Над переводом работали:

Я нажимаю кнопку «Обновить экран», как моя бабушка нажимала кнопку «Крутить» на одноруких бандитах в Атлантик-Сити. Каждый удар сердца отдается в моих ушах в такт безумным щелчкам мыши. Я мечтала об этом двенадцатифутовом скелете (Прим. пер.: 3,6 м.) уже много лет. Жаждала его. Думала о нем каждую осень — как по часам.

И теперь, когда я одинока, разве может быть лучший способ отпраздновать развод, чем наконец купить ту единственную вещь, в которой мне всегда отказывали?

На мой тридцать третий клик — не то чтобы я считала, баннер «Нет в наличии» меняется на «Один доступен».

Один.

Моя душа практически покидает тело, а пальцы летают по клавиатуре. Я добавляю его в корзину, как будто от этого зависит моя жизнь, и нажимаю «Оформить заказ», прежде чем вселенная передумает.

Наконец-то он мой.

Щеки болят от улыбки, расползающейся по лицу, а экран расплывается от слез радости. Я открываю свою электронную почту и смотрю на подтверждение заказа так, будто оно может исчезнуть в тумане надежд и мечтаний, растворяясь в эфире, как призрак в ночи.

Я открываю электронную почту на телефоне, одержимо нуждаясь в подтверждении, что меня действительно ждет мечта всей жизни. Хотя с маленького экрана на меня смотрит то же сообщение с подтверждением, я не успокоюсь, пока заказ не приедет домой в целости и сохранности.

Секундная стрелка часов громко тикает где-то на фоне, отмеряя время самым медленным образом. Шесть часов до открытия магазина.

Шесть часов слишком долго.

Я на секунду задумываюсь о проникновении со взломом, но понимаю, что это может быть немного перебором. И что еще более важно, как бы мне понравился двенадцатифутовый скелет, если я попаду в тюрьму?

Первый этап позади, и я заставляю себя пойти в дом и перекусить. Чтобы перейти ко второму этапу, мне понадобятся силы и лестница. Я проглатываю еду, заглядываю в гараж и достаю пакет с заранее наклеенной надписью «День первый». Поскольку он новичок в нашем городе, я сделала для него огромную именную табличку. Аккуратно вывожу на ней «Мистер Боунджанглс» и улыбаюсь, глядя на его имя, написанное черным по белому.

Пока я ждала, когда он снова появится в продаже, я одержимо продумывала каждую деталь: наряды, аксессуары, музыку и тематические украшения для обратного отсчета дней до Хэллоуина — начиная с сегодняшнего.

Я подхожу к нему и ставлю пакет на землю, снова улыбаясь при виде того, какой же он огромный вблизи. Затем возвращаюсь в гараж и несу лестницу к забору. Вешаю расписанную вручную табличку для отсчета и устанавливаю цифры «три» и «ноль».

— Обратный отсчет пошел, — говорю я, пока смотрю на него снизу вверх, убедившись, что все висит ровно.

И да, я знаю, что он не умеет улыбаться, но готова поклясться, он выглядит таким же счастливым, как и я.

Я перетаскиваю лестницу обратно к нему, нажимаю кнопку питания и быстро взбираюсь наверх, чтобы увидеть, как впервые загорятся его глаза. Крепко держась за самую верхнюю перекладину, чтобы оказаться на уровне его глаз, я затаиваю дыхание, и они вспыхивают, оживая.

Их мягкое светодиодное свечение согревает мне душу.

— Привет, мистер Боунджанглс. Я Тори, и мне не терпится познакомить тебя с миром. Смотри, я сделала тебе именную табличку, — говорю я, улыбаясь.

Я поднимаю ее так, чтобы он мог видеть, и задерживаю дыхание — мне почти кажется, что он сейчас ответит. Знаю, это глупо, но он начинает казаться таким настоящим.

Моя улыбка слегка гаснет — он по-прежнему просто большой, молчаливый скелет. Но тут уголки моих губ снова ползут вверх, ведь он не просто большой, молчаливый скелет. Он — мой скелет.

— Не волнуйся, — говорю я, подмигивая ему. — Нам не нужны слова, чтобы понимать друг друга. Многие мужчины болтают без умолку, но при этом не говорят ровным счетом ничего.

Я аккуратно прикрепляю к нему бейдж, на котором теперь написано: «Привет. Меня зовут мистер Боунджанглс».

— Вот, теперь все будут знать, кто ты, — бодро говорю я.

Один светодиодный глаз подмигивает мне.

— Ну и ну, мистер Боунджанглс, какой ты шалун. Ты только что мне подмигнул?

Но он лишь молча смотрит в ответ, и я понимаю, что провожу с ним время уже целый день. Погода в этой части штата в это время года славится своей непредсказуемостью, и сегодня непривычно тепло — словно лето пока не готово уступить место осени.

Я тянусь к нему и провожу пальцем по нижней челюсти, а затем легонько тычу в его несуществующий нос. — Увидимся, Би Джей.

Громкий скрип заставляет меня вздрогнуть и проснуться. На мгновение я теряюсь в пространстве, но тут же понимаю, что уснула в своем любимом кресле. На заднем плане тихо мерцает телевизор — фильм-слэшер, под который я задремала, давно закончился. Я встаю и потягиваюсь, пустая пивная бутылка соскальзывает с колен и с глухим стуком падает на пол. Я вздрагиваю и невольно смеюсь — сначала от испуга, а потом и над тем, как сама себя напугала.

«Возьми себя в руки, Тори», — мысленно одергиваю я себя.

Обычно меня не так-то просто напугать, но, поднимая упавшую бутылку и направляясь на кухню, чтобы выбросить ее в контейнер для вторсырья, я невольно замечаю время на часах. Три часа тридцать три минуты утра. Час ведьм.

Я ополаскиваю бутылку в раковине, готовя ее к переработке, и выглядываю в окно в поисках Би Джея.

— Что за... — я хватаюсь за грудь, чувствуя, как под ладонью бешено колотится сердце.

Мало того, что его голова повернута не так, как я ее установила — вместо того, чтобы смотреть на улицу, он смотрит прямо в мое окно, так еще и его светодиодные глаза светятся. Страх сменяется яростью при мысли, что кто-то к нему прикасался. Наверняка это была проклятая Лоис!

Я решительно выхожу через гараж на задний двор. Холодная, покрытая росой трава обжигает босые ступни. Я даже не стала обуваться или накидывать куртку. Вокруг царит тишина и покой, но сердце продолжает бешено колотиться, а движения становятся резкими от злости.

Калитка в заборе закрыта, и все на своих местах — кроме Би Джея, который все так же смотрит на окно моей кухни. Подойдя к нему, я присаживаюсь на корточки и проверяю таймер на удлинителе. Он был настроен на отключение в десять вечера, но глаза фигуры все равно мягко светятся в темноте.

Мне ни к чему давать Лоис лишний повод испортить мне все удовольствие, поэтому я просто выдергиваю шнур из розетки. Таймер перенастрою завтра. Я поднимаю взгляд на его глаза, и на смену недавней ярости приходит грусть — на моих глазах огоньки в них гаснут.

— Прости, Би Джей, — шепчу я в ночной воздух. — Но я не могу позволить тебе светиться всю ночь напролет. Кто, черт возьми, к тебе лез? Я переломаю им пальцы. Завтра переставлю камеру, чтобы лучше за тобой присматривать.

Один его глаз мигает, пока я смотрю на него снизу вверх — последний странный всплеск энергии, покидающий его микросхемы.

— Мистер Боунджанглс! Опять ты мне подмигиваешь, — в моем голосе звучат игривые нотки.

Провожу руками по его огромным бедренным костям, стоя между его ног и глядя на него снизу вверх. Никогда прежде мне так не хотелось быть выше ростом. Быстро прикинув в уме, я понимаю — будь у него член, пропорциональный росту, его «кость» сейчас болталась бы прямо у меня перед лицом.

Я кокетливо фыркаю.

— Жаль, что между нами только воздух, дружок. Не отказалась бы я сейчас от хорошего траха.

Вздохнув и в последний раз похлопав его, я разворачиваюсь и иду обратно в дом. Завтра я притащу лестницу и поверну его голову обратно к дороге, но сейчас уже поздно, и я не хочу шуметь в такой час.

Вернувшись на кухню, я стою у раковины и пью воду. Я не могу удержаться и в последний раз смотрю в окно на своего нового друга. Белизна его пластиковых костей слабо мерцает в ночной тьме. Я чувствую его темный взгляд на своей коже — тяжелый, словно скользящая по ней рука. Соски твердеют, а грудь кажется слишком налитой и тесной в бюстгальтере, который следовало снять еще несколько часов назад.

Я стягиваю футболку через голову и тянусь назад, чтобы расстегнуть застежку. Должно быть, на меня действует колдовской час — вместо того чтобы быстро сбросить белье и уйти в спальню, я медленно спускаю бретельки с плеч и рук, устраивая неспешный, чувственный стриптиз для своего нового гостя с заднего двора.

Бюстгальтер соскальзывает вниз, обнажая грудь перед окном. Облако пробегает по луне, погружая мир во тьму. Мои руки скользят по груди, поглаживая и теребя соски. От этих ласк дыхание учащается, а внизу живота разливается пульсирующий жар. Как же давно меня никто не касался.

Рука скользит вниз, расстегивает пуговицу на джинсах и проникает под трусики. Я давно не испытывала такого возбуждения, но эта темная ночь и поздний час пробуждают во мне дикую страсть. Я тихонько ахаю, когда пальцы скользят между половыми губами и касаются набухшего клитора.

Я опускаю руку ниже и обнаруживаю, что там все уже совершенно мокрое. Поднимая влагу вверх, я круговыми движениями ласкаю клитор, повторяя это снова и снова, пока не становлюсь невероятно скользкой. Бедра сами тянутся к руке, стремясь усилить ощущения, а мышцы внутри сжимаются, жаждая наполнения.

Не помню, когда в последний раз мне не требовалась смазка. Она определенно была нужна в те редкие моменты, когда мы занимались сексом с бывшим. Я никогда не могла по-настоящему настроиться на процесс, особенно когда мы становились все более чужими друг другу. А он даже не пытался узнать, что мне нравится или чего я хочу. Секс был игрой в одни ворота — исключительно в его пользу.

Мой взгляд снова падает на край раковины, где стоит ополоснутая пивная бутылка. Я смотрю на толстое горлышко сужающейся кверху бутылки, и мне в голову приходит дерзкая мысль. Одним движением спускаю штаны, сбрасываю их и широко расставляю ноги. Одной рукой раздвигаю половые губы, а другой осторожно ввожу прохладное горлышко бутылки в свою горячую киску.

Контраст температур ощущается невероятно, а рельефный ободок чудесно массирует стенки изнутри. Я медленно двигаю бутылкой внутри себя, наслаждаясь тем, как вход во влагалище сжимается вокруг нее, повторяя переходы от узкого горлышка к более широкой части. С каждым движением я ввожу ее все глубже, пока широкие «плечики» бутылки не упираются в меня.

Туча наконец уплывает, и я снова вижу Би Джея во всей красе. Я представляю, каково было бы ощущать его член. Был бы он таким же прохладным и гладким? Уж точно он был бы чертовски огромным. Я живо воображаю, как он входит и выходит, заполняя меня целиком.

От этой мысли с моих губ срывается тихий стон, я расставляю ноги еще шире и начинаю двигать бутылкой уже по-настоящему, а второй рукой лихорадочно тру свой затвердевший клитор. Мое тяжелое дыхание наполняет тишину кухни, а удовольствие нарастает, пока я представляю, как гигантский костяной член входит и выходит из меня.

— Черт, — шепчу я, и обе руки начинают двигаться еще быстрее.

Я так близка к разрядке, но мне нужно что-то, что подтолкнет меня к краю. Ощущения потрясающие, но, черт возьми, как же это мучительно. Этого просто недостаточно.

— Би Джей, — вскрикиваю я, и влажные звуки возбуждения непристойно отдаются эхом, капли стекают по бутылке, из-за чего ее становится трудно удерживать, пока мои бедра ходят вверх-вниз, а ноги начинают дрожать.

Его глаза оживают, словно маяки в темной ночи, и смотрят прямо мне в душу. Вот оно. Именно это стало последней каплей — то, что мистер Боунджанглс застал меня за самоудовлетворением, когда я предавалась фантазиям о нем.

Я запрокидываю голову и стону, когда меня накрывает мощная волна оргазма. Я представляю, как устраиваю это шоу специально для него — вздымающаяся грудь, покачивающиеся бедра, влага, стекающая по ногам... Его костлявые пальцы, словно призраки, скользят по моей коже. Мои движения замедляются, пока тело сотрясает крупная дрожь.

Я делаю последний круговой жест по клитору, слегка касаясь его сверхчувствительной головки, а затем осторожно извлекаю бутылку из своей насквозь мокрой киски — последние спазмы утихают, а я все это время не свожу глаз со своего нового скелета. Наконец я моргаю, и наваждение рассеивается. Его глазницы темны — какими им и положено быть, ведь я выдернула шнур из розетки.

В лунном свете, льющемся из окна, я вижу, как на моей мокрой руке и на бутылке поблескивают следы моего возбуждения. Я снова ополаскиваю бутылку, а затем мою руки. Понятия не имею, что это был за хэллоуинский дурман, замешанный на пицце и пиве, но должна признать— это был один из лучших оргазмов в моей жизни.

Натянув футболку, я беру бутылку и тихонько выбрасываю ее в контейнер для вторсырья у гаражных ворот.

— Черт, как бы мне хотелось, чтобы ты был настоящим, мистер Боунджанглс. Спокойной ночи, — шепчу я, в попытке не возится снова со шнуром Боунджанглса.

С этими словами я наконец отправляюсь спать. Бедра липнут друг к другу при каждом шаге, а в голове крутится вопрос — что, черт возьми, вообще происходит?

Перевернувшись на другой бок, я плотнее прижимаю подушку к раскалывающейся голове, но когда непрерывный шум не утихает, понимаю — это кто-то пытается выломать дверь, а не мой мозг вырваться из черепной коробки.

— Какого хрена... — бормочу я и швыряю подушку в другой конец комнаты.

— Надеюсь, там кто-то помер! — кричу, вставая с кровати, подхватывая с пола толстовку и натягивая ее.

Вернув край толстовки так, чтобы он едва прикрывал округлости моей задницы, я распахиваю входную дверь, прикрывая глаза от яркого света.

— Слышали? Она мне угрожает! — Лоис отскакивает назад и театрально оглядывается на свою приспешницу Пэм, которая стоит позади с поднятым телефоном, снимая все на видео.

— Лоис, — говорю я приторно-сладким голосом, — если бы я тебе угрожала, ты бы это сразу поняла.

Я хлопаю ресницами, растягивая губы в широкой улыбке — сплошной оскал.

— Ну надо же... — она задыхается от возмущения, открывая и закрывая рот, словно рыба.

— С какой стати ты заявилась ко мне и будишь в такую рань? — спрашиваю я.

— Вообще-то уже полдень, деточка, — ухмыляется она, тыча мне в лицо какой-то бумагой.

«Деточка?»

Мне уже за сорок. Но вместо того чтобы спорить о возрасте, я выхватываю у нее бумагу, в животе уже разливается тяжелое предчувствие беды — словно я съела целое ведро хэллоуинских конфет.

Бегло пробегаю глазами по тексту, выхватывая слова вроде «экстренное собрание» и «возмутительный хэллоуинский декор».

— Мистера Боунджанглса ты сможешь отобрать у меня только через мой труп, Лоис. То, что ты чопорная мегера, празднующая «Осенний урожай» или какую-то подобную чушь, еще не значит, что все мы — высохшие оболочки людей, из которых высосали всю радость прямо из костного мозга, как в дешевом фантастическом фильме категории B.

Мое сердцебиение гремит в груди, как копыта всадника без головы, преследующего бедного Икабода Крейна. Я чувствую, как жар растекается по моему лицу, когда я яростно рву бумагу и позволяю обрывкам разлетаться по октябрьскому ветру, словно они не важнее гонимых ветром листьев.

Может, я и красная, но лицо Лоис бледнеет, ее тонкие губы сжимаются в жесткую линию, пока она не становится похожей на высохшую оболочку, в которой я только что обвинила ее.

Она прищуривается и сплевывает.

— Неудивительно, что твой муж бросил тебя. Жизнь — это не какая-то большая вечеринка в честь Хэллоуина, Тори. Декорации не умеют любить.

Я смотрю на ее удаляющуюся спину. Теперь моя очередь смотреть ей вслед, как рыба. На этот раз у меня нет возражений.

Потому что, стоя в одиночестве у себя во дворе, в окружении пластиковых украшений и возвышающегося скелета, слова оседают где-то глубоко и некомфортно.

И на одну ужасную секунду я задаюсь вопросом, права ли она.

Пэм одаривает меня язвительной улыбкой и идет назад, все еще снимая.

Сомнение уступает место горячему гневу, поэтому я даю ей небольшое шоу на пленку, подогреваемое моим гневом и негодованием, поднимая два средних пальца и танцуя небольшой танец.

— Думаешь, ты сможешь победить меня, когда в моей команде есть двенадцатифутовый скелет? Попробуй, Лоис. Попробуй, — рявкаю я.

И, сделав последний танцевальный шаг и еще раз вскинув два средних пальца, я топаю в дом, чтобы надеть штаны, а затем иду в гараж за сегодняшним нарядом для Би Джея.

Я все еще бормочу себе под нос о Лоис и Пэм, вытаскиваю аксессуары из гаража и тащу лестницу по лужайке.

— Оставил меня. Оставил меня? Я выставила неудачника за дверь. Я больше не хотела быть с этим неудачником. — тирада обиды срывается с моих губ, когда гнев сменяется чувством, которое не так уж и горячо.

И чувствуется намного, намного хуже.

— Зачем мне вообще быть похожей на эту старую ведьму? Замужем за каким-то старым козлом, который выкашивает полосы на своем газоне. Могу поспорить, они играют в бридж или что-то в этом роде, — продолжаю я, поднимаясь по лестнице и начиная менять аксессуары.

Я аккуратно засовываю вчерашнюю бейдж в пластиковый пакет. Конечно, глупо испытывать ностальгию по фальшивой наклейке, но это был первый аксессуар Би Джея, и он кажется каким-то особенным. Я надеваю огромный клетчатый шарф ему на шею.

— Нет. Я не позволю им испортить мне все. Мы собираемся вместе насладиться этими выходными, а затем в понедельник я пойду на эту встречу и буду сражаться за тебя. За нас.

Положив руки на шарф, аккуратно обмотанный вокруг его шеи, я смотрю в его светодиодные глаза.

— Мир достаточно дерьмовое место. Моя жизнь достаточно дерьмовая. Неужели кто-то больше не может просто развлекаться? Разве я не могу немного повеселиться?

Мистер Боунджанглс просто смотрит в ответ, не подтверждая и не опровергая ни одного моего слова.

Но они впиваются мне в душу, как камни. Я была одинока. По-настоящему одинока. Когда все твои друзья — семейные пары, и у большинства из них есть дети, с кем ты общаешься после развода? Это просто так… неловко. Я не просто потеряла супруга. Я потеряла жизнь, которую мы построили.

— О, мистер Боунджанглс. Я не бросала его. Правда в том, что он бросил меня. Эта чертова Лоис была права. И вот я, одинокая, грустная женщина, изливающая свое сердце литому пластику, — шепчу я, вставая на ципочки, чтобы натянуть ему на голову огромную шапку, пока прижимаюсь лбом к нему.

Я быстро оглядываюсь через плечо и, никого не видя, делаю шаг вниз, чтобы уткнуться лицом в мягкий шарф и обхватить руками огромную грудную клетку насколько могу. Горячие слезы скатываются по моим щекам, и я слегка всхлипываю.

— Мне так нужно, чтобы меня кто-нибудь обнял.

Слезы текут быстрее и сильнее, пока у меня не трясутся плечи и из носа не течет.

— Я такая чертовски жалкая. Умоляю неодушевленный предмет обнять меня. Черт возьми, Тори.

Я так рыдаю, что сейчас едва могу понять себя.

Поначалу рыдания так сильно сотрясают мое тело, что я чувствую не сразу. Но когда замечаю, даже мои слезы, кажется, застывают на щеках.

Легкий след успокаивающего пальца, или, думаю, фаланги, скользит вверх и вниз по моему позвоночнику.

Сердце в груди замирает, а потом начинает бешено колотиться — тяжелые, мощные удары вторят тем мягким похлопываниям по спине, в которые перешло неспешное касание. Я медленно — словно патока на январском морозе — поднимаю подбородок, чтобы в изумлении взглянуть на него.

На меня смотрит огромный череп в спущенной на лоб шапке-бини.

— Би Джей? — пищу я, голос едва слышен в октябрьском ветерке, шелестящем золотой листвой вокруг нас.

Светодиодные глаза мигают, словно в знак подтверждения.

— Мне пора, — говорю я, стараясь скрыть в голосе нотки нарастающей паники.

Огромная костлявая рука крепче сжимает мою талию. Он что, собственник? Или в него вселился кто-то? Погоди — он собственник или одержимый? Что вообще происходит?

— Пожалуйста, отпусти меня, — хриплю я, широко распахнув глаза.

В одно мгновение он возвращается в ту самую позу, которую я придала ему всего несколько минут назад. Шарф и шапка сидят идеально. Стаканчик тыквенного лате со специями поднят в приветственном жесте, обращенном к окрестностям.

— Тори, ты сходишь с ума, — шепчу себе под нос, торопливо слезая с лестницы.

— Возьми себя в руки, девочка, — бормочу я, собирая пакеты и подхватывая с земли у ног Би Джея пустую пивную бутылку.

На полпути к контейнеру для вторсырья у гаражных ворот я замираю. Смотрю на бутылку и пытаюсь восстановить события в памяти. Я точно знаю, что не оставляла пивную бутылку во дворе у ног Би Джея. Я не пила здесь.

Я отчетливо помню... оу. Оу. Я с предельной ясностью вспоминаю, что именно сделала с пивной бутылкой вчера вечером, прежде чем отнести ее в мусорный бак. Я резко оборачиваюсь и вопросительно смотрю на Би Джея.

— Мистер Боунджанглс? — я возвращаюсь к нему и поднимаю бутылку. — Это ты сделал?

Хочу ли я, чтобы это был он? Ведь что это будет означать?

Что мой двенадцатифутовый скелет ожил и выудил из мусорного бака бутылку, которую я использовала, ну... чтобы доставить себе удовольствие? А потом еще и обнял меня?

Или это все-таки проклятая Лоис? Может, она и ее маленькая помощница Пэм шпионили за мной и специально пытались мне насолить.

И как раз в тот момент, когда по мне начинает пробегать волна отвращения от мысли, что кто-то мог видеть меня в моем собственном доме, Би Джей подмигивает мне.

У меня отвисает челюсть.

— Би Джей?

Выражение лица меняется, и я расплываюсь в широкой улыбке.

— Ну и проказник, — говорю я и возвращаюсь в дом.

Я не совсем понимаю, что происходит и как. Но точно знаю — мне как никогда нужно подготовиться к собранию ассоциации домовладельцев в понедельник. Ведь мне не терпится узнать, что будет дальше с моей новой одержимостью.

Адреналин заставляет меня резко сесть в кровати задолго до того, как прозвенит будильник. Тень от предстоящего сегодня вечером собрания ассоциации домовладельцев нависала над выходными, словно серые тучи, грозящие дождем. Я знала, что Би Джей не растает — в конце концов, он создан для того, чтобы стоять на улице, — но мне не хотелось оставлять его под ливнем. Да и места в доме для двенадцатифутового скелета у меня маловато, не говоря уже о подходящем по размеру зонте.

Пожалуй, Тони был прав насчет одной проблемы с Би Джеем — где его хранить?

Но это забота на завтра, а сегодня меня занимает проблема куда более грандиозная. Все выходные я металась между форумами с советами, поиском местных постановлений и созерцанием Би Джея из окна, пытаясь понять — то ли он действительно обнял меня и каким-то образом выудил пивную бутылку из мусорного ведра, то ли я окончательно сошла с ума.

Тяжело вздохнув, я заставляю себя встать с постели и начать день. Мне нужно закончить обработку и отправить заказчикам снимки с пары фотосессий, а затем — сходить в магазин. Хочется вернуться пораньше, чтобы еще раз прогнать речь для собрания ассоциации, трижды проверить записи и распечатать копию постановления о зонировании, которое я получила при переезде сюда.

С каждым часом напряжение растет, и работа продвигается вдвое медленнее обычного. Хотя я по-прежнему люблю фотографировать, снимать самые яркие моменты чужих жизней мне уже порядком надоело. Может, пора переключиться на домашних питомцев или предметную съемку?

На лице появляется улыбка при мысли об одной конкретной модели, которую я бы с удовольствием поснимала. Я представляю, как расставляю Би Джея среди гигантского реквизита и творчески обрабатываю снимки, создавая иллюзию его путешествий по миру. Воображаемые фотосессии трансформируются в кадры, где мы не просто рядом, а вместе.

Точно так же, как на снимках с другими моими клиентами — мы с Би Джеем на пляже, кадры в «золотой час» на закате, жутковатые фото на Хэллоуин в парных костюмах. Именно такие снимки наполняют мою страницу в соцсетях, рекламируя мой бизнес.

— Вот оно! — восклицаю в пустом кабинете.

Вскочив со стула, я выбегаю на улицу.

— Би Джей! — кричу я, спеша к нему навстречу. — У меня есть идея.

Я делаю паузу, чтобы перевести дух и говорить внятно. Встаю перед мистером Боунджанглсом и начинаю снимать видео на телефон.

— Мэйдэй! Мэйдэй! Обращаюсь ко всем любителям Хэллоуина. Это отчаянный сигнал SOS. Лоис и ассоциация домовладельцев требуют убрать моего скелета, но в правилах нет ни слова о запрете на двенадцатифутовые скелеты. Экстренное собрание, на котором решится его судьба, состоится сегодня вечером, и мне нужна ваша помощь. Если вы любите Хэллоуин и хотите помочь мне спасти мистера Боунджанглса, приходите по адресу: Харвест-драйв, 42, в «Отем-Эйкерс» — устроим веселую фотосессию! Вместе мы сможем спасти Хэллоуин.

Я делаю удачный кадр скелета, наряженного к празднику, и публикую фото в соцсетях. Когда я показываю пост Би Джею, его светодиодные глаза мигают — я расцениваю это как знак одобрения.

— Ну что, здоровяк, тем из нас, у кого есть желудок, пора подкрепиться. — я направляюсь к машине и бросаю через плечо. — До скорого!

Клубный дом проглатывает меня, и я оказываюсь в бежевой, выхолощенной версии осени. Нос морщится от резкого искусственного запаха яблок с корицей, а глаза режет от обилия клетчатых бантов в «осеннем» стиле и гирлянд из шелковых листьев пастельных тонов, которыми усыпана каждая горизонтальная поверхность.

Я невольно ахаю, увидев тыквы кремового цвета.

Кремовые. Тыквы.

Кажется, им удалось высосать из Хэллоуина сам дух Хэллоуина, оставив после себя этот бежевый кошмар. Ни призраков, ни гоблинов, ни ведьм — даже ни одного фонаря из тыквы. В вазочке для угощений лежат те самые маленькие клубничные леденцы, которые моя бабушка вечно носила в сумочке вместо традиционных конфет-кукурузинок.

Настоящий хэллоуинский ад.

Я тереблю свою футболку с надписью «Жуткие стервочки». Когда я ее надевала, то чувствовала себя смелой, но сейчас ощущаю себя совершенно неуместно. Словно я у всех на виду и беззащитна. Никогда еще я не чувствовала себя такой чужой, как в этот момент.

Содрогнувшись, я прохожу через холл в зал, где сейчас проходит экстренное собрание. Сажусь в последнем ряду, между Доун и Невер.

Лоис встает и с гордым видом стучит молотком, открывая собрание.

— У нее есть молоток? Это просто абсурд, — шепчу я, повернувшись к Доун, та в ответ фыркает.

— Приветствую коллег из правления ассоциации домовладельцев, — говорит она, озаряя сияющей улыбкой людей, сидящих за столом, во главе которого она находится. Улыбка исчезает с ее лица, когда она обводит взглядом собравшихся и добавляет, — И… соседей.

Когда ее взгляд падает на меня, лицо ее становится каменным.

— Мы собрались здесь, чтобы обсудить поправку к правилам ассоциации, касающуюся праздничного декора — за исключением надувных фигур. Хотя мы, безусловно, хотим, чтобы каждый мог… — она делает паузу, подбирая слова, — …самовыражаться, делать это нужно так, чтобы проявлять уважение к соседям и нашим общественным ценностям.

Ценности сообщества? Именно поэтому я не хотела покупать дом, где действует ассоциация домовладельцев, но в этом споре с бывшим мужем я явно проиграла. И вот его нет, а я стою здесь и сталкиваюсь именно с теми последствиями, которые меня беспокоили — назойливые, сующие нос не в свои дела людишки, норовящие влезть своими костлявыми пальцами в чужие дела.

Она пытается изобразить улыбку, глядя на толпу, а затем садится. Краем глаза я замечаю, как Невер что-то пишет в телефоне, и тут же снаружи раздается громкое скандирование.

— Эй-эй! Хо-хо! Долой ассоциацию домовладельцев! — доносится до нас.

Лицо Лоис претерпевает поразительную метаморфозу, сменяя все оттенки розового, красного и пурпурного, какие мне только доводилось видеть.

— Это закрытое собрание. Оно должно проходить в атмосфере взаимного уважения и порядка, иначе всех выдворят вон, — цедит сквозь зубы она громко стучит молотком по столу.

— Уважаемая госпожа председатель почтенной, священной Ассоциации домовладельцев «Отем-Эйкерс», — произносит Доун, вставая рядом со мной, и слегка кланяется.

По толпе прокатывается волна смеха. Смеются даже некоторые члены правления, сидящие в первых рядах.

— Не могли бы вы сказать мне, что именно гласит пункт четыре раздела 1.3 устава нашей ассоциации? — продолжает Доун.

.

— Конечно, могу. Там сказано, что собрания могут быть открытыми. Но это вовсе не означает, что они обязаны таковыми быть, — выпаливает Лоис с раздражением, а ее лицо покрывается пятнами.

Доун поднимает палец.

— На самом деле нет. Там сказано, что они — цитирую — обязаны быть открытыми для жителей. Видите ли, слово обязаны сильно отличается от могут. Вы правы — если бы было использовано слово могут, то возможны были бы варианты. Но тот, кто это писал, использовал обязаны.

Лоис встает, стул при этом с визгом отъезжает назад.

— Это я их писала.

Доун ахает и картинно прижимает руку к сердцу.

— Вы? О, прошу прощения. Я не знала. Значит, вы прекрасно понимаете разницу между обязаны и могут и подразумевали именно открытые собрания.

Доун садится, и на ее лице играет довольная улыбка.

— Я выбила ее из колеи. Добивай, — шепчет она, наклонившись ко мне и, почти не разжимая губ.

Я смотрю на нее в ответ. У меня нет сомнений — Доун не станет следующим генеральным прокурором штата. Она добьется гораздо большего.

— Давайте продолжим, — цедит сквозь зубы Лоис. — Я предлагаю поправку — ограничить высоту любых праздничных украшений, не только надувных... — при этом слове ее рот кривится, выдавая неприязнь к подобным вещам, —...разумным пределом в четыре фута.

— Поддерживаю, — говорит Пэм, одаривая ее слащавой улыбкой, и поднимает руку.

— Теперь мы переходим к комментариям жителей. На выступление каждому отводится девяносто секунд. Для протокола необходимо назвать свое имя и адрес. На обсуждение у нас запланировано тридцать минут, — продолжает Лоис.

Почти все руки в зале взмывают вверх, и у меня внутри все обрывается. Мы ни за что не успеем выслушать всех, и я уверена — мой комментарий она прибережет напоследок, когда время уже выйдет.

Первые десять выступающих — явные сторонники Лоис. Каждый из них произносит заученную речь о ценностях района, стоимости недвижимости и все в таком духе. Но потом я замечаю, что все остальные поднятые руки принадлежат людям, которые участвовали в нашем марше.

— Я уступаю свое время Тори Грейвс, — добавляет первый вызванный, выйдя к трибуне, называя имя и адрес.

— Вы не имеете права так поступать! — громко заявляет Лоис, пока они возвращаются на свои места.

Тихий мужчина, сидящий в конце стола правления, поправляет на переносице круглые очки.

— На самом деле — имеют. Это прописано в уставе.

Доун улыбается мне и кивает.

— Лоис писала устав под себя. А я просто использую его против нее. Она рассчитывала, что друзья всегда дадут ей достаточно времени, чтобы высказаться. Теперь же мы обращаем это правило против нее.

Еще несколько человек высказываются в том же духе, и наконец становится ясно — у Лоис нет иного выхода, кроме как предоставить слово мне.

Я подхожу к трибуне в передней части зала, вцепившись в ее края вспотевшими лаДоунями. Я так волновалась перед выходом, что забыла свои записи в сумочке. Теперь уж ничего не поделаешь.

— Э-э... всем привет. Я Тори Грейвс, — говорю я, прочищая горло.

Микрофон издает пронзительный визг, и все морщатся.

— Итак, это я — та самая, у которой на Харвест-драйв стоит двенадцатифутовый скелет. Я знаю, для вас всех это просто большой пластиковый скелет. И когда октябрь закончится, а все хэллоуинские украшения уберут, вы обо всем этом забудете. Забудете мистера Боунджанглса, забудете и меня, — продолжаю я, поправив микрофон.

— Но для меня... — я поворачиваюсь и делаю полный круг, указывая вытянутой рукой на толпу вокруг.

— Для всех нас, — поправляю я себя, — мистер Боунджанглс олицетворяет истинный смысл Хэллоуина. Веселье. Это единственный день в году, когда можно быть кем угодно. И если конфеты, тыквы-фонари, ведьмы, гоблины и — черт возьми — даже двенадцатифутовые скелеты приносят радость человеку или целому району, то почему это плохо? Потому что радость слишком велика? Веселья слишком много? Скажу прямо, судя по вашим лицам, вам там наверху не помешало бы немного повеселиться.

Толпа смеется вместе со мной, а члены совета выглядят все более неловко.

Мой голос звучит увереннее. Эмоции и искренность наполняют мои слова, и люди ловят каждое из них. Я чувствую, как атмосфера в зале меняется в мою пользу.

— А если вы этого не понимаете, то, честно говоря, мне вас жаль. Мир безумен. Жизнь и так тяжела. Разве мы не можем сделать ее хоть немного лучше для всех нас? Добавить немного веселья?

Я смотрю каждому из них в глаза, а Лоис оставляю напоследок.

— Спасибо за внимание.

Я возвращаюсь на свое место под бурные овации и скандирование толпы: «Мы любим Тори! Мы любим Би Джея!»

Лоис стучит молотком, призывая к порядку, в ее глазах вспыхивает презрение к двусмысленности их скандирования.

— Кто за введение нового ограничения по высоте?

Семь рук взмывают вверх. Голосуют все члены совета, кроме того мужчины в круглых очках, который ранее осмелился высказаться.

— Кто против? — спрашивает Лоис, бросая на него гневный взгляд.

Он покорно отдает некое подобие воинского приветствия.

Злорадная усмешка растягивает ее тонкие губы, отчего лицо кажется еще более похожим на череп, чем у Би Джея.

— У нас есть поправка, — радостно объявляет она.

Толпа приходит в смятение, Лоис без конца колотит своим дурацким молотком, а я стою и размахиваю руками в воздухе.

— Погодите! — кричу я, но меня никто не слышит. — Погодите!

Стоящая рядом Доун пронзительно свистит, и шум стихает.

Я достаю из сумочки бумагу и размахиваю ею.

— Это разрешение на использование жилого помещения в коммерческих целях — для фотостудии, которую я устроила у себя дома. Настоящим заявляю: мистер Боунджанглс — это не украшение. Это рабочий инвентарь, который я использую в съемках. Я уже дала объявление, и прямо сейчас люди ждут своей очереди на фотосессию. Следовательно, он не подпадает под категорию праздничных украшений, поскольку будет стоять здесь круглый год.

— Круглый. Год, — повторяю я, когда в комнате воцаряется оглушительная тишина.

Едва сдерживаюсь, чтобы не «бросить» невидимый микрофон. Я надеялась, что мне не придется разыгрывать эту карту. Это мой последний козырь, отчаянная попытка спасти мистера Боунджанглса. И я не уверена, сработает ли она.

Лицо Лоис белеет, глаза закатываются, и она падает в обморок. Члены правления вскакивают со своих мест и бросаются ей на помощь.

Я расцениваю это как знак того, что все сработало.

— Ну, полагаю, на этом все, — подает голос тихий мужчина в круглых очках, все еще сидящий в конце стола, пока остальные толпятся вокруг нее, лежащей на полу.

Он быстро подмигивает мне, и на моем лице расплывается улыбка.

— Тори! Ты просто жуткая стерва! — визжит мне на ухо Доун, бросаясь меня обнимать.

Мы смеемся и обнимаемся, а потом я позволяю толпе увлечь меня за собой обратно к моему дому. Дорога назад полна смеха и радостных возгласов. Столько людей — вчера еще незнакомцев, а теперь друзей — хотят стукнуться кулаками или дать пять. Люди расспрашивают о фотосессиях с ним и интересуются, открыла ли я уже сбор средств на GoFundMe.

И хотя улыбка не сходит с моего лица, а на вопросы я отвечаю с энтузиазмом, где-то глубоко внутри мне немного грустно от того, что теперь мы не одни. Теперь есть я, Би Джей, ассоциация домовладельцев, «Жуткие стервочки» и все такое прочее...

Хотя мне и хочется проявить эгоизм и оставить его только себе, я все же благодарна за эту невероятную волну поддержки. Поэтому, когда мы добираемся до дома и я открываю ворота, оказывается, что мой двор превратился в место для стихийной вечеринки. Похоже, солнцезащитные очки и бусы в стиле Марди Гра были отличным выбором для Би Джея сегодня — теперь он выглядит здесь как нельзя кстати.

Вскоре кто-то вкатывает во двор бочонок пива, появляются коробки с пиццей. Я продолжаю стоять на своем «посту» — прямо между ног Би Джея, — пока люди приносят мне еду и красные пластиковые стаканчики с теплым пивом. У меня голова идет кругом от такой резкой смены обстановки — только что я стояла в одиночестве у кухонной раковины, и вот уже тусуюсь с сотней новых знакомых. Не успеваю я придумать, как бы побыть одной и убедить всех, что пора расходиться, как вспышки света возвещают о возвращении полиции.

Те же двое офицеров, что приходили раньше, заглядывают через калитку, освещая толпу фонариками. Не дожидаясь, пока ситуация выйдет из-под контроля, я иду им навстречу.

— Добрый вечер, офицеры. Чем могу помочь? — спрашиваю я.

Оба выглядят с облегчением, увидев меня, а не Доун.

— Мэм, сейчас десять вечера, а в вашем районе действуют правила соблюдения тишины, — отвечает старший офицер.

Я благодарно улыбаюсь ему.

— Без проблем, офицер. Мы как раз уже закругляемся.

Он приподнимает фуражку и уходит.

Я оборачиваюсь и замечаю в толпе Доун.

— Слушай, не хочу быть занудой, но пора закругляться, — говорю я, махая ей рукой.

— Без проблем, жуткая сестренка. — Подняв мегафон, она объявляет. — Ну что, народ? Следующая остановка — Орчард-лейн, 128!

Она уводит их за собой, словно Гамельнский крысолов — если не считать пары брошенных пластиковых стаканчиков, я поражена тем, как чисто после себя убрала толпа. Я подхожу к Би Джею и, прислонившись спиной к его ноге, сползаю вниз, чтобы сесть у него в ногах.

— Наконец-то мы одни, и я могу рассказать тебе, что случилось, — говорю я, широко зевая. Я ложусь так, чтобы смотреть на него снизу вверх, на фоне звездного неба. — Какой вид.

Я рассказываю ему обо всем, что произошло за последние несколько часов. Зеваю все чаще, веки тяжелеют и медленно смыкаются. И хотя толпа разошлась и остались только мы с мистером Боунджанглсом, я совсем не чувствую себя одинокой.

Первые лучи рассвета заставляют меня распахнуть глаза. Первое, что приходит в голову — мир вокруг окрашен в странный цвет. Я несколько раз моргаю, прежде чем понимаю, что необычный оттенок — дело рук огромных солнцезащитных очков, которые на мне надеты.

Я снимаю их и перевожу взгляд на Би Джея. Я совершенно не помню, как сняла их с него и нацепила на себя. И дело не только в том, что я не была настолько пьяна, чтобы забыть подобное — мне пришлось бы идти в гараж за стремянкой. А сделать это во сне я никак не могла. К тому же, я никогда в жизни не страдала лунатизмом.

Я смотрю на очки у себя в руках, а затем снова поднимаю взгляд на мистера Боунджанглса.

— Это ты их на меня надел? — спрашиваю я, моргая и глядя на него в утреннем свете.

Разумеется, ответа нет. По крайней мере, словесного.

И тут его светодиодные глаза опускаются вниз, чтобы посмотреть на меня, — до этого они были устремлены прямо перед собой. Я роняю очки, и рука сама собой взлетает к лицу, прикрывая рот. Но когда его гигантский череп наклоняется в мою сторону, я начинаю пятиться, пока спина не упирается в забор. Я часто моргаю, уверенная, что это просто игра света или плод моего слишком уж бурного воображения.

Той ночью на кухне мне казалось, что он наблюдает за мной, но стоило взглянуть снова — и его глаза были темными, как и положено. Да, мне чудилось, будто он спас меня от падения, а потом утешил, когда я плакала, но я легко убедила себя, что все это мне просто привиделось. Разум одинокой женщины, выдумывающий утешение и доброту, чтобы справиться с одиночеством и тоской.

Я снова часто моргаю. Но сомнений нет — его глаза по-прежнему прикованы к моим, а голова наклонена вниз. Мне это не кажется. Я впервые вижу, как он двигается.

— О черт, — визжу я и в испуге отшатываюсь назад.

Выражение его глаз меняется, в них читается паника, а затем — к моему полнейшему изумлению — мистер Боунджанглс начинает двигаться. Не просто глазами или головой, а всем своим скелетом. Он делает шаг вперед, сходя с металлического основания, пока электрический шнур не натягивается до предела и не выскакивает из разъема. Даже без питания его глаза продолжают светиться, и он не останавливается, пока не оказывается рядом со мной. Он сгибает колени и бедра, опускаясь передо мной на колени, его взгляд полон мольбы. Он тянет ко мне руки, словно хочет подойти, но движется осторожно, как испуганный щенок.

У меня подкашиваются ноги, и я сползаю по секции забора, тяжело садясь на землю. Я словно парализована — не страхом, а изумлением. Я сижу неподвижно, не зная, что сказать или сделать. Инстинктивно я чувствую, что он не причинит мне вреда — так же твердо, как осознаю, что все это происходит наяву.

Он настоящий.

— О нет. Нет, мистер Боунджанглс, не грусти.

Больше всего на свете мне хочется стереть печаль с его невероятно выразительных глаз. Мне это необходимо.

Я встаю на дрожащие ноги и иду к нему, протягивая руку навстречу его ладони. В его глазах на смену слезам приходят красные сердечки. Сердце бешено отсчитывает секунды, пока мои теплые пальцы не скользят в его пластиковую хватку.

Осторожно — удивительно бережно для гигантского скелета — он подтягивает меня к себе, так что я оказываюсь между его широко расставленными бедренными костями, а в его глазах на смену слезам приходят красные сердечки.

— Мистер Боунджанглс? — шепчу я, запрокидывая голову, чтобы взглянуть на него.

Он отпускает мою руку и заключает меня в объятия своих костлявых рук. Одна огромная скелетная ладонь ложится мне на бедра и ягодицы, а другая — на спину.

Я готовлюсь к прикосновению, обхватывая его за ребра. Вместо холодного искусственного пластика я ощущаю тепло и исходящую от него энергию. Я опускаю взгляд на место касания и провожу пальцами по его ребрам и грудине, поражаясь этим ощущениям.

— Би Джей, ты... живой, — шепчу я, подняв на него глаза.

На собрании ассоциации домовладельцев я говорила о радости, которую дарит Хэллоуин. Но это? Это нечто гораздо большее, чем просто радость. Меня переполняет восторг, бурлящий и лопающийся, словно пузырьки в моем тыквенном портере. Только это чувство — куда более сильное. Я уже ощущаю, как тепло разливается по моим венам.

Между нами пробегает электрический разряд, пока наши лица медленно сближаются. Мои руки, лежащие на нем, дрожат — или, может быть, дрожит он сам? Я не могу ни думать, ни говорить, сокращение расстояния между нами кажется самым естественным делом на свете.

Он притягивает меня к себе, и наши губы встречаются. Гладкий край его зубов первым касается моих губ. Неуверенно. Словно задавая немой вопрос. Это совсем не похоже на поцелуй с обычным человеком, чьи губы мягки и податливы, но именно поэтому ощущения становятся еще более волнующими. Восторг от осознания того, что он — разумное существо, мгновенно перерастает в страсть, она разливается по мне, словно расплавленный воск от свечи внутри тыквы-фонаря, и тяжелой горячей волной оседает внизу живота.

Я приоткрываю губы в ответ на его поцелуй — словно поцелуй с ожившим двенадцатифутовым скелетом является единственным логичным завершением этой совершенно нелогичной ситуации. Никакого страха — только голод и глубокая, пульсирующая потребность исследовать его.

Первое прикосновение моих губ к нему дарит ощущение уюта, словно я закуталась в теплый свитер, спасаясь от прохлады октябрьского утра. Когда я открываю рот, вкус осени дразнит мой язык — свежие яблоки и опавшая листва с нотками тыквенных пряностей.

Легкая вибрация пробегает по его массивному телу — словно стон, запертый в его костном мозге, пока я приподнимаюсь на цыпочки и хватаюсь за его ключицы, отчаянно пытаясь притянуть его ближе. Я провожу языком по острому ряду его зубов, и из моей груди невольно вырывается стон.

Его огромные руки бережно прижимают меня к себе. Он позволяет мне изучать форму и текстуру его рта, пока его руки скользят по моей спине, лаская изгибы тела, и с каждым мгновением мы становимся все смелее в этих ласках.

Он притягивает меня к себе так, что моя тяжело вздымающаяся грудь трется о него при каждом прерывистом вдохе, я невольно двигаюсь так, чтобы края его ребер проходили прямо по моим ноющим соскам, затвердевшим и чувствительным от возбуждения. Когда мой нежный великан слегка покусывает зубами мои губы, я судорожно втягиваю воздух.

Увы, слишком скоро нас возвращает в реальность шум — хлопанье автомобильных дверей и голоса людей.

— Би Джей, они не должны видеть, как ты двигаешься, иначе тебя заберут, — шепчу я, отскакивая назад на дрожащих ногах.

В его глазах читается глубокая печаль, он кивает мне, медленно убирает руки с моего тела, встает и пятится назад, пока не возвращается на свое прежнее место, где снова замирает, глядя на улицу отсутствующим взглядом.

Я смотрю вниз на траву — вмятины от его коленей подтверждают то, что только что произошло. Это не было каким-то безумным утренним наваждением. Я касаюсь пальцами своих припухших губ — еще одно доказательство того, что я действительно целовалась с двенадцатифутовым скелетом.

— Продолжение следует, — говорю я, а затем разворачиваюсь и иду к воротам, чтобы посмотреть, что происходит.

В этот момент я даже не знаю, что шокирует меня больше — невероятно страстный поцелуй со скелетом или вереница машин, подъезжающих к дому. Люди выходят из них и направляются ко мне.

Я выхожу им навстречу, следя за тем, чтобы ворота за мной закрылись, и мысленно отмечаю, что нужно купить замок.

— Чем могу помочь? — спрашиваю я у первой женщины, стоящей в очереди, которая стремительно растягивается вдоль тротуара.

— Не могу поверить, что это вы! — визжит она, подпрыгивая на месте. — Я пришла ради фотографий со скелетом.

— Ради чего? — переспрашиваю я, не понимая, о чем, черт возьми, идет речь.

— Ну, фотографии со скелетом? Разве вы вчера не объявили, что это часть вашего фотобизнеса? Об этом пишут во всем интернете, — говорит она, склонив голову набок.

Черт. Слухи распространяются быстро. Не думала, что люди действительно придут фотографироваться, но, к счастью, они пришли — ведь именно этой версией я прикрывала Би Джея от ассоциации домовладельцев.

— Я пока не совсем готова, — говорю я.

— Ничего, мы подождем, — отзывается кто-то из толпы, стоящей позади нее.

Я киваю со слабой улыбкой и захожу в дом. Пока готовится кофе, я понимаю, что это отличная возможность. Я смогу воплотить в жизнь идею о расширении своего фотобизнеса и заодно сменить тематику съемок. Меня уже начинало слегка разъедать, когда я фотографировала счастливые пары и семьи, в то время как моя собственная жизнь была полна одиночества.

Теперь же я буду снимать мистера Боунджанглса и людей, обожающих Хэллоуин. На лице сама собой появляется улыбка — я понимаю, что эта затея не только может сработать, но и обещает быть веселой. Долгожданная смена обстановки. К тому же, это ненадолго. Много ли людей на самом деле придет?

Пока варится кофе, я иду в гараж и перебираю коробку с тщательно подобранными нарядами, которые я заранее рассортировала по пакетам на весь месяц. Легкое чувство сожаления проскальзывает в мыслях — приходится отказаться от мечты наряжать его каждый день и вместо этого думать о том, что лучше всего будет смотреться в кадре.

Многие наряды состояли всего из одной-двух деталей. Но, судя по очереди на улице, эти снимки принесут достаточно денег, чтобы я могла не жалеть средств на реквизит. Предчувствую, что в будущем меня ждет немало часов поиска вдохновения и онлайн-шопинга.

Но сегодня я снова выбираю вязаную шапку, шарф и огромный стакан тыквенного латте со специями. Это самый продуманный образ из всех, что у меня есть для него, и я знаю, что людям он понравится.

Пока я наспех съедаю бейгл и обжигаю язык горячим кофе, меня поражает длина выстроившейся очереди. Я вытаскиваю лестницу из гаража и ставлю ее перед Би Джеем, чтобы начать его наряжать.

— Ну что, здоровяк? Знаю, мы планировали наряды на целый месяц, но планы немного изменились. Хорошая новость в том, что я буду любоваться тобой весь день напролет, — говорю я, повязывая шарф у него на шее.

Он подмигивает мне светодиодным глазом, и я смеюсь.

— Плохая новость — на тебя будут смотреть и все остальные. Но я постараюсь выкроить время, чтобы мы побыли наедине, как только смогу. Обещаю. — я задерживаюсь еще на минуту и, склонив голову набок, любуюсь им в шапке и шарфе, на лице расцветает улыбка. — А ты и правда красавчик.

Спускаясь вниз, я слышу, как кто-то зовет меня от ворот. Я оставляю лестницу на месте, вдруг кому-то захочется на нее встать, и иду посмотреть, кто там пожаловал.

Открыв ворота, я улыбаюсь, увидев по ту сторону Доун.

— Черт, Тори, все хотят урвать кусочек этого веселья, — говорит она.

Я сохраняю улыбку и отбрасываю в сторону разочарование из-за того, что мои тщательно продуманные планы пошли прахом.

«Это же хорошо», — твержу я себе.

Разве можно расстраиваться из-за того, что я делаю именно то, чего хотела — дарю людям радость Хэллоуина?

— Да, просто я не была готова. У меня нет ни реквизита, ни ценников, вообще ничего, — отвечаю я.

— Чем могут помочь «Жуткие стервочки»? — спрашивает она.

Ее вопрос ставит меня в тупик. Раньше мне никогда не помогали. Всю свою карьеру я все делала сама. Даже мой бывший никогда не помогал с установкой, демонтажем или миллионом других вещей, для которых я мог бы использовать помощника-фотографа. Он ясно дал понять, что не собирается помогать мне в моем бизнесе, а у меня нет средств, чтобы нанять помощника. Без него я тоже не смогла бы масштабироваться.

Застревать в этом всегда было странное подвешенное состояние — мне нужно было зарабатывать больше денег, чтобы зарабатывать больше денег. Имея это в виду, я отвечаю.

— Я пока не знаю, смогу ли я кому-нибудь заплатить.

Доун морщит нос.

— «Жуткие стервочки» — сестринство. Мы поддерживаем друг друга, рассчитывая только на то, что тот, кому мы помогли, передаст это дальше. Если мы получим пиццу и пиво, что ж, это всегда бонус для голодающих студентов.

Я наклоняюсь мимо нее и смотрю на линию, которая продолжает расти.

— Не думаю, что это будет проблемой. Думаю, мы возьмем двадцать баксов за фотографию и отправим файл по электронной почте.

Глядя на то, как здорово выглядит Би Джей и как печально выглядит лестница рядом с ним, меня охватывает вдохновение.

— Как думаешь, кто-нибудь сможет добыть пару тюков сена и тыквы? Мне бы хотелось сделать эту установку немного лучше.

Доун достает телефон, и ее пальцы летают по экрану.

— Сделано.

— Думаю, мы готовы, — говорю я и жестом подзываю первого человека в очереди.

Дни летят как в тумане. Вместо одного помощника фотографа, о котором я всегда мечтала, у меня теперь целая команда. Даже с одинаковыми футболками. И это к лучшему, без них я бы просто не справилась.

Внезапная популярность принесла с собой кучу… всего. И каждый день преподносит что-то новое. Толпы посетителей в основном ведут себя прилично и дружелюбно. То, что начиналось с простой очереди и стремянки, переросло в полноценную площадку на заднем дворе — со светом, биотуалетом в переднем дворе и четко отлаженной системой регистрации и выхода.

Сейчас компания по прокату оборудования устанавливает на заднем дворе шатры — так мы сможем на ночь укрывать от непогоды тюки сена и прочий реквизит для фона. Нам невероятно повезло с погодой, и снимки, сделанные на закате в «золотой час», стали одними из лучших моих работ.

Меня также невероятно вдохновляет сама тема съемок. И хотя мне нравится денежный поток и то, что я выполняю обещание — использую Би Джея как реквизит для фото, — все, кроме него, начинает меня раздражать.

У меня болят ноги, немеют от перенапряжения пальцы, газон вытоптан, и даже милые «Жуткие стервочки» начинают действовать на нервы своим постоянным, пусть и полезным, присутствием. Ситуацию усугубляет чувство вины, ведь я должна быть благодарна, а вместо этого злюсь.

Честно говоря, я даже надеюсь на сильную бурю — тогда я смогу побыть наедине со своим скелетом и снова с ним поцеловаться, вместо того чтобы каждый вечер падать в постель без задних ног. Ведь даже когда я не снимаю, мы никогда не остаемся одни.

Соседи ворчат, но наплыв посетителей приносит деньги в местную экономику, так что городские власти охотно помогают. Полиция регулярно патрулирует район, а на ближайшем перекрестке часто требуется регулировщик движения.

Я залпом допиваю кофе и приступаю к своему новому распорядку дня. Сначала выглядываю сквозь жалюзи в гостиной, чтобы оценить очередь — она по-прежнему тянется вокруг всего квартала. Затем прохожу через гараж и выхожу во двор.

«Жуткие стервочки» уже расставляют столы и стулья под шатром, а также витрины с фирменным мерчем. Хотя поначалу они хотели работать бесплатно, поток посетителей не иссякал, поэтому я настояла на том, чтобы оплачивать их труд. Теперь они сменяют друг друга, то и дело заглядывая, чтобы помочь. Доун взяла на себя все — от составления графика до выплаты зарплаты. Я просто отдаю ей часть выручки в конце каждого дня.

Новый мерч тоже разлетается как горячие пирожки. Сначала мне эта идея не особо нравилась, но, увидев, как вдоль очереди снуют уличные торговцы, предлагая футболки и всякие безделушки, я решила, почему бы не продавать официальный мерч с дизайном, который мне самой по душе?

Еще мне удалось договориться с местными предпринимателями о выпуске лицензированной продукции — теперь я продаю ее и здесь, и в их магазинах. Выгода для всех очевидна.

Я засовываю руки в карманы худи с надписью «Мы любим Би Джея». Погода явно меняется — октябрьское тепло уступает место настоящей осени, и эта толстовка стала моей любимой вещью. Девушки из «Жутких стервочек» оказались невероятно талантливыми — они не только помогали с текущими делами, но и вели сайт и соцсети, разрабатывали дизайн мерча и, вероятно, занимались еще кучей вещей, за которыми я уже просто не успевала следить.

Несмотря на ранний час, небо уже темнеет. Уголки губ невольно ползут вверх при мысли о хорошем осеннем шторме — он разгонит толпу, и я смогу наконец побыть наедине со своим парнем-скелетом. Скелето-парнем?

Как по заказу, с неба посыпались крупные капли дождя, и температура тут же резко упала.

Я накидываю капюшон и ныряю под тент. Рабочие заканчивают последние приготовления — застегивают плотные пластиковые стенки, и мне сразу становится теплее, теперь не страшны ни пронизывающий ветер, ни холодный дождь.

Тент не только укрыл нас от непогоды, но и скрыл от прохожих самого Би Джея. Я выдыхаю, и плечи наконец расслабляются. Напряжение, которое я даже не замечала — тугое, словно сжатая пружина, — наконец отпускает.

Я благодарю всех, кто помог убрать тюки сена и декор под крышу, спасая их от дождя, и объявляю, что на сегодня мы закончили. Как бы ни выручали меня «Жуткие стервочки», даже они выглядят так, словно рады передышке.

Когда все наконец расходятся и во дворе воцаряется блаженная тишина, я роюсь в гараже и складываю все необходимое в тележку, чтобы не пришлось лишний раз мокнуть под дождем. Бегом вкатываю тележку внутрь и спешу к заднему пологу тента.

— Мистер Боунджанглс! Иди сюда, укрывайся от дождя, — зову, расстегивая мощную молнию и зову.

Он не двигается с места и даже не переводит взгляд на меня.

На секунду мне кажется, что все это мне просто привиделось, но тут я слышу глухие басы проезжающей мимо машины. Как только звук затихает, он резко срывается с места — двигается быстрее, чем раньше. Я придерживаю полог, пока он ныряет под тент. Тент большой, но Би Джей все равно слишком высок, чтобы стоять в полный рост где-либо, кроме как у центральной опоры.

— Молодец, Би Джей. Ты запомнил, никто не должен видеть, как ты двигаешься, — говорю я, улыбаясь и глядя на него снизу вверх. — Подожди немного, я все тут обустрою.

Сначала включаю переносной обогреватель. Затем расстилаю большой брезент, а поверх него — плотные одеяла для перевозки мебели. Не хочется терять ни минуты нашего общения. Следом достаю старый спальный мешок и укладываю его сверху.

— Ну что, посидишь со мной? — спрашиваю с застенчивой улыбкой.

Он кивает, и по телу пробегает дрожь восторга — наше первое общение. Он подходит, садится на одеяла и жестом подзывает меня к себе.

— Ну что, Би Джей, раз уж ты теперь всецело в моем распоряжении, что же мне с тобой делать? — произношу я на мгновение замерев.

Выражение его глаз меняется, и хотя у него нет губ, я вижу, что он улыбается.

— Пожалуй, посмотрим, как все сложится, — говорю я игриво, хотя прекрасно знаю, чего именно хочу.

Подойдя к краю брезента, я сбрасываю резиновые сапоги, а затем перебираюсь через спальный мешок и сажусь рядом с ним.

Он прищуривается и подхватывает меня своими огромными костлявыми руками.

Я вскрикиваю, когда он усаживает меня между своих ног, а затем садится по-турецки, словно заключая меня в кольцо.

— Ладно, здоровяк. Понимаю, чего ты хочешь. Я надеялась, что ты поможешь мне выбрать для тебя новые наряды. В последнее время все шло кувырком, и времени почти не было, но нам нужен новый реквизит для съемок, и я хотела, чтобы ты сам решил, во что будешь одет, — говорю я и смеюсь.

Он кивает, но тут же поднимает вверх палец.

— Один? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Один — что? — уточняю я.

Он тянется вниз и постукивает кончиком пальца по моим часам, а затем снова показывает один палец в воздухе.

— А, одна минута, — догадываюсь я.

Он кивает, а затем откидывает капюшон с моего лица.

— Наверное, здесь стало жарко, раз включился обогреватель, — бормочу я, высвобождая волосы из-под толстовки.

Би Джей пропускает их сквозь пальцы, глядя, как пряди скользят между ними, и повторяет это движение снова и снова.

Мои веки опускаются, и впервые за несколько дней я чувствую, как расслабляюсь. Я позволяю себе просто насладиться моментом и простой радостью.

Его пальцы скользят по моему лицу, а вторая рука обнимает меня за талию, словно удерживая в этом мгновении.

Дождь мерно барабанит по брезенту палатки, а обогреватель тихо гудит, укрывая нас коконом, защищающим от любопытных глаз внешнего мира и ненасытной жадности социальных сетей.

— Можно мне быть честной? — спрашиваю я и открываю глаза, чтобы посмотреть на него.

Он ободряюще кивает.

— Вот это? — я указываю на пространство между нами. — Вот это я люблю.

Его глаза снова превращаются в красные сердечки, и я тихо смеюсь.

— Я рада, что тебе это тоже нравится. Но все это безумие? — я обвожу рукой палатку. — Не особо.

Он склоняет голову набок и поднимает руки, согнув их в локтях, словно спрашивая: «Почему?»

Я смотрю на спальный мешок, теребя маленький катышек на красно-черной клетчатой ткани, пока его палец — мягко, но уверенно — не приподнимает мой подбородок, заставляя снова взглянуть на него.

— Ну, Лоис хотела тебя забрать. — я тянусь к нему и провожу пальцами по его кривому ребру, одна лишь мысль об этом повергает меня в отчаяние — особенно сейчас. Раньше я боролась за украшение. Теперь я борюсь за нечто гораздо большее.

— Она считает, что все это глупости. Украшения. Костюмы, — говорю я, указывая на реквизит для фотосессии. Затем я улыбаюсь ему и добавляю, — Огромные скелеты. Люди, которые наряжаются и притворяются кем-то другим.

Я пожимаю плечами.

— Может, она и права. — я тихо смеюсь и продолжаю, — Но мне кажется, людям иногда нужно немного притворяться кем-то другим.

Его светодиодные глаза не отрываются от меня.

— В детстве Хэллоуин был единственной ночью в году, когда никого не волновало, странный ты или нет. Черт, да все хотели быть странными! Монстры — это круто. Ведьмы — круто. Призраки — круто. То, что люди скрывали в остальное время года, вдруг становилось поводом для праздника.

— Большинство праздников — благодарность за то, что у тебя уже есть. Или просьбы о новых вещах. Но Хэллоуин — другой. Хэллоуин — это возможность представить, каким все могло бы быть, — объясняю я снова смотря на него.

Слова, слетающие с моих губ, удивляют меня саму.

— Это надежда, а она так похожа на волшебство. На одну ночь люди снова начинают во что-то верить. Не просто в призраков и монстров. А в мечты и возможности.

Моя рука снова ложится на его кривое ребро, а голос становится тихим.

— Думаю, именно поэтому я так люблю этот праздник.

Он просто сидит неподвижно и молча — огромная фигура, которая должна была бы внушать трепет, но вместо этого дарит глубокое чувство покоя.

— Жизнь тяжела. Люди уходят. Все идет не так, как хотелось бы. Мечты сбываются совсем иначе, чем мы планировали. Но каждый октябрь я снова начинаю верить в волшебство — пусть даже ненадолго.

Я грустно улыбаюсь, вспоминая все, что у меня не сложилось.

— Может, поэтому Лоис его и ненавидит, — говорю я. И хотя вслух я этого не произношу, сердце терзает вопрос — а что именно не сложилось у нее?

Я поднимаю на него взгляд.

— Потому что Хэллоуин требует от людей веры. А верить — страшно. И как бы сильно я тебя ни хотела, как бы ни была счастлива, что ты наконец здесь, со мной, я боюсь, что она не перестанет пытаться отнять у нас это волшебство, — говорю с твердой уверенностью в голосе, мои пальцы сжимаются на кости его ребер, я держусь крепко.

В его глазах вспыхивает гнев — реакция на мои слова. Он выразительно указывает сначала на меня, а потом на землю, словно говоря, что останется здесь, со мной.

— Поэтому я сделала единственное, что пришло мне в голову, чтобы защитить тебя. Я сказала, что ты — часть моего бизнеса, — признаюсь я.

Его взгляд становится пустым, и теперь уже он отводит глаза.

Я вскакиваю на ноги, тянусь вверх на цыпочках и протягиваю руки, чтобы снова повернуть его лицо к себе.

— Мистер Боунджанглс, ты — не просто часть моего бизнеса.

Когда он молчит, я продолжаю.

— Би Джей. Ты для меня не просто реквизит, не просто какая-то вещь. Я всегда тебя хотела, и теперь, кажется, понимаю почему. Я не просто хотела тебя. Ты был мне нужен, — продолжаю я, когда он молчит.

Он поворачивается ко мне и наклоняется, приближая свое лицо к моему.

Я скольжу руками вверх, обхватывая гладкие бока его черепа, и прижимаю его лоб к своему.

— Мне это было нужно.

Он едва заметно кивает, там, где я ожидала почувствовать холодный, твердый пластик, пульсирует мягкое тепло и жизнь.

Я закрываю глаза, и по щеке скатывается маленькая слезинка.

— Как так получается, что ты добрее, отзывчивее и эмоциональнее любого мужчины-человека, которого я когда-либо встречала? — говорю я и смеюсь.

Он пожимает плечами и прикладывает кончик костлявого пальца к моему сердцу, а в его глазах снова вспыхивают сердечки.

— У меня так же, — шепчу я и тянусь, чтобы положить ладонь ему на грудину — туда, где должно быть сердце. И хотя под моей рукой — лишь пустая грудная клетка, клянусь, я чувствую, как пульсирует энергия — ровно и размеренно, словно сердцебиение.

Мы проводим день в палатке, находя любой повод прикоснуться друг к другу, пока занимаемся украшением. Каждый раз, когда я забегала в дом за едой или в туалет, я приносила все новые вещи, и теперь у нас здесь настоящий уютный уголок.

Подушки и одеяла, упаковка тыквенного портера и даже мой ноутбук. Он помог мне развесить гирлянды, расставить свечи и весь мой обычный хэллоуинский декор. Кажется, я больше никогда не захочу спать в доме. Зачем, если можно с таким комфортом устроиться здесь, рядом с ним?

Я болтала без умолку весь день, и, хотя он не может говорить, наш разговор не был односторонним. Не произнося ни слова, он указывает на предметы, жестикулирует и меняет выражение своих светодиодных глаз, чтобы я точно понимала, что он имеет в виду.

Пока мы мастерим бумажных привидений, на ноутбуке у меня идут фильмы про Хэллоуин. Увидев на экране, как люди вырезают тыквы, он оживляется и указывает на те, что мы использовали для фотофона.

— Отличная идея, Би Джей! Давай сделаем это, — улыбаюсь я ему.

Я приношу из гаража складной стол и застилаю его газетами, чтобы потом было проще убирать. Раскладываю инструменты для резьбы по тыкве, и Би Джей помогает мне водрузить на стол две большие пузатые тыквы.

Он опускается на колени, чтобы дотянуться до столешницы, и смотрит на меня, ожидая указаний.

— Так, сначала срезаем верхушку, потом кладем тыкву на бок и вычищаем все внутренности, — говорю я, выгребая горсть тыквенных внутренностей и выкладывая их на стол.

Его глаза комично расширяются — он заглядывает внутрь тыквы, переводит взгляд на свой собственный полый корпус, а затем снова смотрит в тыкву.

— Никто не вычищал твои внутренности. У тебя их просто нет. Не волнуйся, ты идеален такой, какой есть, — спешу я его успокоить.

Его глаза превращаются в улыбающиеся рожицы, и по тому, как дрожат его ребра, я понимаю, что он снова смеется.

— Погоди, Би Джей... Ты только что пошутил? — спрашиваю я, раскрыв рот от удивления.

Он кивает, и я начинаю смеяться вместе с ним.

— Обожаю твой юмор. Ты остроумен до мозга костей, — говорю я и тыкаю его в руку. Сама так сильно заливаюсь смехом, что еле выдавливаю из себя: — Понял? До мозга костей! У тебя же его нет!

Он закатывает глаза, но его плечи продолжают трястись от беззвучного смеха.

Я вытираю глаза, и мы возвращаемся к вырезанию тыкв. Я объясняю каждый шаг, показывая все на своей тыкве, а он повторяет за мной на своей. Мы вырезаем все большие тыквы, а затем, по его настоянию, беремся даже за маленькие и декоративные тыквочки. Он просто одержим этим процессом — мягко говоря. И, как ни странно, у него отлично получается вырезать узоры.

Когда тыквы наконец заканчиваются, я навожу порядок, а он возится с композицией — расставляет и переставляет тыквы, пока не остается доволен результатом. Я просто сижу и наблюдаю за ним, улыбаясь — похоже, он любит Хэллоуин так же сильно, как и я.

Я окидываю взглядом нашу работу и, честно говоря, впечатлена. Мы начинали с простых классических рожиц, но вскоре он перешел к сложным узорам и даже вырезал надпись: «Би Джей ❤️ Тори».

Он садится на пятки и указывает на тыквы.

— Согласна, они выглядят отлично.

Но он качает головой и не просто указывает на них, а протыкает пальцем отверстие, заглядывая внутрь, и вопросительно смотрит на меня.

— Ну да, мы же вычистили из них все внутренности, — отвечаю я, немного растерявшись.

Когда он переводит взгляд на огоньки, не вынимая пальца из тыквы, я понимаю, чего он хочет.

— А, ты хочешь, чтобы я вставила в них свечи, — говорю я, и он с энтузиазмом кивает.

Расставив свечи во все тыквы, куда они поместились, он скрещивает руки на груди и кивает — словно теперь результат его вполне устраивает.

К тому времени, как мы заканчиваем, уже смеркается, и у меня громко урчит в животе.

Би Джей с тревогой смотрит на меня, а затем указывает на мой живот.

— Все в порядке, я просто проголодалась. Сейчас вернусь, — объясняю я не в силах сдержать смех.

Я наскоро перекусываю тем, что попалось под руку, мысленно отмечаю, что нужно заказать продукты, чтобы не бегать в магазин, и готовлюсь ко сну.

Вернувшись в палатку, я вижу, что Би Джей терпеливо ждет, сидя рядом с гнездом из одеял и подушек. Я беру ноутбук и портер, а затем устраиваюсь у него между ног, чтобы ему был виден экран. Следующие несколько часов мы проводим за поиском новых нарядов и аксессуаров для него, пока я потягиваю тыквенный портер.

— Тебе понадобится потрясающий костюм на Хэллоуин. Просто грандиозный, — говорю я.

Он касается моего плеча и склоняет голову набок, глядя на меня.

— Я? Я всегда наряжаюсь фотографом, — говорю я, пожимая плечами.

Он грозит мне пальцем.

— Ты прав, я обожаю Хэллоуин. Но я вечно так занята украшением дома и раздачей конфет, что до костюма руки просто не доходят.

Он указывает на меня, потом на себя, а затем снова на экран компьютера.

— Нам? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Костюмы для нас обоих? — уточняю я.

Он энергично кивает, и его светодиодные глаза меняют выражение на улыбающееся.

У меня на глазах выступают непрошеные слезы. Я была не совсем честна, когда говорила, что слишком занята для костюма. Раньше я подходила к этому с полной отдачей — сложный грим, продуманные до мелочей аксессуары. Стоило мне выбрать костюм — и я уже не отступала.

А потом я вышла замуж, и начались разговоры. О том, как я трачу кучу денег на такую ерунду. О том, что выбираю слишком откровенные наряды, которые не подходят моей фигуре. И наконец, когда мне перевалило за тридцать, что я уже слишком стара для переодеваний. К сорока годам бывший муж окончательно сломил меня своими оценивающими взглядами и едкими замечаниями, лишив всякой радости от создания образов, и я перестала это делать.

— Да, — говорю я, едва сдерживая слезы и пытаясь улыбнуться. — Ты мне был нужен, Би Джей. Давай выберем костюм вместе.

Мы просматриваем варианты парных костюмов, но я никак не могу придумать, что подошло бы для двенадцатифутового скелета и женщины. Я листаю ленту, когда вдруг костлявый палец с восторгом начинает постукивать по экрану.

— О боже. Конечно! Как я сама до этого не додумалась? — Я сияю, глядя на него, и и в его глазах светится тепло. — Это один из моих любимых фильмов. Посмотрим?

Он с энтузиазмом кивает, я заказываю костюмы и включаю фильм на ноутбуке. Сначала мы сидим прямо, но к тому моменту, когда главные герои целуются на вершине Спирального холма, мы уже безнадежно переплелись друг с другом.

Краем глаза я замечаю, как Би Джей переводит взгляд с экрана на меня и обратно.

Он внимательно изучает героев, потом меня, и мне так хочется знать, о чем он думает. Затем он тянется и одним длинным костлявым пальцем закрывает крышку ноутбука.

Я улыбаюсь, отношу ноутбук к столу и подключаю его к одному из многочисленных удлинителей, а когда поворачиваюсь обратно, вижу, что он уже растянулся во весь рост, устроив целую гору из подушек и одеял вдоль своей грудной клетки.

Я не могу сдержать смех при виде его позы — одна нога согнута, рука подложена под голову. Классическая поза соблазнительного парня, ожидающего в постели.

— Ну привет, здоровяк, — говорю я и стягиваю джинсы.

Хотелось бы надеть что-то более сексуальное, но я выбрала тепло, так как предстояло ночевать в палатке.

Он оглядывает меня с ног до головы, и, хотя я в огромном свитшоте и высоких носках, результат его явно устраивает — он хлопает по месту рядом с собой.

Я улыбаюсь и сворачиваюсь калачиком, повернувшись к нему лицом, — удивительно, как здесь уютно. Моя голова покоится на подушке, которую он положил поверх своей руки, а я просовываю руки между его ребрами, обхватывая их пальцами.

Он подтягивает ноги и прижимается ко мне сзади, обнимая так плотно, как позволяют его габариты, а затем тянется, достает из моих запасов еще одну бутылку портера и протягивает ее мне.

— Конечно, почему бы и нет, — говорю я и приподнимаюсь, опираясь на подушку, чтобы сделать глоток.

Свободной рукой он ласкает меня — перебирает волосы, проводит пальцами по животу и наконец касается моих пушистых носков. В его глазах нет ни осуждения, ни попыток что-то анализировать. Только обожание. Кажется, его восхищает каждое мое слово и каждое движение, и этот интерес действует на меня как афродизиак.

Когда я допиваю пиво, он забирает у меня бутылку и, не сводя с меня взгляда, начинает медленно вести ею по моему животу.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я тонким голосом, когда он опускает бутылку ниже и у меня возникает догадка.

Когда он раздвигает бутылкой мои колени и ведет ею вверх по бедру, по его телу пробегает легкая дрожь.

— Ты все-таки подглядывал! — восклицаю я, чувствуя, как вспыхивают щеки, — моя догадка подтвердилась.

Я перевожу взгляд с бутылки, которой он сейчас водит по моим трусикам, на его лицо, и он подмигивает мне.

— Ах ты, шаловливый скелет, — говорю я. — Да, возможно, я была в отчаянии и воспользовалась тем, что попалось под руку, но сейчас мне хочется, чтобы меня касалось кое-что другое.

Он замирает и внимательно вглядывается в мое лицо. Я робко улыбаюсь, и он отбрасывает бутылку в сторону — она с глухим стуком падает в траву. Он приподнимается, опираясь на локоть, хватает край моего свитшота и тянет его вверх.

Я помогаю ему снять вещь, а затем снова ложусь, прижимаясь к нему.

Его электронные зрачки комично расширяются при виде моей обнаженной груди и сосков, затвердевших от ночной прохлады. В палатке с подогревом все еще тепло, но без свитшота я чувствую, как подступает осень.

Он протягивает руку и касается моей кожи, едва ощутимо проводя кончиком костлявого пальца по округлости груди. С каждым прикосновением его уверенность растет, и вскоре он уже накрывает мое тело своими крупными ладонями, изучая каждый изгиб и каждую выпуклость.

— Да, Би Джей, именно это я и представляла, когда ты наблюдал за мной, — шепчу я.

Его глаза вспыхивают, когда я издаю тихий стон. Он увлеченно исследует мои соски, тратя долгие минуты на то, чтобы понять, что именно вызывает у меня самый сильный отклик. Когда мои бедра начинают двигаться, ища его прикосновений, его взгляд устремляется вниз, а глаза становятся темнее.

Он проводит огромной ладонью по моему животу, слегка царапая кожу кончиками костяных пальцев, и мое тяжелое, прерывистое дыхание наполняет пространство. Когда его пальцы скользят под мои трусики, я стону и пытаюсь их стянуть, но он нажимает мне на живот, удерживая на месте, и медленно качает головой, давая понять, что не стоит спешить.

Он поднимается и встает на колени надо мной, а затем сам стягивает с меня трусики — медленно, дюйм за дюймом, сводя меня с ума этим ожиданием. Сбросив их в сторону пивной бутылки, он сгибает мои ноги в коленях и широко их разводит.

Его глаза светятся в полумраке, не отрываясь от моей промежности. Он водит длинными костлявыми пальцами вверх-вниз по моим ногам, с каждым движением подбираясь все ближе к ноющему от желания центру, пока свечи внутри тыкв отбрасывают дрожащие тени на стены темнеющей палатки. Его белые кости кажутся особенно яркими на фоне окружающего мрака, и я не могу оторвать взгляд от скелета, который словно поклоняется мне — и глазами, и руками. Меня поражает его огромный размер — он возвышается надо мной, подавляя своей мощью. При виде этого моя киска увлажняется от желания.

Когда он наконец касается внутренней стороны моих бедер, проводя пальцем по складке кожи, мои бедра невольно подаются навстречу в поисках его прикосновений.

— Пожалуйста, Би Джей, — стону я, изнывая от его дразнящей ласки.

Его глаза темнеют, и он едва уловимым движением проводит кончиком пальца вдоль входа в мою киску.

Я вздрагиваю и судорожно вдыхаю, когда он добирается до моего клитора.

Его взгляд мечется, пока он фиксирует каждую мою реакцию. Одной рукой он раздвигает мои половые губы, а затем наклоняется, чтобы всмотреться в самую мою суть. Он предельно сосредоточен — пальцы другой руки скользят по каждой складке, меняя силу нажатия и вычерчивая узоры на моей коже.

Если бы я не таяла от желания, стекающего по бедрам, я бы смутилась от такого пристального взгляда, но он словно пожирает меня глазами, и это ощущается невероятно интимно и потрясающе. Он снова начинает перебирать пальцами по моему клитору, и я превращаюсь в лужицу, извивающуюся от желания под его руками.

— Это невероятно, Би Джей. Мне так нравится, как ты меня касаешься, — выдыхаю я.

Он ободряюще кивает, продолжая дразнить клитор, который пульсирует в такт моему бешено колотящемуся сердцу.

— Хочешь, я скажу, чего я хочу? — спрашиваю я.

Он кивает, на этот раз с большим энтузиазмом. Мысль о том, что я могу научить его доставлять мне удовольствие, заставляет волну возбуждения разлиться между моих ног. Я чувствую, как мои мышцы судорожно сжимаются от пустоты, отчаянно желая наполнения.

— Ты идеально ласкаешь мой клитор, продолжай в том же духе, — говорю я, опуская руку и хватая его за палец. — Введи его в меня.

Я направляю крупный пластиковый палец к своему входу.

— Медленно и осторожно. Ты намного больше меня, но я знаю, ты — мой нежный великан, — произношу я, оценив его длину.

Он кивает и вводит палец на дюйм внутрь. Его взгляд устремляется вниз, он наблюдает, как палец медленно скользит в меня, а я крепко обхватываю его мышцами.

Я направляю его движения, и вскоре уже сама приподнимаю бедра, стремясь удержать его при каждом обратном движении и словно насаживаясь на его огромный палец.

— О, Би Джей, я так чувствую фаланги твоего пальца внутри себя, — стону я, хватая еще один его палец и приставляя его к первому. Направляя их оба внутрь, я ощущаю, как каждый сустав трется о вход во влагалище. Они движутся туда-сюда, массируя мои внутренние стенки, которые трепещут в ответ на каждое прикосновение.

Я и не подозревала, что эти костяные пальцы могут дарить такие потрясающие ощущения внутри меня. Эта запретная мысль наводит меня на то, что я всегда хотела попробовать.

— Хочешь еще кое-чего?

Он кивает, не поднимая глаз — завороженно смотрит на свои костлявые пальцы, которые касаются моего тела и находятся внутри меня.

Я обхватываю его пальцы ладонью, собирая стекающую по ним влагу моего возбуждения, а затем смазываю его большой палец.

— Ты потрясающий, продолжай в том же духе, и я покажу тебе, чего еще хочу.

Новая волна дрожи — на этот раз гораздо сильнее — пробегает по его телу и отзывается во мне, пока я сжимаю его большой палец в кулаке, лаская его так, словно это его член — если бы он у него был. Наконец я опускаю его руку и подтягиваю ноги к груди, открывая ему свою задницу. Его большой палец, скользкий от моей смазки, легко преодолевает плотное кольцо мышц и входит в меня.

Я не могу сдержать громкий стон, когда он находит новый ритм. Мои бедра взлетают вверх, навстречу каждому движению. Звуки моих тяжелых вдохов и влажное чавканье, вызванное моим возбуждением, наполняют палатку, а спина выгибается дугой.

— Ох, трахни меня, Боунджанглс, ты так здорово заполняешь все мои дырочки. Входи и выходи — вот так. — я запрокидываю голову и тяжело дышу, чувствуя, как меня до краев наполняют его кости.

— Три клитор быстрее. Сильнее, — стону я, грубо массируя грудь и теребя соски.

— Не останавливайся, не останавливайся, — бормочу я, крепко сжимая ноющие соски. — Черт, как же хорошо!

Его глазницы вспыхивают, я смотрю вниз и вижу, как он опускает свой огромный череп. Он вскидывает взгляд на меня, подмигивает, убирает руку от моего клитора и подсовывает ее мне под бедра, приподнимая их навстречу своему рту.

Я смотрю на него сверху вниз, наблюдая, как его зубы скользят по моей плоти. Мимолетный страх, пронзивший меня при этом зрелище, лишь усиливает желание — скелет, способный раздавить меня, пирует на моей киске.

Он вводит еще один палец в мою сжимающуюся, насквозь мокрую киску, а затем с идеальным нажимом прикусывает мой пульсирующий клитор.

— Да, мистер Боунджанглс! — кричу я, когда меня пронзает ослепительная вспышка, а оргазм накрывает с силой октябрьского шторма.

Мои киска и задница судорожно сжимаются, но он не прекращает двигать пальцами внутри меня. Я тянусь вниз и хватаюсь за его череп. Мои бедра извиваются, пока я ловлю последние волны оргазма, с силой прижимая клитор к его обнаженным зубам.

И хотя он не перехватывает у меня контроль, он подгибает пальцы, и по моему телу прокатывается новая волна.

— Черт, — протяжно и громко стону я, и голос мой срывается.

Я обмякаю, совершенно обессиленная пережитым накалом страстей. Тело все еще сотрясает мелкая дрожь — словно внутри бегают искорки.

Он медленно отстраняется, поворачивает меня на бок и снова устраивается рядом. Укрывает меня одеялом, подтыкая края, а затем обнимает обеими руками, крепко прижимая меня к себе.

С довольным вздохом я утыкаюсь лицом ему в бок и позволяю сну окутать меня. Но мне не нужны сновидения — ведь я уже живу в сказке.

Отчасти я стала фотографом потому, что терпеть не могу рутину. Или, по крайней мере, мне так казалось. Оказалось, мне просто нужна была правильная рутина. Целый день съемок, а в промежутках — мои любимые осенние развлечения, втиснутые между обжиманиями, а потом всю ночь обниматься с разумным двенадцатифутовым скелетом?

Просто пальчики оближешь. Или, вернее, костяшки оближешь.

Я рада, что дождалась ухода Тони, прежде чем завести мистера Боунджанглса. В разгар развода и в последовавший за ним период я не понимала, почему моя жизнь сложилась именно так. Почему мне суждено было остаться в одиночестве? Быть брошенной? Неужели это кара за грехи прошлой жизни? Ведь в этой жизни я считала себя вполне порядочным человеком.

Теперь я понимаю — все, что со мной происходило, вело именно к этому моменту. Все это стоило того, ведь я еще никогда не была так счастлива. И у меня никогда не было бы мистера Боунджанглса и этих наших странных отношений, если бы не все те испытания и невзгоды, что остались позади.

Может, мне стоило задуматься о том, что будет после Хэллоуина? Может, стоило усомниться в собственной адекватности? В конце концов, я влюбляюсь в отлитый из пластика скелет с ноткой эксцентричности.

Но я заслужила эту чистую, ничем не омраченную радость Хэллоуина — и хватаюсь за нее — и за него! — обеими руками и зубами, наслаждаясь каждой секундой, от выбора костюмов для нас с Би Джеем до моей потрясающей новой сексуальной жизни.

Мой фотобизнес процветает благодаря помощи «Жутких стервочек» — они вошли в рабочий ритм и почти не требуют контроля. Хотя мы все еще вирусные, очереди поутихли, и все работает как хорошо отлаженный механизм.

И пусть иногда мне хочется, чтобы Би Джей принадлежал только мне, мысль о том, что я проведу с ним всю ночь в палатке, помогает мне пережить долгие дни.

Единственное, на что я могу пожаловаться, — это то, как быстро пролетели эти дни. Сплошная череда знакомства его с моими любимыми хэллоуинскими забавами и бесконечных оргазмов. А до самого Хэллоуина осталось всего два дня. Два жалких дня, отделяющих нас от лучшего дня в году — который так быстро наступит и так же быстро закончится.

Нет. Я не хочу думать о том, что будет дальше. Вместо этого я сосредоточусь на том, чтобы насладиться каждой секундой. Я видела, как другие люди оставляют свои скелеты-декорации на весь год. А наряды для других сезонов можно докупить. Я киваю, соглашаясь с собой — это весьма разумное решение.

Спать в палатке всю зиму — затея, пожалуй, не самая практичная. Придется узнать насчет разрешения на строительство большого сарая или чего-то подобного у себя во дворе. Средства у меня теперь точно есть — благодаря доходам от фотографий и продажи мерча.

Когда последний гость уходит, а «Жуткие стервочки» прощаются, я готовлюсь ко сну и направляюсь к палатке. Би Джей уже внутри — он бережно обустраивает наше уютное гнездышко. Я замираю на мгновение, наблюдая, с какой заботой он расправляет одеяла и взбивает подушки.

Должно быть, он чувствует мой взгляд. Он оборачивается через плечо, посылает мне цифровое подмигивание и манит к себе костлявым пальцем. От этого жеста внутри меня мгновенно разливается жар — тело отзывается воспоминанием о том, как этот самый палец проделывал то же самое внутри меня — прошлой ночью. И ночью до этого. Черт, да каждую ночь, с самого первого раза.

Я бегу к нему, в предвкушении новой ночи вместе. Мы смотрим на ноутбуке мои любимые фильмы к Хэллоуину и засыпаем, сплетясь в единое целое из плоти и костей.

Сегодня мы досматриваем серию фильмов о вампирах — в честь наших завтрашних костюмов. Мы оба в восторге от идеи парного образа, но мне не терпится увидеть его в огромном плаще и с клыками, сделанными на заказ. Я всегда питала слабость к вампирам.

Я включаю новейший ремейк с потрясающей операторской работой, и меня осеняет.

— О, у меня есть идея. Оставайся здесь.

Я бегу в гараж и хватаю аксессуары для завтрашнего дня. Выйдя обратно, я хмурюсь, заметив, что ворота открыты. Должно быть, кто-то из «Жутких стервочек» забыл их закрыть, уходя. Пожав плечами, я закрываю ворота и возвращаюсь к палатке.

— Готов немного раньше времени проникнуться духом Хэллоуина? Любовь к вампирам у меня прямо в крови, — смеясь, говорю я и показываю ему бутафорские клыки. — Понял? В крови! Ну, они же по этой части!

Он щурит свои цифровые глаза, и его плечи начинают мелко дрожать — так он беззвучно смеется. Он показывает мне большой палец, а затем ложится, чтобы мне было удобно дотянуться до его зубов.

Я сажусь рядом и прислоняюсь спиной к его грудной клетке, чтобы прочитать инструкцию, пока он играет с моими волосами — пропускает их сквозь пальцы и накручивает на них — одно из его любимых занятий.

По спине пробегает дрожь от прикосновения его пальцев к коже головы, но я отбрасываю это чувство, чтобы сосредоточиться на деле.

— Так, я поняла! — Я встаю, перекидываю ноги через его шею и сажусь ему на грудь. Упираюсь локтями в колени и осторожно наклоняюсь, чтобы закрепить клыки у него на зубах.

Би Джей тянется рукой, чтобы потрогать их, но я отталкиваю его руку.

— Подожди, нужно дать клею схватиться.

Он кивает и пристально смотрит на меня, его светодиодные глаза вспыхивают так, что я уже научилась распознавать — это желание.

— Да, с клыками ты выглядишь еще горячее. Я так рада, что мы поставили их заранее — теперь можно испытать их в деле, — говорю я и соблазнительно улыбаюсь.

— Ладно, достаточно времени прошло. Можешь оценить результат, — произношу я через минуту, бросая взгляд на часы.

Он поднимает руку, проводит костлявым пальцем по клыкам и кивает мне.

Я подмигиваю ему, затем наклоняюсь и провожу кончиком языка по одному из острых клыков.

— М-м, — стону я. — Думала, я неравнодушна к вампирам, но вампиры-скелеты? Это совершенно новый уровень, Би Джей.

Он бережно обхватывает ладонью мой затылок — с той же нежностью, что и всегда, — и наклоняет мою голову, открывая его ищущему рту длинную линию моей шеи. Когда острые кончики новых зубов скользят вверх по моей коже, я не могу сдержать вздох, переходящий в низкий стон.

— Ага, именно об этом я и говорила, — шепчу я, пока он покусывает мою шею.

Его вторая рука начинает блуждать по моей спине, стягивая вниз шорты и трусики.

— Жадина-скелет, — говорю я с притворным упреком, но сама уже помогаю ему стянуть белье.

Он проводит костлявым пальцем под моей ночной рубашкой, царапая соски, пока я тяжело дышу, стоя у него над головой и обхватив ногами его позвонки. Он разворачивает ладонь и одним пальцем прорывает ткань ночной рубашки, разрывая ее спереди.

— Мистер Боунджанглс! — восклицаю я. Никогда не видела его таким напористым, но, честно говоря, меня это заводит.

Он подхватывает меня и легко поднимает, разводя мои ноги и удерживая меня прямо над своим ртом. Я подаюсь вперед, упираясь руками в округлый купол его черепа, а он, держа меня за бедра, притягивает ближе. Я с замиранием сердца смотрю вниз, пока он начинает тереть мою обнаженную киску о гребни своих зубов.

— О-о, — выдыхаю я.

Мой стон переходит в протяжный, надрывный крик, когда я чувствую, как эти ощущения скользят по моему ноющему от возбуждения телу.

Его тело мелко дрожит, он продолжает покачивать моими бедрами из стороны в сторону.

— Мне так нравится, как изобретательно ты находишь способы доставить мне удовольствие, — говорю я, подбадривая его продолжать.

Затем он смещает меня так, что кончик клыка лишь слегка касается моего набухшего, пульсирующего клитора, и я понимаю — он точно знает, что делает. Он запоминает каждое мое слово и каждое движение, чтобы действиями показать то, чего не может сказать словами.

Я запрокидываю голову назад, ноги дрожат, пока он двигает меня туда-сюда — все быстрее и быстрее. Несмотря на то, что он крепко придерживает меня, мои бедра невольно подаются навстречу, требуя большего.

Он меняет угол наклона, усиливая давление на клитор, и одновременно осторожно вводит большой палец мне внутрь.

Я снова стону, когда он утоляет мою жажду наполнения, подстраивая ритм своих движений под те, которых ищут мои бедра.

Я не могу сдержать жалобный стон, сорвавшийся с моих губ, но тут же издаю другой — громкий и протяжный, когда он вводит большой палец, уже влажный от моего возбуждения, мне в задницу, одновременно проникая пальцем в мою уже влажную киску.

— Да, Би Джей, именно так, — выдыхаю я. — Еще, пожалуйста, дай мне еще.

Он подмигивает мне и вводит еще один костлявый палец в мою мокрую киску.

Я шиплю от болезненного ощущения растяжения, которое мгновенно перерастает в наслаждение. Я чувствую каждый сустав и сужение кости, когда пальцы входят и выходят, создавая восхитительный контраст ощущений. Я так близка к разрядке...

— Еще. Черт, дай мне еще! — кричу я, и он вводит очередной костлявый палец.

Я теряю голову от безумного экстаза, резко подавшись вперед, чтобы видеть, как его костлявая рука входит в меня и выходит. Остается всего один палец, и теперь я могу думать лишь о том, как он погрузит его в меня целиком.

— Войди всеми, — прошу я, и он на секунду замирает. Я поднимаю глаза на него и повторяю. — Я уверена. Пожалуйста, Би Джей, пожалуйста.

Мы оба смотрим вниз, туда, где он исчезает внутри меня, наблюдая, как он вводит последний палец в мою влажную киску.

Я ставлю ноги на пол по обе стороны от его челюсти, а он перекладывает свободную руку так, чтобы просто поддерживать меня. Я двигаюсь на его лице, снова и снова трусь клитором о края его новых клыков, пока он наполняет меня всеми своими пальцами, а большой палец ритмично входит и выходит из моей задницы.

Оргазм обрушивается на меня раскаленными волнами, я извиваюсь и кричу. Дикий, пронизывающий оргазм — словно октябрьская буря, зародившаяся в самой моей глубине, — расходится волнами, затмевая любые чувства и мысли. Я чувствую только его — моего мистера Боунджанглса.

Глубокий рокот поднимается из его костей — настолько мощный, что мне кажется, будто я слышу его как громкий стон, — этот звук помогает мне пережить последние волны оргазма.

Я обессиленно опускаюсь на его лицо, прижимаясь грудью к его глазницам, а он обнимает меня, пока его рука осторожно выскальзывает из моего тела. Когда дыхание наконец выравнивается, он осторожно укладывает меня на бок и прижимается всем телом.

— Охренеть, Би Джей. Это было невероятно, — выдыхаю я и тут же слышу приглушенный вздох и шорох снаружи палатки.

Мы оба замираем, пытаясь осознать услышанное. Би Джей собирается встать, но я не могу позволить ему пойти на разведку и рисковать тем, что его заметят.

Я шепчу.

— Нет, ты должен остаться здесь!

Он упирает руки в бока и качает головой, указывая то на себя и стенку палатки, то на меня и землю.

Я понимаю — он хочет, чтобы я ждала здесь, пока он пойдет все выяснить, но я не могу ему этого позволить. Не тратя времени на споры, я срываюсь с места — расстегиваю полог и оббегаю палатку сбоку. Заворачивая за угол, я бросаюсь бежать, увидев, как захлопываются ворота.

— Нет, нет, нет, — твержу я себе под нос, каждое слово, словно удар, уходит через ступни в землю и рикошетом отдается в моих костях.

Меня захлестывает животная паника — а вдруг кто-то увидел то, из-за чего у меня могут отобрать Би Джея? Страшно даже представить, что будет, если новость о разумном скелете просочится наружу.

Приедет полиция? О боже, а вдруг явятся правительственные агенты и заберут его? Все будет как в фильмах про пришельцев?

Сердце сбивается с ритма под напором новых волн страха. Как я могла быть такой дурой? Нужно было увезти его подальше отсюда, как только я поняла, что он разумен. Не стоило рисковать его безопасностью ради этих дурацких фото и вирусной славы. Все это не имеет никакого значения по сравнению с ним.

Прижимая к себе края разорванной рубашки, я бросаюсь за подглядывающим за угол забора — и обнаруживаю, что это вовсе не случайный прохожий, решивший поглазеть.

Это подглядывающая Лоис. Ну конечно, черт возьми, это Лоис..

— Лоис, подожди! — окликаю ее я, когда она уже готова прыгнуть в машину Пэм.

Она резко разворачивается и бросает на меня такой злобный взгляд, что становится страшнее, чем в любом фильме ужасов.

— И как ты собираешься выкручиваться? Теперь он у тебя реквизит для порно? Ты вызываешь у меня отвращение. Заниматься сексом с пластиковым скелетом. Ты... — она делает паузу, подыскивая самое страшное оскорбление. —...противоестественна.

Я стою, пытаясь перевести дыхание между ее обвинениями.

Она делает угрожающий шаг ко мне, тыча пальцем в мою тяжело вздымающуюся грудь.

— Ты распутная. Вульгарная. Вся эта твоя чушь про «Счастливый Хэллоуин» — не более чем ширма для твоих извращенных наклонностей!

— Что? Нет. Все совсем не так, — выдыхаю я, сжимая кулаки и пытаясь удержать разорванную рубашку, словно щит.

Ее лицо застывает, краска отливает от щек, а глаза расширяются.

— Ну вот видишь, Лоис? Ты так разволновалась, что довела себя до сердечного приступа, — шиплю я.

Но она не двигается. Лоис просто стоит — не двигаясь.

Меня осеняет догадка, стоит лишь ощутить нависающее присутствие за спиной. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто именно там стоит.

— Ого, а аниматроника и правда шагнула далеко вперед, — выпаливаю я. — Я... эм... сейчас пойду и отключу его.

Я резко разворачиваюсь и указываю на задний двор, но Би Джей не двигается. В его светодиодных глазах вспыхивает пламя, и я разрываюсь между улыбкой — ведь он пришел мне на помощь, этот двенадцатифутовый рыцарь в костяных доспехах, — и жгучим страхом, что это конец. Для него. И для нас.

— Пожалуйста, Би Джей. Я не могу тебя потерять. Просто не могу, — умоляю я.

Его взгляд устремляется на меня, и пламя в глазах сменяется печалью. Огромная костлявая ладонь тянется ко мне и сжимает мою руку.

Я оглядываюсь и вижу, как Лоис хватает ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Хорошо хоть у Пэм хватает ума не выходить из машины.

— Лоис! Лоис, садись в машину! — кричит она.

Я не жду, пока они уедут. Просто веду Би Джея обратно к палатке.

— Спасибо, здоровяк. Давай досмотрим фильм, — говорю я, стараясь звучать бодро, хотя это лишь притворство.

Он склоняет голову набок, словно понимает — со мной что-то не так. Что все это — неправильно, и, возможно, все уже никогда не будет как прежде.

— Мы что-нибудь придумаем, — говорю я и натягиваю на лицо улыбку.

Но внутри уже зреет осознание. Тот самый момент, которого я так избегала, настал.

Мой хэллоуинский медовый месяц подошел к концу, и реальность уже пытается прорваться обратно в мою жизнь — словно зомби со старого кладбища из дешевого ужастика, тянущий костлявые пальцы к моим лодыжкам.

Би Джей продолжает озираться по сторонам, а я стараюсь излучать спокойствие. На самом деле я напряженно вслушиваюсь, не завыла ли сирена, но всем своим существом впитываю каждое мгновение рядом с ним, зная, что эта ночь вполне может стать для нас последней.

Глаза Би Джея погасли, и я медленно высвобождаюсь из его объятий в предрассветный час. Я не спала после окончания фильма, наслаждаясь его близостью и ожидая, что вот-вот кто-нибудь появится и все испортит.

Я прокрадываюсь в дом и включаю компьютер, чтобы поискать жилье. Где-нибудь подальше, с большим амбаром. У меня не будет времени строить что-то с нуля, но я приспособлю под жилье любое помещение — лишь бы мы могли остаться вместе.

Придется опустошить счет ради первоначального взноса, пока я жду продажи этого дома, но другого выхода нет. Остается лишь надеяться, что я не опоздала и этого хватит.

Кажется, я даже не могу рассказать о своем плане Доун, и это паршиво. Она и остальные девчонки из «Жутких стервочек» мне очень нравятся. Но никто не должен знать, куда мы направляемся. Взглянув на часы, я понимаю, что у меня осталось всего несколько часов до того, как выстроится неизбежная очередь фанатов. Надеюсь, полиция не заявится.

Я нахожу время, чтобы наспех собрать сумку и сложить туда важные документы. Затем иду в гараж и достаю все имеющиеся у меня веревки и стяжные ремни. Я погружу Би Джея в кузов моего пикапа — Берты, — укрою его брезентом и одеялами для перевозки мебели из палатки и увезу его отсюда к чертовой матери.

Мысли несутся в голове с бешеной скоростью — я не успеваю закончить одно дело, как уже бросаюсь к другому, оставляя за собой вихрь из бумаг, сумок и эластичных шнуров. Я заставляю себя остановиться на кухне и сварить кофе — просто чтобы понаблюдать, как он капает.

— Соберись, Тори. Шаг за шагом. Ты справишься. Ты обязана это сделать, — говорю я себе, настраиваясь на предстоящее.

Успокаивающее шипение и бульканье кофе снова возвращают мне душевное равновесие. Я подхожу к холодильнику, достаю сливки и продолжаю разговаривать сама с собой.

— Сначала — закончить сборы, — говорю я, размешивая белую жидкость.

— Потом — найти временное убежище, пока ищешь постоянное жилье, — продолжаю я, добавляя сахар. Я делаю первый глоток и с выдохом произношу. — Сегодня вечером мы уедем навстречу закату.

Я кладу ложку в раковину — разберусь с ней позже — и смотрю в окно, на улице уже выстроилась очередь.

— Черт, сегодня они рано, — бормочу я.

Когда знакомая компания девушек в одинаковых черных футболках неспешно входит на мой участок, я выхожу им навстречу, заставляя себя говорить и двигаться спокойно, хотя внутри у меня все кипит от тревоги.

— Ого, сколько народу, — восклицает одна из них.

— Ну да, завтра же Хэллоуин, все хотят напоследок сфотографироваться с Би Джеем, — добавляет другая.

Ложь срывается с губ сама собой. Как мне теперь упаковать его и сбежать от этой толпы? Я чувствую, как с каждой секундой наш шанс на побег тает.

— Я... э-э... кажется, мне придется все отменить, — говорю я, потирая затылок.

Три головы разом поворачиваются ко мне, девушки наперебой задают вопросы и восклицают.

Я не знаю, как им это объяснить.

— Кто-нибудь может позвонить Доун? Мне очень нужно с ней поговорить.

Идея позвонить своей предводительнице, чтобы та разрулила эту неловкую ситуацию, приносит им явное облегчение.

Через несколько минут мне сообщают, что она уже в пути. Я иду на задний двор, где все готово к съемке — плащ вампира слегка развевается на осеннем ветру, а утреннее солнце поблескивает на его клыках.

Бедра невольно сжимаются при воспоминании о том, как прошлой ночью я доставляла себе удовольствие с его помощью. Мне нужно увезти его отсюда. И дело не только в сексе — хоть он и был потрясающим, — а в том, что я в него влюблена. Знаю, это звучит нелепо, но мне все равно.

Я люблю его и должна спасти. Спасти нас обоих.

Я грустно улыбаюсь, оглядывая декорации, — за последние недели все разрослось от пары тыкв и тюков сена до сложной многоуровневой площадки для позирования. Даже я вынуждена признать, эти снимки — одни из лучших моих портретных работ.

Я возвращаюсь обратно через палатку, проводя пальцами по столам, расставленным для регистрации и выхода. Я улыбаюсь, глядя на футболки, наклейки и значки с надписями вроде «Команда Боунджанглс», «Мы любим Би Джея» и «Меньше Ассоциации домовладельцев — больше Хэллоуина».

Было так весело. Пожалуй, это самое веселое время в моей жизни. Столько друзей и столько новых знакомых — больше, чем когда-либо. Но все это меркнет по сравнению с двенадцатифутовым скелетом, который покорил мое сердце.

Шум снаружи отвлекает меня от раздумий, ноги срываются с места раньше, чем я успеваю осознать происходящее. Этот пронзительный голос может означать лишь одно.

Время вышло.

Я выбегаю через калитку на улицу и вижу, как подъезжают три машины: Доун, конечно же Лоис и местная полиция.

Лоис решительно шагает по подъездной дорожке в мою сторону, лицо ее выражает возмущение, а смотрит она свысока, презрительно поджав губы.

Доун пытается преградить ей путь, но Лоис отмахивается одной рукой, а другой размахивает в воздухе мобильным телефоном.

— Офицеры, спасибо, что встретились со мной здесь, на месте преступления, — кричит она полицейским, которые с опаской приближаются к нам.

— Арестуйте эту женщину и уберите эту... эту... тварь, — выпаливает она, указывая телефоном сначала на меня, а затем на задний двор.

— На каком основании? — спрашивает Доун, обходя Лоис стороной и вставая рядом со мной.

Полицейские переводят взгляд с одной на другую.

— Эта тварь живая, и она... Ну, как приличная женщина, я даже не могу вслух произнести, что она с ней вытворяла, — она трясет телефоном перед полицейскими. — У меня все здесь записано.

Сердце бешено колотится, отбивая лихорадочный ритм — «слишком мало, слишком поздно, слишком мало, слишком поздно». Кровь отливает от лица, и все, что я могу, — прошептать.

— Простите.

Полицейские смотрят на Лоис, потом на меня, потом снова на Лоис.

— Простите, Лоис, но вы зашли слишком далеко. Я знаю, что вам не нравятся хэллоуинские украшения Тори, — говорит старший из них, скрещивая руки на груди.

Я стискиваю зубы. Хочется крикнуть, что он — не украшение, но когда я набираю воздуха в грудь, Доун обнимает меня за плечи и крепко сжимает.

— Но у меня есть доказательства! — визгливо восклицает Лоис, тыча им в лицо телефоном.

Младший офицер берет телефон и вглядывается в экран.

Несмотря на прохладный осенний воздух, меня бросает в жар, а щеки вспыхивают. Что же у нее там записано?

Офицер смотрит на нее, а затем передает телефон напарнику. Тот тоже смотрит запись, и они обмениваются многозначительными взглядами.

— Лоис, нам придется попросить вас проехать с нами, — говорит один из них.

Она усмехается мне и кивает.

— Конечно, офицеры. Я с радостью приеду в участок и дам показания — сразу после того, как вы ее арестуете.

Офицеры снова многозначительно переглядываются, затем тот, что постарше, берет ее под руку и говорит — довольно мягко.

— Лоис, у вас есть лишь доказательства того, что вы незаконно проникли на чужую территорию и шпионили за женщиной посреди ночи. Никаких подтверждений тем... гм... обвинениям, о которых вы говорили, нет. Никакой подозрительной деятельности и уж точно никаких доказательств того, что пластиковый скелет ожил.

— Все это есть! Посмотрите еще раз! Я видела! Я видела их! — визжит она в истерике, пока ее ведут к машине.

Толпа подается вперед — люди на ходу снимают происходящее на телефоны, и я понимаю, что снова стану вирусной сенсацией.

Лоис растерянно оглядывается по сторонам, продолжая твердить одно и то же.

— Я видела их!

Доун хлопает меня по спине.

— Ну вот, у нее окончательно поехала крыша.

Я смотрю на ее лицо, на толпу вокруг, пока полицейская машина отъезжает прочь. Лоис сидит на заднем сиденье, колотит в стекло и кричит мне что-то, чего я не могу расслышать. Люди качают головами и обсуждают, как эта дамочка из ассоциации домовладельцев наконец слетела с катушек.

И я тоже теряю контроль над собой.

Я начинаю смеяться — и не могу остановиться. Смеюсь до слез, задыхаясь, и в итоге падаю на землю.

Доун смотрит на меня с легкой обеспокоенностью и тихонько усмехается.

— Да уж, забавно вышло, правда? Мы любим всякую жуткую дичь. Мы же все-таки «Жуткие стервочки», но это даже для нас чересчур.

Я смотрю на нее снизу вверх, сидя на земле, глаза застилают слезы. Вытираю их рукавом и киваю.

— Да, ума не приложу, как такое могло случиться. Двенадцатифутовый разумный скелет.

Доун снисходительно улыбается — словно немного за меня переживает — и помогает мне подняться на ноги.

Мне по-прежнему хочется собрать вещи, забрать Би Джея и уехать. Но теперь у меня есть время. Больше не нужно в спешке сбегать навстречу закату в канун Хэллоуина. Теперь, когда угроза со стороны Лоис позади, мы можем планировать совместную жизнь. От одной мысли о том, как мы будем вместе выбирать дом, я улыбаюсь, а осознание того, какую пользу принесут сегодняшние деньги, придает мне бодрости.

Сегодня последний день, и, судя по количеству видео, которые наверняка уже выложили в сеть, я жду огромного наплыва людей, желающих в последний раз сфотографироваться с вирусной звездой — мистером Боунджанглсом.

Завтра Хэллоуин, и мы официально закрываемся, чтобы отпраздновать этот день. В конце концов, именно с этого все и началось.

Мы и правда стали вирусной сенсацией. Настолько, что теперь в тренде костюм Лоис — той самой чокнутой дамочки из ассоциации домовладельцев. Это самый жуткий костюм, какой я только видела.

Когда делают последний снимок, уже очень поздно. Людей было море, и каждый хотел обсудить тот инцидент. Это, конечно, мило, но разговоры затянулись надолго. Наконец толпа расходится, и после всех этих недель тишина кажется оглушительной.

Биотуалет и палатку вывезут завтра. Разбираться с вытоптанным газоном придется уже новым владельцам — ведь я знаю, несмотря на то, что словам Лоис никто не поверил, нам все равно нужно переехать туда, где Би Джей будет в безопасности. Наша удача не может длиться вечно, и я больше не готова рисковать его будущим... нашим будущим.

Осталось только расслабиться перед завтрашним Хэллоуином. А у меня большие планы на мой самый любимый день в году.

Во всей округе знают, что за угощениями нужно идти именно ко мне. Я не та дама, что раздает хорошие конфеты. И даже не та, что дарит огромные шоколадные батончики. Я — та самая женщина с готовыми пакетиками угощений.

Дети приходят ко мне издалека. У меня есть пакетики для малышей, для детей с аллергией, для детей с особенностями сенсорного восприятия, для ребят постарше и даже для родителей. Каждый, кто заглянет ко мне, получит подарок — никаких злых шуток, и никто не останется обделенным.

А это значит, что сегодня вечером мне придется ударно потрудиться, собирая эти пакетики. В этом году я заказала все онлайн, так как на походы по магазинам не было времени. Включу в палатке какой-нибудь страшный фильм и буду собирать подарки, обнявшись с Би Джеем. Не могу придумать лучшего завершения сезона.

Я выхожу к забору и меняю цифры на табличке — до Хэллоуина осталось ноль дней. На душе легкая ностальгия, позади остался самый потрясающий месяц в моей жизни. Были и пугающие моменты — по-настоящему жуткие, — но все же это было чудесное время.

Я погружаюсь в свой привычный вечерний ритуал. Я готовлюсь ко сну, запираю дом и иду в палатку через гараж, прихватив по пути последний костюм для Би Джея.

Он уже ждет меня, гнездо готово. Я забираюсь в ворох подушек и одеял и потягиваюсь, словно кошка.

— Ну и денек, — улыбаюсь я, глядя на него снизу вверх. — Завтра будет просто чудесно. Мы соберем пакетики с угощениями, наедимся конфет, а когда сядет солнце, будем раздавать их детям. Обожаю рассматривать костюмы и видеть, как всего на одну ночь можно стать кем угодно. Любая мечта имеет право на жизнь. Можно быть смешным, пугающим, сексуальным или милым.

Я тянусь к нему и похлопываю по ребру, которое с самого начала сидело немного не так, как надо, — вспоминаю тот день, когда я его собрала.

— Ты всегда был сексуальным и милым, мой дорогой скелетик.

Он кивает и легонько касается моего носа, в его глазах вспыхивают искорки-звездочки.

Я смеюсь.

— Значит, еще и смешным? Тогда давай начнем с комедийной версии «Франкенштейна». Это один из моих любимых фильмов.

Я прислоняюсь к нему, пока мы собираем пакетики с угощениями. Мне не нужно смотреть на экран — я знаю фильм наизусть.

Его крупное тело сотрясается, когда я смеюсь, мне так нравится, что он получает от этого фильма такое же удовольствие, как и я. За последние недели его характер стал намного богаче и интереснее.

Он добрый, забавный и живо интересуется всем, что я делаю. Особенно когда речь заходит о том, чтобы доставить мне удовольствие. И уж в чем, а в изобретательности ему точно нет равных.

— О, мистер Боунджанглс, уже за полночь. А это значит, что официально наступил Хэллоуин! — говорю я, когда фильм заканчивается, и я бросаю взгляд на часы.

Он кивает мне, и его светодиодные глаза превращаются в маленькие тыковки.

— О, мне так нравится! — смеюсь я.

Он притягивает меня для поцелуя — сплошное сплетение острых зубов и твердых граней. Я растворяюсь в этом мгновении, забывая об ассоциации домовладельцев, Лоис и «Жутких стервочках». Я не думаю о вчерашнем или завтрашнем дне, а просто позволяю себе прочувствовать этот момент. Вдыхаю его запах. Отдаюсь его поцелую и его огромным рукам, обнимающим меня.

Я целую его, пока не перехватывает дыхание, пока не начинаю извиваться от желания, затем отстраняюсь.

— Не пойми меня неправильно — я даже не могу выразить словами, как сильно люблю быть с тобой и как хорошо мне с тобой. Просто мне хочется, чтобы и тебе было так же хорошо.

Он сжимает мои ягодицы, и я смеюсь.

— Я знаю, что тебе это нравится, но я хочу, чтобы ты почувствовал, как сильно я тебя люблю.

Я произнесла это вслух. Вдохнула жизнь в чувства, которые пульсировали в моих венах, словно с каждым ударом сердца проникая в каждую клеточку моего тела. И я не чувствую ни смущения, ни тревоги, ведь эти слова сорвались с губ так же естественно, как и сами чувства. Словно любить его — так же просто, как любить Хэллоуин.

Его глаза превращаются в сердечки, и у меня перехватывает горло от осознания — мы только что впервые сказали друг другу «я тебя люблю».

Дыхание учащается, пока он снимает с меня одежду — теперь он делает это мастерски. Когда он укладывает меня на спину и проводит по моему телу вампирскими клыками — мы так и не сняли их — я стону, чувствуя, как один из клыков скользит по моему затвердевшему соску.

Он массирует мне грудь, нависая надо мной своим скелетообразным телом, а затем продолжает медленно спускаться ниже. Эти проклятые клыки очерчивают каждый изгиб и впадинку — от чувствительной линии под грудью до ямочки пупка и округлости живота.

Когда он опускается еще ниже, я сгибаю ноги в коленях и широко их раздвигаю, чтобы дать простор его массивному черепу. Он проводит руками вверх по моим ногам, чувственно касаясь кончиками пальцев дрожащих икр, нежной кожи под коленями и трепещущих бедер, а затем большими пальцами разводит мои ноги в стороны. Он смотрит на мою самую сокровенную часть так, словно я храню тайны мироздания.

Именно в тот момент, когда я уже готова взмолиться, чтобы он положил конец этому томительному ожиданию — воздух вокруг становится таким густым, что мне трудно дышать, — он бросается ко мне, жадно впиваясь в меня. И пусть у него нет языка, уже через несколько минут я извиваюсь под его ласками — он поглощает мое возбуждение так, словно это магия, дарующая ему жизнь, и без новой порции он просто погибнет.

Он вводит один длинный костлявый палец, и, хотя ощущения невероятны, я жажду большего. Я хочу, чтобы он был сверху. Внутри меня.

— Би Джей, — тяжело дышу я. — Мне так нужно, чтобы ты вошел в меня.

Он опускает взгляд туда, где его палец исчезает в моей насквозь мокрой киске, погружает туда же второй палец, а затем снова смотрит на меня, склонив голову набок — словно спрашивая, достаточно ли этого.

— Жаль, что у тебя нет кости в члене, — объясняю я. — Черт, как она там называется?

Трудно соображать, когда его пальцы то входят, то выходят, а каждый сустав трется о ту самую точку внутри, от которой пальцы на ногах поджимаются сами собой. О чем я вообще должна думать? Мысли путаются, когда в животе уже разливается волна наслаждения.

— Бакулюм¹, — восклицаю я, слово всплывает в памяти как раз в тот момент, когда я подаюсь бедрами навстречу ему. О, почему же у него нет этой кости? Думаю, это бы по-настоящему взбесило Лоис. — О, как бы я хотела, чтобы у тебя был бакулюм и ты мог бы трахнуть меня.

Он замирает, и я тихонько скулю от досады.

— Что случилось? — спрашиваю я, вытягивая шею, чтобы понять, почему он убрал руку.

Его взгляд опускается на собственный таз, пока он сам поднимается на колени.

Я прослеживаю за его взглядом и завороженно наблюдаю, как из его таза, словно распускающийся папоротник, поднимается сочлененный скелетный член.

— Желание на Хэллоуин сбылось. — едва эти слова срываются с моих губ, как крупная ладонь сжимает волосы у меня на затылке и он запрокидывает мою голову, заставляя смотреть в свои пылающие светодиодные глаза, — шепчу я.

Я облизываю губы.

— О, мистер Боунджанглс. Я должна прикоснуться к тебе. Мне нужно ощутить твой вкус.

Он кивает и дрожащими руками медленно опускает мою голову к своему все еще разворачивающемуся отростку. По всему его костяному каркасу пробегает мелкая дрожь. Его новый костяной орган покачивается в воздухе, словно он так же, как и я, жаждет этого прикосновения.

Я жадно тянусь к нему руками, скользя ладонями по узловатым костям ствола и чувствуя, как он вздрагивает, когда мои пальцы очерчивают каждый выступ и впадину. Я никогда не видела ничего подобного. Почти как позвоночник, но без острых граней. С каждым прикосновением он продолжает расти, пока наконец не достигает своей полной, огромной длины.

Я обхватываю его костяной ствол, сжимая и прокручивая ладони прямо над самой широкой частью головки — массивной, напоминающей череп, — там, где у мужчины находится самая чувствительная точка, — его бедра начинают дергаться. Меня захлестывает волна возбуждения — сладостного, как сам Хэллоуин, и волнующего, как лучший аттракцион с привидениями. При виде этого у меня текут слюнки.

— Наконец-то я смогу доставить тебе такое же удовольствие, какое ты дарил мне, — говорю я ему.

Я вожу руками вверх-вниз, чередуя мягкие и жесткие прикосновения, растирающие и вращательные движения, пытаясь понять, что ему нравится. Я слежу за каждой его дрожью и каждым толчком бедер, запоминая, что приносит ему наслаждение — точно так же, как он столько раз делал это для меня.

И, что неудивительно, ему нравится все. Особенно когда я наклоняюсь, чтобы попробовать его на вкус. Я начинаю с основания и веду языком вверх по нижней стороне, проходясь по каждому позвоночному выступу и не отрывая взгляда от его светящихся светодиодных глаз. Добравшись до головки, я обвожу языком ее основание, и его кулак судорожно сжимает мои волосы.

Тихо простонав, я провожу кончиком языка по узкой щели, напоминающей шов, которую нахожу на самой вершине. Он вздрагивает так сильно, что мне кажется, будто земля уходит из-под ног, но я не спешу, продолжая исследовать эту незнакомую территорию руками и губами. Я прохожусь ртом и языком по каждому сантиметру, постанывая от необычных ощущений, которые дарит мне эта текстура.

Когда я снова поднимаюсь, чтобы попытаться взять в рот огромную головку, мой язык заливает прозрачная смазка.

— Би Джей! У тебя вкус тыквы со специями! — с изумлением восклицаю я, отстраняясь, чтобы взглянуть на него.

Он пожимает плечами, а затем его плечи начинают сотрясаться от беззвучного смеха, пока я снова опускаюсь вниз, чтобы взять его в рот. Я облизываю, ласкаю и тяну этот потрясающий орган, смакуя его вкус, сося и выдаивая его изо всех сил, чтобы получить как можно больше его спермы со вкусом тыквенных специй.

Ему уже не до смеха — он с характерным звуком отрывает меня от себя и поспешно укладывает обратно на груду подушек.

Я тихонько выдыхаю, но не могу сдержать улыбки, глядя на его пыл.

Би Джей берет меня за лодыжки, широко разводит ноги, удерживая их на весу, а затем пристраивает огромную головку члена к моему входу. Он замирает на мгновение и встречается со мной взглядом, вопросительно склонив голову набок.

Я киваю в знак согласия и опускаю взгляд, наблюдая, как он медленно, но уверенно погружает свой гигантский скелетообразный член в мое тесное отверстие.

Тяжело дыша от восхитительного ощущения растяжения, я завороженно наблюдаю, как в меня входит лишь головка, а остальная часть его члена пока ждет своей очереди. Я разглядываю каждый костяной выступ и чувствую, как влага стекает по моим бедрам, я предвкушаю, каково это — ощутить внутри себя его костяной член, и гадаю, как же он в меня поместится.

Его тело мелко дрожит, пока он медленно продвигается вперед, и самая широкая часть головки наконец входит в меня. Я часто дышу, стараясь расслабиться. С моих губ срывается стон, когда внутрь скользит остальная часть округлой головки.

Он тут же замирает и смотрит на меня. Я слегка улыбаюсь, и мы оба переводим взгляд туда, где наши тела соединены.

— Я хочу тебя. Всего. Трахни меня, — восклицаю я, выжидая момент, когда жгучее чувство растяжения перерастает в отчаянную потребность в движении.

Его взгляд возвращается к моему лицу, но он не двигается, пока я не начинаю умолять.

— Пожалуйста, Би Джей, пожалуйста, трахни меня сейчас, — стону я. — Мне так нужен этот костяной член.

Он вынимает его, и я чувствую, как широко раскрываюсь навстречу ему, затем он делает резкий толчок, погружая головку и первый сегмент в мою киску.

Я издаю звуки, словно одержимая, запрокидываю голову и требую.

— Еще.

Он задает неумолимый ритм — с каждым толчком его чудовищный скелетообразный член входит в меня глубже — позвонок за позвонком, — а при каждом отступлении массивная, похожая на череп головка, скользит по моим внутренним стенкам.

Я полна, переполнена им, но внутри меня должно поместиться еще так много. Моя голова мотается из стороны в сторону, меня переполняет давление, которое спиралью поднимается от места нашего слияния и расходится по всему телу, словно свет во тьме.

Он берет мою ногу и упирает ее в свою тазовую кость, затем подсовывает руку мне под бедра и приподнимает их, чтобы я могла принять его глубже. В палатке раздаются влажные звуки моего возбуждения, пока он продолжает яростно входить в меня. Наконец он входит до конца, и каждый костяной выступ, похожий на позвонок, оказывается глубоко внутри меня.

Он нависает надо мной, а я обхватываю руками его ребра, крепко держась, пока он трахает меня жестко и глубоко. Я смотрю вниз и вижу, как мой живот выпячивается при каждом толчке. Вскоре мои стоны и крики заглушают влажные чавкающие звуки, с которыми мое нутро обхватывает и тянет его, и громкие шлепки его тазовой кости о мою.

Мои бедра подстраиваются под его бешеный ритм, но вспотевшие ладони начинают скользить по его гладким пластиковым ребрам. Мышцы дрожат от напряжения, и когда я начинаю обмякать, то чувствую, как его член внутри меня становится невероятно твердым — кость делается еще жестче.

— Черт, Би Джей, я обожаю твой костяной член, — стону я. — Трахни меня сильнее своей бакулюм-костью.

Не знаю, как я вообще могу вынести больше, но, черт возьми, я этого хочу. Руки безвольно падают по бокам, тело расслабленно растекается по подушкам. Силы покинули меня, и все, что мне остается — это отдаться наслаждению. Отдаться ощущению твердой кости внутри себя.

И все же Би Джей с силой входит в меня — одна его рука обхватывает мою талию, а другая скользит вверх по телу, минуя грудь, и смыкается кольцом на моей шее. Его ладонь настолько огромна, что ему достаточно лишь большого и указательного пальцев, чтобы полностью охватить мою шею.

Ему, должно быть, нравится эта картина — его бедра начинают двигаться прерывисто, а затем ускоряются, толчки становятся все более мощными и резкими, пока мой голос не сливается в один непрерывный стон. Его светящиеся глаза гаснут, становясь черными, а удовольствие внутри меня нарастает, подобно предвкушению праздничного веселья.

Фильм закончился, лишь мерцающий свет свечей внутри тыквенных фонарей выхватывает его фигуру, создавая резкий, контрастный силуэт. Его белый скелет на фоне темной ночи — он возвышается надо мной, окружает меня, входит в меня.

Я хочу, чтобы этот наш первый раз длился вечно, но чувствую, как удовольствие достигает пика, и понимаю, что больше не могу сдерживаться. Оно нарастает и нарастает, заставляя каждую мышцу дрожать, и я восклицаю.

— Кончай со мной, мистер Боунджанглс! Наполни меня своей тыквенной спермой!

Он совершает самый мощный и глубокий толчок, и я чувствую, как он изливается внутри меня — жидкий жар пульсирует горячими струями, наполняя меня и выплескиваясь наружу, а я кричу, отдаваясь этому освобождению. Он продолжает двигаться внутри меня — теперь уже в сбивчивом ритме, стремясь к собственному наслаждению.

Весь его скелет вибрирует, словно при землетрясении, вызывая волны ответной дрожи во мне. Я чувствую, как пульсирую вокруг него, сжимая его так, словно моя киска хочет удержать его внутри навсегда. Я твержу его имя снова и снова, повторяя единственную молитву, что пульсирует в моем затуманенном сознании.

Он в последний раз с силой входит в меня до упора и замирает— еще один мощный, подобный струе толчок глубоко внутри заставляет наши смешанные жидкости хлынуть наружу, а затем его кости обмякают — словно он тоже совершенно обессилен.

Я лежу, тяжело дыша, и смотрю вниз, туда, где он все еще находится внутри меня. Воздух пропитан ароматом моего возбуждения, смешанным с запахом тыквенных специй, — и это мой новый любимый осенний запах. И как бы мне ни хотелось вечно нежиться в этом блаженном послевкусии, я хлопаю его по грудине и говорю.

— Мне нужно опустить ногу. Я совсем не чувствую пальцев.

Он помогает мне осторожно опустить ногу с его бедра, а затем медленно выходит, не отрывая взгляда от того, как он это делает.

Я стону, когда каждый выступ скользит по стенкам моего влагалища, и чувствую, как вход то растягивается, то сжимается вокруг каждого из них. Когда он вытягивает головку, напоминающую череп, я шиплю от нового ощущения сильного растяжения.

Она выскальзывает с похотливым чмокающим звуком, и следом за ней хлыстом изливается ярко-оранжевая, словно тыква, сперма. Он водит головкой вверх-вниз по моей щели, задевая клитор и размазывая семя по моей киске и бедрам, словно раскрашивая мою кожу следами своей разрядки.

— Если продолжишь в том же духе, я буду готова ко второму раунду, — смеюсь я.

Он бросает на меня взгляд, в котором читается явная надежда.

— Ладно, давай я покажу тебе кое-что новенькое, — говорю я и встаю на четвереньки. Я виляю перед ним бедрами и начинаю давать указания.

— Значит, ты будешь...

Но он хватает меня за бедра, и мои слова тонут в стоне — я понимаю, что некоторые вещи не нуждаются в объяснениях.

Хэллоуин — самый волшебный день в году. Мне неважно, стоит ли изнуряющая жара, лютый мороз или льет как из ведра. Какая бы ни была погода, я обожаю этот праздник. Но сегодня? Сегодняшний день — просто сказка. Воздух свежий, но не настолько холодный, чтобы испортить костюмы. Лазурное небо украшено пушистыми облаками — идеально, чтобы разглядывать в них причудливые фигуры. А в довершение всего — полнолуние, значит, ночь обещает быть великолепной для празднования первого Хэллоуина Би Джея.

Все украшения уже на своих местах, а пакетики со сладостями рассортированы так, чтобы их можно было быстро раздать. Хорошо, что мы подготовили их заранее, ведь всю ночь мы провели в объятиях друг друга. Мы набрасывались друг на друга снова и снова, пока я не начала дрожать всем телом, переполненная его спермой с ароматом тыквенных специй — словно пирог с кремовой начинкой.

И все же мне стоило огромных усилий сдержаться, когда я помогала ему одеться сегодня утром. Он выглядел невероятно красивым в огромном черном костюме в тонкую полоску, с галстуком-бабочкой в форме летучей мыши и в маске Джека.

Мне немного неловко, что сегодня вечером я улизну, не предупредив моих новых подруг — «Жутких стервочек», — но я знаю, нам с Би Джеем нужно уединенное место, где мы сможем побыть только вдвоем. Никаких любопытных глаз и никакого риска, что кто-то узнает о моем хэллоуинском чуде.

Он для меня — главный приоритет. И дело не только в чувстве ответственности или желании сделать как лучше для него, тут все просто — я влюблена в разумного скелета ростом в двенадцать футов. И он тоже любит меня.

Прямо перед тем, как зажигаются уличные фонари, я занимаю свое место, держа наготове пакеты для маленьких любителей собирать сладости. Обычно они приходят первыми, а ближе к концу вечера я меняю их ведерки на угощения для ребят постарше, которые любят заглядывать позже.

У меня припасены пакеты даже для подростков — тех, кто приходит с наволочкой вместо корзинки и, возможно, без костюма, но все равно заслуживает участия в празднике. Я никогда не понимала людей, которые смеются над ними или отказываются давать конфеты. Это совершенно противоречит духу Хэллоуина.

В сгущающихся сумерках начинают мерцать звезды, и я улыбаюсь, глядя на них. Это идеальная ночь на Хэллоуин, чтобы завершить самый потрясающий месяц в моей жизни.

Я поворачиваю голову, чтобы заговорить с Би Джеем, но хмурюсь, осознав, что сижу на подъездной дорожке, а он замер на ночь далеко во дворе. Нас разделяет не просто забор — целая пропасть. То, что раньше я любила больше всего, меркнет по сравнению с радостью, которую я испытываю, когда мы вместе.

Я не хочу, чтобы он оставался там, глядя на мир и делая вид, что не является его частью. Я хочу, чтобы он был здесь, рядом со мной — раздавал пакеты со сладостями и указывал на лучшие костюмы. Чтобы мы тайком угощали друг друга конфетами и обменивались поцелуями, держались за руки, а потом гасили свет на крыльце, когда все угощения заканчивались.

Улыбка исчезает с моего лица, когда я понимаю — у нас этого никогда не будет.

— Сладость или гадость! — кричит группа детей в ярких костюмах, прерывая мои размышления.

Протягивая им угощения, я понимаю — нет, у нас с Би Джеем никогда не будет отношений, которые другие сочли бы нормальными. Но это все равно лучше, чем то, что есть у большинства людей, и это тоже нормально. Если дети могут быть ведьмами и гоблинами, то уж я точно могу быть влюблена в скелета.

Пусть он не может прийти и сесть рядом со мной, но ничто не мешает мне самой сесть к нему. В конце концов, Джек и Салли должны быть вместе. Не дожидаясь прихода следующей группы детей, я открываю боковую калитку, быстро переставляю декорации, прокладывая путь, и ставлю свой складной стул прямо рядом с ним.

Я снова позволяю себе улыбнуться и наслаждаюсь ночью — глажу его по костям ног и украдкой поглядываю на него. И хотя его голова неподвижна, я чувствую, как его светящиеся глаза ищут меня, когда никто не смотрит.

После бесконечного потока детей и родителей пакеты почти закончились. Подходит группа подростков постарше, и я достаю последние запасы.

— Сладость или гадость, — говорят они, и, несмотря на их уже взрослые голоса, я вижу, как в них светится тот самый восторг, который, кажется, не угасает с возрастом.

Я отдаю им последние пакеты, и они не могут сдержать улыбок, увидев все эти угощения. Они снова и снова благодарят меня, пока я провожаю их до ворот. Я уже готова закрыть все после очередного потрясающего вечера на Хэллоуин и уехать в закат вместе с Би Джеем, устроившимся в кузове пикапа.

Едва подростки выходят на тротуар, как тишину спокойного осеннего вечера прорезает визг шин.

Я резко оборачиваюсь на шум, и мой мозг с трудом пытается осознать увиденное. Машина остановилась поперек дороги, а ее фары светят прямо на мою табличку с обратным отсчетом дней до Хэллоуина.

— Какого черта... — начинаю я, машинально направляясь к автомобилю и пытаясь понять, что происходит.

— Лоис? — окликаю я, узнав ее белый Лексус.

Я пересмотрела, наверное, все фильмы ужасов на свете. Побывала на всех жутких прогулках на сене и аттракционах с привидениями. За мной гнались зомби, упыри и всякие страшилища, а я неслась прочь, одновременно визжа и смеясь.

Но все это — лишь игра. Ничто не могло подготовить меня к тому реальному страху, что хлынул в мои жилы ледяным потоком. Каждый рывок мотора ощущается как еще одно ведро ледяной воды, вылитое мне на голову.

Лоис даже не поворачивается ко мне, хотя я кричу ее имя. Глаза у нее широко раскрыты и устремлены прямо вперед — на ее мрачную цель. Когда она крепче сжимает руль, я наконец понимаю, что именно она задумала.

Я срываюсь с места, бросаясь назад через калитку к своему парню-скелету. Красный парик из пряжи слетает у меня с головы, но я этого почти не замечаю. В голове бьется лишь одна мысль, вторящая каждому удару сердца — спасти Би Джея, спасти Би Джея, спасти Би Джея.

Поскольку палатку убрали еще днем, единственной преградой между Би Джеем и белой стальной яростью Лоис на колесах остается мой ветхий забор. У него нет ни единого шанса.

— Беги, Би Джей! Ты должен бежать! — кричу я, колотя ногами по земле, мышцы горят от напряжения, а черные сапоги на каблуках скользят по траве.

Визг шин, трущихся об асфальт, прорезает воздух как раз в тот момент, когда я добегаю до него.

— Беги! — снова кричу я и изо всех сил толкаю его за кости.

Грохот удара заставляет меня обернуться — секция забора разлетается на миллион щепок. Свет фар взмывает вверх, отражаясь от белой маски Джека на лице Би Джея, пока машина подпрыгивает на неровностях моего двора. На долю секунды в лунном свете я вижу лицо Лоис — с застывшей на нем безумной ухмылкой.

Я никогда не видела ее такой счастливой. Это пугает до дрожи.

Затем свет фар опускается, и я вскидываю руку, закрывая лицо, чтобы не ослепнуть.

— Тори! — голос, подобный громовым раскатам, прорезает ночную тишину.

Мир вокруг меня рушится, погружая в темноту и хаос. Грохот стоит такой, что отдается в черепе, а мое тело то теряет вес, то с силой падает — снова и снова, словно меня швыряет из стороны в сторону в трюме корабля, попавшего в шторм.

Когда наконец наступает тишина, она кажется еще более оглушительной и резкой, чем предшествовавший ей грохот.

Я лежу неподвижно, пытаясь сориентироваться и осознать, что, черт возьми, только что произошло. Неужели Лоис сбила меня машиной?

Не видя ничего, кроме кромешной тьмы, я впадаю в панику — вдруг у меня травма головы и я ослепла? Страх, что я больше никогда не смогу снимать, тут же отступает перед новой, ужасной мыслью — а что, если я больше никогда не увижу Би Джея?

Лихорадочно ощупываю себя, но не нахожу ни болезненных мест, ни влаги, указывающих на ранение. Немного болит бок, но в целом я цела. Ощупываю руки и ноги — ничего серьезного. Ни переломов, ни смещений.

Мое судорожное дыхание, кажется, отдается эхом в том пространстве, где я нахожусь, вторя лишь бешеным ударам сердца.

Наконец голоса пробиваются сквозь окутывающую меня темную завесу, а затем луч яркого света разгоняет мрак.

— Тори? — слышу я, как кто-то зовет меня по имени.

— Да? — откликаюсь я, щурясь и прикрывая глаза рукой.

Свет становится ярче, чьи-то руки тянутся внутрь, отрывая то, что меня окружает. Когда света становится больше, я оглядываюсь и понимаю, где нахожусь.

— Нет, — выдыхаю я.

Раздается громкий треск — и отрывается еще один кусок. Мои глаза в ужасе мечутся по сторонам — я осознаю, что моя защитная клетка и впрямь была клеткой. А точнее — грудной клеткой.

— Ты не ранена? Мы сейчас тебя оттуда вытащим, — снова раздается голос.

— Нет! — кричу я, но они не понимают. Мое «нет» — это не подтверждение того, что я цела. Это протест. Я не хочу, чтобы меня вытаскивали. Я хочу остаться именно там, где я сейчас.

Снова треск пластика — и ко мне склоняется полицейский, светя фонариком прямо в лицо.

— Повезло же тебе, что этот скелет на тебя упал, — говорит он и присвистывает.

Чьи-то руки тянут меня к проему, который они проделали, а я отчаянно цепляюсь за пол, пытаясь отползти назад. Пытаясь остаться с ним.

— Нет! — снова воплю я. — Мистер Боунджанглс! Он спас меня!

Я пытаюсь упереться ногами в то, что от него осталось — мои вспотевшие ладони стараются удержаться за обломки ребер, но спасатели непреклонны. Уверена, они думают, что вытаскивают меня в безопасное место, но я-то знаю, что они ведут меня навстречу разбитому сердцу.

Мои руки соскальзывают с раздробленного пластика, и когда я снова оказываюсь в реальном мире, мое сердце разлетается на куски — точно так же, как и мой мистер Боунджанглс. Мы оба превратились в груду острых обломков.

Вокруг меня кружатся голоса и вспышки красных огней, но я вижу лишь руины, нагроможденные посреди моего двора.

— Тори, — зовет кто-то, и на этот раз голос пробивается сквозь пелену, потому что я его узнаю.

Мне требуется мгновение, чтобы узнать знакомое лицо под хэллоуинским гримом и костюмом, но, узнав, я чувствую невероятное облегчение. Сквозь слезы я выдавливаю из себя.

— Доун, он спас меня.

Полицейский снова направляет луч фонарика мне в лицо.

— Мэм, вы ударились головой?

Другой офицер наклоняется ко мне, хотя он говорит вполголоса, я все же слышу, как он произносит, обращаясь к напарнику.

— У нее истерика. Это всего лишь пластиковый скелет.

— Он не просто пластиковый скелет! — взрываюсь я. Я кручусь на месте, пока не замечаю Лоис, безвольно склонившуюся над рулем. Я указываю на нее обвиняющим жестом и кричу. — Она убила его!

Вдали воют сирены, и хотя мне отчаянно хочется верить, что они едут за Би Джеем — что существует волшебная больница для разумных скелетов ростом в двенадцать футов и для разбитых сердец, — я знаю, это не так. Я знаю, что это уже не исправить.

Полицейские тревожно переглядываются, а Доун обнимает меня.

— Тори, мне так жаль.

Я позволяю ей обнять себя, но перед глазами у меня лишь то, что осталось от Би Джея. Кости его рук и ног все еще обвивают грудную клетку — переломанные и изогнутые там, где приняли на себя всю мощь удара автомобиля.

Горячие слезы продолжают течь по лицу, смывая тщательно нанесенный макияж. Но это неважно. Салли — ничто без Джека.

Я отмечаю про себя каждое повреждение, каждую сломанную деталь там, где когда-то теплились жизнь и любовь. Когда я поднимаю взгляд, ища знакомое свечение его светодиодов, у меня внутри все обрывается.

Его головы нет. Ее, черт возьми, просто нет.

Меня охватывает паника, я лихорадочно обвожу взглядом двор. Сначала он цепляется за маску Джека, лежащую в траве и скалящуюся в улыбке на луну, а затем устремляется дальше.

Вот она.

Его череп откатился на середину двора и лежит на боку; вставленные нами вампирские клыки направлены прямо на меня.

Но окончательно меня добивает вид его светодиодных глаз — темных и безжизненных.

Из горла вырывается рыдание — мое тело сотрясают тяжелые, судорожные вздохи, неспособные сдержать боль, готовую раздробить мои собственные ребра. Ноги подкашиваются, и я оседаю на землю.

Доун опускается следом, пытаясь прижать меня к себе, но я вырываюсь и ползу по траве — мимо осколков моего разбитого сердца, рассыпанных, словно битое стекло, — к тому, что осталось от него.

Я хватаю ближайший обломок кости, но уже не могу понять, какая именно это часть. Теперь она ощущается в руке иначе. Ни электрического гудения, ни вибрации смеха, ни дрожи желания. Под пальцами — лишь холодный, бездушный пластик, отлитый в заводской форме.

— Мистер Боунджанглс? — шепчу я, глядя на осколок, лежащий на ладони.

Мой дрожащий голос кажется таким тихим даже мне самой.

Его больше нет. Я сижу и смотрю на обломки, оставшиеся после вспышки гнева Лоис, пытаясь понять, как нечто столь безобидное могло вызвать такую ненависть.

Где-то на заднем плане я улавливаю звуки задержания Лоис. Слышу гул толпы, собравшейся на улице. Вдали по-прежнему смеются дети. Я представляю, как они бегут домой, чтобы высыпать содержимое своих ведерок и перебрать добычу, глядя, какое чудо подарил им в этом году Хэллоуин.

Мне не нужно было высыпать ведерко, чтобы понять — мне досталось самое чудесное из всех чудес. Но, возможно, магия Хэллоуина не должна длиться дольше одного дня. Может быть, мне было суждено получить именно это — всего один волшебный месяц.

Я крепче сжимаю холодный пластик, пока его острые края не впиваются мне в ладонь. Холодный ветерок пробегает по коже, напоминая, что завтра наступит ноябрь, а за ним — зима. И меня это вполне устраивает. Не уверена, что смогу пережить еще одну осеннюю ночь без него. И хотя мне хочется лишь сидеть здесь, погрузившись в свое горе, мир вокруг продолжает вращаться.

Единственное, что приносит мне хоть какое-то облегчение, — это спокойный голос Доун, которая взяла на себя руководство ситуацией, сама я сейчас вряд ли смогла бы связать и двух слов.

Настойчивые фельдшеры осматривают меня, проверяя, нет ли травм, но я с трудом воспринимаю их указания. Все вокруг кажется таким далеким.

Когда я наотрез отказываюсь ехать в больницу, Доун обещает присмотреть за мной, и медики наконец оставляют меня в покое.

Я устала от ярких огней и голосов. Все, чего мне хочется, — это забраться обратно в грудную клетку и дать волю слезам, пока Би Джей обнимает меня так, как только может сейчас. Так же, как он когда-то спас меня.

— Тори, — зовет Доун — вероятно, уже не в первый раз. — Один из последних ребят, ходивших за конфетами, снял все на телефон. Они сказали, что ты была с ними так добра, что они захотели помочь. Мы засудим Лоис по полной программе, а потом достанем тебе новый скелет.

Я наконец заставляю себя оторвать взгляд от того, что осталось — не просто от моего сердца или наших отношений, а от всего моего мира, — и смотрю на нее. Единственное, что я могу вымолвить.

— Нет.

Ее взгляд скользит по скелету и возвращается ко мне. Она натянуто улыбается и говорит.

— Я видела запись. Настоящее чудо, что этот скелет упал прямо на тебя и спас от удара машины.

Я слабо киваю, и горячие слезы снова заливают глаза.

— Особенно если учесть, что грудная клетка словно идеально сомкнулась вокруг тебя, а руки и ноги подогнулись, защищая тебя, еще до того, как машина вообще врезалась в него, — говорит она ровным голосом.

Я поднимаю глаза, встречаюсь с ней взглядом и произношу.

— Да. Это странно.

— Видала и постраннее, — пожимает она плечами. Затем ее суровое лицо смягчается, она кладет руку мне на плечо и говорит. — Мне так жаль, Тори.

— Мне тоже, — шепчу я сквозь новую волну слез. — Мне тоже.

Все кажется таким огромным. Дом, деревья, сломанный забор. Впрочем, это логично, ведь я больше не возвышаюсь над всем вокруг. Ну, или не настолько, как раньше. Хотя я все еще довольно высокий — судя по размерам двери, перед которой стою.

Я поправляю клетчатый шарф на шее и чуть сдвигаю шапку назад. Хочу, чтобы она увидела мои глаза. Мне это необходимо.

Я стучу, поражаясь тому, сколько плоти и кожи теперь там, где раньше были одни лишь кости. Задерживаю дыхание — ведь у меня теперь есть легкие — и дивлюсь этому ощущению в груди. Мое новообретенное сердце стучит — раз, два... и на третьем ударе она распахивает дверь.

В этот самый миг луна выходит из-за облака, освещая ее лицо своим сиянием.

В ее теплых карих глазах, обрамленных припухшими веками, все еще стоят слезы. На линии подбородка виднеются остатки грима с Хэллоуина. И, по-моему, она никогда не выглядела прекраснее.

Она проводит ладошкой под покрасневшим кончиком носа и шмыгает им. Пусть все вокруг кажется огромным, она для меня по-прежнему такая крошечная. Такая идеальная, розовая и нежная.

Мое новое сердце болезненно сжимается в груди, я поднимаю руку и потираю то самое ребро, которое выпирает чуть сильнее остальных. Вид ее, такой прекрасной в своем горе, отзывается болью внутри, ведь я знаю, что она чувствует. Когда мне казалось, что я могу ее потерять, я испытывал то же самое.

— Подумал, тебе не помешало бы пиво, — говорю я, протягивая ей бутылку тыквенного портера.

Секунды ожидания, пока она меня узнает, повисают между нами — тяжелые, словно сияющая над нами полная луна.

Она моргает, глядя на меня снизу вверх и пытаясь осмыслить мои слова. Она прочищает горло, словно ища свой голос. Когда она наконец заговаривает, голос звучит немного хрипло — так бывает, когда она только просыпается по утрам.

— Что? Прости, мы знакомы?

На моем лице расплывается улыбка.

— Привет, Тори.

Она немного отстраняется, встревоженная тем, что незнакомец называет ее по имени. В моих глазах вспыхивают искорки-сердечки, она ахает и тянет ко мне дрожащую руку.

Я делаю шаг вперед, беру ее руку в свою и прижимаю к груди — прямо к бешено колотящемуся сердцу, чтобы она почувствовала — оно бьется для нее. Затем я направляю ее пальцы так, чтобы они скользнули по моему искривленному ребру.

Ее взгляд мечется к моей шапке, пробегает по шарфу, по всему телу и, наконец, опускается на ботинки. А потом снова взлетает к моим глазам — широко распахнутым от изумления.

— Мистер Боунджанглс? — выдыхает она, словно в молитве.

Я гашу светодиоды, позволяя им смениться моими обычными человеческими глазами, и киваю ей.

Я едва успеваю подхватить ее на руки, когда она бросается на меня. Едва успеваю, но все же ловлю, поражаясь тому, какими маленькими стали мои руки — теперь я не могу просто поднять ее одной ладонью. Но как же приятно обнимать ее, чувствовать изгибы ее тела и прижимать его к себе вплотную!

Когда она впивается в мои губы жадным поцелуем, я понимаю, этот уменьшенный рост — достойная плата за то, что теперь у меня есть тело из плоти и крови, которым я могу ее боготворить. Наши губы танцуют, языки скользят друг по другу — мы словно заново узнаем друг друга.

Сжимая в ладонях ее роскошные ягодицы, я не могу не думать о том, что к этому очень легко привыкнуть.

— Счастливого Хэллоуина, Тори, — говорю я отстраняясь, чтобы заглянуть ей в глаза, мы оба тяжело дышим.

— Счастливого Хэллоуина, Би Джей, — отвечает она, одаривая меня самой прекрасной улыбкой, какую я когда-либо видел.

Она соблазнительно покачивает бедрами, и я плавно опускаю ее по своему телу вниз, ставя на ноги. Взяв меня за руку, она тянет меня за собой в дом, закрывает дверь и запирает ее.

— Ну что, хочешь посмотреть кино и разделить со мной это пиво? — спрашивает она, выключив свет на крыльце.

Я киваю и говорю.

— Добавь к этому одну из тех гавайских пицц, которые ты любишь, — и договорились. Столько всего хочется с тобой попробовать.

Я подмигиваю ей, и она смеется. Пусть теперь все выглядит иначе, и я, безусловно, чувствую себя по-другому со всеми этими мышцами, кожей и внутренностями, но ее смех... Он точно такой же.

Она стоит и смотрит на меня — еще мгновение, словно не в силах поверить, что это происходит наяву. Что я — настоящий.

А я и не против. Я просто наслаждаюсь тем, что она рядом. Ведь Тори... она — все, что я знал, и все, чего я когда-либо хотел.

Мне было достаточно просто быть с ней рядом. Достаточно тех украденных ночей, наполненных вырезанием тыкв, фильмами и бесконечными поцелуями. Любви — больше, чем я вообще имел право получить.

Но когда я увидел свет фар, падающий на Тори, когда понял, что вся ее мягкость и сама жизнь вот-вот будут уничтожены яростью и ненавистью, — мне даже не пришлось выбирать.

Это был инстинкт — такой же естественный, как любовь к ней.

И хотя одного волшебного месяца — чтобы узнать ее, полюбить и быть любимым в ответ — было вполне достаточно, у меня все же оставалось одно желание.

Когда я, движимый лишь силой воли, обхватил ее своим скелетом — сгибая и ломая пластиковые кости, чтобы создать защитный кокон и спасти ее от этой проклятой Лоис, — это желание пульсировало во мне.

Пожалуйста. Пусть это будет не последний раз, когда я держу ее в объятиях.

И каким-то чудом, в лунную ночь Хэллоуина, любовь оказалась сильнее ненависти. В этом празднике осталось столько магии, что исполнилось не только желание Тори, но и мое.

Тори слегка встряхивается, отступает назад и жестом зовет меня за собой.

Я жадно впитываю все, что вижу в ее доме. Словно я наконец-то стал частью ее мира. Я повсюду вижу ее черты — камеры, фотографии, множество украшений к Хэллоуину. Каждая частица ее существа окутывает меня — теплее и нежнее, чем ее поцелуй, — и я понимаю, что это за новое чувство.

Это дом. Она — мой дом.

И в этом — истинная магия Хэллоуина.