© Роман Михайлов, 2026

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Individuum®

В основном это дневниковые записи, собранные за полтора года. Наверняка они будут интересны тем, кто ценит наши фильмы и спектакли и хочет заглянуть в «изнанку». Или еще кому-то. Или никому. Написать текст, который никому не интересен – забавная задача. Но, кажется, это все же не тот случай. Нет, точно не никому. Этот текст вызовет некий интерес у неких людей – это бесспорно. И хорошо. Этого достаточно, чтобы его опубликовать.

Это откровенное чувствование и размышление о музыке, ритме и впечатлении. Мой эстетический трактат. Пока есть смелость, надо публиковать. Хорошо, что пишется не от руки, а фрагментами на компе, и, более того, кусочки рассылаются друзьям. Было бы это записано на бумаге в одном экземпляре – уже давно бы сжег или зарыл при лунном свете, прошептав: «Такое нельзя показывать». Это слишком интимно. Но сейчас день, светит светлое небо в окне, и все вокруг намекают: «Только откровенные вещи и интересны в нашем мире». Все остальное уже рассказано. Да и это тоже уже рассказано. Ну и что? Повторю еще раз. Кому-нибудь оно покажется новым и удивительным.

Больше десяти лет назад я написал нечто, названное трактатом об узорах. Прошло еще два года и появился трактат о языках. И еще через два с половиной года – трактат о памяти и ритуалах. Эти три книги кого-то порадовали, случилось узнавание: люди писали, что в текстах много того, о чем они догадывались, но то ли страшились, то ли ленились высказать вслух. Недоумения эти тексты тоже вызвали немало, но так бывает всегда, нечему удивляться. Вообще говоря, это же так естественно для человека: записывать все, что он может помыслить на темы, которые его интересуют… Узоры, языки, ритуалы. А теперь ритм. Еще и музыка, и впечатление. Да, определенно это можно рассматривать как четвертую часть.

Сразу скажу. В конце есть «Сказка» – почти пьеса. Если кто-то захочет ставить на сцене, я буду лишь счастлив. Не надо спрашивать разрешения. Ставьте, если нравится. На самом деле, весь этот текст можно воспринимать как пьесу и раскладывать на разные голоса. Да, это пьеса! И пусть вас не смущает, что здесь нет разделения по ролям и привычной драматургической структуры. Все равно это пьеса. Не только «Сказка», но и сами «Песни джиннов». Кто-нибудь однажды осмелится и все это поставит. На черной сцене в желтом свете.

Итак. Узоры, языки, ритуалы, ритмы. Это все? Нет, есть еще кое-что, но сейчас не буду раскрывать, что именно.

Не-не, не подумайте, что я сходу начинаю с некой пафосности. Это вовсе не пафосность, а театральная привычка. Вывести в начале спектакля рассказчика, который предупредит или посмешит. Такой нелепый чел в куртке и шапке. Выходит и бубнит. Это было в моем спектакле тридцать лет назад, затем двадцать лет назад, десять лет назад и вот, в этом году. Одно и то же вступление. Дорогие друзья, читайте, негодуйте, радуйтесь. Как будет, так и будет. Однажды мы с вами попадем-таки в волшебную школу, и там уже все начнется по-настоящему.

Представьте гномика, который мчит по огненной земле под звуки из компьютерной игры восьмидесятых, забегает в свой домик, забирается под перину, закидывается подушками, застывает и засыпает. Вот! Этот текст – дневник его снов.

Нет-нет. Все очень серьезно.

Впечатления – это следы, оставленные кем-то или чем-то в сознании. Так обычно понимается. Что такое «сознание» и как в нем могут оказаться следы – лучше не уточнять, а то запутаемся. Когда кто-то скачет или кого-то волокут по заснеженной земле – получаются разные следы. В общем, следы – это то, что остается, и впечатления – то, что остается и даже удерживается в мыслях. Но мысли тут не обязательны. Впечатление можно не осмыслять, оно может вспыхивать или мерцать, не входя в мыслительный поток. Оно может сниться или появляться в болезненном бреду. В общем, впечатление – это некий остаток.

Вы можете восстановить свои старые впечатления от, скажем, кино? Ясно, что полноценно их восстановить не получится, но хоть как-то. Вам лет десять, вы сидите на диване, смотрите на экран. Там происходит нечто, и оно откладывается в вашем сознании, заставляет вглядываться. Оно может быть совсем неясным, непонятным, но почему-то оно всплывает, когда вы закрываете глаза и засыпаете. Попробуйте. Вы, скорее всего, наткнетесь на одну сложность: впечатления от кино не так просто отделить от впечатлений от мира вообще. Трудно понять, где вы видели странного человека с большим круглым лицом – в кино или у собственного подъезда. Или он вообще приснился, а в этой реальности его и не было. Но если приснился, то он тоже стал частью реального – его можно вспоминать, его жизнь можно домысливать. То, что в нас остается – гремучая смесь трудновыразимых образов и ощущений. Иногда человек там прячется: это его темное логово, заполненное призраками. Причем тут призраки? Об этом чуть позже.

Есть несколько образов-событий… И я никак не могу разобраться в памяти: видел ли их в кино или они произошли в привычной жизни. Соседи за столом что-то не поделили. И мужчина средних лет плеснул заварку из чайника на портрет умершего родственника, на фотографию в рамке на стене. Как я мог при этом присутствовать? С другой стороны, а что это за фильм? Человек на черно-белой фотографии – спокойный, налитой, уверенный. А тот сосед, что вылил заварку, видимо, разгневался. Направить гнев на кого-то из живых не хватило смелости, а на покойного – можно.

Второй фрагмент. Мой отец стоит у дерева и смотрит на наше окно. Льет дождь, он мокнет, но продолжает неподвижно стоять. Это явно не сюжет из фильма, он не мог попасть на экран, но вполне мог соединиться с чьим-то образом. Возможно, так стоял и смотрел на окно не мой отец, а некий персонаж, но в сознании этот персонаж стал именно им. И окно было, естественно, не наше, а чье-то еще. На фоне звучала трогательная музыка, как в фильмах конца семидесятых. Вы можете представить такую картину и поставить, к примеру, музыку Рыбникова. Одинокий человек стоит под дождем, где слезы, где дождь – непонятно, и играет что-то вроде: «Ветер весенний, ночной, принесет тебе вздох от меня».

Есть важное различие между просмотром фильмов тогда и сейчас. Тогда мы не могли их пересматривать по своему желанию. Сейчас же есть возможность пересмотреть любое кино, остановить, отмотать назад или вперед. А раньше мы могли смотреть лишь то, что показывается по телевизору, никак не влияя на содержание, не имея толком никакого выбора. Это было похоже на поток времени, в котором ты существуешь. Вернее, на три потока, потому что было три канала. Ты можешь выключить, включить, выбрать один из трех каналов, установить громкость – и все.

Правда, были редкие люди с видеомагнитофонами – можно сказать, зажиточные, по-своему воспринимавшие советскую действительность. У них наверняка было другое восприятие кино. Однажды меня кто-то спросил, что бы я сделал, если бы у меня оказался видеомагнитофон. Я почему-то ответил – прекрасно помню этот ответ – что останавливал бы фильмы и перерисовывал кадры в тетрадку. Зачем-то. Сейчас не просто понять, откуда возникло подобное желание, а оно естественно: это желание захватить проматываемые образы, сделать так, чтобы их можно было разглядывать.

Телевизор был чем-то вроде форточки в иной мир, порталом в то, что не имеет отношения к реальному. Никто не видел людей, что показывались там – да и более того, никто не знал никого, кто бы их видел. Наш бывший сосед дядя Саша иногда заходил к нам, спрашивал разрешения посмотреть телевизор, садился прямо на ковер, обхватывал колени и втыкал в мельтешащие картинки на экране почти не моргая.

У него была какая-то особая чувствительность: он мог выйти поутру во двор и заголосить как чайка.

Кстати, про чаек. Они залетали к нам во дворы, копались в мусорных баках, волокли клювами по асфальту целлофановые пакеты с красной жидкостью. Соседи говорили, что в море не осталось рыбы, поэтому чайки теперь и занимаются невесть чем, удивляя ворон и голубей. Все это – в тишине. Но иногда они болезненно вопили. Будто тишина скапливалась в них и вырывалась наружу отчаянным криком. И дядя Саша так же. Он смотрел телевизор с какой-то нездоровой жадностью, боясь пропустить важное послание. Сейчас-сейчас там произнесут нечто драгоценное, касающееся его сущности. Час-два, никто ничего не произносит, но вот-вот это случится. Спросят: «Дядя Саша, ты внимательно смотришь?» Да, внимательно. Это хорошо, ты молодец.

Зачем все это смотреть? Действительно, это было непонятно, но многие привыкали жить при включенном телевизоре. Уже чуть позже, в начале девяностых, подобная жизнь оказалась дорогим удовольствием: стало непросто оплачивать счета за электричество. Но, опять же, находились лазейки. Если счетчик располагался внутри квартиры, а не на общей лестничной клетке, на него, бывало, вешали магнит, и он переставал крутиться. Такое каралось огромными штрафами, и те, кто умудрялся так жить, годами хоронились от рыщущих контролеров. Главное – не открывать дверь абы кому, внимательно смотреть в глазок, если позвонили. И все, можно смотреть телевизор без ограничений.

Когда-то хотел написать рассказ о поселении типа нашего. Несколько дней подряд шел дождь и на месте двора образовалось озеро, ну или пруд – как угодно. Жители взглянули в отражение неба в воде и увидели там ангелов. Сколько оставалась вода во дворе, столько виделись ангелы. Кто-то из жителей сразу же пошел молиться, решил поменять свою жизнь, а у кого-то все осталось по-прежнему. Даже не помню, как собирался закончить этот рассказ. Дома вокруг были бы краями огромной чаши, а вода – ее содержимым. И люди старались словами не подтверждать, что они видят, а лишь поглядывали друг на друга, пытаясь убедиться, что это не их собственная галлюцинация.

За последние пару лет пересмотрел множество советских фильмов, особенно рижской киностудии, пытаясь прочувствовать ритмы. «Мираж», «Он, она и дети», «Сад с призраком», «Долгая дорога в дюнах» – все это я видел в детстве, и какие-то фрагменты этих фильмов слились со снами. Актерская пластика там совершенно особая, ее трудно представить в современном кино. Актер работает не со своей ролью, он работает с пространством вокруг себя, создавая некую ауру – эту ауру и цепляет камера. Если он не обращает внимания на пространство вокруг себя, то выпадает из кадра.

Фильмы рижской киностудии – это детские сны, темные и скучные. Но сны и должны быть скучными, иначе человек не отдохнет.

Когда-нибудь расскажу всю правду про Латвийскую ССР восьмидесятых. Ну как всю… Ту, что знаю.

Все это было похоже на кропотливую работу пожилого художника. Он брал нежные оттенки голубого, серого и светло-коричневого, без спешки смешивал, болтал кисточкой в литровой банке, наносил на холст – тихо-тихо, бережно-бережно. Под крики чаек, под взгляды моря, под шепот бездны, под замершие улыбки умерших соседей.

Белые журчащие барашки на волнах, пыль в воздухе, изображение в зеркале, разделенное на три части, все-все-все в предвкушении. Есть рядом невидимая сущность, она нас и обнимает.

Бабушка перебирает вещи в шкафу, перекладывает облигации, свои медали «Героя труда» (или медали за трудовую доблесть, забыл к своему стыду) и напевает песни Толкуновой. Полы деревянные, скрипучие, в дверях мутный глазок, в подвале старые велосипеды и бесконечные банки с вареньями и соленьями. Наступит зима – будем все это уплетать.

Прекрасно помню один июльский вечер 1983 года. Мы находимся около восьмого корпуса, вроде бы ничего не происходит, но воздух пропитан каким-то теплом и вниманием. Понимаю, что мне надо идти домой, бегу к своему подъезду, поднимаюсь на четвертый этаж, смотрю с балкона туда, откуда прибежал, и слышу легкий гул – гул существования. Это благодать, она окутывает всех нас. И это ощущение – не мое, оно общее. Все чувствуют это, но не знают, как выразить, просто неподвижно улыбаются.

Мне непросто об этом вспоминать, сразу начинает куда-то нести. А дальше там ведь начинается боль, совсем другие образы… Если когда-нибудь буду снимать это, придется каждый день реветь на площадке, к концу съемок снова не останется нервов.

Это звучит наивно, правда? Но ведь наивное звучание во многом и формирует культуру.

В складках одеяла можно разглядеть драконов. Или историю похищения возлюбленной из замка, с погоней за лодкой, идущей по ночной воде, с говорящей рекой, которая укрывает героев. Может, так и с детскими впечатлениями. Они надежно хранятся в памяти, а когда выходят наружу, вызывают со стороны лишь недоумение.

Еще раз. Впечатления от кино не так просто отделить от впечатлений вообще. Где это происходило? В кино, во сне или в воображении? Или это подслушанный и домысленный рассказ? Это нигде не происходило, но почему-то четко осталось в памяти.

11 мая мне приснилась «теория впечатления». Сначала это был старый двор, я плыл по нему, а цыган стоял рядом, улыбался и подбадривал. Затем весь двор покрылся туманом, и вся эта дымчатость показалась источником будущих впечатлений. Из нее можно лепить то, что произведет впечатление.

Эта дымчатость – субстанция, из которой будут построены впечатления от кино, литературы, живописи. И, возможно, все они заложены в том дне, во дворе детства. Вас впечатлил фильм? Он отчасти там уже был показан. Впечатлила картина? Она рисовалась тогда, внутри того тумана.

В 1917 году появилась работа музыковеда Леонида Сабанеева «Ритм». Сначала там рассматриваются примитивные определения ритма вроде схем длительностей. Затем описывается желание уйти от временных искусств, и понять, что же такое ритм вообще. Приводятся разные идеи ритма как порядка, и в итоге автор выдает удивительное. Ритм – это принцип наименьшего действия в искусстве. Еще он пишет, что форма должна поглощаться содержанием, иначе «принцип ритма не воплотится». Там же появляется мысль: «То, что кажется источником стеснения, на самом деле оказывается источником красоты». Отсечение лишнего, проявление прекрасного через ритм…

Это же то, чем я занимался почти всю сознательную жизнь.

Эдгар Варез говорит о ритме как о скрепляющем принципе, о том, что не позволяет рассыпаться. Еще он писал о движущихся телах умных звуков как о составных частях пространственной музыки.

У него много интересных высказываний. Например, что шум субъективен – это звук, который кому-то не нравится. Еще он заметил интересную вещь: индийская мелодика, проигранная задом наперед, имеет плавное течение, практически такое же, как и при нормальном воспроизведении, и что восточным музыкантам западная музыка кажется не плавной, скачущей.

Интересное ведь замечание… Чем отличается западная музыка от восточной? Восточную можно проиграть в обратном порядке и она, по сути, останется собой, а западная вызовет недоумение.

А Джон Кейдж определяет ритм просто как отношения между отрезками времени.

Ни у кого нет такой чуткости к времени, как у музыкантов. И вряд ли кто-то докапывался до понятия ритма так, как Мессиан.

Он приводит десятки определений ритма и пытается нащупать нечто более тонкое, чем эти формулировки. Он блуждает между Бергсоном, Фомой Аквинским, магическими системами и индийскими теориями ритма.

Монологи Мессиана – удивительный текст. Он говорит, что птицы лучше поют на рассвете и закате, потому что вдохновляются цветами неба.

Когда впервые услышал Мессиана, показалось, что это хтонический Шнитке. Музыка очень кинематографична, она звучит будто за кадром. На экране происходит нечто.

Хотя никакого экрана и нет. Есть мозаики из цветных камешков, раскрашенное время.

(У Бергсона возникает время-как-время и время-как-пространство, он прислушивается к чистой и пространственной длительности, пытаясь понять, что ближе восприятию. Время как тик-так.)

Ритм – то, что не дает рассыпаться бытию.

(Компоненты ритма по Мессиану. Порядки таких понятий как: долгота, интенсивность, высота, тембр, рельеф, пауза… У него пустоты внутри текста согласуются с музыкальной тишиной. Дальше он устанавливает странный закон ритмичности, связанный с периодичностью, необратимостью и симметрией.)

(Необратимые ритмы повсюду.)

Что еще интересно. Он считал, что музыкальная культура, если не вся, то мелодическая, была заложена до человека, в мире птиц. Истоки всех мелодий – там. Человек понемногу раскрывает то, что чувствуют птицы.

(Послушал десять раз «Праздник прекрасных вод».)

Было Нечто, что разделилось на музыку и язык. Там был ритм как принцип.

«Звуковые облака», «звуковая пыль» Мессиана могут быть найдены в кино. «Облака образов», «образная пыль». Они отличаются прозрачностью, плотностью, интенсивностью.

(Итак, «облака образов» и «образная пыль»… Из них склеиваются сны. Есть еще кое-что. Когда ныряешь под воду, но оставляешь глаза открытыми. Внеобразная глубинность. Из этих трех вещей и складываются сновидения.)

У Дьёрдя Лигети есть описание детского сна. Он в своей комнате, но не может пробраться к кровати из-за множества слоев плотной паутины. Все облеплено насекомыми, все колышется и меняется. Этот сон сильно на него повлиял. Мне представляется, что это был не совсем сон. Лучше назвать данное состояние визионерским выбросом. Такое случается. Комната, в которой человек спит или проводит много времени, остается привычной, но заполняется невесть чем.

Странными гостями, мерцающими существами, светящимися кузнечиками, мотыльками и медузами вместо люстр. Со мной случилось нечто похожее в 2012 году в Принстоне. Спустя пару лет случайно наткнулся на копию увиденного, листая творчество пациентов психиатрических больниц. Как будто мы находились в одном месте, в одно время, смотрели на эту живность у потолка одними глазами.

Есть у Лигети композиции, похожие на шелест насекомых, с пробивающимися голосами невесть кого. Хор дрожащих мелких существ.

15 августа проснулся ночью от своего крика, а сон был такой. Старая квартира, стою у дивана, слышу, что зашли люди, выхожу в коридор – это кто-то незнакомый. Они проходят, располагаются, меня не видят. И тут понимаю, что я для них – как призрак.

Там еще был странный эпизод с новогодним поздравлением от одноклассника. Он прислал видео, будто в данную минуту он с друзьями смотрит мой фильм, и тем самым поздравляет меня – от этого поздравления стало почему-то жутко. Весь день думал, что же там было жуткого, даже настолько жуткого, что вызвало пробившийся наружу крик.

Что случилось со мной в августе – не могу пока осмыслить. Кажется, я надорвался. Что случилось, действительно? Да просто ежедневная работа над нашим сериалом привела к новым состояниям. Каждая секунда работы была пропущена через психику, и в итоге это случилось.

Сейчас нужно перескочить на рассказ о К. Так вышло, что в сентябре я много общался с людьми прилично старше себя. С Н. и К., например. Они помогали.

Вот что К. рассказал о своем ученичестве. Три этапа или фрагмента.

К. в самой юности заинтересовался химией и пошел в кружок в Дворец пионеров.

Преподавал там студент химического факультета. Они сдружились с К., и этот студент – вскоре, к слову, отчисленный и исчезнувший – раскрыл необычный подход к реакциям и соединениям. Так К. узнал об алхимии, о философском камне, о преобразовании вещей.

Вторым знаковым моментом оказалась поездка в трамвае. К. было около пятнадцати лет, он сел в трамвай, на заднее сиденье, и поехал по центру Ленинграда. То ли он возвращался с кружка, то ли наоборот, ехал в сторону Дворца пионеров. На одной из остановок зашла строгая женщина в пальто и платке. Она села рядом с К., взяла рукой его мизинец и принялась его тереть. После этого она стала раскачиваться в ритм движения трамвая, покачивая при этом и К. Она вышла так же тихо и неприметно, как и зашла, на одной из остановок. А когда К. покинул трамвай, он понял, что изменилось его восприятие.

Комсомольцев тех лет отправляли на многочисленные стройки, и не только стройки: было много комсомольской работы, но работать санитаром, выносить нечистоты за немощными, никто не хотел. К. отправили в качестве повинности на Валаам, там находился дом инвалидов, известный как «лагерь» – поселение с сотнями искалеченных войной людей. Нужна особая вовлеченность, чтобы описывать те видимые страдания, звуки и запахи. Это похоже на другую ступень человеческого существования, выше или ниже привычной – не знаю, но нужно иметь глубокое сострадание, или наоборот, безразличие, чтобы находиться изо дня в день в этом внутреннем вопле.

Одним днем старшина подозвал К. и сказал, что есть «объект» и хорошо бы на нем поработать. Оказалось, что одним из тамошних обитателей был бывший военный, без рук и без ног – его держали в отдалении от остальных, помещали в сетку, натянутую на обруч, и вешали на дерево. Его-то и назвал старшина «объектом». Там было три сплетенных дуба, и свет особым образом проникал к нему сквозь густую листву. Тело его дурно пахло, а его физические страдания даже сложно представить. Если при ампутации одной конечности возникают неслыханные фантомные боли, сводящие с ума, что говорить про состояние, когда человек остался почти без тела.

К. согласился ухаживать за этим подвешенным человеком. Работа не то, что неприятная – с ней невозможно справиться, если не отбросить всякую брезгливость. А дальше должно было что-то произойти, и оно произошло… К. услышал шепот, и этот шепот стал заполняющим весь слух, он исходил от этого человека. В общем, это был бурятский шаман, потерявший во время войны руки и ноги, он и стал главным учителем К.

За четыре месяца общения К. изменился полностью, даже телесно иссушился, его мировоззрение стало иным. Шаман давал знаки и задания, не только шепотом, но и с помощью жестов, используя обрубки рук. Это могло быть наставление смотреть на заходящее солнце определенным образом или найти камень. Они много читали книги из библиотеки тех мест, то ли монастырской, то ли светской. К. нужно было внимательно перечитывать фрагменты текстов, запоминать их. В итоге К. прошел через шаманскую инициацию, породившую «видение вещей».

«Мировоззрение» – интересное слово. Можно родиться и проживать теплое советское детство, заинтересоваться полетами жуков, записаться в химический кружок в Дом пионеров, затем, следуя комсомольским заданиям, пройти шаманские инициации и получить иное мировоззрение.

С К. мы странно общались. Сказал ему как-то, что меня никогда не интересовала материя, в плане смешивания жидкостей или понимания движения или течения. Не могу представить, что серьезно отношусь к каким-нибудь колбам, смесям и порошкам. Ртуть, золото и застывшая вода. Лаборанты, повара, специи, едкие запахи, хлорка, ампулы и все такое.

К. представил программу, что мне надо делать, чтобы избавиться от панических атак и восстановить нервы. Там были своеобразные физические упражнения, упорядочивание образа жизни и вообще. К примеру, надо было принимать первую еду спустя час и сорок минут после пробуждения, практиковать напряжение и расслабление мышц и тому подобное. Когда только открываю глаза, следует не вскакивать, а совершать движения ногами и руками, а затем подниматься через кувырок назад.

К. спросил, как я засыпаю. Верно ли, что бегу вдоль железной дороги, поглядываю на лес слева, сворачиваю к речке, поднимаюсь на возвышенность и прыгаю в воду, оказываясь во сне? Нет, совсем не так. Он посоветовал попробовать засыпать, находясь в засмоленной лодке, уплывающей в открытое море.

Еще К. рассказал о встречах с Гаврилиным и Шнитке, показал недавние записи в блокноте. Учитель ему когда-то дал наставление детально и тщательно все описывать, все ощущения, особенно в состояниях, близких к смерти. И сейчас, когда он готовился умереть, вернее, как он говорил, «отделиться от физической оболочки», нужно было записывать все аккуратно и правдиво. Также он сказал одну пугающую вещь, или не говорил, а она сама услышалась… Он собирается нырнуть в орнамент, находящийся рядом с Колпино. Прозвучало это жутковато.

Увидел сон, он пронесся в восприятии как «самый интересный сон вообще». А когда проснулся, весь сюжет сходу расплескался, кроме пары образов. Что там было? Какое-то приключение, мы крались, пытались найти клад, там были фургончики бродячего фокусника со световой сигнализацией – когда к ним приближался кто-либо, чтобы похитить тайны, пространство заливалось мягко-красным светом. Там была какая-то древняя семья, хранившая заговоры, еще кришнаиты, лестницы, и процесс познания как рождение. Но полноценно описать сюжет никак не получается, весь этот «самый интересный сон» превратился в разрозненные пятна.

Случаются ведь состояния «общего понимания», похожие на сновидческие озарения. На привычном человеческом языке это крайне сложно выразить, как и описать причудливый сон, построенный не на образах, а на ощущениях. Да если даже и на образах… эти образы могут иметь значение лишь для смотрящего, а при пересказе они превращаются в абсурд.

Итак, весь сентябрь я пытался выйти «оттуда», мне помогали.

По округе слоняется огромный буйвол с острыми рогами. Перемещается и застывает, как ленивая туча, облепленная мухами. Тут всего несколько дорог по холмикам, если выйти в любое время суток, на одной из них будет он стоять. Закатное солнце поглядывает на него и спрашивает: «Ты где сегодня? Здесь? Хорошо, стой там, завтра увидимся». Возможно, у него есть внутренние приключения, о которых никто не знает. Или наша жизнь ему кажется суетной и бессмысленной. Мы, как и здешние собаки, слишком быстро перемещаемся и не вникаем в ароматы этих мест.

(Небо нагрелось и закипело.)

2 декабря

Ночью понял, что одна из самых интересных сцен нашей культуры – это встреча Петра и Павла. Как они встретились первый раз, какие слова сказали друг другу.

Еще пересмотрел сцены из фильма «Мираж» 1983 года. Это один из первых фильмов в четкой памяти. Мне было лет пять, когда его показали. Мы во дворе начали играть в этот фильм. Д. спрашивал, не их ли фургон стоит у дальнего подъезда, я шел, смотрел, отвечал «да, это они». А куда они ушли? Пошли прыгать со скалы. А что будем делать, если нас окружат менты? Будем отстреливаться, заберемся на крышу и не сдадимся – если что, превратим в птиц. Еще мы сидели и представляли, как смотрим с крыши на толпы колдунов – это наша армия, у каждого свои сверхспособности, кто-то видит в темноте, кто-то проходит сквозь стены.

Недавно Э. написал, что умер мой друг детства, из того самого двора, где должны были ходить колдуны. Мы с ним как-то шли рядом детство-юность, а затем он стал отмороженным бандитом, отсидел в тюрьме, а последние годы стал употреблять тяжелые наркотики и уменьшаться в размерах. В итоге он высох, стал по телу как гномик и уснул. Второй мой друг, с которым носились по просторам, зажатым между панелек, тоже стал бандитом, его нашли в озере после очередной разборки. Он всплыл и напугал идущих мимо людей. Третьего моего друга убили на другой разборке: говорят, топором. Мы с ним ходили мимо витрин и изображали культуристов.

Четвертый мой друг тоже отсидел, почернел от гера – говорят, он худой-худой, но живой, где-то скитается. Стать бандитом – это стать частью Миража. Можно ходить в гангстерской шляпе. Иногда по ночам я смотрю видео тех мест. Это очень больно. Понимаю, что никогда больше там не побываю.

На самом деле меня не интересовала эта гангстерская сторона Миража. Интересовала эзотерика, возможность того, что их фургон окажется в нашем дворе.

Попросил Олега прислать что-нибудь близкое к вагнеровскому блужданию. Он прислал удивительную свою композицию… она настолько парящая, ускользающая, как обезумевший ветерок, по песку, по волосам, по глазам, чуть туда, и дальше… в общее дыхание, еле заметные улыбки на нежных женских лицах. Человек очень хрупок, не нужны никакие ракеты, чтобы его поломать, он и без того рассыпается от осознания себя, от чувства себя во времени, от своей же памяти.

(Здесь, если остается крошка или какой-то мелкий кусок еды, или пятно, быстро образуется дорожка из тысяч муравьев. Они устраивают целое производство, завод по добыче полезных ископаемых, с прорабами, бригадирами, наверняка и со своей бухгалтерией. У них, возможно, есть своя бюрократия и рассуждения об оптимальности процессов.

Нам интересно забытое. В наших забытых снах содержатся тайны.)

1 января

В ночи помолились, как и в прошлом году. На Шивала Гхате.

Утром А. поехал в тюрьму – там русские, надо передать им вещи и деньги. Дал ему свою мобилу с индийской симкой, на всякий случай. И еще он передаст мою книжку, которую взял зачем-то с собой в поездку.

Начинаем новый год с надеждой.

Еду в поезде, за окном дождь, гигантские лопухи, а дальше непроходимая бездна. Сваленные недавней бурей деревья и темнота. Туда можно нырнуть и закопаться. Еду четырнадцать часов, глядя в окно. Уже был и рассвет, и закат, а конца не видно. Туман смешивается с тьмой во что-то серое и сырое. Это не может быть необитаемым или неразумным, там кишат лесные духи или неясные гремучие силы, у них наверняка есть воля и стремления. Скоро доеду до дома.

Уже рассказывал, наверное. Вид из окна сейчас и вид из окна в детстве очень похожи. Когда в гости приехал О. С., я его подвел к окну и сказал, что это тот же вид, что был тогда. Он рассмеялся и закивал. Расположение домов, подъездов, этаж, дорожки, даже мусорка.

Именно в этой комнате, тогда, в начале восьмидесятых, я почувствовал некую достаточность. Того, что есть здесь, достаточно для восприятия. Полнота бытия явлена здесь. В этой комнате, в том же виде из окна.

Если сейчас позвонят в дверь, на пороге окажется кто-то незнакомый, он зайдет, сядет на диван, уставится. Сможешь ли ты ему все рассказать? О чувстве присутствия, о предвкушении, о том, что здесь уже собраны все будущие впечатления?

Это и есть театр. Ты находишься в месте, к тебе заходит незнакомый человек, ты ему рассказываешь что-то. Можно использовать все средства: включать и выключать свет, разыгрывать на ковре баталии с солдатиками, бить ложкой по хрустальной вазе.

Чувство места, в отличие от чувства времени, крайне сложно передать в кино. Здесь же надо не передать чувство места, а понять, чем место может помочь. Почему-то мы оказались именно здесь. Это место – твоя сцена, ты и драматург, и актер, а этот человек – зритель. У тебя часа два. Рассказывай, что хочешь.

Д. вспоминал, как один раз оказался у меня в гостях, и как я пытался его всеми силами удивить. Достал все игрушки, книжки, показал тайники, сокровенности, тетрадки бабушки с молитвами-заговорами. А в конце, чтобы добить удивление, зачем-то размазал пластилин по одеялу. Как некий провокационный жест. Кстати, я этого не помню, но допускаю, что так и было.

Там же, в тот же год, насколько помню. Мы сидим с У. на полу и понимаем, что боимся одного и того же – взгляда портрета на стене.

Итак, заходит этот человек, плюхается на диван и смотрит на тебя, сидящего на полу. У него есть терпение, чтобы все выслушать. И никаких ожиданий. Его не надо развлекать, его не надо удивлять.

Там почти у каждого был свой миф и своя бездна. Все соседи такие. Они возвращались с работы во внутренней пропасти и предвкушении. И этот зритель такой же, не надо его веселить. Там у всех жуткая и наполненная жизнь.

Про театр…

За всю юность мне довелось побывать в большом театре всего лишь раз. Нас с классом повезли в большой город на электричке в какой-то ТЮЗ. Мы ехали, смотрели в окна – кто там был из учителей, уже не помню, но кто-то грустный. Приехали, расселись в зале, посмотрели спектакль «Питер Пэн», поехали обратно. Там не было впечатлений, только общая усталость и недоумение. Затем нас повезли еще раз, но уже не в театр, а в музей – смотреть засушенных животных. Ну и третий раз нас повезли в кино всем классом. В зале одноклассник спросил, чего я хочу в данную минуту больше всего. Ответил, что не знаю, возможно, вернуться домой. А он пояснил, что больше всего хочет, чтобы кассеты перепутали и запустили сейчас на большом экране порнуху. Не потому, что она ему так интересна, а потому, что он ненавидит все происходящее и хочет посмотреть на реакцию учителей, как они будут бегать по залу и загораживать изображение своими телами. Но нет, там все прошло по плану, нам зачем-то показали какую-то деревенскую комедию.

И как поставить спектакль? У них в ТЮЗе не получилось, а у тебя есть свобода и чуткость, постарайся сделать так, чтобы получилось.

10 мая

Колдовство происходит с помощью музыки. Заколдованный мир погружен в иную музыку. Он привыкает к ней и наслаждается.

2 июня

Проснулся и понял, что нужна закольцованность спектакля, повтор одной и той же сцены в начале и в конце. И это должна быть свадьба. Свадьба небесная, свадьба земная. Ангелы дуют на одуванчики, а из них вылетает снег, получается снежная свадьба. Или не так: ангелы плюхнутся на поляну с выцветшими одуванчиками, и пойдет снег.

В итоге, мы сегодня целый день обсуждали с художниками одуванчики.

2 июля

Снова видел во сне похороны бабушки и плакал. Там была женщина, она брала деньги за погребение и предлагала мне купить требник. Сказал, что требник уже есть.

Последние дни были как воронка. Показалось, что это состояние похоже на сентябрьское, только без дрожи и паники. Просто смысловая воронка, в которой почти все высказывания делают лишь хуже; можно таиться, но, когда вылезаешь наружу, что бы ты ни орал, это лишь усугубит ситуацию. Как будто по венам разливается неизвестный наркотик, он обездвиживает и объясняет, что, если резко дергаться, придется тяжело.

Лучше тихо лежать. Может, удастся переждать.

В этих состояниях тяжело вспоминать и смотреть сны о прошлом. Как будто прошлое заболело и прикосновения к нему стали болезненными.

Дни и ночи работаю над пьесой, и утра-вечера тоже, уже два месяца. Висит некая ответственность – не перед людьми театра, а перед самой жизнью. Будто тогда, сорок лет назад, тот самый зритель посмотрел мой беспомощный спектакль на ковре, снисходительно покивал и сказал, что еще будет шанс все исправить. Пройдет сорок лет, это будет «Сказка о царе Салтане» на большой сцене. Там и покажешь, что понимаешь. Тебя ведь впечатлила эта книга? Да. Чем? Там было бредовое состояние, трудно выделить впечатления.

Сквозь густой бред пробивается чистота и наивность – так устроены сказки. Весь этот бред оказывается декорацией или оболочкой чего-то крайне трогательного, легкого.

Как будто оно само не может себя показать, как и обнаженный человек: нужна одежда.

Иначе будет слишком стыдно – и тем, кто показывает, и тем, кто смотрит.

М. К. прислал советский сборник «Ритм, пространство и время» 1974 года. Там вообще…

А. пропал, никто не знает, где он. Хоть бы он был жив. Горящая душа, наивный и светлый, он сиял, перемещался, застывал, нашептывал, мы с ним сидели в бенгальском кафе, я ему без лишнего давления намекал, что дома его всегда ждут. В общем, пусть он окажется живым, хоть где. В тюрьме, в больнице в каком-нибудь отброшенном штате, в приюте, где-угодно.

О. Г. прислал записи пятидесяти четырех фрагментов оперы Римского-Корсакова. За неделю-две должен все понять и добавить в пьесу желаемые отрывки. Эти отрывки будут припрятаны внутри общего звучания.

Оперное пение слишком напористо, оно как психоделическая атака. Один раз, зимой, мы пошли на оперу. Полный зал, все торжественно. Началось представление. Что со мной случилось? Да, полились слезы, это был катарсис. Такой кондовый аристотелевский катарсис. Как у древних греков на склоне Акрополя. Ждешь вкрадчивости, тактичного введения в историю, а тут к тебе подбегают и сдирают кожу, заполняя всю слышимость то ли чудесным, то ли ужасным звучанием. Если бы все закончилось за пять минут, я бы выбежал из этого здания и макнул голову прямо в сугроб, признавая, что это был самый сильный спектакль, что видел в жизни. Но дальше все продолжилось. Еще четыре часа. И это было изнурительно так, что слезы почти лились, но не от умиления или восторга, а от невозможности там быть. Тебя привязали к стулу и принялись в лицо прекрасно орать. К такой культуре надо привыкнуть, а если не привык, это становится дикой пыткой.

Снова еду в поезде. Вдоль линий на сотни километров белый железный забор. Видимо, чтобы животные не выскочили на рельсы.

6 августа

Приснился О. С. Он собирался на рыбалку на речку с кучей удочек и крючков, но вместо лески на удочках были полоски ткани. Спросил его, поймал ли он хоть раз что-то, он ответил: «Конечно». А щуку хоть раз? Не, щуку нет, но видел, как те, кто рядом рыбачил, вытаскивали.

(Художники предложили во время спектакля несколько раз опустить на сцену мормышку на леске. С божьей коровкой или мушкой. Цветастая штука на леске с крючком.)

1 сентября

Снова видел во сне бабушку. Мы сидели в каком-то предбаннике, она в ночнушке с крестом, лежащим на плече около шеи. Она прощалась, плакала, я тоже плакал, из глаз прям шли слезы.

1 октября

А ведь не помню, чтобы бабушка еще что-нибудь мне читала, кроме «Сказки о царе Салтане». Помню, что я ей читал Библию – она неподвижно слушала, сидела и смотрела в одну точку. И вот тогда, в гриппозном бреду, мошка металась в треугольной люстре, а тени от нее бегали по стенкам – получался теневой театр.

Внутри сознания – цветные пятна, превращения, перемещения, непонятно ничего, но чувствуется общая нежность мира. Хотя нет, кое-что понятно: именно то, что слова можно складно ставить друг за другом, чтобы получалась песня.

Так будет и у нас. Бабушка поднесет ладонь ко лбу, проверит, не усилился ли жар, если да, надо положить холодную марлевую повязку, и продолжит читать. Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет.

Вчера мы сделали невозможное: прогнали весь спектакль. Сделали прогон спектакля, которого нет еще и в помине. Мне нужно было сделать это для того, чтобы понять, куда «тянет» актеров в пространстве, когда они хотят остаться, а когда уйти, где собираются, когда рассыпаются. Случались моменты, когда текст сам находил себе место и длительность.

1 ноября

Приснился яркий сон. Шел по подвалу старого дома, из открытой двери наверху бил свет. Как будто солнце стояло прямо у входа. Вышел наружу и увидел знакомых, сидящих у стены. Появилось ощущение раскрытой тайны. Словами передать это крайне трудно, все эти взгляды и пронизанный светящимися жилками воздух.

Теперь у нас есть сопрано. Она может хоть арию Царицы ночи спеть.

Сегодня в метро вопила женщина. Она закрывала лицо ладонями и кричала. От внутренней боли, видимо. А когда ехал обратно, на этом же месте, где была она, стоял мужик. Он крутил руками, прищуривался и хохотал. Выглядело это не менее жутко, чем у нее. Почему же это случилось ровно на том же месте? Как будто она превратилась в него и сменила плачь на смех, оставшись при этом со всей своей болью.

Мне стало плохо, я закрыл глаза. Появилась рыжая лиса с треугольной головой, как из мультика. Спросила: «Что с тобой?» Ничего. Лиса даже не нарисованная, а вышитая, с блестками. Шерстяная голова, глаза – черные пуговицы. Ничего со мной не происходит, просто сегодня падаю куда-то.

Май всегда был для меня самым сложным месяцем. Раньше в мае получались самые лучшие результаты, каждый май я заболевал непонятной быстрой болезнью, она опрокидывала в бред и высокую температуру, но проходила за два-три дня. В мае вырывалось то, что копилось целый год. Как Новый год, празднование. Получалось, что отмечаю Новый год в мае.

В этом году в мае случилось что-то ценное.

(Пять лекций, прочитанных в волшебной школе.)

Однажды царь, желая узнать, как на самом деле обстоят дела в его владениях, переоделся в простолюдина и побрел по улицам, подслушивая, что говорят жители. Проходя мимо окна, он услышал разговор трех сестер. Они раскрывали свои мечты. Одна мечтала выйти замуж за царского садовника, другая за царского повара, а третья – за самого царя. Царь исполнил их желания. А дальше, когда одна из сестер родила здорового и красивого сына царю, ее сестры подменили ребенка, оставив вместо него щенка.

Это начало бенгальской сказки Киранмала. Знакомый сюжет, не правда ли? А помните начало сказки «По колено ноги в золоте, по локоть руки в серебре»? Иван-Царевич подслушивает разговор трех девиц. Этот же сюжет вы можете найти и в других сказках.

Король подслушивает разговор трех сестер. Первая похваляется утолить жажду всего двора одним стаканом вина, другая – наткать на весь двор прекрасных и тонких рубашек, и третья – родить трех чудесных детей: двух мальчиков и одну девочку с золотыми косами, с жемчужным ожерельем на шее и звездой во лбу. Король женится на младшей сестре, которая в отсутствие царя выполняет свое обещание, но завистливые сестры подменяют рожденных детей щенятами. Это начало сказки из сборника Страпаролы XVI века.

Есть такой ATU-каталог (каталог Аарне – Томпсона – Утера). Наверное, все, кто изучают сказки, в него заглядывают. Колодец без днища практически. Две с половиной тысячи основных форм, из которых строится практически любая сказка. Фольклористы занимаются разглядыванием этих форм и ареалов их распространения, и порой приходят к удивительным выводам: они повсюду, странные мотивы некоторых сказок у американских индейцев практически совпадают с сибирскими и персидскими.

[Был один миф, он летел над землей, замерз и рассыпался, и его осколки стали этими формами. Так хочется думать.]

Эти формы оживают, переплетаются, склеиваются, и порождают то, что мы понимаем под сказками. Превращения в животных, путешествия по далекой реке, пророчества говорящих птиц, скитания и возвращения, охота за волшебными предметами, превращения в перышко, становление невидимкой, полет на гусе, съедание солнца, небо, сдвинутое с места… Попробуйте придумать то, чего там нет.

И по этому каталогу мы имеем дело с сюжетом с номером 707 – «Оклеветанная жена». Сестры или подруги из зависти клевещут на царскую жену, царь гневается и наказывает ее, чаще всего ссылает или заточает в высоком замке.

А по Проппу как можно прочесть долгую дорогу? А Тридевятое царство? Да, как посмертное путешествие и загробный мир. За тридевять земель идет-бредет душа, проходит через мытарства. Может быть, царь просто-напросто убивает свою супругу, а то, что мы читаем дальше – это скитание ее души, раскаяние царя и даже его схождение с ума?

Но не будем торопиться. Когда изучаешь сказки, возникает много соблазнов остановиться и сказать, что наконец-то разобрался во всех скрытых смыслах.

Одно время мне казалось, что все сказки – это зашифрованные алхимические рецепты. Но как только приходит подобное понимание, сказка словно говорит: «Не торопись», – и выскальзывает из интерпретаций. Она говорит: «Здесь еще много чего, много смыслов, о которых ты раньше не задумывался.»

Первые упоминания сюжета «Сказки о царе Салтане» находятся в Кишиневской тетради, почти за девять лет до выхода самого произведения. Пушкин присматривался ко всем этим чудесам, перемещениям, превращениям почти девять лет и начал писать сказку, чередуя прозу и стихи. Исследователи отмечают, что эта сказка – одно из самых загадочных и малоизученных произведений поэта. Где здесь заимствование восточных сюжетов, где Арина Родионовна, откуда и зачем появляются тридцать три дэва Ригведы, – или это не они?

Вы же помните, как болели в детстве, рядом сидела мама или бабушка и читала вам эту сказку?

И все, что вы слышали, превращалось в цветные картинки внутри закрытых глаз. Три девицы, три чуда, три превращения в насекомых, корабельщики, скитающиеся туда-сюда. Есть ли еще текст, фрагменты которого есть в памяти у всех? Это общая молитва или общий заговор. Или нашептывание, передаваемое от поколения к поколению, полное непонятных символов? Кто заколдовал Царевну Лебедь? Откуда ткачиха-повариха знают о чудесах: о белке, о подводных богатырях, о Царевне?

Возможно, там показаны не два мира, а три: мир здесь, мир там и подводный, и именно подводный мир – это загробное царство. А лебедь – самая красивая из птиц, живущих на воде, она наблюдает за миром и живых, и ушедших. Самое изящное пограничное существо, оно обитает в месте соприкосновения миров. Что все это значит?

Что могут значить или на что намекать все эти тройные повторы в сказках: тройки персонажей, тройки трудных задач, загадок или превращений? В один момент мне показалось, что есть необычное и сильное толкование этих троек. Это аспекты времени: прошлое, настоящее и будущее. Что такое время – никто не понимает. И кто бы ни пытался его ухватить, будь то Блаженный Августин или Хайдеггер, оно ускользало. Мы все можем его проживать и чувствовать, но, когда пытаемся перенести ощущения на бумагу или высказать вслух, что-то происходит – время испаряется. Но есть одно место, где время позволяет себя разглядеть. Это язык. Почти в любом языке есть времена глагола. Я говорю «почти», потому что они действительно есть не во всех языках. Есть языки без настоящего времени: в них все описывается через прошлое и будущее. Так может быть, эти тройки – это аспекты времени внутри языка? Обращение времен с глаголом шифруется историями о приключениях персонажей? Интересно посмотреть, как отличаются сказки, написанные на языках с иной временной структурой. Китайские, к примеру. Есть ли там тройные повторения?

Может быть, сказки – это не алхимические рецепты, а описания грамматики языков? Три пряхи под окном, а их пряжа – это само время…

Но мы ушли слишком далеко. Если приходит красивая идея интерпретации сюжета или персонажей, это хорошо, но не стоит сразу полагаться на ощущение, что все так и есть на самом деле. Здесь можно поспешить и допустить неосторожные выводы.

Примем, к примеру, что долгая дорога – посмертное путешествие, и Гвидон находится в мире ушедших или в чистилище. А бочка – это гроб. Ведь тогда получается, что своими чудесами он добивается смерти царя Салтана. А ткачиха, повариха, и сватья Бабариха борются за его жизнь… Все переворачивается, не так ли?

В нашей сказке собрано несколько узнаваемых сюжетов: «Оклеветанная жена», «Заколдованная волшебница», «Тотемная жена», «Превращение в насекомых».

«Сказка о царе Салтане, о сыне его могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче, и о прекрасной царевне Лебеди» – уже в самом названии содержится намек на то, что это сложнейший алхимический сплав образов и смыслов. Вы слышали от Пушкина еще что-нибудь подобное?

Охотник преследует лань, ускользающую за новыми и новыми изгибами природы, он ее настигает, но уже за рекой, и она теперь не лань, а красивая девушка. Охотник берет ее в жены. Это 401-й сюжет из упомянутого каталога.

Три трудные задачи – привычная сказочная форма. У Проппа есть такая глава, все разложено. Не исключено, что это связано с путешествием души на третий, девятый и сороковой день. Но везде эти задачи даются напрямую главному герою. Это такие испытания-инициации. На них, как правило, заявляются незавидные последствия. Не будет дворец построен за ночь – не снести головы. А у нас ситуация странная: герою никто не задает эти задачи напрямую, он их подслушивает. И, более того, никто никаких дурных последствий не обещает.

Кто такая Царевна? Кто ее заколдовал? Как вообще возможно колдовство? Как возможно превращение в птицу и обратно? Как удалось так быстро, как бы случайно, победить чародея, просто смастерив лук и выстрелив в воздух?

Преодоление и расколдовывание – вот что происходит в волшебной сказке. Преодоление узнаваемо, оно связано с человеческой волей. Заколдованность же представляется как данность, она просто есть, а как она возможна и какова ее природа – будто дела не наших забот и не нашего разума. Мы все равно не поймем, как устроен колдовской мир. Царевна превращена в птицу, или в лань, или скрыта в неприглядном облике.

Может ли быть так, что колдовство происходит с помощью музыки? Заколдованный мир погружен в иную музыку. Он привыкает к ней и наслаждается. И чтобы его расколдовать, нужно спеть песню – ту, что звучала раньше повсюду. Нужно разбудить, заставить вспомнить, оживить то, что уже было. Или спеть что-то новое, исправляющее все вокруг.

Все же помнят историю о четырех отвергнутых животных? Они приходят в дом разбойников и с помощью странной музыки изгоняют тех из их жилища. Раньше мне казалось, что это история четырех евангелистов. Они поют новую песню, эта песня расколдовывает мир. Они же появляются в видении пророка Иезекииля.

Но мы говорили об аккуратности. Если на ум приходит красивая интерпретация, не стоит ставить точку. Это лишь взгляд на сказку, один из возможных.

В нашей сказке расколдовывание происходит не с помощью пущенной в воздух стрелы, а с помощью любви. Расколдовывание любовью – вот стержень волшебных сказок. И если этого нет, становится даже как-то неинтересно.

Так устроена волшебная сказка. Царский ли сын или сын бедняка – он отправляется невесть куда. Дальше – мытарства или скитания, амулеты и предметы чародейства, повторы и превращения. Полотенце превратится в реку, гребешок для волос – в лес. А колдовство снимется с помощью любви.