдил для порядка. Нюша лежала в боксе, а из переноски Паскаля торчал хвост. Пухлежуй прошёл мимо всех, не поздоровавшись, обошёл стойку с лекарствами и забрался на своё старое место, под неё, у ножки стула, на котором днём сидел Феликс. Улёгся, повозился и затих.

— Комендант докладывает, — проскрипел Феликс. — Единица Пухлежуй вернулась в личный состав. Без сопроводительной и предупреждения. В ночное время. Комендант требует объяснений, товарищ главврач, и требует их в письменном виде.

— Устно, — отрезал я. — Пухлежуй временно возвращается в клинику. Недели на две. У Сани в квартире адаптируется Кувалда, и Пухлежуй ему мешает.

— Мешает, — повторил Феликс с большим удовольствием. — Комендант предупреждал. Комендант в присутствии свидетелей говорил, что пациент Кувалда подозрительно молчит. Молчащий пёс скрывает мысли. Что он скрывал?

— Что боится, когда его лижут.

Феликс подумал.

— Это комендант понять может, — признал он. — Единица Пухлежуй лизала коменданта дважды. Комендант оба раза внёс это в протокол как покушение.

Из бокса подняла голову Нюша.

— Михаил Алексеевич, — спросила она. — А Кувалда где?

— Дома. У Сани.

— Ему там хорошо?

Я подумал о дрожащем псе в углу дивана и о Сане, который остался с ним босиком, в одном носке.

— Пока непривычно, — ответил я. — Через неделю будет хорошо. Там диван, Саня, и никто не лижет.

— Дом хорошо, — согласилась Нюша и снова положила голову на копытца.

Я закрыл стационар и вернулся к Смолиной. Она уже что-то писала в планшете, я заглянул через плечо. «Пухлежуй, зверь Шестакова А. И., временное содержание, с 23:10, кормление по регламенту». Ниже она вписывала время и мою фамилию.

— Кормление по регламенту, — подтвердил я. — Он у Любы записан, там всё расписано. К сладкому не подпускать, он клянчит. Диван в ординаторской не его, как бы он ни смотрел. Если начнёт грызть провода, отдайте ему старое покрывало, то, серое, оно всё равно на выброс.

— Записала, — Смолина дописала и подняла на меня глаза. — Михаил Алексеевич, что у Сани случилось?

Я коротко рассказал, в трёх предложениях. Кувалда на новом месте, Пухлежуй его облизал, пёс испугался и лёг, Саня решил, что пёс потеряет характер, попросил развести. Смолина слушала, не перебивая, и в конце неожиданно улыбнулась одной стороной рта. Такую улыбку я у неё видел редко.

— Значит, боевой пёс боится Пухлежуя, — сказала она.

— Боится, что его любят, — я пожал плечами. — Это бывает.

— Бывает, — согласилась она и снова посмотрела в планшет. — Идите домой. Вам спать. Утром сменюсь, посплю до обеда и приду. После обеда я вас гоняю по билетам, третий ещё раз и пятый, на третьем вы плаваете. И не смотрите на меня так, я вижу, вы хотите сказать про предписание.

— Хочу.

— Вот и не говорите.

Я взял куртку, проверил ключи в кармане и вышел на крыльцо. Смолина заперла за мной дверь. Было двадцать минут двенадцатого.

Домой я добрался без четверти двенадцать. Ключ я поворачивал тихо, рассчитывая, что Олеся спит, и ошибся, в кухне горел свет, а оттуда пахло тушёной капустой и чем-то мясным, в чём я ещё в прихожей, не снимая ботинок, узнал рёбрышки.

— Миш, — Олеся вышла в коридор в моём свитере. — Ты где был? Я звонила. — Телефон в куртке, — сказал я. — Я его в такси убрал и забыл. У Сани был. Потом в клинике.

— Что-то случилось?

— Случилось, — я стянул ботинок. — Дай я разденусь, расскажу за едой, это надо рассказывать сидя.

Она отступила и пошла на кухню включать плиту. Я разулся, повесил куртку, из кармана достал телефон и посмотрел на два пропущенных, оба после десяти. Шторм в комнате повёл ухом. Он лежал на диване во всю длину, головой на моей подушке, и, судя по позе, лежал так давно.

Олеся разогрела ужин, рёбрышки с капустой и чай. Я сел и первые минуты ел, не разговаривая, потому что последний раз я ел в обед, между кроликом и Серебряниковым, и с тех пор прошло часов двенадцать.

— Ну, — Олеся сидела напротив, подперев щёку, и смотрела, как я ем. — Что у Сани?

Я рассказал всё по порядку, начиная со звонка и «стой, Пухлежуй». Такси и жгут в аптечке она выслушала серьёзно, на Кувалде в углу дивана начала улыбаться, а когда я дошёл до «сделай обратно злую собаку», уже смеялась. Закончил я тем, как Саня стоял посреди комнаты и до него доходило, что отвезти Пухлежуя ему некому, и каким голосом он попросил.

Смеялась она, пока я не дошёл до Смолиной.

— Босиком, — повторила она. — В одном носке. И «Мих, спасибо».

— В одном носке, — подтвердил я с полным ртом.

— А ты повёз, — она покачала головой.

— А кто бы повёз? — я взял второе ребро. — Он прав, он его первую ночь не оставит. Я бы тоже не оставил.

— Ты бы и не взял такого пса, — Олеся подпёрла щёку другой рукой.

— Взял бы, — буркнул я и подумал, что взял бы, и ещё как. — Просто у меня уже есть леопард, который спит на моей подушке.

Олеся посмотрела в сторону комнаты и спорить не стала.

— А Смолина, — сказала она. — Она с ума сошла, что ли? Ты ей спать велел.

— Велел, — я отложил ребро. — Она забыла, что дежурит. Я тоже забыл. Клиника час стояла пустая, и никто не заметил, ни она, ни я. Хорошо, что вспомнила.

— И ты её оставил, — Олеся смотрела на меня.

— Она не спросила. Она поставила меня перед фактом и села за третий билет. Мне надо было её оттуда вытаскивать силой, а сил у меня к тому моменту хватало только на ключи.

Олеся кивнула, как будто ответ её устроил, и налила мне чаю. Я допивал первую кружку, когда она сказала, глядя в свою:

— А у меня тоже новости. Хорошие.

— Валерия? — насторожился я.

— Нет, — она отмахнулась. — Марина. Ты знаешь, что про наше кафе слух пошёл? По району. Сегодня две женщины с Литейного пришли, специально, им кто-то сказал, что у Марины можно с котом посидеть. С котом, Миш. Они с котом в переноске приехали на трамвае, чтобы посидеть с ним в кафе. И взяли по два кофе и по пирожному, просидели полтора часа, кот сидел на стуле.

— И как Марина? — я отодвинул пустую тарелку.

Она рассказывала это, подавшись вперёд, и водила пальцем по столу, показывая, где стояла переноска, где сидел кот и две женщины с Литейного пили кофе. Такой я её видел редко, чаще она рассказывала о работе с усталой усмешкой, отработав двенадцать часов на ногах. Сейчас усталости в ней не было совсем.

— Марина сегодня кассу считала три раза, — Олеся заулыбалась. — Стоит у аппарата и считает. Потом ко мне подошла и говорит: «Олеся, а если мы ещё два столика поставим, где ты стулья возьмёшь?» Я говорю, найду. Она говорит, найди. Миш, это Марина сказала. «Найди». Она мне месяц назад про стулья говорила, что я ей мебель порчу.

— Это хорошо, — сказал я, и это действительно было хорошо, лучше рёбрышек. — Это очень хорошо, Олесь. Значит, работает и ты была права про зверей за столиками, а Марина нет.

— Я знаю, что была права, — Олеся задрала подбородок.

— Я тоже знаю. Я просто говорю это вслух, чтобы ты услышала.

Она посмотрела на меня через стол и ничего не ответила, только подвинула мне тарелку с хлебом, хотя я не просил.

Потом она спросила про пятницу. Я сказал, что перенесли, Серебряников звонил в обед, комиссия та же и место то же, только не четырнадцатого октября, а послезавтра в десять. Олеся положила ложку.

— Послезавтра, — повторила она. — А ты мне когда собирался сказать?

— Сейчас. Вот, говорю.

— Миш, — она подняла брови.

— Я узнал в обед, — я поднял ладони. — После этого был кролик, потом Кувалда с Саней, Денисов из Бродов, билеты и потом Пухлежуй. Ты первая, кому я это говорю не по работе.

Она смотрела на меня ещё какое-то время, потом вздохнула.

— Ты готов? — она собрала со стола тарелки.

— Смолина считает, что на третьем билете я плаваю, на границе применимости. Сегодня она меня по нему уже прогнала, я четыре раза ошибся и один раз ответил. Завтра после обеда прогонит ещё раз, и пятый следом.

— Значит, готов, — заключила Олеся.

— Иди спать. Я посуду сама.

Я пошёл в комнату. Шторм лежал на диване во всю длину, на моей подушке, и когда я подошёл, открыл один глаз.

— Подвинься, — попросил я.

Леопард закрыл глаз. Я сел на свободный край, тридцать сантиметров у подлокотника, и попытался сдвинуть его за заднюю лапу. Под ладонью коротко треснуло, и меня дёрнуло до локтя, несильно, для порядка. Шторм не сдвинулся ни на сантиметр.

— Понял, — согласился я с лапой.

Из кухни пришла Олеся с полотенцем через плечо, посмотрела на нас обоих и без единого слова взяла Шторма под грудь и переложила на другой край дивана. Искры под её руками не было. Леопард позволил себя переложить и тут же устроил голову у неё на колене.

— Ложись, — сказала она мне. — Я ещё посижу.

Я лёг и засыпал, глядя на её колено с головой леопарда и на кухонный свет из коридора. Последнее, о чём я успел подумать, был Кувалда, в двух кварталах отсюда он сейчас, наверное, тоже лежит на диване в углу и слушает квартиру.

Денисов проснулся от крика под окном.

Кричали двое, один басом, другой выше, оба на улице, потому что окно в комнате наверху выходило на ворота. Он сел на кровати и посмотрел на телефон. Без десяти семь. Будильник на ночной замер он поставил на четыре, встал, сходил в ельник с фонарём и записал тридцать восемь и один, и после этого крепко спал, пока не начали кричать. За окном было серо, туман над покосом ещё не разошёлся.

Кричали не в доме. Денисов натянул свитер, сунул ноги в ботинки, не зашнуровывая, и вышел на крыльцо.

У ворот усадьбы стояли машины. Он насчитал пять высоких тёмных джипов с забрызганными до стёкол бортами, брошенных как попало, один поперёк дороги, два на траве. Из машин вылезли люди, человек десять, и теперь толпились у первой, а перед ними, спиной к воротам, стоял Матвей в своей брезентовой куртке, без ружья, с руками в карманах.

— Я вам в пятый раз говорю, — сказал Матвей, и Денисов услышал, что говорит он негромко, но так, что слышно до крыльца. — Лес закрыт. Карантин.

— А я тебе последний раз повторяю, — старший из приехавших, широкий, в короткой куртке, стоял ближе всех и говорил громче всех, — что плевал я на твоё закрытие. Мы тут двадцать лет ездим. Через ваш лес, до избы, каждую осень. Кто ты такой, чтобы мне дорогу закрывать?

— Егерь, — Матвей не вынул рук из карманов.

Денисов переступил с ноги на ногу, и шнурки на ботинках хлестнули по ступеньке. Никто не обернулся. Все смотрели на Матвея, а Матвей смотрел на старшего.

— Егерь, — повторил тот и оглянулся на своих, и те засмеялись, не все, но большинство. — Ты слышал, Валя? Егерь. Позови хозяина, егерь. С хозяином я поговорю.

— Хозяина нет, — сказал он.

— Так позвони ему, — старший ткнул пальцем в сторону дома.

— Позвоню, — согласился Матвей и не двинулся.

Старший подошёл на шаг. Денисов с крыльца видел его красное лицо и видел, что тот смотрит на Матвея сверху вниз, хотя ростом они были почти одинаковые.

— Слушай меня, — старший понизил голос. — У тебя на дороге за деревней стоит шлагбаум и два мужика с ружьями. Мужиков я знаю, они местные, они мне ничего не сделают. Шлагбаум я тоже знаю, он из жерди. Я сейчас сяду в машину, доеду до этого шлагбаума и поеду дальше. Если твои мужики не поднимут, я его протараню. Мне не жалко бампера, у меня их пять. Понял?

— Понял, — кивнул Матвей.

— Что понял?

— Что вы поедете, — Матвей вынул одну руку из кармана и посмотрел на часы. — Езжайте. Я пока позвоню.

Он повернулся и пошёл от ворот к крыльцу, к правым перилам, где ловила связь, Денисов знал это место, потому что сам оттуда звонил Михаилу Алексеевичу. Люди у джипов остались стоять. Старший что-то сказал им, и они начали рассаживаться по машинам, но не все, трое остались у первой, курили.

Денисов спустился на две ступеньки и оказался рядом с Матвеем. Егерь уже держал телефон у уха и ждал ответа, и, судя по лицу, не дожидался.

— Матвей, — сказал Денисов. — Что случилось? Кто это?

Матвей опустил телефон, посмотрел на экран и набрал снова.

— Ричард уехал, — проговорил он тихо, глядя в телефон. — Вчера вечером. По делам. Куда, на сколько, мне не докладывают, он человек важный, куда хочет, туда и едет. А эти, — он кивнул на ворота, не оборачиваясь, — из райцентра. Держат рынок, торговые ряды, автобазу, всё, что там можно держать. Осенью ездят к себе на охоту, изба у них за нашим лесом, колея через наш ельник, другой нет, вокруг болото. Двадцать лет ездят, Ричард им не мешал, ему было всё равно.

— А сейчас?

— А сейчас карантин, — Матвей снова поднял телефон к уху. — Вы им про мор объясните, они вас слушать не станут. Им не надо. Им надо проехать.

В телефоне, судя по всему, снова не ответили. Матвей набрал третий раз.

— Они действительно протаранят? — спросил Денисов.

— Протаранят, — Матвей сплюнул в сторону. — Жердь. Мужиков я предупрежу, чтоб не лезли, они и не полезут. А потом эти поедут через ельник к избе. Через ручей, там брод, мимо холма.

Денисов посмотрел на ворота. Три человека у первой машины курили и смотрели на них.

— Мимо Коповника, — выговорил он.

— Мимо него, — Матвей кивнул.

— Матвей, там нельзя. Михаил Алексеевич сказал, к нему никого. Косить нельзя, копать и жечь тоже. Пять машин мимо него по просеке нельзя тем более, я не знаю, что он сделает, если его напугать, он четыре тонны.

— Знаю, — Матвей опустил телефон. — Вы не бойтесь. Сейчас разрулим.

В телефоне щёлкнуло, и Денисов услышал, как Матвей говорит в трубку совсем другим голосом, коротко, без «вы», «Это Матвей. Ричарда мне найди, срочно», и отходит на дальний край крыльца, где его уже не было слышно.

Денисов остался стоять на утреннем холоде, в незашнурованных ботинках и свитере, и моргал. Со стороны ворот завёлся первый двигатель.

В клинику я пришёл без пяти восемь после шести часов сна, и мне казалось, что этого много. Смолина открыла мне сама, в том же халате поверх свитера, и по её лицу я не смог бы сказать, спала она ночью или нет.

— Ночь спокойная, — доложила она, пока я снимал куртку. — Пухлежуй съел то, что положено, и ничего лишнего, я проверила. В два часа он пришёл в ординаторскую и посмотрел на диван. Я на него посмотрела. Он ушёл.

— Это большое достижение, Екатерина Андреевна, — я повесил куртку на крючок.

— Я записала, — она отдала мне планшет, чтобы я расписался за смену. — Феликс в три часа потребовал сопроводительную. Я сказала, что утром. Он сказал, что комендант запомнит. Нюша спала. Паскаль тоже. Зов никого не поднял.

— Идите домой, — я расписался и вернул ей планшет.

— Иду, — она уже надевала пальто. — Посплю до обеда и приду. Часа в два, к трём. Третий билет, границы применимости, вы на нём плаваете, я вам вчера говорила. И пятый следом. Завтра экзамен, Михаил Алексеевич, и мне хочется, чтобы вы сдали так, как я написала в рекомендации, а не так, как отвечали вчера.

— Только за, — кивнул я. — Приходите к трём, в два я ещё принимаю.

Она кивнула и вышла.

Люба пришла ровно в восемь, и первым, что она увидела за стойкой, была мохнатая спина, Пухлежуй уже лежал на её месте и ждал.

— Ой, шо это, — сказала она с порога. — Та это ж Пухлежуй! Шо ты тут делаешь, толстый?

— Временно, Любовь Степановна, — я выглянул из кабинета. — Недели на две. Расскажу.

— Та он мне стул займёт, — Люба обошла стойку, посмотрела на Пухлежуя, он посмотрел на неё, она вздохнула и повесила сумку на крючок повыше. — Кормить его по расписанию, а то он опять на меня будет глядеть.

Саня пришёл в четверть девятого, с опозданием на пятнадцать минут и с таким же невыспавшимся лицом, как у меня. Куртка на нём была застёгнута через пуговицу. Пухлежуй, услышав его голос, вылетел из-за стойки, чуть не сбив Любе стул, и врезался с разгона ему в ноги. Саня присел, и следующие полминуты я наблюдал, как сосиска моет ему подбородок, а Саня терпит с закрытыми глазами и говорит «ну всё, ну всё, ну хватит, соскучился, да, я тоже».

Кувалда, подумал я, терпел ровно так же, только без «я тоже».

— Как он? — спросил я, когда Саня поднялся и вытер лицо рукавом.

— Мих, — Саня посмотрел на меня и вздохнул всей грудью. — У него реально стресс. Я не спал. Он тоже. Я лежал на диване, он со мной, в углу, где ты его видел, и слушал. Квартиру слушал. Машина проедет, он уши поднимает. Сосед за стеной кашлянет, он уши поднимает. Я в туалет встал в три часа, он встал и пошёл за мной и стоял под дверью. Потом к утру перелёг. К двери. Лёг у двери и так лежал, когда я уходил, носом в щель.

— Ел? — перебил я.

— Утром ел. Всё съел.

Аппетит у собаки после такой ночи говорил мне больше, чем всё, что Саня наговорил до этого. Пёс, который ест, справляется, а у двери носом в щель ложатся ждать хозяина.

— Значит, нормально.

— Мих, он один остался. На весь день. В чужой квартире, первый раз, после такой ночи. Я не знаю, как он там будет. Я на работе, а он там один, и никто его не покормит до вечера, никто с ним не поговорит.

— Он не разговаривает, — заметил я.

— Ну я с ним разговариваю, — Саня пожал плечами.

Я усмехнулся, потому что представил себе, как Кувалда проведёт этот день, и картина получалась ясная.

— Как он там будет, — протянул я. — Обыкновенно будет. Полежит у двери. Поймёт, что ты не идёшь, встанет и пойдёт по квартире. Найдёт твои тапки, съест. Найдёт, что там осталось от дивана после Пухлежуя, доест. Провод от зарядки, если ты его бросил на пол. Коробку от пиццы. Всё, что достанет, сгрызёт, стресс заест и ляжет довольный. Вечером придёшь, а дивана у тебя нет, зато пёс спокойный.

— Тапки-то ладно, — Саня почесал в затылке. — Не беда, новые куплю. Диван тоже, диван мне Пухля уже наполовину съел, я привык. Ты думаешь, он не будет выть?

— Он в яме молчал, когда его били. С чего ему выть.

— Ну да, — Саня подумал и, видимо, успокоился. — Он у меня молчаливый.

Пухлежуй, услышав, что говорят не о нём, отправился обратно за стойку, к Любе, и лёг у её стула. Он знал, откуда тут берётся еда, и знал расписание.

Ксюша влетела в половине девятого, с двумя пакетами, задела плечом стойку, поймала пакет, который начал сползать, и объявила, что она принесла всем пирожки, потому что завтра у Михаила Алексеевича экзамен и надо начинать есть за него уже сейчас. Пухлежуй из-за стойки хвостом выразил полное согласие.

Петрович пришёл последним, без слов кивнул всем от двери и направился к лаборатории, но я его остановил.

— Пять минут, — окликнул я. — Все ко мне. Планёрка.

Они собрались у стойки. Люба села на свой стул, отодвинув Пухлежуя ногой, и он переместился на полметра. Ксюша встала рядом с пакетами, Саня привалился к стене, а Петрович остался у двери лаборатории, засунув руки в карманы халата, и слушал оттуда. Феликс на своём посту в стационаре, судя по звуку, переступил на стеллаже ближе к двери.

Я посмотрел на них и понял, что говорить буду недолго, потому что говорить особо нечего.

— Значит так, бойцы, — я оглядел их. — День без Денисова, и какой день. Кролик, крыса, Кувалда, Смолина ночью, всё, что было. Я вчера вечером смотрел карты. Все четырнадцать. К ним у меня нет ни одного вопроса, ни к одной. Вы работаете хорошо. Вы работаете лучше, чем я просил. Сегодня опять тяжелый день, у нас полная запись, Смолина придёт только к трём, Денисов в лесу. Как всегда вы справитесь. Вы молодцы. Я вам это говорю, чтобы вы знали, но расслабляться я вам не велел.

Ксюша прижала пакеты к груди. Люба поправила очки. Саня сказал «ну» и не договорил.

— Завтра в десять я иду сдавать экзамен, — продолжил я. — Аттестация. Высшая категория, комиссия из трёх человек, два часа вопросов. Смолина считает, что я сдам, если перестану плавать на третьем билете, и я сегодня перестану. А это значит.

Я посмотрел на них по очереди. На Любу, Ксюшу с пирожками, на Петровича у двери и Саню у стены. Все четверо смотрели на меня и ждали.

— Что? — спросил Саня.

— Это значит, что совсем скоро мы станем официальной клиникой! И заживём совсем по-другому. Вот где будут настоящие интересные дела!

После планёрки день пошёл так, как я и расписал его в журнале, с той разницей, что пункты в журнале стояли в столбик, а в жизни они наползали друг на друга. В девять пришла первая запись, йорк с расчёсанным ухом, в четверть десятого вторая, хозяйка с двумя крысами в одной переноске и с вопросом, почему одна толстеет, а вторая нет.

Я взвесил обеих, посмотрел зубы у худой и прописал ей отдельную миску. Хозяйка рассчитывала на диагноз, получила совет и ушла недовольная. Третьей была кошка с абсцессом на лапе, и с ней я провозился до половины одиннадцатого.

Пухлежуй за это время освоил клинику. Ночью он проверил ординаторскую и диван, утром выбрал место у стула Любови Степановны, под столом, и оттуда доставал языком всех, кто подходил к стойке.

Йорка он облизал вместе с ухом, крыс не достал, хозяйка держала переноску на весу, кошку он облизать не успел, она оказалась быстрее. Люба терпела его под столом и вела учёт вслух.

— Утреннее кормление в восемь, по регламенту, миска номер два, — говорила она, глядя в тетрадь. — Дополнительное не положено. Шо ты мне тут ноги лижешь, я тебе не завтрак. Михаил Алексеевич, он у меня уже второй раз тапок пробует.

— Тапок не еда, Любовь Степановна, — я вышел из кабинета, вытирая руки. — Он это знает. Он проверяет границы.

— Та я ему проверю границы, — она подвинула ноги под стул и записала в тетрадь что-то ещё. — Ото ж зверь. Ксюша, забери у него мой тапок, он его под себя подгрёб.

Ксюша полезла под стол и, задев головой столешницу, уронила с неё стопку карточек, вылезла она обратно с тапком и с Пухлежуем, державшимся за тапок зубами. Ксюша держала зверя, Люба держала тетрадь, а карточки собирал я. Мне досталась половина карточек в правильном порядке и половина в обратном.

Саня появился в приёмной в перерыве между кошкой и следующей записью, с пакетом из аптеки, и сразу стал докладывать.

— Мих, — начал он, поставив пакет на стойку. — Я соседке позвонил, тёте Гале, чтобы она под дверью послушала. Говорит, тихо. Говорит, ни звука. Мих, а это хорошо или плохо, что тихо? Может, он там лежит и ждёт? Ты говорил, он тапки съест, а там тихо, тапки так тихо не едят.

— Лежит и ждёт, — согласился я, — ему сказали лежать, он лежит. Это боевой пёс, Саня, у него команда «ждать» стоит выше еды. До тапок он дойдёт к обеду, когда поймёт, что ты не идёшь. Плохо будет, если завоет, а он в яме молчал.

— Дверь целая, я спросил, тётя Галя сказала, — Саня помолчал. — Можно я в обед сбегаю? Полчаса. Туда и обратно, я на маршрутке, быстро. Просто посмотрю и назад.

Полчаса в обед означали час, маршрутка в обед ходит так, как ей хочется, а Саня не умеет «просто посмотреть». Я это знал, он тоже, мы оба сделали вид, что речь про полчаса.

— Иди, — разрешил я. — Полчаса. И вот ещё что, Шестаков. Сегодня ночью дежуришь ты.

— Я? — Саня выпрямился. — А Смолина?

— Смолина отдежурила ночь, сегодня она спит дома, и я не хочу это обсуждать. Ты дежуришь с Пухлежуем и с Феликсом, у тебя тут будет, с кем разговаривать. Кувалду покормишь вечером, вернёшься к десяти, ляжешь на диван. Феликс тебе расскажет, где что лежит, он с ночи всё выучил, — в шутку сказал я.

— Я и так знаю, где что лежит, — Саня насупился, забирая пакет. — Я тут дольше Феликса живу. И дежурил уже не раз. Ладно. Дежурю. Кувалда без меня ночь один, это ничего? У него вторая ночь всего.

— Он боевой пёс, — повторил я. — Ночь один в тёплой квартире с полной миской для него не испытание. Иди работай.

Про сопроводительную вспомнил Феликс, вспомнил он при всех, выбрав момент, в приёмной стояли Люба, Ксюша, Саня с пакетом и Петрович, зашедший за чистыми чашками.

Феликс сидел на своей жерди у окна и оттуда объявил, что комендатура с ночи ждёт документ на вновь прибывшую единицу личного состава — Пухлежуй, что документ был обещан дежурным врачом Смолиной со словом «утром», что утро уже наступило и что он, комендант, не может ставить на довольствие бумажную единицу, у которой нет бумаги.

— Ты его ночью на довольствие поставил без бумаги, — заметил я.

— Временно, — проскрипел Феликс. — Под честное слово руководства. Честное слово истекает в полдень. У меня в комендатуре не богадельня.

Люба посмотрела на него снизу вверх, так, как смотрела на всех, кто мешал ей вести тетрадь.

— Сова ты полярная, — проворчала она. — Какая тебе бумага, ты её читать будешь? Ты ж её лапой не удержишь.

— Я её положу под себя и буду на ней сидеть, — Феликс повернул к ней голову. — Так делают со всеми важными документами.

Спорить с комендантом при личном составе было дольше, чем написать, я взял с полки бланк клиники. Написал в шапке «Сопроводительная», ниже, «Пухлежуй, зверь Шестакова А., временное содержание в клинике сроком до двух недель, кормление по регламенту Л. С., место у стойки», поставил дату и подпись. Петрович, стоявший с чашками у двери, посмотрел, как я пишу, и ничего не сказал, а Ксюша спросила, надо ли ставить печать.

— Печать, — согласился Феликс. — Без печати это записка.

Печать я поставил. Бланк Ксюша положила на подоконник под жердь, и Феликс спланировал вниз, потоптался по бумаге, развернул её лапой и уселся. Пухлежуй под столом высунул голову, посмотрел на всё это и снова лёг.

В обед, до Смолиной, позвонил Денисов. Я сидел в ординаторской с чаем и с раскрытым третьим билетом, который я не читал, а держал перед собой, чтобы иметь право ни с кем не разговаривать. Телефон завибрировал на столе, я увидел имя и сразу взял.

— Михаил Алексеевич, докладываю, — Денисов говорил быстро. — Утром, в семь, к воротам приезжали пять джипов. Из райцентра. Они ездят сюда на охоту, к избе за лесом, там останавливаются и охотятся. Старший требовал проезд, Матвей сказал, что карантин и хозяина нет, старший сказал, что доедет до шлагбаума и протаранит его, потому что жердь. Дорога к избе одна, Матвей говорит, через ельник и через брод у холма, другой нет, кругом болото. Они поехали. Матвей сел в пикап и поехал за ними.

— И? — спросил я.

— Он вернулся через час. Сказал, что поговорил с ним у жерди. Сказал им, что карантин объявлен надзором, завтра приедет комиссия и кто проедет через шлагбаум, тому штраф и изъятие оружия. Они постояли и уехали. Матвей говорит, что они ему не поверили, они посмотрели на двух мужиков с ружьями и решили не связываться. Он так и сказал, «сегодня они посмотрели, а завтра посмотрят внимательнее».

— А Ричард что? — спросил я.

— Уехал вчера вечером, по делам, Матвею не доложился. Он звонит в контору, ему обещают перезвонить. Пока не перезвонили, — Денисов помолчал. — Михаил Алексеевич, я не знаю, что мне делать. Я поэтому и звоню.

Я отставил чай. Поставить себя на его место было нетрудно, он врач, он второй день живёт в чужом доме с чужим егерем и с четырьмя тоннами ферала за ельником, а хозяина нет дома.

— Что ты хочешь от меня, Кирилл? — спросил я. — Спрашиваю по делу, подумай и ответь.

— Я не знаю, — признал он после паузы. — Наверное, чтобы вы знали.

— Теперь знаю. Смотри, что я могу. Бросить приём, взять такси до вокзала, на электричке и на автобусе доехать к вечеру и грозно посмотреть на десяток мужиков из райцентра, которых там уже не будет, потому что они уехали. Матвей на них уже посмотрел, и даже не электричке не покатался. Ещё я могу позвонить Гольдману, и Гольдман спросит, чего я от него хочу, а я не смогу сформулировать. Согласен?

— Согласен, — тихо отозвался Денисов.

Я придвинул к себе третий билет и перевернул его текстом вниз, чтобы не мешал думать.

— Тогда так. Ты держишься холма. К жерди не лезешь, к охотникам не подходишь, ты там врач, охраны из тебя не выйдет. Замеры по графику. Если у холма что-то меняется, звонишь мне, в любое время, я возьму. Матвею напоминаешь про Ричарда каждый час, пусть звонит в контору, пока ему не надоест или пока не найдут. Всё.

— Всё, — повторил он, и в трубке зашуршала бумага, он записывал. — Понял. Михаил Алексеевич, а у вас завтра…

— У меня завтра сдача билетов в десять, — я посмотрел на третий билет. — Поэтому сегодня я делаю вид, что учу.

Он попрощался, я положил телефон и первым делом подумал про пятницу, и мне это не понравилось. Джипы уехали, Ричарда искали, а пятница никуда не уезжала.

Смолина пришла без десяти три, в пальто, с планшетом под мышкой, поспавшая ровно пять часов и считавшая, что этого достаточно. Она сняла пальто, повесила на крючок, и первое, что спросила, ещё стоя в дверях ординаторской, было не про билеты.

— Михаил Алексеевич, а как там дела в Бродах?

Я даже не удивился что ёё это так беспокоит

— Пять джипов из райцентра хотели проехать к избе за лесом, Матвей их развернул у шлагбаума. Ричард уехал, его ищут. Денисов на холме, — я показал ей на стул. — Всё, что я знаю, я вам сказал.

— Развернул чем? — спросила она.

— Словами про надзор и штрафы. Они не поверили, но уехали.

— Значит, вернутся, — она села, положила планшет и открыла его на третьем билете. — Ладно. Это не ваша задача на сегодня. Ваша задача на сегодня вот. Начинайте с определения.

Дальше было три часа, из которых я помню не все. Третий билет она прогнала со мной четыре раза, с начала и до конца, и после каждого раза говорила, где я поплыл. В первый раз я поплыл на границе применимости, там же, где вчера, на том месте, где надо было сказать, при каком числе стволов метод перестаёт работать и почему.

Во второй раз я это место прошёл и поплыл на следующем, на давлении в контуре после разрыва. В третий раз я прошёл оба и споткнулся на цифре, которую сам же и вывел на живой гидре, а тут забыл. Смолина ставила в планшете короткую пометку и говорила: «Ещё раз. С определения».

На четвёртом прогоне я ответил. Ответил так, как отвечал бы Дронову, глядя ему в лицо, метод разрыва сети на автономные контуры работает на трёхствольных и четырёхствольных сетях, на двуствольных он бессмыслен, потому что там и разрывать нечего, на пятиствольных и выше он опасен, потому что при одновременном пережатии всех стволов выше развилки давление в контурах не успевает выровняться, и Ядро сбрасывает ритм. Это и есть граница. Рекомендация учебника при трёхствольной сети ведёт к гибели пациента, потому что учебник велит держать общий контур, а он при мигрирующем осколке и есть путь осколка к Ядру.

Смолина дослушала до конца, поставила пометку и подняла глаза.

— Вот так, — заключила она. — Если завтра ответите как сейчас, сдадите. Он спросит про границу первым, Михаил Алексеевич, я вам это говорила и повторю. Он умный. Он не будет вас ловить на мелочах, он вам даст говорить, а потом задаст один вопрос про то место, где вы вчера четыре раза упали.

— И я отвечу как сейчас.

— Пятый билет, — она перелистнула планшет. — Два прогона, и я вас отпускаю.

Пятый билет я сдал ей с первого раза и для порядка повторил ещё раз. Пятый был про послеоперационное ведение при надрыве оболочки, тут мне не надо было вспоминать, у меня в руках прошло столько оболочек, что я мог отвечать во сне. Смолина это видела и на втором прогоне слушала вполуха, глядя в окно.

В шесть она закрыла планшет и сказала, что домой, спать, завтра к десяти она в клинике и если я позвоню ей после экзамена, она возьмёт трубку в любом месте. Я проводил её до двери.

Вечером Саня вернулся от Кувалды с докладом, который я выслушал в дверях, поел, лежит, дверь целая, тётя Галя передаёт привет. Саня остался на ночь с Пухлежуем и с Феликсом, а я закрыл журнал на сегодняшнем дне, взял куртку и уехал домой.

Олеся была дома раньше меня, в квартире пахло жареным луком, а это означало, что ужин уже состоялся без моего участия и меня ждёт его вторая часть. Шторм лежал на диване, на моей половине, вытянувшись во всю длину, и на звук ключа поднял голову ровно настолько, чтобы убедиться, что это я, а не кто-то, ради кого стоило бы встать.

— Раздевайся и садись, — Олеся выглянула из кухни. — Я тебе оставила. Как билеты?

— Третий сдал с четвёртого раза, пятый с первого, — я повесил куртку и снял ботинки, — Смолина сказала, что если завтра как сегодня, то сдам. Она это сказала без гарантии.

— Она тебе гарантию и не даст. Она врач, — Олеся поставила передо мной тарелку. — Ешь. У меня тоже день был. Марина сегодня столы считала.

— Столы? — я поднял голову от тарелки.

— Да. Утром пришли две женщины, те же, с Литейного, со своим котом в переноске, и привели третью. Сели, заказали чай, кота посадили на стул, и он там сидел два часа, а они пили чай и гладили его по очереди. Потом пришла ещё одна, с книжкой, и спросила, можно ли ей тоже с котом. Марина после этого ходила по залу и считала, сколько столов войдёт, если убрать витрину с пирожными.

Я подцепил вилкой ещё картошки.

— Витрину убирать нельзя, — возразил я с набитым ртом. — Витрина кормит, а чужие коты только заманивают. Заманили, дальше пусть работает витрина.

— Я ей то же самое сказала. Она сказала, что витрину можно сдвинуть, — Олеся села напротив и подпёрла щёку. — Миш, у неё глаза горят. Я её такой не видела с открытия. Она всерьёз думает завести своего кота, чтобы сидел в зале.

— Своего кота она не потянет. Он означает миску, лоток, прививки и войну с греленями за подсобку. Пусть посчитает для начала, сколько чаю выпивают три женщины за два часа и окупает ли это одного чужого кота. Я ей завтра посчитаю, если сдам. Если не сдам, посчитаю послезавтра, у меня будет много свободного времени.

Олеся посмотрела на меня так, как смотрела, когда я говорил лишнее, и ничего не сказала. Я доел, отодвинул тарелку и тогда уже рассказал ей про Броды, за едой рассказывать не хотелось. Я рассказал про пять джипов и избу за лесом, куда они ездят охотиться, про старшего, обещавшего протаранить жердь, и Матвея, догнавшего их на пикапе и напугавшего надзором. Про Ричарда я сказал в конце, что он уехал по делам и что его ищут.

— А грелени как? — спросил я спустя несколько секунд, доев всё подчистую.

— Они нормально, но у них не сидели. Рогалик несколько раз проверял их, но каждый раз уходил. Кстати, а Кирилл? — она обернулась от раковины.

— Кирилл на холме. Меряет температуру мха и считает сквозняки. У меня завтра в десять три человека высшей категории и один Дронов, и если я туда не приду, то в Броды я потом смогу ездить только как турист. Денисов справится. Он справляется лучше, чем сам про себя думает, это его главная проблема.

Она кивнула и начала убирать со стола. Я понял, что она думала так же и хотела услышать это от меня. Шторм на диване перевернулся на другой бок, занял ещё сантиметров десять и положил голову на подушку, на которую я обычно кладу свою.

Я подошёл и попробовал его подвинуть. Он не подвинулся. Я попробовал второй раз, взявшись под грудь, и получил в ладонь короткий сухой разряд, от которого руку свело до локтя.

— Шторм, — процедил я, тряся рукой. — Это мой диван. Я за него платил.

Леопард открыл один глаз, посмотрел на меня и не пошевелился. Олеся подошла сзади, наклонилась и положила на него ладонь, под её рукой искры не было, он только повёл ухом и подвинулся, освободив мне край. Я сел, Олеся устроилась на подлокотнике, и мы посидели так втроём вокруг леопарда, занимавшего середину, это было лучшее, что случилось со мной за день.

Перед сном я перевёл телефон на вибрацию, проверил, что звук выключен, и положил его рядом с подушкой, экраном вверх. Завтра до двух часов дня меня ни для кого не было, кроме комиссии, и я сказал это себе вслух, чтобы запомнить.

— Ты с кем разговариваешь? — спросила Олеся из темноты.

— С собой. Провожу инструктаж.

— Спи, Миш. Ты сдашь.

Я уже почти спал и не ответил, и последнее, что я слышал, был Шторм, который спрыгнул с дивана и прошёл по коридору к двери проверить, всё ли заперто.

Утренний замер Денисов сделал в семь, как полагалось, дошёл до холма за полчаса по знакомой тропе, записал тридцать восемь и одну и вернулся к девяти завтракать. Второй замер стоял в графике на одиннадцать. В половине десятого он вышел на крыльцо с кружкой чая, с двумя термометрами в кармане куртки и с блокнотом за пазухой, чтобы не мялся, и увидел, что Матвей уже там.

Егерь стоял у правых перил, там, где ловила связь, с телефоном в руке и смотрел мимо него, на ворота. Штормовка на нём была та же, что вчера, и Денисов подумал, что он в ней и спал.

— Доброе утро, — поздоровался Денисов.

— Утро, — Матвей не обернулся. — Вы к холму?

— К одиннадцати. Вы дозвонились?

— Дозвонился, — Матвей сунул телефон в карман штормовки и повернулся. — Вчера ещё, в одиннадцатом часу вечера. В контору. Там девушка, она долго не хотела говорить, я ей сказал, что из Бродов, от Ричарда, срочно. Она сказала, что он за границей. Улетел вчера, по срочному делу, вернётся в понедельник. Я сказал, что тут люди с ружьями хотят ехать через карантин. Она сказала, что передаст.

— И?

— И через полчаса перезвонила. Сказала, Ричард велел передать, сами. Так и сказала, одно слово, — Матвей посмотрел на Денисова, потом на ворота. — Он занятой человек. У него дела. Я не в обиде, знаю, какие у него дела.

Денисов спустился на одну ступеньку и остановился. Он не знал, что говорят в таких случаях.

— Значит, мы одни, — выговорил он.

— Да. Мужики у жерди, двое, Пашка и Витя, они там с семи утра, я им сказал стоять. Стоять они будут. Кирилл Андреевич, я вам вчера рассказал, что им у жерди наговорил, про надзор и комиссию. Одного я вам не сказал, — Матвей сплюнул с крыльца в сторону, мимо ступеньки. — Старший на меня посмотрел, потом на Пашку с ружьём, и на Витю. Пашка ружьё держал как лопату. Витя вообще смотрел на землю. Старший всё это посмотрел и сказал, «Ладно, егерь. Сегодня не поедем». Сегодня, понимаете? Он это слово вперёд поставил, я его услышал. Они развернулись и уехали, а я стоял и думал, что он мне сказал.

— Он сказал, что приедут завтра.

— Он сказал, что они всё увидели, — Матвей взялся за перила. — И стрелять никто не будет, комиссии никакой нет, потому что комиссии так не объявляют, за день. Вчера они посмотрели, а сегодня они приедут и уже будут знать. И что я им сегодня скажу? То же самое? Они мне в лицо рассмеются и поедут. А Пашка с Витей отойдут в сторону, потому что я им так велел, и правильно сделал, за жердь под колёса никто не ляжет.

Он говорил это ровным голосом, глядя на ворота, и Денисов видел, как у него ходит челюсть между фразами. Егерь, который лес знал лучше хозяина, стоял на крыльце и не знал, что делать с пятью машинами, Денисову было странно и неловко это видеть, потому что позавчера этот человек показывал ему брод и объяснял, где ступать, а он сам ничего не умел.

— Может быть, позвонить Михаилу Алексеевичу? — предложил он. — Он что-нибудь придумает. Он всегда что-нибудь придумывает.

— У него сегодня экзамен, — Матвей покачал головой. — Вы сами вчера говорили. Я это дело сам разгребу, как сумею. А вы идите к своему холму и делайте, что вам велено. Замеры ваши.

— Я к холму, — согласился Денисов. — Сейчас и пойду, не буду ждать одиннадцати. Если они поедут через ельник, они поедут мимо него, и я хочу быть там.

— Только под колёса тоже не лезьте, — Матвей впервые за утро посмотрел прямо на него.

Денисов поставил кружку на перила, кивнул и спустился во двор. До ворот было шагов тридцать, до калитки в сторону ручья столько же, он успел пройти половину, когда услышал звук.

Звук пришёл со стороны дороги за деревней и был не похож ни на что, что Денисов слышал в Бродах за эти дни. Джипы вчера ревели глухо, этот рёв терялся за домами. Этот был выше, злее и шёл сразу от нескольких моторов, которые заводились один за другим и не собирались глохнуть. Он нарастал и бил по ушам даже отсюда, через деревню и через поле. Денисов остановился посреди двора, не решив ещё, куда идти.

В ЦФГ я приехал без двадцати десять, с паспортом в кармане и с ощущением, что паспорт мне сегодня понадобится больше, чем голова. На входе меня ждал пропуск, белый с синей полосой, тот же, что в прошлый раз, охранник посмотрел на него, на меня и махнул рукой в сторону лифтов, ничего не спросив.

Учебное крыло было в стороне от отделений, по дороге туда мне не встретился ни один человек в халате, только уборщица с тележкой, которая подвинулась к стене, давая пройти.

Аудитория оказалась за стеклом. Целая стена коридора была стеклянной, от пола до потолка, и через неё было видно всё, что происходило внутри, длинный стол с четырьмя стульями и доска у стены, а за спинами сидящих окно. За столом сидели трое. Дронов сидел не с ними. Его стул стоял сбоку, у торца стола, отдельно, и перед ним лежала стопка листов.

У меня была минута, я остановился в коридоре посмотреть, смотреть на людей до того, как они начнут с тобой разговаривать, полезно. Трое за столом были мне незнакомы. Тот, что сидел в центре, лет шестидесяти, с седой щёткой волос и в очках, листал бумаги и что-то в них подчёркивал, у него на руке был браслет серии «Платина», такой стоил как половина моего эфирографа. Левый был моложе, лет сорока пяти, сухой, с прямой спиной и с руками хирурга, он их держал на столе перед собой ладонями вниз, как держат на операции, когда ждут инструмент. Правый был самый старший, лет под семьдесят, грузный. Перед ним на столе лежал учебник. Обложку я узнал с расстояния в пять метров через стекло, по этому учебнику я учился в прошлой жизни и в этой держал его в руках на кафедре, когда доказывал Денисову, что четыреста двенадцатая страница устарела.

Дронов сидел прямо, не касаясь спинки стула, и смотрел перед собой, на пустой стул с моей стороны стола. Он ничего не листал. У него было то же лицо, что в первый раз в кабинете, до гидры и конверта, ровное, готовое к двум часам скучной работы, которую он собирался сделать хорошо.

Дверь была открыта, я вошёл.

— Покровский, — сказал Дронов, не вставая. — Садитесь.

— Здравствуйте, — я кивнул всем четверым и сел.

Стул был жёсткий, стол широкий, до противоположного края я бы не дотянулся рукой. Человек в центре представился, назвав фамилию и категорию, но фамилии я не запомнил, в этот момент я вынимал телефон из кармана.

Я положил его на стол, перед собой, экраном вверх, и сказал, обращаясь к центру стола, что звук выключен и телефон будет лежать здесь, на виду, чтобы ни у кого не было вопросов. Центральный посмотрел на телефон, на Дронова. Дронов посмотрел на телефон и ничего не сказал.

— Аттестация на высшую категорию, экстерном, — центральный ровно положил бумаги. — Порядок вам известен. Пять билетов, вопросы комиссии, по завершении совещание пройдет без вас. Первый билет задаёт экзаменатор.

Дронов взял верхний лист из своей стопки и, не глядя в него, назвал тему. Первый билет был про дифференциальную диагностику нестабильности Ядра при сохранной энергии, это был билет, не из лёгких, тот, что можно завалить, если начать не с того конца.

Я начал с определения, и пошёл по порядку, чем нестабильность при сохранной энергии отличается от нестабильности при падающей, какие причины надо исключить первыми. Про браслет я сказал отдельно, что он даёт и чего он не даёт, закончил тем, на каком шаге нужен эфирограф, а на каком можно обойтись руками.

Говорил я минут восемь. Дронов слушал, глядя мне в лицо, и ни разу ничего не записал. Центральный записывал. Левый держал руки на столе. Правый, с учебником, дождался, пока я договорю, открыл учебник на закладке и задал вопрос про порядок исключения причин, почему я поставил токсическую на второе место, если авторы рекомендуют на первое.

— Потому что токсическую видно по крови за десять минут, а травматическую надо полчаса искать руками, — ответил я. — Если начать с токсической и она подтвердится, полчаса сэкономлены. Если начать с травматической и не найти, токсическую всё равно придётся исключать, и в любом случае вы потратите десять минут. Логика у авторов верная, а порядок у них из времён, когда анализа крови на эфирные метаболиты ещё не было.

Правый посмотрел на страницу и на Дронова, и я понял, что этот учебник он знает лучше меня и порядок в нём, скорее всего, писал он сам. Дронов не шевельнулся.

— Принято, — сказал центральный и поставил в своём листе какую-то отметку. — Следующий билет.

Дронов взял из стопки лист, и в этот момент телефон передо мной завибрировал. На экране, повёрнутом ко мне, стояло имя. Денисов.

Я посмотрел на экран и не взял. Телефон дрожал секунд десять, потом затих. Дронов смотрел на телефон, потом поднял глаза на меня и ничего не сказал, по его лицу было невозможно понять, видел он имя или нет.

Матвей сорвался с крыльца раньше, чем Денисов успел обернуться. Пробежав двор наискосок к забору со стороны дороги, он в два шага взлетел на железную бочку под водостоком и выглянул поверх досок. Денисов видел его спину, штормовку, натянувшуюся на плечах, и то, как он замер.

— Квадрики, — выдавил Матвей, не оборачиваясь, и голос у него сел. — С прицепов скатили. Гады. Четыре штуки. Джипы у жерди стоят, а эти уже вон, по обочине.

Он спрыгнул с бочки, лицо у него было красное и злое.

— Ща я им устрою, — Матвей уже шёл к пикапу, на ходу доставая ключи. — Кирилл Андреевич, к холму. К холму, я сказал, и там стойте. Охраняйте нашего великана.

Пикап завёлся со второго раза и, вылетев за ворота задним ходом, развернулся на дороге, задев кузовом куст. Он ушёл в сторону деревни, его мотор на какое то время перекрыл рёв квадроциклов, а потом рёв вернулся, ближе.

Денисов побежал той же дорогой, которой ходил на замеры, через калитку, вниз к ручью, по камням, где Матвей показывал ему, куда ступать. На камнях он поскользнулся, влетел одной ногой в воду по щиколотку и дальше бежал с полным ботинком, не чувствуя холода.

За ручьём дорога шла вверх, через ельник, по тропе, которую он выучил наизусть. Он бежал по ней, задевая плечами ветки, и считал про себя не шаги, а минуты. Шагом сюда было полчаса, окольными путями. Бегом и напрямик он не пробовал.

Рёв шёл где-то справа, за ельником, со стороны дороги, и то приближался, то отставал. Денисов не разбирался в квадроциклах, но по звуку понимал, что их несколько и идут они гуськом. Человек, сидящий на таком, ничего вокруг не слышит, кроме собственного мотора. Думать о чём-то на бегу было легче, чем считать минуты, и хуже всего было думать о людях, оглохших от собственного мотора.

Ельник кончился, тропа вышла на покос, Денисов остановился, чтобы вдохнуть, и в этот момент увидел холм.

Он видел его каждое утро с одного и того же места, и знал каждый его склон. Длинный холм лежал за покосом, покрытый кипреем, с ельником за спиной и с ручьём справа, по утрам над ним стоял пар от тёплого мха. Пар был и сейчас, в десять. Но склон со стороны ельника, тот, что был ближе к Денисову и к рёву, был не такой, как вчера.

Он был выше.

Денисов сделал несколько шагов через покос и снова остановился, когда понял, что видит. Склон отходил от земли. Дёрн на нём шёл пластами, трава ложилась, и из-под неё выступало то твёрдое под сеном, по чему Михаил Алексеевич в первый день стучал костяшками.

Рука. Локоть был уже на весу, сантиметров на тридцать над покосом, и поднимался, вместе с ним поднимался весь склон, так медленно, что глазом движение не ловилось, а только сравнением, где был локоть минуту назад и где он теперь.

Широкая и круглая голова холма, поросшая той же травой, чуть повернулась в сторону ельника, откуда шёл рёв, насколько позволяла.

Денисов стоял посреди покоса с термометрами в кармане и понимал, что сейчас на его глазах происходит именно то, о чём его предупреждали, остановить это он не может. Михаил Алексеевич сказал, к нему никого, косить и копать нельзя, а шуметь тем более. Три дня они не шумели. Четыре квадроцикла шумели сейчас за ельником так, что было слышно в деревне.

Посреди покоса телефон не ловил, он это проверял ещё в первый день. Он развернулся и побежал к ручью, к той ёлке на берегу, у которой ловила связь. До ёлки было шагов сто. Денисов пробежал, встал под ветками, поднял телефон и увидел одну палочку, которая то появлялась, то гасла.

Он набрал Михаила Алексеевича, насчитал пять длинных гудков, потом пошли короткие. Сброс.

Он набрал ещё раз, прижав телефон к уху так, что стало больно, и смотрел через плечо на холм, на локоть, поднявшийся ещё выше, так, что под ним теперь лежала тень. Длинные гудки. Сброс.

Он набрал третий раз.

Телефон завибрировал второй раз. Два звонка подряд, без паузы, от Денисова, знавшего, что у меня экзамен, и вчера сказавшего «понял» на слова «звони при любом движении». Денисов не звонил бы три раза подряд из-за температуры мха.

Я дождался, пока Дронов положит второй лист на стол, и поднял руку, когда хотят вставить слово.

— Прошу прощения, — начал я, обращаясь к центру стола. — Мне нужно выйти. В туалет. Я рассчитывал успеть до начала и не успел, а теперь терпеть уже не могу. Я отпрашиваюсь между билетами, а не во время ответа, чтобы ни у кого не было мысли, что я иду за подсказкой. Мы взрослые люди и понимаем, что сдавать надо с ясной головой, а не с полным мочевым пузырём. Пять минут.

Центральный посмотрел на меня поверх очков, потом на Дронова. Левый в лице не изменился. Правый, с учебником, хмыкнул в кулак, и я решил считать это разрешением. Дронов коротко кивнул.

— Пять минут, — повторил он.

Туалет был в конце коридора, за поворотом, я дошёл до него быстрым шагом, закрылся на защёлку в кабинке и набрал Денисова. Он взял до первого гудка.

— Михаил Алексеевич, — голос был сбивчивый, он говорил вполголоса, почти шёпотом. — Простите. Я три раза звонил. Но тут такое.

— Говори по порядку, — я прислонился спиной к стенке кабинки. — Быстро и по порядку, как про замеры.

Он сказал по порядку. Джипы с прицепами у жерди, с прицепов скатили квадроциклы, Матвей уехал на пикапе к дороге и велел ему идти к холму. Он побежал к холму. Квадроциклы идут за ельником, вдоль, их слышно, но не видно. Он у ручья, у ёлки, потому что на покосе связи нет. Он видит холм.

— Он поднимается, — выдохнул Денисов. — Локоть. Со стороны ельника. Он уже на весу, под ним тень. Медленно, очень медленно, но он поднимается, Михаил Алексеевич, я смотрел минуту, и он поднялся ещё. И голова повернулась. В сторону, где эти.

Я закрыл глаза, так лучше видно то, чего не видишь. Я видел холм за ельником и покос перед ним, четыре тонны, лежавшие три месяца без движения, с гаснущим Ядром, которому мы дали три дня покоя и одну надежду на анализы. Вдоль ельника шли четыре мотора, и голова повернулась на звук.

— Это шум, — произнёс я. — Он поднимается на шум. Он лежал, потому что ему нечего было делать, а теперь в его лесу орут четыре мотора, и он идёт смотреть. Он защищает лес, Кирилл. Так это выглядит с его стороны.

— Ему же нельзя вставать, — сказал Денисов.

— Ему нельзя, — согласился я. — Ядро гаснущее. Всё, что у него осталось, он потратит на подъём, ему не хватит, а когда не хватит, он потянет из леса так, как тянул три месяца, только сильнее, потому что подъём стоит дороже лежания. Если он встанет и пойдёт, через неделю в этом ельнике не останется ни одной живой белки, а через месяц ляжет он сам. Его надо уложить. Сейчас, пока он медленно поднимается.

— Чем? — спросил Денисов.

— Что у тебя в укладке? Перечисли. По памяти, быстро.

Укладку он собирал сам, а всё, что Денисов собирал сам, он помнил наизусть, и перечислил без запинки.

— Дежурная, на выезд, стандартная. Седативное для крупных, две упаковки. Физраствор, глюкоза. Шприцы, катетеры. Жане на сто пятьдесят есть. Иглы разные, длинная тоже, — он выдохнул. — Стабилизатора нет. Вы же его весь.

— Я его весь, — я открыл глаза. — Но стабилизатор нам и не нужен, у нас другая задача. Стабилизатор медведя тогда усыпил отдачей, он спал после него как убитый. Мы сделаем то же самое без стабилизатора. Седативное, обе упаковки, всё, что есть, максимальная доза на четыре тонны, считай сам, ты считаешь лучше меня. Глюкозу туда же, всю, чтобы Ядру было чем платить за сон, а не тянуть из леса. Физраствором добиваешь до объёма Жане, до ста пятидесяти. Иглу длинную. Колоть в Ядро.

— В грудь? — спросил он.

— В грудь. Ядро в груди, ты видел, где, я показывал. Пока он поднимается на локте, грудь открыта снизу, туда можно подойти. Колоть под грудную ветвь костяка, там, где тепло, ты почувствуешь рукой. Ввёл всё и отошёл. Не стой рядом, когда он начнёт ложиться.

— Укладка в доме, — пробормотал Денисов, и голос у него сел. — Я её не взял. Я на замер шёл. Она в комнате.

Я посчитал вслух, так быстрее. От ручья до дома бегом минут десять. Собрать смесь минуты три, если руки не трясутся, и пять, если трясутся. Обратно десять. Двадцать пять минут. Зверь, который поднимает локоть на тридцать сантиметров за минуту наблюдения, за двадцать пять минут не встанет. Он сядет.

— Двадцать пять минут, — подытожил я. — Он за это время не встанет, он слишком медленный. Беги. Смешаешь, прибежишь, уколешь. Позвонишь, когда уколешь. Беги, Кирилл.

— Бегу, — связь оборвалась.

Я вышел из кабинки, вымыл руки, это было надо в любом случае, посмотрел на себя в зеркало над раковиной и увидел человека, у которого всё в порядке. Лицо у него было спокойное, и это было хорошо. Я вышел в коридор, дошёл до стеклянной стены и вошёл в аудиторию. Все за столом смотрели на меня, я сел и положил телефон обратно на стол, экраном вверх.

— Третий билет, — сказал Дронов. — Многоствольные сети.

Я начал с определения.

Про многоствольные сети я говорил столько раз за последние две недели, что мог бы говорить и во сне, и поначалу так и говорил, на автомате, слушая себя со стороны и проверяя, не сбился ли, определение, классификация по числу стволов, стандартная тактика при осколке. Дронов слушал, не шевелясь, я знал, что он ждёт, и знал чего. Перебивать он меня не стал, но и конца дожидаться тоже. Он дождался того места, где я сам произнёс слова «метод разрыва сети на автономные контуры», и поднял руку.

— Границы применимости метода, — уточнил он. — По числу стволов и по физике процесса. И почему при трёхствольной сети рекомендация учебника, страница четыреста двенадцатая, неприменима. Кратко.

Правый, с учебником, открыл его на закладке, и я увидел, что закладка лежала ровно на этой странице, и понял, что закладку он положил не сейчас.

Я ответил.

— На двуствольной сети разрывать нечего, — сказал я, — а на трёхствольной и четырёхствольной метод работает, потому что при пережатии всех стволов выше развилки давление в контурах успевает выровняться, пока Ядро ещё держит ритм. С пяти стволов оно выровняться не успевает, и метод становится опасен, вот это и есть граница. Рекомендация учебника при трёхствольной сети велит держать общий контур, а при мигрирующем осколке общий контур становится дорогой осколка к Ядру, и пациент погибает в течение часа. Я это видел своими глазами. Метод разрыва я применил на живом звере при трёхствольной сети, и зверь жив.

Пока я говорил, я смотрел на Дронова, смотреть на правого было бы жестоко, а на центрального бессмысленно. Дронов слушал с тем же лицом, с каким слушал первый билет. Когда я замолчал, он взял ручку, придвинул свой лист и что-то на нем записал. Правый закрыл учебник, не сказав ни слова, и положил на него ладонь.

— Принято, — отметил центральный.

Телефон на столе лежал тихо. Я посмотрел на него, на тёмный экран, и подумал, что двадцать пять минут ещё не прошли, Денисов сейчас бежит от дома к ручью со шприцем Жане в руке, и я совершенно ничем не могу ему помочь, кроме как сидеть здесь и отвечать на билеты.

До дома Денисов добежал за девять минут. Он засёк по телефону, Михаил Алексеевич сказал «двадцать пять», и он хотел уложиться. Двор был пуст, пикапа не было, дверь дома стояла открытой, как он её оставил. Он пробежал через сени, поднялся наверх через две ступеньки, толкнул вторую дверь и упал на колени перед кроватью, под которой стояла укладка.

Руки тряслись. Он это отметил и стал считать вслух, так было легче. Четыре тонны он умножил на максимальную дозу седативного на килограмм для крупных зверей, из таблицы, которую помнил наизусть с третьего курса, проверил и умножил ещё раз, число вышло такое, какого он ни разу в жизни не набирал в один шприц. Две упаковки давали ровно столько, с запасом в одну ампулу. Он выложил их рядами на одеяло, чтобы видеть все и не потерять счёт.

Шприц Жане он распечатал зубами. Первую ампулу разбил, вторую тоже, на третьей порезал палец, но не остановился. Седативное шло в шприц медленно, тягучее, ампула за ампулой, и он считал их вслух.

Тринадцать.

Четырнадцать…

А порезанный палец оставлял на прозрачном корпусе красные отпечатки, которые он вытер рукавом, чтобы видеть деления. Следом пошла глюкоза, за ней физраствор, до ста пятидесяти.

Он завернул длинную иглу, самую длинную, какая была, проверил, что она держится, поднял шприц иглой вверх, выгнал воздух и посмотрел на часы. Шесть минут. На одну больше, чем говорил Михаил Алексеевич для трясущихся рук.

Он бежал вниз, держа шприц перед собой обеими руками, иглой вверх.

Обратно до ручья он добежал за десять минут, шприц мешал, а на камнях он шёл, боясь упасть на иглу. Дальше был ельник и тропа с ветками, задевавшими плечи, он вылетел на покос.

Холма не было.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.