— Ма-а-ам!

Голос Лизы врывается в квартиру за секунду до того, как входная дверь с грохотом захлопывается, а по коридору проносится ураган в виде моей девятнадцатилетней дочери. Я даже не успеваю отложить планшет с отчётом по последней проверке молокозавода — Лиза уже плюхается на диван рядом, поджимая под себя ноги, и протягивает мне левую руку.

На безымянном пальце — тонкое кольцо из белого золота с маленьким, но очень чистым сапфиром. Не бриллиант. Умный мальчик.

— Ну? — Лизка сияет так, что даже моя вечная усталость отступает куда-то в тень. — Что скажешь?

— Скажу, что в твоём возрасте обычно дарят кольца в нос или в пупок, — сухо отвечаю я, но беру её руку, чтобы рассмотреть украшение поближе. Работа аккуратная, камень хорошей огранки, оправа не царапается. Дорогое, но не кричащее. Максим, насколько я помню наши немногочисленные встречи, вообще производит впечатление парня с головой. Не то что некоторые в двадцать пять.

— Мам, ну перестань! — Лиза выдёргивает руку и прижимает её к груди, словно я могу отобрать кольцо. — Он сделал предложение. По-настоящему! В парке, на закате, встал на одно колено. Я чуть не расплакалась.

— А я чуть не расплакалась, когда ты пришла в шесть утра с дискотеки, — замечаю я, но без строгости. Лизу тяжело ругать, когда она смотрит вот так беззащитно и доверчиво. И когда я вспоминаю себя в её возрасте — такой же восторженной дурочкой, которая верила, что любовь бывает навсегда.

— Мы хотим пожениться. Не прямо завтра, конечно. Он говорит, что мне надо закончить хотя бы первый курс, а потом уже… Но мы решили, что родители должны познакомиться. По-настоящему, а не когда мы случайно сталкиваемся в супермаркете.

Я поднимаю бровь. Знакомство родителей — это уже серьёзно, и Лизе кажется, что она готова к этой серьёзности. Я вижу, как она нервно теребит край своей футболки, и понимаю: она боится моего отказа. И правильно делает.

— Ты уверена, что торопиться не стоит? Вы всего несколько месяцев вместе.

— Мам, мы любим друг друга! — восклицает Лиза так, словно это объясняет всё на свете. В её возрасте я думала так же. — И Макс сказал, что его отец хочет пригласить нас в ресторан. В свой ресторан. Самый лучший в городе. Сегодня, — добавляет она.

— Сегодня? — я чувствую, как внутри поднимается привычное раздражение. Не люблю, когда за меня что-то решают. Не люблю, когда меня ставят перед фактом. Даже если этот факт — ужин в дорогом ресторане с родителями парня, который сделал предложение моей дочери. — И когда вы собирались меня спросить?

Лизка виновато опускает голову, и её светлые волосы падают на лицо, скрывая глаза. Она знает, что я права, но так же знает, что я уступлю. Я всегда уступаю, когда вижу её счастливой. Это, наверное, моя главная слабость.

— Прости, — тихо говорит она. — Макс сказал, что папа сам всё организовал, и мы просто подумали… ну, что ты не откажешься. Потому что ты же хочешь знать родителей того, за кого я выхожу замуж?

Хитрый манёвр. Подловила.

— Я знаю, за кого ты выходишь замуж, — напоминаю я. — Я видела Максима четыре раза. Он кажется воспитанным молодым человеком. Но это не значит, что я готова ужинать с его отцом вот так вдруг. И где, кстати, его мама?

— Ма-ам, ну вдруг? Это же ресторан! — Лиза вскидывает голову, и я вижу, что слёзы уже готовы брызнуть из её глаз. — Там, наверное, всё очень вкусно. Макс говорит, у них лучший шеф-повар в области. А его мама живёт в другом городе. Они в разводе. Как и ты с папой.

Я тяжело вздыхаю. На часах половина шестого. Если ужин сегодня, значит, через час-полтора уже надо выходить. Значит, сейчас уже надо лихорадочно перебирать гардероб в поисках подходящего платья среди деловых костюмов, джинсов с разными кофточками и домашней одежды. Чтобы «не ударить в грязь лицом» перед родителями жениха. Вернее, одним родителем — отцом. Мне, в сущности, наплевать, кто и что обо мне подумает. Но ради дочки нужно быть в форме.

Но отказать Лизе я не могу. Не сейчас, когда она смотрит на меня так, будто я — главная героиня её сказки.

— Хорошо, — говорю я, и Лизка взвизгивает, бросаясь мне на шею. — Но только при одном условии: в следующий раз, когда твой Максим будет планировать моё расписание, он сначала позвонит мне и спросит разрешения. Я не люблю сюрпризы.

— Ты не любишь всё, что нельзя контролировать, — поправляет меня дочь, и я не могу с ней не согласиться. Это правда. Я контролёр по жизни, иначе в моей должности нельзя. Но сейчас я позволяю себе маленькую слабость — просто потому, что Лизка счастлива. А ради её счастья я готова даже на спонтанные ужины с незнакомыми людьми в чужих ресторанах.

Через час я стою перед зеркалом в тёмно-синем платье с закрытыми плечами и коротким рукавом — элегантно, строго, но без вызова. Мои светлые волосы (хорошо, что недавно окрасила их — седины не видно) уложены в привычную короткую причёску, только чуть больше объёма, чем обычно. Голубые глаза подведены аккуратно, помада нейтральная. Я не выгляжу на свои пятьдесят. Я просто выгляжу хорошо. Ухоженная женщина, начальник городской санэпидемстанции, мать невесты.

Лизка надела лёгкое летнее платье в цветочек и туфли на невысоком каблуке. Она прекрасна. Вся в своего отца — светлая, мягкая, улыбчивая. Ни капли моей жёсткости, и слава богу. Не хватало ещё двух копий меня в одной квартире.

— Ты готова? — спрашиваю я, беря ключи от машины.

— Да! — Лизка подпрыгивает на месте. — Ой, мам, я так волнуюсь. А вдруг ему не понравлюсь?

— Кому? Отцу Максима? — я усмехаюсь. — Дорогая, ему нужно убедиться, что его сын сделал правильный выбор. А для этого достаточно посмотреть на тебя — умную, красивую девушку из хорошей семьи.

— Из семьи начальника СЭС, — хихикает Лиза. — Представляешь, если у него в ресторане антисанитария?

— Тогда мы устроим им внеплановую проверку, — отвечаю я, и мы обе смеёмся.

Ресторан «Элизиум» встречает меня привычным гулом голосов, звоном посуды и запахом дорогого парфюма, смешанным с лёгкими ароматами из открытой кухни. Моё заведение. Лучшее в городе, и я имею право так говорить, потому что вложил в него не только деньги, но и душу. Шеф-повар сегодня старается — я лично проверял меню для этого ужина.

Максим сидит напротив, нетерпеливо постукивая пальцами по скатерти. Сын — вылитый я в двадцать пять, только характер чуть мягче, хотя и ему далеко до ангела. Я воспитал его правильно: знает цену деньгам, умеет добиваться своего, не лезет за словом в карман. Жену ему теперь нужно подобрать под стать, но, кажется, он уже всё решил за меня.

— Нервничаешь? — спрашиваю я, откидываясь на спинку стула и позволяя себе расслабиться. Официанты уже знают: когда патрон в зале, все должны работать безупречно. — Не помню, чтобы ты так трясся перед собеседованием на работу.

— Пап, это не собеседование, — Максим дёргает плечом. — Это знакомство с родителями Лизы. С её мамой. Она у неё… серьёзная женщина.

— Все матери серьёзные, когда речь о дочерях, — усмехаюсь я. — Но я не собираюсь кланяться и расшаркиваться. Мы уважаемые люди, у нас есть что предложить. Если им не понравится — их проблемы.

— Пап, пожалуйста, — Максим смотрит на меня с такой мольбой, что я невольно смягчаюсь. — Ты только будь… ну, помягче. Не начинай с порога рассказывать, кто ты и чего достиг. Лизе важно, чтобы мама одобрила.

— Ладно, — киваю я. — Буду паинькой. Честное слово.

Максим недоверчиво хмыкает, но спорить не решается. Умный мальчик.

Я смотрю на часы. Они должны были прийти пятнадцать минут назад. Женщины, что с них взять — вечно опаздывают. Моя бывшая жена Наталья могла собираться по три часа, а потом выйти в том, что надевала вчера. Интересно, какая эта — Давыдова? Надеюсь, нам не придётся видеться с ней часто из-за детей — не люблю непунктуальных людей. Хотя, конечно, начальник СЭС — Максим говорил о её должности — мне может пригодиться.

— Идут, — говорит Максим, вскакивая с места. — Вон они.

Я поднимаюсь следом, одёргивая пиджак. Привычный жест — всегда быть безупречным. Моя внешность — это моя визитная карточка, и в пятьдесят пять я могу похвастаться тем, на что многие мужчины в тридцать не способны: подтянутая фигура, густые тёмные волосы с благородной сединой на висках, никакого намёка на залысину. Спортзал три раза в неделю, прогулки с собакой по утрам, правильное питание. Всё это работает.

Сначала я замечаю девушку — светловолосую, хрупкую, с лёгкой походкой. Невеста, наверное. Лиза. Милая. Мой взгляд скользит дальше, туда, где за её спиной идёт женщина постарше. Светлая короткая стрижка, идеальная осанка, тёмно-синее платье, которое подчёркивает хорошую фигуру, но не кричит об этом. Голубые глаза, который смотрят прямо и уверенно.

Такие глаза были только у одного человека на свете. У…

Я чувствую, как пол уходит из-под ног, как время сжимается в точку, как тридцать лет исчезают в одну секунду. Мне снова двадцать четыре, я снова смотрю на первокурсницу с русыми волосами, которая улыбается мне так, будто я — смысл её жизни.

Ирина.

Ирина Ленская.

Твою мать!

Она узнала меня. Я вижу это по её лицу — на долю секунды на нём появляется тот же шок, что и у меня. А потом её губы сжимаются, глаза становятся ледяными, и она замирает на месте, как статуя.

Я дёргаюсь — то ли хочу шагнуть к ней, то ли, наоборот, убежать, моя рука задевает бокал с красным вином, стоящий на краю стола. Хрусталь летит на мраморный пол и разбивается с резким, громким звоном.

Официанты замирают. Гости оборачиваются. А я не могу оторвать взгляд от женщины, которую не видел тридцать лет и которая всё это время жила где-то внутри меня, в самом тёмном, запретном углу.

Она хватает дочь за руку. Быстро, резко разворачивается и тащит девушку к выходу. Та пытается что-то спросить, оглядывается, но мать не отпускает.

— Пап? — голос Максима доносится словно из вакуума. — Пап, что случилось? Почему они ушли? Ты знаешь её?

Я не отвечаю. Я смотрю на дверь, за которой только что скрылась Ирина, и чувствую, как внутри поднимается что-то древнее, животное — смесь гнева, боли и какого-то бешеного, неуместного желания.

— Сиди здесь, — говорю я сыну сквозь зубы.

— Но пап…

— Я сказал, сиди!

Я выхожу из-за стола и направляюсь к выходу, но у дверей меня останавливает хостес, которая пытается извиниться за разбитый бокал и предложить другой столик. Я отмахиваюсь от неё, как от назойливой мухи, и выскакиваю на улицу.

Парковка. Вечерний воздух. Никого. Только хвостовые огни удаляющейся серебристой «Тойоты» мелькают в конце улицы и исчезают за поворотом.

Она уехала.

Вот чёрт.

Я возвращаюсь в зал. Максим стоит у стола, бледный, растерянный. Я вижу в его глазах недоумение.

— Пап, что произошло? — спрашивает он, когда я сажусь на своё место и делаю жест официанту, чтобы тот принёс новый бокал и, желательно, целую бутылку. — Ты знаешь мать Лизы? Откуда?

— Давно, — цежу я, чувствуя, как внутри закипает злость. На неё, на себя, на дурацкую судьбу, которая решила подшутить надо мной спустя тридцать лет. — Очень давно.

— И что между вами было?

— Не твоё дело, — отрезаю я. — Но вот что я тебе скажу, Максим. Ты забудешь эту девушку. Немедленно.

Максим смотрит на меня так, будто я ударил его кулаком прямо в лицо. Он открывает рот, закрывает, потом его лицо искажается гримасой, которую я отлично знаю — он готовится бунтовать.

— Нет, — говорит он твёрдо. — Нет, папа. Я люблю Лизу. Мы собираемся пожениться, и я не собираюсь отказываться от неё из-за того, что у тебя какие-то старые счёты с её матерью.

— Ты не понимаешь, — рычу я, сжимая край стола. — Эта женщина… её мать… она… она не та, за кого себя выдаёт.

— А кто она? — Максим не отступает. — Что она сделала? Убила кого-то? Украла? Или просто не понравилась тебе двадцать лет назад?

— Тридцать, — поправляю я автоматически и тут же жалею об этом. — Не важно. Важно то, что ты не будешь связывать свою жизнь с её дочерью. Это моё слово.

— А я не маленький мальчик, — говорит Максим, поднимаясь из-за стола. — Я взрослый человек, и сам решаю, с кем мне жить. Ты можешь запрещать сколько угодно, но я всё равно буду с Лизой.

Он разворачивается и уходит, оставляя меня одного за столиком, заказанным для знакомства, которое не состоялось. Официант приносит бутылку коньяка — я просил, кажется, виски, но сейчас уже всё равно. Я наливаю себе полный бокал и выпиваю залпом.

Ирина.

Её голос, её глаза, её запах — я помню всё до мельчайших подробностей, хотя тридцать лет убеждал себя, что забыл. Она была моей первой настоящей любовью. Я, пятикурсник, почти выпускник, увидел её и понял: вот она. Та самая. Я ухаживал за ней полгода, прежде чем она согласилась пойти на свидание. Она была недотрогой, ломалась, как дикая лань, но когда, наконец, сдалась — я понял, что готов на всё. На всё, лишь бы она улыбалась мне так же, как в тот вечер, когда мы впервые поцеловались.

Я купил кольцо. Собирался сделать предложение на набережной у озера, под звёздами. Я всё продумал, всё организовал. А потом увидел её перед общагой в объятиях какого-то блондина.

Она смеялась, вися у него на шее. Они выглядели так, будто знают друг друга тысячу лет. Я не стал выяснять, кто это. Моя гордость не позволила. Я просто развернулся и ушёл. А потом, когда вечером увидел её перед общагой, специально, назло, взял за руку первую попавшуюся девушку и поцеловал. На глазах у Ирины. Пусть знает, каково это.

Она видела. И ушла, не сказав ни слова. Просто ушла, и я решил, что так даже лучше. Не нужна мне такая.

На следующий день я выписался из своей общаги и уехал в другой город, чтобы больше с ней не сталкиваться, построил бизнес, женился, развёлся, вырастил сына. И всё это время я ни разу не искал её. Не потому, что не хотел. Потому что боялся. Боялся увидеть её счастливой с кем-то другим.

А потом я вернулся в этот город, получив шикарное деловое предложение — выкупить долю в ресторанном бизнесе. От таких предложений не отказываются, решил я, и вернулся туда, где оставил свою первую любовь и первую боль разочарования. Думал, что всё забыл. Что всё в прошлом.

И теперь она здесь. В моём ресторане. Мать девушки, которую любит мой сын.

Боги, какая ирония.

Я допиваю второй бокал, потом третий. Выхожу на улицу. Вечерний воздух немного освежает голову, но не проясняет мысли.

Домой я добираюсь на такси, потому что садиться за руль в таком состоянии я не могу. Несмотря на всю мою самоуверенность, правила я соблюдаю. Хотя бы их.

Квартира встречает меня тишиной. Дэн выбегает из гостиной, виляет хвостом, тычется носом в ладонь. Чёрный доберман, мой верный спутник уже семь лет, единственное существо, которому я доверяю безоговорочно. Людям верить нельзя, они предают. Ему можно. Он чувствует моё настроение — Дэн всегда чувствует — и тихо скулит, ложась у ног.

— Всё в порядке, парень, — говорю я, гладя его по гладкой шерсти. — Всё в порядке. Просто старый призрак вернулся.

Дэн смотрит на меня умными карими глазами и вздыхает. Он не верит мне. И правильно делает.

Я прохожу в кабинет, открываю бар, наливаю виски. Сажусь в кресло и смотрю на фотографию, которая стоит на столе. Максим в десять лет, с удочкой, счастливый. Тогда я ещё верил, что жизнь удалась.

Ирина. Я не произносил это имя вслух тридцать лет. А сегодня оно вылетело само.

Она не изменилась. То есть изменилась, конечно — стала старше, строже, холоднее. Но глаза те же. И этот взгляд — когда она меня узнала. Неужели она помнит?

Я отгоняю эту мысль. Какая разница? Она выбрала другого. Она обнимала того блондина, смеялась с ним, а потом даже не попыталась объясниться. Тоже мне, невинная овечка.

— Я не позволю Максиму войти в эту семью. И не собираюсь стать её сватом, или как там это называется.

Дэн тихо рычит, будто спорит со мной. Я не слушаю его. Я смотрю в окно на ночной город и думаю о том, что завтра придётся звонить сыну, мириться, объяснять. Возможно, рассказывать. Бередить старые раны. Не хочу.

Чёрт бы тебя побрал, Ирина Ленская.

Я захлопываю дверь своей комнаты с такой силой, что с книжной полки падает пара томиков, а Багира, спрятавшаяся от гнева мамы на кресле, подскакивает и выгибает спину дугой. Чёрная, как сама ночь, с жёлтыми глазищами, она смотрит на меня с таким видом, будто я лично виновата в том, что её величество потревожили.

— Извини, — бурчу я, падая ничком на кровать. — Просто… просто у меня сейчас мир рушится.

Багира фыркает, но с места не сдвигается. Только уши прижимает — недовольна. Ну и ладно. Я зарываюсь лицом в подушку и даю волю слезам. Они текут сами собой, горячие и противные, и я ненавижу себя за эту слабость, потому что мама всегда говорила: плакать бесполезно, проблемы нужно решать. Но как решать, если я даже не понимаю, что произошло?

Мы зашли в ресторан. Я видела Макса, он улыбался, его отец поднялся из-за стола, а потом… бокал разбился, мама схватила меня за руку, и всё. Как в плохом кино, где режиссёр решил, что зрителям нужна драма.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. Слёзы всё равно текут, затекая в уши, и я вытираю их тыльной стороной ладони. Багира спрыгивает с кресла, неторопливо, с чувством собственного достоинства, подходит к кровати и запрыгивает ко мне на грудь. Тяжелая. Наглая. Устраивается прямо на сердце и начинает громко мурлыкать.

— Ты думаешь, это поможет? — спрашиваю я её шёпотом. — Твоё мурчание не решит проблему. Моя мать только что запретила мне встречаться с парнем, которого я люблю. А его отец — это… это тот самый мужчина, за которого она хотела выйти замуж тридцать лет назад.

Багира жмурится и мурлычет громче. Она всегда так делает, когда я расстроена — лезет на руки, топчет лапами, будто пытается вымесить из меня всю печаль. Глупая кошка. Я глажу её по чёрной, лоснящейся шерсти, и это немного успокаивает.

Мне нужно позвонить Максу. Сейчас, немедленно, пока я не передумала или не разревелась снова.

Я беру телефон. Экран горит пропущенными сообщениями. Три от Макса: «Ты где?», «Что вообще произошло?», «Позвони мне». И один от неизвестного номера — наверное, ошиблись.

Я набираю его номер. Длинные гудки, один, второй, третий. Я уже думаю, что он не возьмёт, но на четвёртом раздаётся щелчок, и я слышу его голос. Взволнованный, хрипловатый, будто он только что бежал или кричал.

— Лиза? Ты в порядке?

— Нет, — выдыхаю я, и голос срывается. — Макс, я не в порядке. Совсем не в порядке.

— Где ты? Я приеду.

— Дома. Но не надо приезжать, мама… она не хочет, чтобы я тебя видела. Она вообще не хочет, чтобы мы встречались.

Молчание. Такое долгое, что я начинаю бояться, что связь прервалась. Но потом он говорит, тихо и зло:

— И мой отец то же самое. Сказал, чтобы я забыл тебя. Как будто это возможно.

Я закрываю глаза. Значит, мы в одной лодке. Двое детей, чьи родители когда-то что-то не поделили, а теперь расплачиваемся мы.

— Твой отец… он рассказал тебе, что произошло? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Нет. Сказал только, что знал твою мать тридцать лет назад. И что я не должен связывать свою жизнь с дочерью Ирины Ленской. Это девичья фамилия твоей матери? Я даже не знал, что у вас разные фамилии, Лиз. А когда я спросил что между ними произошло, он ответил «Не твоё дело».

— А моя… она рассказала, — я сглатываю ком в горле. — Сказала, что они встречались. Ей было девятнадцать, как мне сейчас. Она собиралась за него замуж. А потом увидела, что он… твой отец… он целовал другую. На глазах у неё.

Снова молчание. Теперь короткое, будто он переваривает информацию.

— Ты веришь ей? — осторожно спрашивает Максим.

— А у меня есть причины не верить? — я чувствую, как внутри поднимается злость. Не на него. На ситуацию. — Она никогда мне не врала. Даже когда правда была неприятной.

— Мой отец тоже не врёт. Он просто… не договаривает, — Максим тяжело вздыхает. — Но если он целовал другую, значит, у него была причина. Он не из тех, кто делает гадости просто так.

— То есть ты оправдываешь его? — я сажусь на кровати, и Багира недовольно мяукает, спрыгивая на пол. — Он сделал больно моей матери, а теперь я должна расплачиваться за это?

— Я не оправдываю, — голос Максима становится твёрже. — Я просто говорю, что мы не знаем всей истории. Они оба молчат или говорят только то, что хотят сказать. А мы сидим и страдаем.

Багира трётся о мои ноги, требуя внимания, но я отодвигаюсь. Не до неё сейчас.

— Что нам делать? — спрашиваю я, чувствуя, как отчаяние сменяется решимостью. Я не могу потерять Макса. Не из-за какой-то старой обиды, которой тридцать лет.

— Встретимся завтра, — говорит он. — В нейтральном месте. Без родителей. Поговорим и решим.

— А если они узнают?

— А если они узнают, мы скажем, что это наша жизнь, — он почти рычит, и я слышу в его голосе ту же самую злость, что кипит во мне. — Я не собираюсь отказываться от своего счастья из-за того, что два старых дурака не могут разобраться в своих чувствах.

— Не называй мою мать дурой, — автоматически говорю я, и он усмехается. Первая усмешка за этот вечер. — И вообще, давай не будем переходить на личности. Встретимся — и всё обсудим.

— Где? Во сколько?

— Давай на набережной у озера, — предлагаю я. — В десять утра. Там никого не бывает в это время. Я прогуляю первую пару.

— Договорились, — говорит Максим, и в его голосе я слышу облегчение. — Лиз… я люблю тебя. И что бы ни случилось, я не позволю им нас разлучить. Хорошо?

— Хорошо, — шепчу я. — Я тоже тебя люблю.

Мы прощаемся, и я отключаю звонок. Телефон выскальзывает из пальцев и падает на одеяло. Я смотрю на белый потолок и чувствую, как внутри всё сжимается от страха и надежды одновременно.

Багира запрыгивает обратно на кровать и взбирается мне на живот. Ложится, сворачивается клубком и начинает мурлыкать снова. Теперь тише, убаюкивающе.

— Ты единственная, кто меня понимает, — говорю я ей. — Мама думает, что защищает меня, но на самом деле она просто боится. Боится, что мне будет больно. Но я люблю Маска, понимаешь? И мне больно от того, что она не хочет это понять.

Багира моргает жёлтыми глазами и зевает, показывая розовый язычок. Ей всё равно на мои проблемы. Ей важно, чтобы её кормили вовремя и гладили. Но сейчас её присутствие рядом — единственное, что меня успокаивает.

Я глажу её, вспоминая то, что сказала мама. Девятнадцать лет, любовь, предложение — и предательство. Поцелуй с другой на глазах. Как можно было так поступить с человеком, которого любишь? И почему она не выяснила, что это значит?

Но мама ушла. И Сергей Юрьевич не стал её догонять. Два гордых, упрямых человека, которые предпочли боль унижению.

Я не хочу быть такой. И Макс, кажется, тоже.

— Мы справимся, — шепчу я Багире. — Мы не они.

Кошка чихает, будто сомневается, и я невольно улыбаюсь.

За окном уже темнеет. В коридоре слышны шаги — мама прошла на кухню, гремит посудой. Она не спит. Тоже переживает, хоть и не показывает.

Но сейчас я не могу её жалеть. Потому что она хочет отнять у меня Макса. А это — единственное, чего я не прощу никогда.

Я беру телефон и пишу ему короткое сообщение: «Спокойной ночи. Завтра всё решим».

Тут же приходит ответ: «Спокойной ночи. Я тебя не отдам».

Я выключаю свет, укрываюсь одеялом вместе с Багирой, которая не собирается уходить, и смотрю в темноту.

Завтра начнётся новый день. И я сделаю всё, чтобы он стал днём нашей победы.

Ресторан. Разбитый бокал. Лиза, которую её мать уводит, даже не дав нам перекинуться словом. Отец, который смотрит на ту женщину так, будто увидел привидение.

Я сажусь на кровати, тру глаза. Нужно привести мысли в порядок.

После того как я ушёл из «Элизиума», оставив разъярённого непонятно чем отца, я поехал домой. Спасибо ему, что купил мне отдельную квартиру, и мы уже год живём раздельно. Иначе вечером мы бы разругались вдрызг. А сейчас мне нужно переварить случившееся в одиночестве.

Отец не звонит. И я не звоню. Это наш мужской способ вести войну — молчанием.

Я встаю, иду на кухню, варю кофе. За окном серое утро, моросит дождь. Обычный день в городе, где вчера рухнули мои планы на будущее. Мы с Лизой должны были познакомить родителей, обсудить свадьбу, а вместо этого получили войну, которой никто не ждал.

В десять утра сегодня мы встречаемся у озера. Мы часто гуляли там в первые месяцы знакомства. Утром там тихо, только бегуны на дорожках и пенсионеры на лавочках.

Пока есть время, я набираю номер матери. Она живёт в другом городе, мы видимся редко, но созваниваемся регулярно. Моя мама — женщина яркая, лёгкая, не похожая на отца ни капли. Они развелись, когда я был ещё школьником, и я почти не помню их совместной жизни. Мама вышла замуж второй раз, потом развелась снова, сейчас живёт одна и, кажется, вполне счастлива. Я уехал от неё, когда решил поступить в вуз в городе, в котором учился мой отец. Только закончил, как он тоже приехал сюда, занявшись ресторанным бизнесом.

Он всегда чем-то занимался, многого добился. Но сеть ресторанов — впервые. Я сначала жил с ним, решив тоже работать здесь, но вскоре он купил мне отдельную квартиру.

— Максимка! — слышится бодрый голос мамы. — Как дела? Что-то случилось?

— Ничего не случилось, мам. Просто хотел сказать… я сделал предложение своей девушке.

Молчание. Потом радостный визг, от которого я отодвигаю телефон от уха.

— Ой, какой молодец! Я так рада! А она кто? Как зовут? Я её видела?

— Её зовут Лиза, ты не видела. Мы встречаемся несколько месяцев. Она хорошая, вы бы понравились друг другу.

— Когда свадьба? Я прилечу обязательно!

— Пока не знаю. Нужно сначала отца с её мамой познакомить.

— О, — голос матери становится осторожнее. — А что, они ещё не знакомы? Вы втайне встречались, что ли?

— Мам, да нет. Ирина Сергеевна меня знает, виделись несколько раз. А с папой Лизу я ещё не знакомил — у него постоянно дела, ты же знаешь.

— Конечно, знаю. Кому ж как не мне это знать, — грустно вздыхает мама. — Надеюсь, никаких проблем нет?

— Небольшие. Но мы решим. Я тебе позвоню, когда всё решим.

— Максим, — говорит она серьёзно, — твой отец — человек сложный. Но он любит тебя. Не ссорьтесь.

— Не будем, — обещаю я. — Всё будет хорошо.

Мы прощаемся, и я чувствую себя немного виноватым за то, что не рассказал всей правды. Но маме не нужно знать о старых обидах и разбитых бокалах. Она живёт своей жизнью, и я не хочу впутывать её в наши разборки.

Одеваюсь в джинсы и тёмный свитер, накидываю куртку. Дождь перестал, но ветер холодный.

Выхожу из дома, сажусь в машину. Дорога до озера занимает двадцать минут, я паркуюсь и иду к скамейке под старой ивой.

Лиза уже там. Сидит, сжавшись в комок, светлые волосы развеваются на ветру. Я подхожу ближе, и она оборачивается. Глаза красные, лицо бледное — ревела, наверное, всю ночь. Она у меня такая ранимая и чувствительная. Но губы сжаты в тонкую линию — не сдаётся.

— Привет, — говорю я, садясь рядом, целуя и обнимая.

— Привет, — отвечает она, прижимаясь ко мне.

Мы молчим минуту. Смотрим на воду, на уток, которые плавают у берега.

— Рассказывай, — говорю я. — Что тебе сказала мама?

Лиза вздыхает.

— Она рассказала, что они встречались с твоим отцом, когда ей было девятнадцать. А он учился на последнем курсе. Они любили друг друга, собирались пожениться. А потом она увидела, как он целует другую. На её глазах. И ушла.

— Ушла? — переспрашиваю я. — Даже не спросила, что это было?

— Она гордая. Такой и тогда была, наверное. Не стала бы опускаться до выяснения отношений.

Я сжимаю челюсти. Отец никогда не рассказывал мне об этом. Я знаю его как человека, который не терпит предательства и сам не изменял. По крайней мере, так он говорил. Но тридцать лет назад он был другим — молодым, горячим, возможно, глупым.

— Мой отец мне ничего не сказал, — признаюсь я. — Он просто заявил, что я должен тебя забыть. И всё. Точка.

— Потому что он помнит, как сделал больно моей матери, и боится, что я пострадаю? — Лиза поворачивается ко мне, и в её глазах я вижу боль и надежду одновременно.

— Не знаю. Но я знаю одно: он не такой, каким ты его представляешь. Он самодур, да. С подчинёнными может быть жёстким. Но женщину он бы не обидел намеренно. Он слишком… я не знаю… слишком правильный для этого.

— Тогда почему он это сделал?

— Я не знаю, — повторяю я.

Лиза отворачивается, смотрит на воду.

— А знаешь, — говорит она, наконец, — в сущности, для нас это не так важно.

— Что не важно?

— Почему он так поступил. Почему она до сих пор злится. Важно только одно: как нам их помирить. Чтобы они согласились с нашим решением. А там пусть разбираются со своими обидами сами.

Я усмехаюсь. Прагматизм, который так не вяжется с её внешностью, но который я в ней обожаю.

— Ты права, — киваю я. — Но как это сделать? Они оба упрямые, как… как…

— Как ослы, — подсказывает Лиза, и мы оба улыбаемся. Нервно, но это уже что-то.

Мы начинаем перебирать варианты. Поговорить с ними по отдельности? Бесполезно, они нас не слушают. Устроить семейный ужин? Они не придут. А если придут, то сбегут, как в прошлый раз.

— Нужно, чтобы они оказались в одном месте и не могли уйти, — говорю я. — Чтобы им пришлось поговорить друг с другом.

— Но где? — Лиза хмурится. — В ресторан они больше не пойдут после того, что случилось.

Лиза задумывается, кусает губу. Я вижу, как она перебирает в голове варианты, и вдруг её лицо светлеет.

— У мамы есть подруга. Тётя Таня. Татьяна Петровна. Они каждую субботу встречаются в одном «уютном», как говорит мама, ресторанчике. Это их традиция. Выговариваются за неделю.

— В каком ресторане? — спрашиваю я, думая, как заманить туда отца.

— «Дворянская усадьба». Здесь, на набережной. Там русская кухня, и мама говорит, что там уютно, как дома.

— Так он же входит в нашу сеть ресторанов, Лиза!

«Дворянская усадьба». Я знаю это место — тихий ресторанчик на берегу, входит в сеть отца. Не пафосный, в отличие от «Элизиума», но уютный. Отец иногда бывает там — проверяет дела, встречается с партнёрами.

Она смотрит на меня, сначала не понимая, потом её глаза расширяются.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что мы можем устроить «случайную» встречу. Твоя мама придёт с подругой в субботу, как обычно. А мой отец окажется там же по «своим делам». Например, проверка ресторана или ужин с партнёром.

— Но они сбегут, как в прошлый раз, — напоминает Лиза.

— А если мы сделаем так, чтобы им было неудобно сбегать? Если рядом будут другие люди, которые не дадут им устроить скандал? Твоя тётя Таня, например. И… партнёр отца, Алексей Владимирович. Он весёлый, лёгкий, не любит ссор. Если я попрошу его прийти туда вместе с отцом и задержать его…

Лиза хмурится, размышляя.

— Тётя Таня встанет на сторону мамы. Они дружат давно. Она наверняка знает эту историю любви моей мамы.

— Посмотрим. Я поговорю с Алексеем Владимировичем. Я скажу ему, что нужно свести двух людей, которые давно не виделись. Он любит интриги.

Мы смотрим друг на друга, и я чувствую, как внутри зарождается надежда. План безумный, с кучей неизвестных, но это единственное, что у нас есть.

— Суббота через пять дней, — говорит Лиза. — Но нам нужно успеть подготовиться.

— Успеем. Я займусь отцом и Алексеем Владимировичем. Ты — мамой и тётей Таней. Действуем аккуратно, не вызывая подозрений.

Лиза кивает, и я вижу, как в её глазах загорается огонь.

— Только одно, — добавляю я. — Алексей Владимирович не должен знать всей подоплёки. Я скажу ему только, что папе почему-то не понравилась твоя мама, но ради нас с тобой, нашей свадьбы, их нужно как-то помирить. Думаю, он согласится. Он хорошо ко мне относится.

— А как он заманит твоего отца в «Дворянскую усадьбу»?

— Ну, не знаю. Скажет, что хочет посидеть в тихом месте, обсудить дела и заодно проверить, как там справляются. Они партнёры, это нормально.

Лиза кивает.

Мы гуляем вокруг озера ещё некоторое время, обсуждая детали. Кто во сколько придёт, как сделать, чтобы встреча выглядела случайной. Лиза говорит, что они с мамой обычно приходят к семи вечера.

— А если твой отец откажется? — спрашивает Лиза.

— Не откажется. Алексей Владимирович умеет уговаривать. А если вдруг не получится, придумаем ещё что-нибудь. Всё будет хорошо.

— Ты, правда, в это веришь? — спрашивает она.

— Я верю в нас.

Она отстраняется, смотрит мне в глаза, потом приподнимается на цыпочки и тянется к моим губам. Мы целуемся на ветру.

— Пока, — говорит она. — До встречи. Только лучше не звони, а пиши, когда я дома. А то мама застукает, снова будет скандал. Не хочу её расстраивать.

— Пойдём в машину, довезу до дома.

— Ты что! — она распахивает свои и без того большие глаза. — Вдруг мама увидит. Её не надо провоцировать. Я сама доберусь. До встречи.

— До встречи, — отвечаю я.

Мы целуемся на прощанье. Я достаю телефон, нахожу номер Алексея Владимировича. Он отвечает после второго гудка.

— Максим? Привет! Как жизнь?

— Алексей Владимирович, здравствуйте. Не очень жизнь. У меня к вам просьба. Деликатная. Можно подъехать? Только так, чтобы отца рядом не было.

Пауза.

— Та-а-ак… Тянет он. Назревает что-то интересное. Надеюсь, вы не поссорились? Твой отец сегодня с утра устроил разгон всем в офисе. Сейчас поехал «Элизиум» разносить. А причину я до сих пор не знаю — молчит как партизан. Так что можешь подъехать ко мне и утолить моё любопытство.

— Договорились, — говорю я и отключаю звонок.

Осталось надеяться, что родители не убьют друг друга при встрече. Или нас, когда всё узнают.

Я захлопываю дверь своего кабинета так сильно, что картина с видом на море на стене съезжает набок. Поправлять не буду — пусть висит как напоминание о том, что даже у идеальных людей бывает кривое утро.

Вчерашний вечер не выходит из головы. Вместо того чтобы готовиться к плановой проверке молокозавода, я стою у окна и смотрю на серое небо, но вижу не его, а карие глаза, которые смотрели на меня тридцать лет назад. Те же самые глаза. Тот же пронзительный взгляд, от которого у меня подкашивались колени в девятнадцать лет. Сейчас они вызывают только ледяную ярость до дрожи в руках.

В дверь стучат, и я, одёрнув пиджак, занимаю место за столом. Входить разрешаю только после того, как принимаю безупречный вид: никакой слабости, никаких посторонних мыслей, только работа.

Моя секретарша Оксана просовывает голову в дверь и озабоченно сообщает, что в приёмной меня ждёт гражданин Соловьёв, владелец частного детского сада «Соловушка», который попал под внеплановую проверку после анонимной жалобы. Жалоба, кстати, была обоснованной — предыдущая проверка выявила нарушения по хранению продуктов и дезинфекции игрушек. Соловьёв уже дважды пытался перенести проверку, ссылаясь на ремонт, но я настояла на своих сроках.

— Пусть войдёт, — говорю я, поправляя на столе бумаги.

Соловьёв оказывается мужчиной лет сорока пяти, холёным, в дорогом костюме и с таким взглядом, который обычно бывает у людей, привыкших решать вопросы деньгами. Он улыбается мне отработанной улыбкой, которая должна располагать к себе, но у меня она вызывает только раздражение.

— Ирина Александровна, — начинает он сладко, усаживаясь на стул перед моим столом без приглашения, — я понимаю, что у вас работа такая, проверять, но может быть, мы договоримся как-то по-человечески?

Я молча смотрю на него. Мой взгляд, как говорят подчинённые, может заморозить кипяток. Но Соловьёв, кажется, не из пугливых.

— У меня к вам маленькое предложение, — продолжает он и вытаскивает из внутреннего кармана пиджака конверт. Кладёт его на стол, прямо передо мной. — Здесь небольшая благодарность за понимание. А проверку мы можем перенести на месяц-другой, когда я всё приведу в порядок.

Я смотрю на конверт, потом на Соловьёва. Моя ярость обретает новые формы, смешиваясь с сегодняшней злостью на весь мир, на Сергея, на дурацкую судьбу, которая подсунула мне его спустя тридцать лет. И я даю выплеснуться этому коктейлю.

— Гражданин Соловьёв, — говорю я ледяным тоном, от которого мои сотрудники обычно прячутся по углам, — вы сейчас пытаетесь дать взятку должностному лицу. Это статья 291 Уголовного кодекса Российской Федерации. Лишение свободы на срок до восьми лет. Мне продолжить?

Он бледнеет, но пытается улыбнуться.

— Ирина Александровна, это просто благодарность, я не хотел…

— Вы хотели, — перебиваю я. — Забирайте свой конверт и уходите. Через час ваше заведение будет проверено по всем пунктам, и если я увижу хоть одно нарушение, вы получите предписание о закрытии на тридцать суток. А по поводу попытки подкупа я напишу заявление в прокуратуру.

Соловьёв вскакивает, хватает конверт и вылетает из кабинета быстрее, чем я успеваю добавить, чтобы он закрыл дверь с другой стороны.

Оксана заглядывает снова, с круглыми глазами.

— Ирина Александровна, вы в порядке?

— В полном, — отвечаю я. — Приготовьте документы на проверку «Соловушки». И кофе. Чёрный, без сахара.

Оксана исчезает, а я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Соловьёв — лишь мелкая неприятность, а главная проблема всё равно сидит у меня в голове. Сергей Кузнецов. Отец Максима. Человек, которого я хотела забыть навсегда, но который неожиданно снова влез в мою жизнь. Теперь через своего сына.

Это какое-то наказание от вселенной? Или плановая издёвка высших сил?

После обеда я пытаюсь работать, но всё валится из рук. Доклад о сальмонеллёзе в городской столовой я перечитываю четыре раза, потому что никак не могу вникнуть в цифры. Разговор с заместителем о плановых проверках на следующий месяц заканчивается тем, что я рявкаю на него за какую-то мелочь, и он уходит обиженный. Весь отдел, кажется, затаил дыхание и ходит на цыпочках мимо моего кабинета.

Знала бы я, что встреча с прошлым обернётся таким хаосом, никогда не пошла бы в тот ресторан. Но Лизка… Лизка светилась от счастья, и я не смогла ей отказать. А расплачиваюсь теперь не только я, но и она.

Мысли перескакивают на дочь. После вчерашнего она заперлась в своей комнате и вышла только утром, молча позавтракала и ушла в институт, не сказав ни слова. Я не стала лезть к ней с нравоучениями. Иногда помолчать полезно.

Но вечером, когда я вернусь домой, придётся разговаривать. От этого разговора никуда не деться, как бы мне ни хотелось спрятать голову в песок.

Домой я добираюсь только в восьмом часу. Усталость давит на плечи, голова раскалывается, а внутри всё кипит от невысказанной злости. Раздеваюсь в прихожей, переобуваюсь в домашние тапочки и прохожу на кухню.

Багира встречает меня на пороге. Она сидит с таким видом, будто ждала целую вечность, и я чувствую себя виноватой. Наклоняюсь, глажу её по чёрной лоснящейся шерсти, и кошка, нарушая все свои кошачьи принципы, трётся о мои ноги и громко мурлычет.

— Соскучилась? — спрашиваю я. — Я тоже по тебе соскучилась.

Багира смотрит на меня жёлтыми глазами и мяукает требовательно — мол, где моя еда, женщина? Я усмехаюсь, открываю шкафчик, достаю пакет с её любимым кормом. Пока она ест, я разогреваю себе вчерашние макароны с мясом и сажусь за стол.

Лиза приходит через полчаса. Она выглядит уставшей, под глазами круги, но в её взгляде я замечаю что-то новое — какой-то огонёк, которого не было вчера. Неужели смирилась? Или, наоборот, готовится к битве?

Я не спрашиваю. Она не говорит. Мы ужинаем в тишине, под мурлыканье Багиры, которая устроилась на моих коленях и требовательно тычется носом в руку, требуя добавки. Такое впечатление, что сытой она никогда не бывает.

— Мам, — Лизка отодвигает тарелку и смотрит на меня. — Ты не передумала?

— Насчёт чего?

— Насчёт Максима.

Я вздыхаю, глажу Багиру по спине, собираясь с мыслями.

— Лиза, я не передумаю. Я хочу защитить тебя от боли, которую сама пережила. Ты не представляешь, каково это — знать, что вы могли бы быть счастливы, но он выбрал не тебя.

— А ты уверена, что он выбрал? — тихо спрашивает Лиза. — Может быть, ты просто не дала ему шанса объясниться?

— Он не пытался объясниться, — отвечаю я жёстко. — Он сделал это на моих глазах и даже не посмотрел в мою сторону. А потом уехал. И всё.

Лиза опускает голову.

— Я люблю Макса, — говорит она. — И он любит меня. Мы не вы.

Я молчу. Потому что в глубине души я понимаю: запретами я ничего не добьюсь. Но и позволить этому случиться не могу.

— Иди отдыхай, — говорю я вместо ответа. — Потом поговорим.

Лиза встаёт, убирает посуду и уходит в свою комнату. Багира провожает её взглядом, потом снова смотрит на меня, будто спрашивает: «И что ты наделала?»

— Не твоё кошачье дело, — отвечаю я.

Багира фыркает и запрыгивает на подоконник, демонстративно поворачиваясь ко мне задом.

Вечером, когда Лизка уже наверняка уснула — во всяком случае, свет в её комнате погас, — я беру телефон и звоню Татьяне. Подруга, с которой мы дружим ещё с института, единственный человек, которому я могу рассказать правду. Не всю, конечно, но хотя бы часть.

— Ирка! — Татьяна отвечает после первого же гудка, будто ждала звонка. — Ты вовремя. Я как раз хотела тебе написать. Ты где пропадала?

— Татьян, привет, — говорю я, чувствуя, как голос выдаёт мою усталость. — У меня тут такое происходит...

— Что случилось? — её голос становится серьёзным. — Все здоровы? Как Лизуха?

— Здоровы, да. Но вот с Лизой всё совсем не в порядке. Вернее, со мной по её вине. Случилось такое, что я до сих пор не могу прийти в себя.

— Ира, не пугай! Что с Лизой?

Сажусь в кресло, поджимаю под себя ноги. Багира, почувствовав, что хозяйка настроена на долгую беседу, спрыгивает с подоконника и устраивается у меня на коленях. Мурлычет, как трактор.

— Лиза моя, — начинаю я и замолкаю, подбирая слова. — Она собралась замуж.

— Ого! — Татьяна ахает. — Поздравляю! Это же здорово! А ты что такая грустная? Она же за Максима собралась? Или нет?

— За Максима, да. И он мне нравится, — я закрываю глаза. — А вот его отец… Ты помнишь Сергея?

Молчание. Татьяна помнит. Когда-то, в порыве откровенности, я рассказала ей о нашей любви. Верней, только моей, как выяснилось. И полночи ревела от воспоминаний у неё на плече.

— Хочешь сказать, что отец жениха — Сергей Кузнецов? — её голос звучит на октаву выше.

— Он самый. Сергей Кузнецов. Тот, который разбил мне сердце.

— Ничего себе, — Татьяна свистит. — Вот это поворот. И что теперь?

— Я запретила Лизе встречаться с его сыном.

Пауза.

— И она послушалась? — недоверчиво спрашивает Таня.

— Нет, конечно, — я чувствую, как внутри поднимается злость на саму себя. — Но я не знаю, как быть дальше. Я не могу смотреть на него. Я не могу даже думать о нём без того, чтобы всё внутри не переворачивалось.

— Ир, — Татьяна вздыхает. — Ты прости, но это звучит так, будто ты всё ещё его любишь.

— Не говори глупостей, — отрезаю я. — Я ненавижу его. За то, что сделал тогда. За то, что сейчас появился. За то, что моя дочь страдает из-за нас.

— А он что? Он что-то говорил? Пытался объясниться?

— Нет. Мы даже не успели перекинуться словом. Я сразу ушла.

— И правильно сделала, — неожиданно говорит Татьяна. — Пусть помучается, старый козёл. Тридцать лет молчал — пусть ещё помучается.

Я невольно улыбаюсь. Татьяна умеет разрядить обстановку, даже когда внутри всё кипит.

— Знаешь, — говорю я, — честно говоря, мне и Лизку жалко. Она светилась таким счастьем, когда показывала мне кольцо, которое её Максим подарил. Любит она его, это видно. И боюсь, что она не послушает меня.

— А ты не дави, — советует Татьяна. — Она взрослая. Почти. Пусть сама решает. А ты просто будь рядом.

— Легко тебе говорить, — вздыхаю я. Татьяниной дочке уже под тридцатник. Живёт в другом городе, прекрасная семья, дети. Таня уже забыла, как сама тряслась перед свадьбой единственного чада.

Багира переворачивается на спину, требуя, чтобы я чесала ей живот. Я подчиняюсь. Она мурлычет громче.

— Ладно, — говорю я Татьяне. — Спасибо, что выслушала.

— В субботу встретимся, всё обсудим, — отвечает она. — В «Дворянской усадьбе», как обычно. В семь.

— Да, — киваю я, хотя она меня не видит. — В семь. Приду.

— Приходи. И захвати настроение получше. А то будешь как мокрая курица.

— Сама ты курица, — отвечаю я, но беззлобно.

Мы прощаемся. Я кладу телефон на столик и смотрю на Багиру, которая уснула у меня на коленях, поджав лапы. Не понимает она наших проблем. Для неё главное — чтобы миска была полной и гладили по её требованию.

Иногда мне хочется быть просто кошкой.

Я глажу её, и думаю о том, как мне убедить дочь, чтобы защитить от боли. Её или себя?

Проблема не решится сама собой. Сергей вернулся в мою жизнь, и он не уйдёт, потому что наши дети любят друг друга. И мне придётся смотреть ему в глаза снова. И, возможно, говорить. О том, что было. О том, что могло бы быть.

Интересно, вспомнит ли он тот день? Смотрит ли на меня так же, как я на него — с болью и ненавистью? Или ему всё равно?

Я отгоняю эти мысли. Сейчас не время. Сейчас нужно просто дожить до субботы, чтобы выговориться. Хотя бы это.

Багира приоткрывает глаза, проверяя мои намерения, и снова закрывает, довольно урча. Я смотрю на неё и завидую её покою. Ей не нужно ничего решать. Не нужно пытаться забыть то, что забыть хочется.

А мне нужно.

Половина одиннадцатого вечера, а я всё ещё в кабинете офиса. Не потому, что много работы — с делами я разобрался ещё днём. Просто не хочется возвращаться в пустую квартиру, где единственное живое существо, которое меня там ждёт, встретит радостным лаем и попыткой лизнуть в лицо. Дэн, конечно, хороший пёс, верный, преданный. И всегда готов меня выслушать. Но мне нужно ещё и понимание.

Сам с собой я уже переговорил. Итог разговора неутешительный: я псих, старый дурак и вообще не умею жить.

С Максимом мы до сих пор играем в молчанку. Он не звонит, не приезжает. Хотя мог бы первый сделать шаг, паршивец. Я всё-таки его отец. Но нет, упрямство как у осла. И в кого он такой?

Сегодня позвонил Алексей — Забродин, мой партнёр и, как ни странно, единственный человек, которого я могу назвать другом. Это при том, что мы знакомы всего два года, с тех пор как я переехал в этот город и выкупил долю в сети. Он моложе меня и моя полная противоположность — лёгкий, открытый, коммуникабельный. Поэтому «связь с общественностью», то есть все рабочие контакты отрабатывает сначала он. И делает это не только отлично, но ещё и с удовольствием.

Алексей всегда умеет расположить к себе людей. В этом его сила и моя слабость: мне приходится быть жёстким, чтобы нас боялись, а он просто улыбается — и все готовы за ним идти.

— Слушай, давай в субботу в «Дворянскую усадьбу» сходим? Давно там не были, — предложил Забродин. — Внеплановую проверку проведём, так сказать. Заодно расслабимся после трудовой недели.

— Мог бы просто сказать, что соскучился, — буркнул я, но отказать не смог. Во-первых, у меня нет причин отказываться. Во-вторых, один дома с Дэном и виски я сойду с ума.

— Соскучился, — без тени смущения признался Алексей. — Ты в последнее время сам не свой. Что случилось?

— Ничего, — соврал я. — В субботу так в субботу. Во сколько?

— Давай к семи. Посидим, пока народ не повалил.

Я согласился.

Суббота. Выходной даже у меня.

С утра мы с Дэном совершаем привычный маршрут — парк, набережная, кофе из автомата, который я терпеть не могу, но пью, потому что больше негде взять нормальный кофе в шесть утра. Пёс сегодня особенно навязчив: тычется носом в ладонь, требует внимания, даже пытается стащить поводок и убежать в кусты. Я еле удерживаю его, мысленно проклиная всех собак на свете и особенно эту — чёрную, наглую, но такую преданную, что злиться на неё всерьёз невозможно.

До вечера сижу дома в кабинете перед ноутбуком, разбираю предложения поставщиков. Вот черти — два дня не заглядывал в корпоративную почту, накидали хрен знает что. Отдел закупок, конечно, разберётся и без меня, но контроль — превыше всего. Мои рестораны — моя личная империя. Мой Элизиум — символ порядка и эстетики.

Вечером звонит Забродин. Бодрый, как всегда, будто и не было вчерашнего совещания, на котором он едва не уснул под доклад бухгалтера.

— Сергей, ты готов? Я уже выехал. Жду тебя у «Дворянской усадьбы» через полчаса.

— Готов, — бурчу я. — Только объясни ещё раз: зачем нам туда ехать в выходной вечером? У тебя нет дел поважнее?

— Ты же сам говорил, что мы мало внимания уделяем этой точке. Вот и проверим, как они работают, когда не ждут проверки. Неофициально, без предупреждения. Самый эффективный метод.

Я хмыкаю. В его словах есть смысл — за два года работы в этом городе я действительно редко заглядывал в «Дворянскую усадьбу» именно отдохнуть, предпочитая головной «Элизиум» и ещё пару ресторанов из нашей сети. Обычно там — в ресторане с русской кухней — мы проводим деловые ужины. Но чтобы Алексей сам вызвался на проверку в субботу вечером? Это на него не похоже. но, в сущности, какая мне разница? Может, ему тоже некому душу отвести.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Встречаемся. Но если я увижу хоть одно нарушение, премии у сотрудников не будет.

— Жестоко, — усмехается Забродин. — Ну да ладно, твоя воля.

Я отключаю звонок и иду собираться.

Выбираю тёмно-серый пиджак и чёрные брюки — ничего особенного, обычный выходной образ человека, который даже в субботу не может позволить себе расслабиться. Дэн провожает меня до двери с угрюмым выражением морды, как будто я ему что-то обещал, но не выполнил. Я чешу его за ухом, обещаю принести лакомство и выхожу.

Ресторан «Дворянская усадьба» находится на набережной у озера — двухэтажное здание из светлого кирпича с большими окнами, из которых открывается вид на воду. Внутри уютно, по-домашнему, без той помпезности, которую я сам же и привил «Элизиуму». Деревянные панели на стенах, мягкий свет бра, уютный запах дома. Место, куда приходят не ради статуса, а ради хорошей кухни.

Я паркуюсь, захожу внутрь. Забродин уже стоит у входа, разговаривает с администратором — молодой женщиной в чёрном платье, которая улыбается ему так, будто он её лучший клиент. Ещё бы не улыбаться руководству!

— Сергей Юрьевич, — администратор переключает внимание на меня, — добрый вечер. Мы вас не ждали.

— В этом и смысл, — отвечаю я, проходя в зал. — Хочу посмотреть, как вы работаете без подготовки.

Она бледнеет, но берёт себя в руки. Хорошая выдержка. Возьму на заметку.

Мы с Алексеем проходим в зал. Народу пока немного — несколько пар за столиками, компания у окна, официанты снуют между столами с подносами. Всё выглядит прилично: чисто, аккуратно, ни криков с кухни, ни разбитой посуды. Я уже начинаю расслабляться, думая, что проверка будет формальной и можно будет спокойно поужинать.

Окидываю взглядом зал и... вижу Ирину.

Она сидит у окна, в компании весёлой брюнетки чуть постарше. Тёмно-вишнёвое платье — я невольно отмечаю, как ей идёт этот цвет, — гордая осанка. Она что-то говорит подруге, улыбается.

Снова Ирина.

Моя первая и последняя любовь. Женщина, которая разбила мне сердце тридцать лет назад. Мать девушки, на которой хочет жениться мой сын.

Что-то болезненное сжимает мне грудь.

Я останавливаюсь как вкопанный, забыв, зачем пришёл. Забродин тоже останавливается, глядя на меня с недоумением.

— Сергей? Ты чего?

— Ничего, — выдавливаю я сквозь зубы. — Выходим.

— Куда? — он хватает меня за рукав. — Мы только зашли.

— Я сказал, выходим, — повторяю я, разворачиваясь к выходу.

Надо уйти. Немедленно. Пока она меня не заметила. Пока не началось то, что случилось в прошлый раз или ещё хуже — сцена со скандалом.

Но поздно.

Она поворачивает голову и смотрит в мою сторону. Её глаза — эти проклятые голубые глаза — расширяются, лицо каменеет. Она узнала меня.

Твою мать!

— Сергей, что происходит? — Алексей не отпускает меня. — Ты знаешь эту женщину?

Он крутит головой и смотрит по направлению моего взгляда.

— Нет, — рявкаю я резко и неожиданно для себя громко.

Официантка, проходившая мимо с подносом, вздрагивает и чуть не роняет тарелки. Я тут же переключаю на неё своё внимание — нужно выплеснуть злость, и она оказывается под рукой.

— Вы что, работу потерять хотите? — шиплю я, глядя на то, как она дрожащими руками ставит тарелки на стол. — Где ваша выправка? Что за неуверенные движения? Если вы не способны работать, оставайтесь дома.

Девушка краснеет до корней волос, открывает рот, но не произносит ни слова. Забродин кладёт руку на моё плечо и мягко, но настойчиво отводит меня в сторону.

— Спокойно, — говорит он тихо. — Ты пугаешь людей. Что случилось? Это из-за неё?

Он кивает в сторону Ирины, которая уже отвернулась к окну и делает вид, что не смотрит на нас. Но я вижу, как напряжены её плечи, как крепко она сжимает бокал с вином.

— Я же сказал: ничего, — цежу я. — Просто вспомнил, что у меня дела.

— Какие дела в субботу вечером? — Забродин усмехается. — Дэн ждёт? Потерпит. Мы пришли поужинать, так что давай садись и не позорься.

Я смотрю на него. В его глазах насмешка и… любопытство. Ему хочется знать, что происходит. И он не отпустит меня, пока не узнает.

— Ты что, специально меня сюда привёз? — спрашиваю я, прищурившись.

— В каком смысле? — он удивлённо смотрит на меня.

Или я параноик, или он хорошо врёт.

— В прямом. Ты знал, что она здесь будет?

— Откуда, Сергей? — он смеётся. — Я даже не знаю, кто это. Ты мне не говорил. Хочешь, представь меня, и я сам спрошу, кто она и почему тебя так колотит от её присутствия.

— Не хочу никому тебя представлять, — отрезаю я. — И вообще, мы уходим.

Но Алексей уже делает шаг в сторону столика Ирины.

День начинается с того, что Багира будит меня в шесть утра, усевшись мне на грудь и требовательно мяукая прямо в лицо. Я открываю глаза, несколько секунд смотрю в потолок, пытаясь вспомнить, какой сегодня день, и понимаю, что это суббота. День, когда я должна встретиться с Татьяной в «Дворянской усадьбе» и сделать вид, что всё в порядке.

Ничего не в порядке.

После того разговора с Лизой мы существуем в режиме холодного перемирия. Она ходит в институт, я хожу на работу, вечером мы ужинаем в тишине, и только Багира нарушает молчание своим требовательным мяуканьем. Мы не говорили о Максиме. Мы не говорили о Сергее. Мы вообще почти не говорили, и это разрывает мне сердце, но я не знаю, как сделать первый шаг.

Я не умею делать первый шаг. Даже когда это необходимо.

Багира, получив свою порцию утреннего корма, успокаивается и укладывается на подоконник, наблюдая за птицами за окном. Я пью кофе, смотрю на серое небо и думаю о том, что сегодня вечером мне придётся рассказать Татьяне всё. Подруга не отстанет, пока не вытянет правду, а врать ей я не умею. Да и не хочу. Таня — единственный человек, кому я плакалась в жилетку о своей разбитой любви и предательстве. Если кто и способен меня понять, то только она.

Вторая половина дня тянется медленно. Я перебираю гардероб, выбирая, что надеть. Не ради кого-то — ради себя. Чтобы чувствовать себя уверенно. Чтобы, глядя в зеркало, видеть не испуганную девочку, которая тридцать лет назад сбежала от своей первой любви, а взрослую женщину, начальника городской санэпидемстанции, которая держит спину прямо, даже когда внутри всё переворачивается.

Останавливаюсь на тёмно-вишнёвом облегающем платье с длинным рукавом — достаточно строго, но с налётом элегантности. Короткие волосы укладываю привычным движением, добавляю объём у корней. Макияж — минимум: тональный крем, тушь, нейтральная помада. Я должна выглядеть безупречно. Как будто ничего не случилось.

Лизы нет дома — она ушла к подруге ещё утром, оставив записку на кухне: «Я вернусь к девяти. Не жди». Я читаю эти слова и чувствую, как что-то сжимается в груди. Мы отдаляемся. Из-за него. Из-за прошлого, которое ворвалось в настоящее и разрушает всё, что я строила тридцать лет.

В «Дворянскую усадьбу» я приезжаю без пятнадцати семь. Ресторан русской кухни, который я обожаю за его уют и домашнюю атмосферу, сегодня выглядит почему-то чужим. Деревянные панели на стенах, уютно приглушённый свет — всё это обычно успокаивает меня после рабочей недели, но не сегодня.

Татьяна уже на месте. Она сидит за нашим любимым столиком у окна. Как всегда, элегантно красива. Она старше меня, но выглядит всегда эффектно. Мужчины до сих пор оборачиваются ей вслед. Увидев меня, она встаёт и обнимает так крепко, будто мы не виделись месяц, хотя встречались всего неделю назад.

— Ирка, ты выглядишь… — она прищуривается, рассматривая меня, — …напряжённой.

— Я и есть напряжённая, — сажусь напротив. — Закажи мне вина. Красного. Полусладкого.

— Ого, — она поднимает бровь. — Сразу к делу. Что случилось?

Официант приносит меню, но я даже не открываю его. Татьяна делает заказ на двоих — горячее из утки, овощной салат и бутылку саперави. Когда он уходит, она смотрит на меня выжидающе.

Я делаю глубокий вдох.

— Лиза собралась замуж…, — помогает мне начать подруга.

— Да, Лиза собралась замуж, — повторяю я за ней. — Максим парень хороший. Я его знаю, он мне нравился.

— Нравился? — она хмурится. — А сейчас разонравился? Потому что оказался сыном Кузнецова?

Я молчу, понимая абсурдность моего заявления после того, как она его озвучила.

— Не разонравился… Но я боюсь, что он в отца. Что он причинит боль моей дочери.

— Мы встретились в ресторане, — продолжаю я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Лиза и Максим решили нас познакомить. Мы зашли, а там… он. Сидел и смотрел на меня. Я вытащила Лизу и запретила ей встречаться с его сыном.

Татьяна молчит. Официант приносит вино, я наливаю себе полный бокал и делаю большой глоток. Терпкая сладость вина разливается по горлу.

— И что Лиза? — тихо спрашивает подруга.

— А что Лиза? — я пожимаю плечами. — Плачет. Не слушается. Говорит, что мы не имеем права разрушать их счастье из-за своих старых обид.

— Она права, — Татьяна смотрит мне прямо в глаза.

— Ты на чьей стороне? — я чувствую, как поднимается раздражение. — Ты же знаешь, что он сделал и как я мучилась.

— Я знаю, — Татьяна не отводит взгляда. — Ты с трудом пережила это предательство. И память о той боли до сих пор в тебе живёт. Так?

— Да, именно. Тогда почему ты защищаешь его?

— Я защищаю не его, — она накрывает мою ладонь своей. — Я защищаю Лизу. И их право на любовь. Ты пытаешься отыграться на детях за свою старую боль.

Я молчу. Может, она права? Может, я излишне драматизирую ситуацию?

— Ир, — голос Татьяны становится мягче, — я не говорю, что ты должна его простить и стать примерной свахой, или как там это называется. Я говорю: не наказывай детей за свои обиды. Максим — не его отец. Ты сама говорила, что он хороший парень. Почему ты решила, что он обязательно пойдёт по стопам Сергея?

— Яблоко от яблони… — начинаю я, но Татьяна перебивает:

— Недалеко падает, знаю. Но ты же не знаешь, в кого Сергей пошёл. Ты же сама говоришь, что он тебе нравится. Так доверься своему чувству. Неужели ты хочешь разрушить счастье Лизы из-за того, что боишься за неё? Она не ты. И Максим — не Сергей.

Я смотрю в бокал, на тёмную поверхность вина, в которой отражается моё лицо. Уставшее, с морщинками у глаз, которых ещё пару лет назад не было.

— Я не хочу разрушать её счастье, — говорю я тихо. — Я хочу защитить её от боли.

— Чрезмерная защита иногда больнее удара, — отвечает Татьяна. — Ты сама это знаешь. Твоя мать тебя слишком опекала, и ты сбежала от неё в другой город. Хочешь, чтобы Лиза сбежала от тебя?

Я молчу. Потому что она права. Потому что в глубине души я уже приняла это решение, просто не решалась признаться даже себе.

— Я подумаю, — говорю я, наконец.

— Не думай слишком долго, — Татьяна поднимает свой бокал. — Они молодые, горячие. Назло тебе могут сбежать и расписаться без вашего согласия. И будут правы. А ты потом будешь локти кусать.

Я делаю ещё глоток вина. На душе становится чуть легче — не потому, что Татьяна меня переубедила, а потому, что я, наконец, сказала вслух то, что мучило меня всю неделю. Иногда просто выговориться — уже облегчение.

— Ладно, — киваю я. — Я разрешу Лизе встречаться с Максимом. Но с его отцом я поддерживать отношения не буду. Никаких семейных обедов, никаких совместных праздников. Они могут быть счастливы, а мы останемся по разные стороны баррикад.

Татьяна вздыхает, но спорить не решается. Она знает меня: я сказала «нет» — значит, нет. Хотя в глубине души, наверное, надеется, что я изменю своё мнение.

Не сегодня.

Забродин подходит к двум женщинам так легко и непринуждённо, будто они старые знакомые — и улыбается своей обезоруживающей улыбкой.

— Добрый вечер, дамы, — говорит он. — Извините за беспокойство. Меня зовут Алексей, мы с моим партнёром только что зашли поужинать, но он почему-то решил, что нам нужно срочно уйти, увидев вас. И я подумал: может быть, вы знаете, в чём дело?

Ирина поднимает на него холодный взгляд. Я вижу, как она оценивает его — весёлого, лёгкого, совершенно не похожего на меня. Её подруга, наоборот, смотрит на Забродина с живым интересом.

— Извините, но мы не знакомы, — произносит Ирина ледяным тоном.

— Так давайте познакомимся. Алексей Забродин, — представляется мой партнер.

Чёрт бы его побрал!

— Я Татьяна, это Ирина, — быстро реагирует брюнетка. — Вы сказали, вы партнёры? А кто ваш партнёр?

Забродин оборачивается и машет рукой.

— Сергей, иди сюда, — зовёт он. — Иди, не стесняйся.

Стоять на месте глупо. Уходить — ещё глупее, потому что Алексей меня не отпустит, а при посторонних устраивать скандал я не хочу.

Детский сад!

Я медленно подхожу к столику, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а кулаки сжимаются.

— Знакомьтесь, — Забродин делает широкий жест рукой. — Мой партнёр и друг, Сергей Юрьевич Кузнецов. Сергей, это Ирина и Татьяна. Очень приятные дамы, между прочим.

Ирина смотрит на меня так, будто я последний человек на земле, которого она хотела бы видеть. В её глазах горит такая ненависть, что я почти физически ощущаю жар.

— Приятно познакомиться, — выдавливаю я, изображая вежливость.

— Взаимно, — отвечает она голосом, не предвещающим ничего хорошего.

— Может быть, мы подсядем к вам? — не унимается Забродин. — У нас свободный столик, но одним скучно. Мы могли бы немного поболтать…

Татьяна тут же соглашается:

— Конечно, подсаживайтесь. Веселей будет.

Ирина бросает на подругу убийственный взгляд, но та не замечает. Или делает вид? Алексей, не дожидаясь моего согласия, подзывает официанта и велит перенести наши приборы за их столик.

Я сажусь напротив Ирины. Напротив. Проклятие.

Хотя чем лучше было бы сидеть с ней рядом? Почему столы такие маленькие? Надо всё тут переделать.

— А вы, Сергей, чем занимаетесь? — спрашивает Татьяна, когда мы расселись. — Алексей сказал, вы партнёры?

— Ресторанный бизнес, — отвечаю я сухо, не глядя на Ирину. — Сеть «Элизиум». Может быть, слышали.

— «Элизиум»? — Татьяна удивлена.

Ещё бы! Это вам не забегаловки с шаурмой. Это элитные рестораны с кухней разных стран.

— Ирина, это тот самый ресторан, куда ты…

— Не надо, — перебивает её Ирина. — Не сейчас.

Я понимаю: она рассказала подруге. Не всё, наверное, но достаточно, чтобы та знала, кто я такой.

— А что, вы были в наших ресторанах? — спрашиваю я с притворной любезностью. — Надеюсь, вам понравилось.

— Всё было прекрасно, — Ирина, наконец, смотрит на меня. — До определённого момента.

Её голосом можно забивать гвозди. Один такой я уже чувствую в своей голове.

Наступает пауза. Алексей и Татьяна переглядываются, явно чувствуя, что между нами что-то не то.

— Я, наверное, вина выпью, — говорит Алексей, подзывая официанта. — А может, и коньяка. У нас тут есть что-то приличное?

— Есть, — отвечаю я, не отрывая взгляда от Ирины. — Во всех наших заведениях всё только самое приличное. Я лично слежу.

— Даже слишком лично, — говорит Ирина сквозь зубы, но я слышу.

— Вы что-то хотели сказать? — спрашиваю я.

— Ничего, — она поднимает бокал и делает глоток. — Просто мысли вслух.

Татьяна пытается разрядить обстановку:

— А вы давно в нашем городе, Сергей? Кажется у «Элизиума» был другой хозяин. Мы эту сеть ресторанов с Иришей давно присмотрели — и вкусно, и эстетично. Приятно посидеть.

— Два года, — отвечаю я. — Переехал из другого региона.

— С семьёй? — продолжает допрос Татьяна. — Жена, дети?

Ну вот какого чёрта она лезет со своими вопросами? Навязались на мою голову. Убью Забродина, как только выйдем отсюда.

— Сын. Взрослый. Живёт отдельно, — говорю я как можно спокойней.

— Жених, небось, — усмехается она. — Девушка есть?

Я смотрю на Ирину. Она сидит с каменным лицом, но я замечаю, как её пальцы сжимают бокал сильнее.

— Есть, — отвечаю я. — И она очень хорошая девушка. Скоро, наверное, поженятся. Только мать у неё… неадекватная.

Ирина дёргается и поднимает на меня ненавидящий взгляд.

— А вы, Ирина? — Забродин вмешивается в разговор, чувствуя, что ситуация накаляется. — Чем занимаетесь?

— Начальник санэпидемстанции, — отвечает она, даже не глядя на него.

— Ого, — он присвистывает. — Сергей, нам стоит с ней подружиться. Она ж наши рестораны проверяет.

— Проверяю, — кивает Ирина. — И буду проверять. Честно и по закону.

— А по-другому и нельзя, — говорю я, стараясь говорить спокойно. — Мы за честный бизнес.

— Правда? — она поднимает бровь. — Тогда вам не о чем беспокоиться.

— А вы пришли в свой ресторан с проверкой или отдохнуть? — спрашивает Татьяна.

— Контрольный выезд, — бодро отвечает Забродин. — Неофициальный. Хотим посмотреть, как работают наши сотрудники, когда не ждут начальства.

— И как? — Ирина смотрит на меня. — Довольны?

— Пока нет, — отвечаю я, имея в виду совсем не ресторан.

Официант приносит еду. Тарелки с рыбой, салаты, белое вино, графин с водой. Я смотрю на Ирину и думаю о том, что тридцать лет назад мы сидели вот так же в кафе у этого же озера, и она улыбалась мне. И я был самым счастливым человеком на земле.

Сейчас она ненавидит меня. Это взаимно.

Хотя нет. Я не ненавижу. Я злюсь, я обижен, я хочу кричать и ломать мебель, но ненависти нет. Есть что-то другое, то, что выжгло во мне все чувства тридцать лет назад.

— Ирина, — говорю я, неожиданно даже для самого себя, — а мы с вами нигде не встречались?

Она поднимает на меня глаза. Холодные, колючие, но в глубине я вижу что-то, что заставляет моё сердце сжаться.

— Нет, — отвечает она. — Никогда. Мы не знакомы. К счастью.

Алексей поднимает бокал.

— Тогда за знакомство, — говорит он. — За новые связи. Кто знает, может быть, наше сотрудничество продлится долго и плодотворно.

— Обязательно, — отвечает Татьяна и чокается с ним.

Я не чокаюсь. Я смотрю на Ирину и думаю о том, как же глупо мы оба выглядим.

Два взрослых человека, которые строят из себя незнакомцев, когда тридцать лет назад чуть не поженились.

Чуть. Интересно, как бы сложилась наша жизнь, если бы…

Я обрываю ход своих мыслей. Никаких «если бы» быть не может.

Алексей заказывает ещё вина. Татьяна что-то рассказывает о своей работе. Ирина молчит, только иногда бросает на меня короткие взгляды.

Я молчу тоже.

Вино льётся, разговор течёт, но всё это — фальшь. Я смотрю на Ирину и чувствую, что между нами натянута струна, которая вот-вот лопнет.

Татьяна рассказывает какую-то историю про общую знакомую, Забродин поддакивает и смеётся в нужных местах, но я не слушаю. Я жду.

И дожидаюсь.

— Скажите, Сергей, — Ирина ставит бокал и смотрит на меня в упор. Её взглядом можно разрезать стену за моей спиной. — А вы не боитесь, что ваш сын унаследует ваш характер? Ну, знаете, тот самый, который заставляет мужчин искать утешение на стороне, когда надоедает постоянная женщина? Или не в состоянии контролировать свои животные желания.

Я замираю от неожиданности. Она решила перейти в наступление?

— Что вы имеете в виду? — стараюсь говорить спокойно, но внутри уже всё кипит.

— Только то, что сказала, — она не отводит взгляда. — Козёл от козла… недалеко падает. Я, например, как мать не хочу, чтобы моя дочь пережила боль, повторив мою ошибку. Только и всего.

Удар попал в цель. Она знает, куда бить, и не промахивается.

Внутри меня взрывается тайфун.

— Вы ничего не знаете о моём сыне, — говорю я, поднимаясь из-за стола. Кресло с грохотом отъезжает назад, несколько голов в зале оборачиваются в нашу сторону. — И обо мне вы тоже ничего не знаете. Ни тогда, ни тем более сейчас. А насчёт моего характера… вам не мешало бы свой исправить.

— Я знаю достаточно, — Ирина даже не шевелится. Сидит, как королева на троне, с этим своим ледяным спокойствием, от которого меня трясёт. — Знаю, что вы не умеете хранить верность. И боюсь, что ваш сын — ваша копия. А мне свою дочь жалко.

— Вам только себя жалко, — цежу я, наклоняясь к ней через стол. Забродин пытается схватить меня за рукав, но я стряхиваю его руку. — Тридцать лет прошло, а вы всё никак не поумнеете.

— Ах, вот как!

Ирина медленно поднимается, со скрежетом отодвигая кресло, поправляет платье, бросает на стол салфетку.

— Я, значит, глупая, по-вашему? Согласна, тридцать лет назад, я, действительно, была глупа, раз поверила такому, как вы! Но с тех пор много чего изменилось. Уж поверьте, теперь в людях я разбираюсь.

Я сдерживаюсь из последних сил.

— Не устраивайте скандал в МОЁМ ресторане, — говорю я тихо и медленно.

Ирина кивает официанту:

— Счёт, пожалуйста.

Татьяна встаёт, растерянно глядя то на меня, то на подругу.

— Не стоит. Всё за счёт заведения, — говорю я ехидно.

— Никогда и ни за что! — она вытаскивает несколько крупных купюр из сумочки и кидает их на стол, не дожидаясь счёта. — Я и так уже получила от вас достаточно, Сергей Юрьевич.

Ирина выделяет моё отчество с особым ядом.

Они уходят. Я смотрю им вслед, чувствуя, как дрожат руки.

— Сергей, — Забродин встаёт рядом. — Ты чего? Что это было?

Вместо ответа я разворачиваюсь и иду на кухню — быстрым, тяжёлым шагом, от которого шарахаются официанты. Распахиваю дверь, и повара, человек семь, замирают у своих плит, столов, моек.

— Вы что, спите тут? — рявкаю я, и мой голос гремит под высокими потолками. — Какого чёрта у вас жаркое остывшее? Я сюда есть пришёл, а не собак кормить!

Повара переглядываются, никто не дышит. Шеф-повар — краснолицый мужик в белом колпаке — делает шаг вперёд, но я перебиваю его:

— Молчать! Всё переделать! Завтра утром жду отчёта по каждому блюду, которое сегодня подавалось. И если хоть одна жалоба — вылетите все.

Я разворачиваюсь и выхожу с кухни, оставляя за спиной гробовую тишину.

Забродин ждёт меня в зале, качая головой.

— Ну, ты и псих, — говорит он беззлобно. — Слушай, поехали отсюда. Выпьем нормально, не здесь.

Я выдыхаю. Злость уходит, оставляя после себя пустоту.

— Поехали, — соглашаюсь я.

Мы выходим из ресторана. У входа я останавливаюсь, достаю сигарету, хотя почти не курю, и смотрю на набережную, где уже никого нет.

— Кто она? — тихо спрашивает Забродин.

— Призрак, — отвечаю я. — Призрак, который вернулся меня доконать.

Я выговорилась, и мне заметно полегчало. Спасибо Татьяне — всегда готова выслушать. Правда такого стресса у меня не было давно. Обычно наши встречи проходят в позитиве.

Мы едим утку и разговариваем о пустяках. О её работе, о предстоящих концертах (она отвечает за организацию гастролей в центральном концертном зале нашего города), о новых туфлях, которые она купила, о начальнице, которая вставляет ей палки в колёса. Обычная жизнь, в которую я пытаюсь спрятаться от своих мыслей.

В какой-то момент я даже начинаю расслабляться. Смотрю в окно, на вечернюю набережную, где зажигаются фонари, и думаю о том, что жизнь продолжается. Что Лиза будет счастлива, даже если я не буду. Что, может быть, это и есть главная цель материнства — чтобы ребёнок жил лучше, чем ты.

А потом в зал заходят двое мужчин.

Я не сразу их замечаю — сначала слышу голос. Низкий, властный, который заставляет официантов вытягиваться по струнке. Знакомый голос. Тот, который я тридцать лет пыталась забыть, но который до сих пор звучит в моей памяти на каждой нервной клетке.

Я поднимаю голову. Сергей стоит у входа с каким-то мужчиной помоложе. Они разговаривают с администратором.

Это что, очередная подстава?

Я смотрю с подозрением на Татьяну. Хотя откуда она знает Сергея? Она знает мою историю по рассказам и невысыхающим слезам.

Сергей поворачивает голову, и наши взгляды встречаются. Мгновение кажется целой вечностью, и я снова оказываюсь в прошлом. Тот же пронзительный взгляд, тот же холодный огонь в глазах. Он меняется в лице — на секунду мне кажется, что он сейчас развернётся и уйдёт. Я молюсь, чтобы так и было. Но его спутник говорит что-то, кладёт руку на плечо, и Сергей остаётся на месте.

Мужчина помоложе направляется к нашему столику. Что ему надо?

Я сижу с каменным лицом, сцепив зубы и сжимая бокал с вином.

— Добрый вечер, дамы, — говорит мужчина приятным баритоном. Его голос мягкий, улыбка искренняя, в глазах живой интерес. — Извините за беспокойство. Мы с моим партнёром только что зашли поужинать, но он почему-то решил, что нам нужно срочно уйти, когда увидел вас. И я подумал: может быть, вы знаете, в чём дело?

Врёт. Или не врёт? Неважно. Важно то, что Сергей стоит в двух шагах от меня и не сводит с меня глаз.

— Извините, но мы не знакомы, — отвечаю я ледяным тоном.

— Так давайте познакомимся, — говорит мужчина невозмутимым тоном. — Алексей Забродин.

— Я Татьяна, это Ирина, — Татьяна, как всегда, проявляет свою фирменную бесшабашность. Вы сказали, вы партнёры? А кто ваш партнёр?

Алексей оборачивается к Сергею.

— Сергей, иди сюда. Иди, не стесняйся.

Сергей делает шаг, другой. Он подходит к столу. Весь его вид выражает негодование, а поза — раздражение. Надеюсь, он не думает, что эту встречу подстроила я?

— Знакомьтесь, — Алексей делает широкий жест рукой. — Мой партнёр и друг, Сергей Юрьевич Кузнецов. Сергей, это Ирина и Татьяна.

Таня смотрит на меня. Мне кажется, или она, действительно, не удивлена этой встрече?

— Приятно познакомиться, — выдавливает Сергей, но я слышу, как скрипят его зубы.

— Взаимно, — отвечаю я, и это слово горчит на языке.

— Может быть, мы подсядем к вам? — продолжает Алексей. — У нас свой столик, но одним скучно. Мы могли бы немного поболтать…

Татьяна, конечно, приглашает. Я смотрю на неё с укором, но сделать уже ничего нельзя. Алексей подзывает официанта, переносит приборы за наш столик, и вот я уже сижу напротив Сергея, чувствуя, как моя неприязнь пульсирует в каждой клетке тела.

Ужин превращается в пытку. Алексей и Татьяна создают иллюзию светской беседы — говорят о погоде, о городе, о ресторанном бизнесе. Я отвечаю односложно, не глядя на Сергея. Он тоже не смотрит на меня — только когда думает, что я не вижу.

Я терплю. Терплю его присутствие, его голос, когда он рассказывает Татьяне что-то о ресторанном бизнесе. Я держусь.

Сергей смотрит на меня:

— А вы были в наших ресторанах? — спрашивает с издевкой, намекая на нашу первую встречу в «Элизиуме». — Надеюсь, вам понравилось.

— Всё было прекрасно, — отвечаю я холодно, глядя ему в глаза. — До определённого момента.

Татьяна лезет к нему с вопросами о работе и личной жизни. Ну вот зачем, спрашивается?

Он неохотно отвечает. Говорит, что приехал пару лет назад, что есть сын.

Моей подруге мало, она интересуется, есть ли у него девушка.

— Есть, — отвечает Сергей. — И она очень хорошая девушка. Скоро, наверное, поженятся. Только мать у неё… неадекватная.

Моя чаша терпения переполняется. Я терплю ещё пару фраз общего разговора, потом срываюсь.

— Скажите, Сергей, — ставлю я бокал и смотрю на него в упор. Внутри всё кипит, но я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно и холодно. — А вы не боитесь, что ваш сын унаследует ваш характер? Ну, знаете, тот самый, который заставляет мужчин искать утешение на стороне, когда надоедает постоянная женщина? Или не в состоянии контролировать свои животные желания.

За столом наступает тишина. Татьяна замирает с вилкой в руке. Алексей переводит взгляд с меня на Сергея.

Сергей белеет. Я вижу, как его челюсти сжимаются, как пальцы сдавливают край скатерти.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает он, глядя мне прямо в глаза.

— Только то, что сказала, — я не отвожу взгляда.

Он вскакивает. Стул с грохотом отлетает назад, несколько голов в зале оборачиваются в нашу сторону. Я вижу, как его лицо искажается от гнева.

Он говорит мне какие-то гадости, пытаясь зацепить. И цепляет. Моя ярость достигает предела, я вскакиваю с места, зову официанта, чтобы расплатиться. Сергей язвит что-то про то, что для нас тут всё за счёт заведения, стараясь унизить. Я дрожащими пальцами достаю все крупные купюры из сумки и швыряю их на стол.

Хватаю Татьяну за руку, и мы выходим из ресторана.

Она подзывает такси, которые всегда тут дежурят, мы садимся.

В машине я молчу. Татьяна тоже молчит, только иногда бросает на меня обеспокоенные взгляды. Дорога до дома занимает двадцать минут, но мне кажется, что проходит вечность.

— Ир, — она сжимает мою руку, — ты как?

— Нормально, — вру я. — Всё нормально. Было бы ещё лучше, если бы не лезла с расспросами к этому… этому напыщенному самовлюблённому хаму.

— Ириш, ну надо же было как-то разговор поддерживать, раз уж за одним столом сидим. А ты зачем так на него накинулась? Могли бы просто поболтать ни о чём и разойтись.

— Он же меня провоцировал, ты не видела, что ли?

— Ну… было немного, да. Ир, а он ведь чертовски хорош! Правда. Я понимаю, почему ты до сих пор по нему сохнешь.

Я задыхаюсь от такого нелепого предположения моей подруги.

— Я? Я сохну? Ты вообще слышишь, что говоришь? Да я его ненавижу! Просто за тридцать лет забыла, насколько.

— А выглядит так, как будто вы оба ничего не забыли, — тихо говорит Татьяна.

Всё, надо расставаться. Иначе сейчас я ей что-нибудь наговорю, о чём потом могу пожалеть.

— Спасибо за вечер, — говорю я ей и выхожу из машины.

Поднимаюсь в квартиру. Ключи дрожат в руках, и я никак не могу попасть в замочную скважину.

Дверь открывается изнутри.

На пороге стоит Лиза. Она меня ждала?

В её глазах надежда. Она смотрит на моё лицо, и надежда гаснет.

— Мам? — тихо спрашивает она. — Что случилось?

— Ничего, — говорю я, проходя в квартиру и бросая ключи на тумбочку. — Устала. Пойду спать.

Лиза отступает, пропуская меня. Я иду в свою комнату, закрываю дверь и падаю на кровать, не раздеваясь.

Багира, дремавшая на подушке, открывает жёлтые глаза, смотрит на меня, потом подходит ближе и ложится на грудь — прямо на сердце, которое колотится так, будто я пробежала марафон. Она начинает мурлыкать, и этот звук — единственное, что не даёт мне окончательно сойти с ума.

Я смотрю в потолок и хочу заплакать. Слёзы приносят облегчение. Но я давно разучилась плакать.

Воспоминания накрывают меня с головой.

Тот день. Лето. Сессия сдана, свобода до сентября. Утром мы встречаемся с Сергеем, гуляем вокруг озера, пока не жарко, строим планы на будущее. Он смотрит на меня своими карими глазами и улыбается так, что я понимаю — скоро он сделает мне предложение. И я сейчас — самая счастливая девушка на свете.

Днём вахтёр из общаги вызывает меня к выходу. Я спускаюсь и вижу Колю — моего двоюродного брата, которого я не видела два года. Он наконец-то приехал! Аж из Новосибирска. По пути на море. Без предупреждения. Я бросаюсь ему на шею и визжу от радости. Он обнимает меня, я смеюсь от счастья.

Вечером собираюсь к Сергею в общежитие, чтобы сказать, что приехал брат и хочет с ним познакомиться. Выхожу и вижу, как он целует какую-то девушку перед входом. Взасос. Она прижалась к нему, страстно отвечает на поцелуй.

И я умираю в этот момент. То есть тело ещё живёт. Но внутри всё горит, сжигая дотла все мечты, все чувства, любовь…

Я разворачиваюсь и ухожу. Молча.

На следующий день узнаю, что он уехал.

Чувствую, что слеза всё-таки скатывается со щеки. Я вытираю её рукой.

Багира поднимает голову, смотрит мне в лицо и тихо мяукает. Будто говорит: «Ты сильная. Ты справишься».

Я не верю ей. Но мурлыканье помогает уснуть.

Хотя бы на несколько часов.

Мы выходим из ресторана. У входа я останавливаюсь, достаю сигарету, хотя почти не курю, и смотрю на набережную, где уже никого нет.

— Кто она? — тихо спрашивает Забродин.

— Призрак, — отвечаю я. — Призрак, который вернулся меня доконать.

— Поехали, — говорит Алексей, — расскажешь мне всё. Может, поможет.

Я смотрю на машину, потом на Забродина, который уже тычет пальцем в навигатор на своём телефоне.

— Есть одно место, — говорит он. — Не наше. Нормальная кухня, не пафосно. А главное — там не ждут клиентов с фамилией Кузнецов.

— Вези, — коротко отвечаю я.

Ресторан оказывается маленьким итальянским заведением в подвальчике на одной из центральных улиц. Уютно, пахнет пиццей и базиликом, официанты не бегают перед нами на цыпочках — мы для них обычные посетители. Алексей заказывает столик в углу, подальше от окон и чужих взглядов. Я сажусь лицом к стене, не хочу никого видеть.

— Рассказывай, — говорит Забродин, когда официант приносит заказ. Паста, мясо, ещё одна бутылка красного. Я смотрю на еду без аппетита, но понимаю, что есть надо — алкоголь на пустой желудок не лучший советчик.

— Что рассказывать?

— То, что между вами было. Ты на неё смотрел так, будто она тебе жизнь испортила. А она на тебя как на врага народа. Я, знаешь ли, не привык водить друзей в рестораны, где через пять минут начинаются скандалы.

Я беру бокал, делаю глоток. Вино хорошее, терпкое, оставляет на языке приятную сладость.

— Мы встречались, — говорю я, не глядя на Алексея. — Тридцать лет назад. Я был на пятом курсе, она первокурсница. Я собирался сделать ей предложение. Купил кольцо. Я уже защитил диплом, собирался выезжать из общежития, а у неё были каникулы.

— И что случилось?

— Увидел её в объятиях другого.

— И всё? — Забродин смотрит на меня с таким выражением, будто я рассказал анекдот без финала.

— А что ещё? — я откидываюсь на спинку стула. — Подхожу к её общаге, а она висит на шее у какого-то блондина. Смеётся, сияет, прижимается к нему как родная. Я не стал выяснять, кто это. Просто развернулся и ушёл. И на следующий же день уехал из города.

— Ушёл? — Алексей перестаёт жевать. — Сергей, ты серьёзно? Вместо того, чтобы подойти и спросить, кто это, познакомиться, в конце концов, ты просто ушёл?

— А что я должен был делать? — во мне снова поднимается злость, теперь уже на Забродина. — Устроить сцену ревности? Спросить, кто этот красавчик? Если она выбрала другого, значит, так тому и быть. Я гордый человек, Алексей. Я не бегаю за женщинами, которые меня не хотят.

— А ты уверен, что она тебя не хотела? — тихо спрашивает он. — Ты видел её лицо сегодня? Эта женщина до сих пор тебя ненавидит. А ненавидят только тех, кого когда-то любили. Сильно любили.

Я молчу. Потому что он говорит правду, а правда всегда неприятна.

— Ты спросил, кто это был? — продолжает Забродин. — Через двадцать минут? На следующий день? Через год?

— Нет, — цежу я сквозь зубы. — Зачем? Она сама могла прийти и объясниться. Не пришла. Значит, не хотела.

— А куда бы она пришла? Ты же сказал, что уехал из города на следующий день. А ты вообще хотел, чтобы она пришла?

Я не отвечаю. Тридцать лет я носил в себе этот вопрос, но никогда не задавал его вслух. Хотел ли я, чтобы она пришла? Да. Хотел. И одновременно боялся. Что она придёт и скажет, что всё кончено, что она влюбилась в другого. Или вернулся её бывший. Не знаю. Просто боялся, что надежды больше не будет. Поэтому, наверное, и уехал. Чтобы сохранить для себя иллюзию возможного.

А потом перестал надеяться, что она меня найдёт. И превратился в того, кем стал сейчас — жёстким и никому не доверяющим. Даже себе.

— Ты не гордый, Сергей, — голос Забродина звучит почти мягко, но мне от этого не легче. — Ты дурак. Обыкновенный дурак, который полжизни прострадал из-за того, что не подошёл и не спросил: «Это кто?»

Я сжимаю кулак, но возразить нечего.

— Ты что предлагаешь? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пойти к ней и спросить? Спустя тридцать лет?

— А почему нет? — Алексей пожимает плечами. — Что ты теряешь? Она и так тебя ненавидит, хуже не будет. А если окажется, что ты был неправ, сможешь хотя бы извиниться. И тебе станет легче, и детям.

— Детям, — повторяю я, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Они хотят пожениться.

— Знаю, — кивает Забродин. — Максим мне звонил. Просил помочь свести вас.

— Ты знал? — я резко поднимаю голову. — Ты знал, что она будет в «Дворянской усадьбе»?

— Да, знал, — Алексей не отводит взгляда. — Максим сказал, что мать Лизы ходит туда каждую субботу. И попросил привести тебя. Я подумал: что я теряю? Если вы помиритесь — хорошо, дети поженятся. Если нет, то хотя бы узнаешь правду.

Я хочу разозлиться на него за обман, но вместо этого чувствую что-то похожее на облегчение. Кто-то решил за меня то, на что я не мог решиться сам.

— Ты тоже дурак, — говорю я беззлобно. — Влез не в своё дело.

— А кто ещё влезет? — усмехается он. — Ты бы сам ни за что не пришёл. Сказал бы, что гордый, что не нужны тебе эти разборки. А сам сидел бы дома и ненавидел её. И себя.

Я молчу. Потому что он прав. Стопроцентно прав.

Мы сидим ещё час. Я ем пасту, которая кажется безвкусной, пью вино, которое не пьянит. Говорим о ресторанах, о поставках, о новом шеф-поваре, которого я хочу переманить в «Элизиум». Обычные мужские разговоры, в которых нет места чувствам и слабостям.

Когда мы выходим на улицу, уже поздно. Звёзды на небе, холодный ветер с реки, редкие машины проезжают мимо. Алексей хлопает меня по плечу.

— Позвони ей, — говорит он. — Или напиши. Или приезжай в СЭС. Но сделай это. Не будь дураком.

— Я подумаю, — отвечаю я.

— Думай быстрее, — вздыхает Забродин. — Время не бесконечное.

Субботний вечер закончился катастрофой, и я знаю это ещё до того, как открываю глаза в воскресенье утром. Тяжесть в груди не проходит, даже когда я смотрю в окно на солнечный свет, который пробивается сквозь не до конца задёрнутые шторы. Октябрь на юге обманчив — с утра кажется, что лето вернулось, но я уже знаю, что к вечеру станет прохладно, и жёлтые листья за окном напомнят, что осень всё-таки пришла.

Я лежу в кровати, глядя в потолок, и прокручиваю в голове вчерашнее. Мама вернулась из ресторана сама не своя — красное лицо, ледяной взгляд, который я научилась распознавать ещё в детстве. Этот взгляд всегда означал одно: не подходи, не спрашивай, спрячься и жди, пока буря утихнет. Я вчера не стала ничего выяснять, потому что знала — бесполезно. Когда мама в таком состоянии, она не слышит никого, и любые попытки достучаться до неё заканчиваются ничем.

Но сегодня я должна понять, что произошло. Ради нас с Максом.

Я беру телефон с тумбочки, открываю чат. Максим написал сообщение в полночь: «Ты как?»

Я пишу коротко, потому что длинных фраз сейчас не вытяну:

«Мама пришла в ярости. Скорее всего, план провалился. Что узнал ты?»

Ответ приходит почти сразу, будто он всё утро ждал моего сообщения. «Забродин рассказал, что они чуть глотку друг другу не перегрызли. Он говорит, стало только хуже. Надо встретиться».

Я соглашаюсь, не раздумывая. Время и место те же — озеро, через час. Нам нужно быть там, где никто не помешает поговорить.

Мама на кухне. Я слышу, как гремят кастрюли, — она что-то готовит, хотя обычно по воскресеньям мы заказываем пиццу или едим вчерашнее. Сегодня явно необычный день.

Я быстро пью кофе, молча сую в рот бутерброд, который она мне уже сделала, и говорю, что мне нужно выйти.

— Куда? — голос мамы звучит ровно, но холодно.

— Подышать, — отвечаю я как можно беззаботнее. — Пока погода хорошая.

Она смотрит на меня подозрительно, как будто проверяет, не вру ли я. Вру, конечно, а что делать? Я выдерживаю этот взгляд, улыбаюсь спокойно и выскакиваю за дверь, не дожидаясь новых вопросов.

Озеро встречает меня запахом воды и осенней листвы. Сегодня, и правда, чудесная осенняя погода. Я сажусь на скамейку под старой ивой, где мы всегда встречаемся с Максом, и жду.

Он приходит через десять минут, торопливый и взъерошенный. Целует в щёку и садится рядом.

— Рассказывай, — говорю я. — Что тебе сказал Алексей Владимирович?

Максим вздыхает, смотрит на воду, потом на меня.

— Он сказал, что они вчера поссорились, — он подбирает слова осторожно. — Сильно. Прям при посетителях ресторана. Твоя мама спросила что-то про меня — про мой характер, про наследственность — и мой отец взбесился. Они оба на взводе были. Забродин говорит, что они весь вечер друг друга провоцировали в разговоре, потом отец сорвался. Он пытался их успокоить, но безуспешно.

— И это всё? — я чувствую, что он недоговаривает.

— Не всё, — Максим делает паузу, потом смотрит мне прямо в глаза. — Он ещё рассказал, что тридцать лет назад мой отец собирался сделать твоей маме предложение. Купил кольцо, всё серьёзно было.

— Ну да, собрались пожениться. Мама об этом и говорила. Что всё было вроде серьёзно, она была так счастлива, пока не увидела, что твой отец целует какую-то девушку. Непонятно, почему она не подошла к нему и прямо не спросила, что вообще происходит.

— Я не знаю, — голос Максима звучит устало. — Забродин сказал, что они оба гордые. Слишком гордые, чтобы спросить или объясниться.

— Лиз, — Максим поворачивает меня к себе, заглядывает в глаза, — нам с тобой нужно выяснить, что на самом деле произошло. Почему он поцеловал ту девушку. Что он увидел до этого.

— Ты думаешь, это была месть? — догадываюсь я.

— Похоже на то, — он пожимает плечами. — Он мог увидеть её с другим, или ему что-то на неё наговорили — и ответил тем же. По-дурацки, по-детски, но тридцать лет назад они были молодыми и глупыми.

— А сейчас они не глупые? — горько усмехаюсь я. — Сейчас они взрослые, умные, успешные, а ведут себя как малые дети.

— Это точно.

Максим обнимает меня, прижимает к себе.

— Мы такими не будем. Правда, Лизуха?

Я прижимаюсь к нему крепче и залезаю руками под расстегнутую куртку, обнимая.

— Не будем, Макс. Мы всегда будет разговаривать друг с другом и обсуждать все проблемы, да?

— Конечно, любимая. Без доверия брак не построишь. Но сначала нам надо этот брак как-то заключить. А для этого помирить наших бестолковых родителей.

Я киваю.

— Тебе нужно поговорить с мамой, — говорит он в мои волосы. — Аккуратно, осторожно. Выведать, что она помнит. На что мой отец мог разозлиться, что было перед тем, как она увидела его целующимся с другой.

— Она не будет со мной говорить, — качаю я головой. — Я уже пробовала. Как только речь заходит о твоём отце, она закрывается или взрывается.

— Попробуй ещё раз, — просит Максим. — Мы не можем так просто сдаться.

Я киваю, хотя уверенности у меня нет. Но он прав — сдаваться нельзя.

Суббота закончилась для меня виски и Дэном, который сидел у ног и смотрел на меня с таким выражением морды, как будто я ещё и ему что-то должен.

Выходные прошли как в тумане — я перебрал в уме наш разговор в «Дворянской усадьбе» раз сто, наверное, и каждый раз злился всё больше. На неё. На себя. На Алексея, который подстроил нашу встречу. На Максима, который упорно продолжает ходить на свидания с её дочерью.

Короче, на всех.

Хватит, решил я с твёрдым намерением выкинуть из головы весь этот дурацкий цирк с Ириной и заняться, наконец, делами.

Теперь я сижу в своём кабинете, смотрю на кипу документов, которые принесла секретарша, и понимаю, что работать не хочется. Совсем. Мысли разбегаются, как тараканы, и я никак не могу сосредоточиться на поставках, отчётах и планах. Всё это кажется таким неважным по сравнению с тем, что у меня внутри.

Я беру ручку, переворачиваю первый лист, читаю договор с новым поставщиком морепродуктов. Условия хорошие, скидки, отсрочки. Надо подписать. Но вместо этого я смотрю в окно, где октябрьское небо затянуто серой пеленой, и думаю о том, когда мне выкроить время, чтобы съездить в СЭС. Может быть, сегодня после обеда? Или завтра с утра? Я подъеду, попрошу секретаршу доложить, и мы, наконец, поговорим. Как взрослые люди. Без свидетелей, без официантов и друзей, которые только вставляют палки в колёса, думая, что помогают. И кто их просит вмешиваться в наши отношения?

Я представляю себе эту встречу. Как зайду в её кабинет, как она поднимет на меня свои голубые глаза — холодные, колючие, от которых у меня до сих пор внутри всё переворачивается. Как скажу: «Ирина, нам нужно поговорить. Спокойно, без скандалов. Просто понять, наконец, что произошло».

А она посмотрит на меня с ненавистью и скажет: «Нам не о чем разговаривать. Убирайтесь».

Или согласится. И мы будем сидеть друг напротив друга, и я спрошу про того блондина, а она спросит про ту девушку. И мы узнаем, что это было недоразумение. Наверное. Мне так хочется думать.

Я вздыхаю, возвращаюсь к договору и ставлю подпись. В конце концов, работа не ждёт.

День тянется медленно. Я встречаюсь с управляющим «Элизиума», обсуждаю новинки меню. Звоню юристу по поводу аренды нового помещения. Разбираю почту — половина писем требуют ответа, половину можно отправить в корзину. Отвлекаюсь, стараюсь не думать об Ирине. Но в голове всё равно она.

К вечеру в кабинет заглядывает Вика, моя секретарша. У неё встревоженное лицо.

— Сергей Юрьевич, вам только что пришло уведомление из санэпидемстанции. Внеплановые проверки двух наших ресторанов.

— Каких? — спрашиваю я, ещё не успевая сопоставить факты.

— Главного «Элизиума» и «Дворянской усадьбы», — она смотрит на бумагу в своих руках. — Завтра утром.

Я замираю.

Вот, значит, как.

Поговорить она со мной не хочет — хочет наказать. Через работу, через мои рестораны, через то, что я построил. Вместо того чтобы сесть и нормально обсудить прошлое, а может быть, и настоящее, и будущее наших детей — она выбирает войну. Административную, профессиональную, подлую.

Я смотрю на уведомление, на подпись — резкие, уверенные буквы без лишних завитушек. Буквы женщины, которая привыкла командовать и подчинять. И понимаю: ничего не изменилось за тридцать лет. Она всё так же горда, неприступна и не умеет прощать. Точно как я.

И я, кажется, никогда не узнаю правду. Потому что женщина, которая мстит через тридцать лет, не пойдёт на разговор. Она будет воевать. А я? Что буду делать я?

Я сжимаю бумагу в кулак так, что она сминается, и смотрю в окно, где серое небо сливается с темнотой.

— Найди мне рабочий телефон начальника СЭС, — говорю я Вике. Голос звучит ровно, но я чувствую, как внутри закипает злость.

Она объявила войну. Значит, будем воевать. Но сначала я хочу услышать это от неё самой.

Вика выходит и через минуту возвращается с номером. Я набираю на городском телефоне.

Долгие гудки. Я уже думаю, что никто не ответит, наверное, она уже дома, но на пятом гудке слышится щелчок.

— Санэпидемстанция, Ленская, — голос уставший, но собранный.

Трудоголик, отмечаю я про себя. Рабочий день уже закончился, а она всё ещё на месте.

— Ирина Александровна, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. — Добрый вечер. Сергей Кузнецов беспокоит.

Молчание. Такое долгое, что я начинаю сомневаться — не положила ли она трубку. Но я слышу её дыхание.

— О, какие люди, — наконец говорит она с сарказмом. — Сергей Юрьевич собственной персоной. Вы по поводу проверки, я полагаю?

— Догадливая, — бросаю я, потом беру себя в руки. — Ирина, ты инициировала проверку, только чтобы насолить мне? — спрашиваю я в лоб. — Или есть какая-то другая причины?

— Причина — поступившая жалоба, — её голос становится официальным, будто она диктует приказ. — Граждане сообщают о нарушениях санитарных норм в ваших заведениях. Моя обязанность — проверить.

— И ты, конечно, не знаешь, кто написал эту жалобу, — я не сдерживаю иронии, потому что она бесит меня этим своим ледяным спокойствием.

— Знаю, — неожиданно отвечает она. — Аноним. Но даже анонимные жалобы мы обязаны отрабатывать.

— Как удобно, — цежу я. — Анонимная жалоба, которую ты сама и организовала.

Она молчит. Я представляю, как она сидит в своём кабинете, с этой своей безупречной осанкой и каменным лицом. Может быть, улыбается. Наверняка ехидно улыбается.

— Сергей Юрьевич, — голос Ирины становится на октаву выше, — вы сейчас будете возводить на меня клевету? Имейте в виду, разговор может быть записан. На вашем месте я бы выбирала выражения.

Она не блефует. Я знаю этот тон. Она готова стоять до конца.

— Ирина, хватит ёрничать, — я стараюсь говорить спокойно, хотя внутри всё кипит. — Может быть, мы поговорим по-человечески? Без этой бюрократической мишуры. Выйдем на нейтральную территорию, выпьем кофе и просто поговорим. Как два взрослых человека, у которых есть что обсудить.

— «По-человечески» разговаривают с людьми, — голос Ирины становится тихим, почти ласковым. — А вы, Сергей Юрьевич, для меня — не человек. Вы — проблема, которую нужно решить в рамках должностных обязанностей. Всё. Жду вас завтра в девять утра в «Элизиуме». Не опаздывайте.

— Ирина, подожди, — я почти кричу, потому что понимаю — она сейчас положит трубку.

Но она уже бросила.

Я смотрю на телефон и чувствую, как внутри поднимается тайфун. Вот стерва! Ледяная королева, которая мстит мне, пользуясь своим положением.

Я беру себя в руки, делаю глубокий вдох и набираю номер Забродина.

— Алексей, — говорю я, когда он отвечает, — у нас проблемы. Завтра проверка СЭС в «Элизиуме» и «Дворянской усадьбе».

— Что, серьёзно? — в его голосе я слышу удивление, но не такое сильное, как ожидал. — И кто инициатор?

— Кто же ещё, — цежу я. — Ленская. С которой ты мне устроил «свидание» в субботу.

— Сергей, ну я реально не предполагал…

— Не важно. Слушай меня внимательно. Ты головой отвечаешь за результат проверки. Я хочу, чтобы в обоих ресторанах всё блестело. Каждая ложка, каждый унитаз. Повара пусть причешутся, официанты выстроятся в шеренгу. Если будет хоть одно замечание — премии не будет ни у кого. А с тебя я лично спрошу.

— Понял, — Алексей вздыхает, но спорить не решается. — Я завтра с утра там буду. Всё сделаем.

Я паркуюсь у входа в «Элизиум» — главный ресторан сети, флагман, лицо всего бизнеса Кузнецова. Место, куда приходят не столько есть, сколько показывать себя. Люстры под три метра, мраморные полы, фарфор ручной работы. Дорого, богато, с претензией на европейский шик.

Выхожу из машины, поправляю пиджак строгого тёмно-синего костюма — в такой одежде положено проводить проверки: никаких намёков на женственность, только деловой стиль, подчёркнутая серьёзность и лёгкая устрашающая аура. Меня не первый год боятся подчинённые, а уж те, кого я проверяю, и подавно. Но сегодня мне нужно, чтобы боялись особенно. Потому что внутри — не просто представитель закона, а женщина, которую тридцать лет назад предали.

Стыдно признаваться, но в глубине души я знаю: сегодняшняя проверка — месть. Не только работа, не только исполнение служебных обязанностей, а личное. Я хочу видеть его лицо, когда он поймёт, что я здесь не просто так. Хочу, чтобы он почувствовал ту же беспомощность, что и я тогда, когда он целовал другую.

Вместе со мной двое сотрудников — молодой специалист Андрей и опытная лаборантка Светлана Николаевна. Андрей нервничает, потому что это его первая крупная проверка, Светлана Петровна, наоборот, невозмутима, как скала. Она работает в СЭС двадцать лет и видела всякое: и подкупы, и скандалы, и попытки спрятать просрочку в туалете.

— Ирина Александровна, — Андрей протягивает мне план проверки, — всё готово.

— Хорошо. Светлана Николаевна, вы начинаете с кухни — отбор проб, смывы с оборудования. Обратите внимание на разделочные доски — любят на них экономить. Я пройдусь по залу и складским помещениям.

Она кивает, и мы входим в ресторан.

Администратор встречает нас у входа — молодой человек в безупречном костюме, с лёгкой нервозностью в глазах. Он явно предупреждён о нашем визите: сотрудники выстроились вдоль стен, бокалы на столах разложены ровными рядами, пол блестит. Всё это напоминает мне парад, устроенный перед проверяющими, — первый признак того, что хозяева нервничают.

— Ирина Александровна, — администратор кланяется, — мы готовы к проверке. Сергей Юрьевич будет через десять минут, он уже в пути.

Я не спрашивала, где Кузнецов. Но раз мне сообщают — значит, хотят показать, что его присутствие здесь не случайно. Он хочет лично контролировать процесс. Или лично смотреть на меня.

— Приступим без него, — отвечаю я сухо. — Андрей, начинайте.

Проверка идёт своим чередом. Я прохожу по залу, заглядываю в серванты, где хранятся столовые приборы, проверяю наличие маркировки на бутылках с алкоголем. Всё в порядке. «Элизиум» — дорогое заведение, здесь следят за репутацией, и я не ожидала найти грубых нарушений. Но мелочи обязательно найдутся. Они есть везде.

В подсобных помещениях я замечаю, что один из стеллажей с посудой стоит слишком близко к стене — это затрудняет уборку. Делаю пометку в блокноте. На кухне Светлана Петровна уже отобрала пробы салатов, взяла смывы с разделочных досок и рук поваров. Предварительно — всё чисто, но окончательный ответ даст лаборатория.

— Ирина Александровна, — Андрей подходит ко мне с озабоченным лицом, — в холодильнике для овощей температура на два градуса выше нормы.

— Отлично, — киваю, и он удивлённо поднимает бровь. — Записывайте.

Через пятнадцать минут в ресторан входит Сергей.

Я узнаю его походку ещё до того, как поворачиваю голову. Тяжёлая, уверенная, будто он здесь хозяин жизни. Впрочем, так и есть. За ним плетётся Забродин с неизменной улыбкой на лице — этот, кажется, не будет унывать даже на собственных похоронах.

Сергей в тёмно-сером костюме, при галстуке, с аккуратной небрежностью в образе. Он выглядит как всегда, когда я его вижу: властный, самоуверенный, с холодным огнём в глазах.

Но я замечаю, как дёргается его челюсть, когда он меня видит. Как ходят желваки на его скулах. Он в бешенстве. И это доставляет мне почти болезненное удовольствие.

— Ирина Александровна, — он подходит ко мне, и его голос звучит ровно, но я слышу напряжение. — Зачем так рано? Я думал, вы приедете к десяти.

— Работы много, Сергей Юрьевич, — отвечаю я, не глядя на него. Перелистываю блокнот, делаю новую пометку. — Мы должны успеть в два заведения.

— Вы могли бы остаться у себя в кабинете и дождаться результатов проверки там, — он делает шаг ближе. — Или вы не доверяете своим подчинённым?

В его голосе такая приторная сладость, что хочется тут же вылить на него графин с водой. Чтобы смыть эту саркастическую улыбку с его лица.

— Подчинённым я доверю, — я поднимаю голову, смотрю ему прямо в глаза. — Я не доверяю проверяемым, Сергей Юрьевич. Но если вы всё делаете правильно, волноваться не о чем. Не напрягайтесь так.

Он молчит, сверлит меня взглядом, и я чувствую, как воздух между нами накаляется. Забродин, заметив опасность, подходит ближе, встаёт между нами, как арбитр на боксёрском ринге.

— Ирина Александровна, — говорит он тихим, мягким голосом, — может быть, кофе? Мы можем пройти в отдельный кабинет, спокойно всё обсудить. Без лишнего шума.

— Кофе? — я усмехаюсь. — Да ещё и в отдельном кабинете? Алексей Владимирович, вы, случаем, не взятку мне хотите предложить? Без свидетелей.

Сергей взрывается. Я вижу, как его лицо заливается краской, а кулаки сжимаются так, что костяшки белеют.

— Какая, к чёрту, взятка? — шипит он. — Я просто хочу поговорить как нормальный человек.

— А я не хочу, — отрезаю я. — Я хочу сделать свою работу. И уйти.

— Вы невыносимы, — цедит он. — Вы это знаете?

— Знаю, — улыбаюсь я. — Мне часто говорят.

Забродин хватает Сергея за рукав и что-то шепчет на ухо. Тот дышит тяжело, как загнанный зверь, но я вижу, как он берёт себя в руки. Не хочет показывать слабость при подчинённых. Хорошо, пусть мучается.

— Продолжаем, — говорю я своим.

Проверка заканчивается через два часа. Мы обошли всё — от кухни до туалетов, от склада до кабинета управляющего. Грубых нарушений нет: ни гнили в холодильниках, ни крыс в подвалах, ни поваров с признаками инфекции. Только мелочи, те самые мелочи, которые позволяют мне чувствовать себя победительницей.

Я сижу за столом и проверяю акт, составленный Андреем: нарушения температурного режима в одном из холодильников, отсутствие маркировки на нескольких контейнерах с заготовками, недостаточная освещённость в подсобном помещении, неудовлетворительное санитарное состояние вентиляционной решётки на кухне (Светлана Петровна нашла пыль, как же я была рада).

— Подписывайте, Сергей Юрьевич, — я протягиваю ручку Сергею, который стоит рядом со столом.

Он подходит ближе, берёт ручку и медленно наклоняется надо мной.

Он так близко, что я чувствую его дыхание. Чувствую тепло его тела. Чувствую знакомый запах, который не перебить никаким парфюмом и тридцатью годами жизни.

Я чувствую, как жар обволакивает моё тело. Становится трудно дышать, воздуха не хватает.

Я не должна этого чувствовать. Я должна ненавидеть его, презирать, наслаждаться его унижением. Но вместо этого моё тело откликается на его близость так, будто внутри меня всё ещё живёт та девятнадцатилетняя дурочка, которая была готова отдать ему всю жизнь.

Его рука, придерживающая лист с актом, — широкая ладонь, крупные пальцы. Я помню, как эти пальцы гладили мои волосы, как сжимали мою ладонь.

Вот чёрт! Что это со мной?

Он ставит подпись, но выпрямляться не спешит. Делает вид, что читает акт.

— Что-то не так? — спрашиваю я.

Он поворачивает голову, и наши лица оказываются в десяти сантиметрах друг от друга.

— Всё в порядке, — отвечает он и его взгляд отрывается от моих глаз, медленно скользит по лицу и останавливается на губах.

Я резко выдыхаю и поднимаюсь, отодвигая назад стул.

— Всё в порядке, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Проверка закончена. Результаты лабораторных исследований мы сообщим дополнительно. Если будут вопросы — позвоните.

— Ирина, — он окликает меня, когда я уже у двери.

Я оборачиваюсь. На секунду мне кажется, что он хочет что-то сказать. Что-то важное, может то, что я ждала тридцать лет. Извиниться, объясниться, попросить прощения.

— Вы нашли то, что искали? — спрашивает он тихо.

— Да, — отвечаю я. — Вполне.

Я выхожу из ресторана, сажусь в машину и дышу, пытаясь выровнять дыхание.

Сердце до сих пор колотится, ладони дрожат. Я проклинаю себя за эту слабость, за эту предательскую реакцию тела, за то, что через тридцать лет он всё ещё способен заставить меня чувствовать.

Андрей и Светлана Николаевна едут во второй машине. Я рада, что они не видят меня сейчас. Не видят, как я борюсь с собой, чтобы не разреветься.

Я должна ненавидеть его.

Я должна ненавидеть его.

Я должна…

Я завожу двигатель и выезжаю со стоянки.

В зеркале заднего вида «Элизиум» становится всё меньше, а потом исчезает за поворотом. Но его взгляд, его запах, его близость — всё это остаётся со мной.

И я не знаю, как с этим справиться.

Утро. Сижу в кабинете и просматриваю отчёты за прошлую неделю. Звонят из управления.

— Ирина Александровна, — голос секретаря сухой и официальный, — вас ждут сегодня в одиннадцать. По вопросу поступившей на вас жалобы.

— Какой жалобы? — спрашиваю я, чувствуя недоброе.

— Ознакомитесь на месте.

Она кладёт трубку. Я смотрю на стол, на стопку документов на нём, которые нужно подписать. Всё это кажется таким неважным по сравнению с тем, что я сейчас услышала. Жалоба. На меня. За всю мою карьеру не было ни одной. И вот, пожалуйста.

Через час еду в управление. В дороге прокручиваю в голове, кто мог написать. Владелец детского сада, которому отказала в подкупе? Кто-то несогласный с актом последней проверки молокозавода? Или… Сергей?

Мысль зудит в голове. Неужели он решил воевать до конца? В ответ на мою проверку он теперь хочет испортить мне репутацию?

Кабинет начальника находится в старом здании в центре города. Я захожу, здороваюсь, сажусь на стул напротив. Он — мужчина лет шестидесяти, с усталыми глазами и привычкой почёсывать переносицу, когда говорит неприятные вещи. Сейчас он именно такой.

— Ирина Александровна, — начинает он, — на вас поступила жалоба. От Кузнецова Сергея Юрьевича, владельца сети ресторанов «Элизиум». Он обвиняет вас в предвзятости, злоупотреблении полномочиями и некорректном поведении при проведении проверки.

Я сжимаю подлокотники кресла. Ну конечно. Кто же ещё.

— Жалоба необоснованна, — пытаюсь я говорить спокойно, хотя хочется прямо сейчас рвануть через весь город в офис этого «Элизиума» и посмотреть в глаза Кузнецову. Нет, посмотреть будет недостаточно. — Проверка проводилась в соответствии с регламентом, никаких нарушений с моей стороны не было.

— Я не сомневаюсь в вашем профессионализме, — начальник вздыхает. — Но жалобу нужно рассмотреть. Её зарегистрировали, будут разбираться. Если факты не подтвердятся, её отклонят. Но пока, Ирина Александровна, я вынужден сделать вам замечание. Постарайтесь впредь быть аккуратнее. Особенно с крупными предпринимателями. У них длинные руки.

— Я не выбираю, кого проверять, — отвечаю я, стараясь не показывать клокочущую в груди ярость. — Мне приходит жалоба — я отрабатываю.

— Жалоба была анонимной, — напоминает он. — Вы могли бы делегировать её кому-то из подчинённых.

— Я посчитала нужным присутствовать лично.

Он смотрит на меня внимательно, потом кивает.

— Хорошо. Можете идти. Я дам знать, когда будет решение.

Я выхожу из кабинета, спускаюсь по лестнице, сажусь в машину. Смотрю на руль, на приборную панель, на капли дождя, которые начинают стекать по лобовому стеклу. Октябрь на юге переменчив — утром солнце, днём дождь, к вечеру снова прояснится. Как и моё настроение.

Кузнецов. Мало ему того, что он испортил мне жизнь тридцать лет назад, теперь ещё и с карьерой моей хочет поиграть.

Я завожу двигатель и еду не в СЭС, а совсем в другую сторону. Я знаю, где находится головной офис «Элизиума». Это новое здание на центральной улице, стёкла во всю стену, дорогой ремонт. Я проезжала мимо пару раз.

Паркуюсь у входа, выхожу из машины. Дождь моросит, капли попадают на лицо, на пиджак, но мне всё равно. Я захожу в холл, подхожу к охране.

— Мне нужен Сергей Кузнецов, — говорю я. — Ирина Ленская, начальник санэпидемстанции.

Охранник окидывает меня взглядом, просит документы.

Я показываю своё удостоверение.

Охранник нажимает кнопку внутренней связи, тихо говорит с кем-то, потом кивает.

— Десятый этаж. Вас встретят.

Я захожу в лифт, нажимаю кнопку. Двери закрываются, и я остаюсь одна в зеркальной кабине. Смотрю на своё отражение — раскрасневшееся лицо, растрёпанные короткие волосы, безупречный костюм. Глаза горят таким огнём, что я сама себя боюсь.

Лифт останавливается, двери открываются. Я захожу в приёмную. Секретарша — молодая девушка в строгом платье — смотрит на меня вопросительно.

— Мне нужен Кузнецов, — говорю я, не здороваясь.

— Но у вас запланирована встреча? — она лепечет, по моему виду понимая, что я не из тех, кого можно остановить.

— Нет. Но это срочно.

Я подхожу к одной из дверей с табличкой «Генеральный директор». Секретарша вскакивает из-за стола в попытке меня остановить. Но я уже толкаю дверь и вхожу.

В кабинете трое мужчин. Сергей сидит за столом, перед ним на креслах — двое солидных людей в дорогих костюмах. Они все оборачиваются.

— Ирина? — Сергей поднимается, и я вижу на его лице удивление.

— Жалобу на меня написал? — спрашиваю я вместо приветствия. — Да? Решил воевать до конца?

— Извините, у нас небольшая производственная ситуация. Давайте перенесём разговор, — Сергей обращается к посетителям спокойным голосом, но я вижу, как он напрягся.

Мужчины поднимаются, пятятся к выходу, косясь на меня. Я стою с гордо поднятой головой и смотрю на Сергея. Он встаёт из-за стола.

— Ты что, совсем охренел? — мой голос срывается, потому что накопившееся за эти дни напряжение вырывается наружу. — Подать на меня жалобу? Обвинить в предвзятости? В злоупотреблении полномочиями?

— Ирина, — он делает шаг ко мне, но я отступаю назад.

— Не подходи! Я не закончила. Вы что там, в своём ресторанном бизнесе, совсем берега потеряли? Думаете, если у вас деньги, то всё можно? На начальника СЭС жалобу накатать, потому что она посмела проверить его заведение?

— Ирина, давай спокойно…

— Нет, не давай! — я чувствую, как голос срывается на крик, но остановиться не могу. — Ты знаешь, что мне теперь будет? Выговор. Лишение премии. Ладно, к чёрту премию. Но я репутацию двадцать лет завоёвывала. Двадцать лет, понял? И за это время на меня ни один не накатал жалобу. А ты пришёл и в один момент всё решил разрушить?

— Я не собирался разрушать…

— А что ты собирался? — я приближаюсь к столу, нависаю над ним. — Напугать меня? Поставить на место? Чтобы я знала, кто здесь хозяин?

Сергей молчит. Стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на меня. Не отводит взгляда. И это бесит меня ещё больше.

— Ты всегда таким был, — продолжаю я, чувствуя, как внутри поднимается старая, тридцатилетняя боль. — Самовлюблённым, напыщенным индюком, который не умеет разговаривать по-человечески. Не умеет объясняться, спрашивать, просить прощения.

Дверь открывается, и в кабинет заходит Забродин.

— Вы что тут устроили? Ирина Александровна, вас на всём этаже слышно.

— А вы тоже молодец! — набрасываюсь я на него, потому что энергия требует выхода. — Вы пришли в «Дворянскую усадьбу», подсели к нам, как будто решили познакомиься. Вы всё это устроили, да? Это вы организовали нашу встречу?

Забродин открывает рот, закрывает. Смотрит на Сергея.

Сергей продолжает смотреть мне в глаза, и я вижу, как уголок его рта дёргается. Он ещё и усмехается?

— Какого чёрта вы тут вытворяете? — продолжаю орать я. — Да мне плевать, где меня слышно. Мне не плевать на то, что какой-то… какой-то приезжий строит из себя крутого бизнесмена, способного нанести урон моей репутации.

Забродин что-то пытается сказать, но Сергей тихо его обрывает:

— Не трогай её, пусть выпрыснет весь свой змеиный яд на меня.

— Что? Яд? Да кто ты такой, чтобы я вообще тратила на тебя своё время? Не было тебя тридцать лет, и всё тут прекрасно жили. Ты вообще зачем сюда приехал? Чего тебе не жилось в своём городе, а? Или ты и там всем кровь попортил?

Краем глаза замечаю, что Забродин медленно отходит к двери.

— А тебя чтоб я не видела рядом с моей подругой. И ко мне близко не подходи, — успеваю я крикнуть к нему перед тем, как он скрывается за дверью.

Я замолкаю, потому что слова кончились. Дыхание срывается, сердце готово выпрыгнуть наружу.

— Кофе? — говорит Сергей.

Я набираю воздух в лёгкие, чтобы продолжить, но вместо этого выдаю:

— С коньяком!

Он молча кивает, нажимает кнопку селекторной связи:

— Два кофе. Быстро.

Подходит к бару, стоящему в углу кабинета, и достаёт коньяк.

Я сажусь на кресло, где недавно сидел один из его посетителей, и чувствую, как на меня наваливается усталость. Какая-то бесконечная, и изнуряющая.

Девушка приносит два кофе, искоса и со страхом поглядывая на меня, и быстро выходит.

Сорвалась, да. Опозорилась. Да какое мне дело, что подумают обо мне его сотрудники?

Сергей наливает в рюмку коньяк и ставит передо мной.

— Добавляй сама, — говорит он.

Я наливаю коньяк в кофе, делаю глоток. Горько. И горячо. Но меня это согревает.

Мы пьём молча. Я поднимаю на него глаза и встречаюсь с пристальным взглядом. Он смотрит на меня внимательно, как будто изучает моё изменившееся лицо. Мне хочется отвести глаза, но я не могу. Его взгляд притягивает меня, как тогда, в институте, когда мы только начинали встречаться.

Тридцать лет прошло, а он всё так же смотрит. И моё тело предательски откликается дрожью. Ничто не забыто. Ничто не прошло.

— Ирина, — говорит он тихо. — Я не хотел тебя обидеть. Жалоба — это была глупость. Я погорячился. Я отзову её.

— Погорячился, — передразниваю я. — Ты всегда горячишься. А потом остываешь, когда уже поздно. Когда уже ничего не исправить.

— Ты изменилась, — говорит он тихо. — Стала ещё более упрямая.

— Что? — я выныриваю из наваждения.

— Характер у тебя, — он усмехается. — Огонь. Раньше ты была более покладистой. С тобой можно было часами разговаривать, и ты слушала. А сейчас слышишь только себя. Фурия!

Я чувствую, как в груди поднимается волна гнева. Неужели он сейчас начнёт обсуждать мой характер и читать нравоучения?

— Ах, фурия? Не смей критиковать мой характер, — я резко встаю, и чашка с кофе опрокидывается, растекаясь по столу и попадая на документы. — Лучше обрати внимание на свой. И подкорректируй хоть немножко чувство собственной важности. А то зашкаливает.

— Ирина…

Я вылетаю из кабинета, хлопнув дверью.

В приёмной Забродин сидит с видом охранника, понимая, что лезть ко мне сейчас себе дороже.

— Ирина Александровна, — зовёт он, но я не оборачиваюсь.

В лифте я смотрю на своё отражение. Глаза горят, на щеках румянец, дыхание не восстанавливается. Я выгляжу как безумная. Но чувствую себя живой. Впервые за много лет.

Тот же день

Только середина дня, а я уже устал как собака. С утра были переговоры с поставщиками, теперь совещание с управляющими.

Я даю последние указания, когда дверь распахивается.

Ирина Ленская стоит на пороге моего кабинета, похожая на ураган. Волосы взлохмачены, в глазах сверкают молнии. Я прям чувствую этот огонь на расстоянии.

— Жалобу на меня написал? — Влетает она в кабинет, не здороваясь. — Да? Решил воевать до конца?

В её голосе столько ярости, столько праведного гнева, что я на секунду забываю, что тоже должен злиться. Вместо этого я смотрю на неё и думаю: боже, как она красива.

Тридцать лет прошло, а она всё так же прекрасна. Даже лучше, чем тогда. Тогда она была девчонкой — с ещё девичьей, несформировавшейся красотой, наивной, доверчивой, не умеющей за себя постоять. Сейчас — опытная женщина с бойцовским характером, которая точно не даст себя в обиду.

Я быстро выпроваживаю опешивших посетителей и остаюсь один на один с этим тайфуном.

— Ты что, совсем охренел? — начинает она свою тираду.

Я встаю и делаю шаг к ней, пытаясь перевести разговор хотя бы на тон ниже.

Но нет. Она меня не слышит или не хочет слушать. Орёт, выплескивая весь накопившийся гнев.

Я слушаю её, не перебивая, потому что понимаю: она имеет право злиться. Жалоба — это было глупо. Я пожалел об этом, как только отправил её.

— Ты всегда таким был, — кипит она. — Самовлюблённым, напыщенным индюком, который не умеет разговаривать по-человечески. Не умеет объясняться, спрашивать, просить прощения.

Я смотрю на неё и чувствую, что она меня… заводит. Этот огонь в глазах, эта ярость, это умение бить словами — всё это будит во мне что-то давно забытое.

В кабинет вбегает Забродин, переводит взгляд с меня на Ирину. Он явно боится, что мы сейчас устроим здесь локальный апокалипсис.

Рискует, успеваю подумать я до того, как она обращает на него своё внимание.

Мне становится смешно. Ирина готова убить всех, кто попадётся под руку. Она похожа на кошку, которую загнали в угол — ощетинившуюся и шипящую.

— Не трогай её, — говорю я тихо Алексею. — Пусть выпрыснет весь свой змеиный яд на меня.

Она слышит. Поворачивается ко мне, уничтожая взглядом. Но я вижу в глазах кроме гнева боль. Застарелая боль, которую она не может отпустить.

Забродин предпочитает ретироваться. Правильное решение.

А я стою, скрестив руки, и наблюдаю за тем, как ураган начинает сдавать позиции и отступать.

Она прекрасна в своей ярости. Настолько, что мне сейчас же хочется схватить её, сопротивляющуюся, в охапку, прижать к стене и…

Она замолкает, только дышит тяжело. Грудь вздымается, щёки горят, глаза блестят. Шикарная женщина!

— Кофе? — спрашиваю я.

Она смотрит на меня с недоумением. Я жду, что она откажется, развернётся, хлопнув дверью. Но она кивает.

— С коньяком.

Я не улыбаюсь, хотя внутри всё ликует. Она осталась.

Заказываю два кофе, ставлю перед ней рюмку коньяка из бара.

Секретарша приносит кофе, опасливо поглядывая на нас. Ох, какой чудесный повод мы дали подчинённым для сплетен. Наплевать!

Она выливает в чашку с кофе всю рюмку коньяка и делает глоток. Я сажусь напротив и смотрю на неё. Вижу, как она устала. Круги под глазами, напряжённые плечи, слегка дрожащие руки.

Мы пьём молча. Я не могу оторвать от неё взгляд. Она это замечает и смущается — я вижу, как на её щеках появляется лёгкий румянец. Отводит глаза, потом снова смотрит на меня.

Я говорю, что не хотел обижать её, что погорячился и заберу жалобу.

Она упрекает меня в том, что я никогда не могу контролировать свой гнев. Смешно, ей богу! Как будто она может.

— Ты изменилась, — говорю я, глядя на неё. — Стала ещё более упрямая. Характер у тебя — огонь. Слышишь только себя. Фурия!

Последнее слово слетает с языка случайно. У меня не было намерения её обидеть, всё только начало успокаиваться. Чёрт дёрнул!

— Ах, фурия? — вскакивает она с кресла, задевая чашку с кофе, которая опрокидывается на разложенные на столе документы.

В адрес моего характера летят упрёки, и я даже соглашаюсь с некоторыми её характеристиками. Но вижу, что она уже устала.

Она разворачивается и вылетает из кабинета, с грохотом хлопнув дверью.

Я смотрю на разлитый кофе, который растекается по столу и капает на пол, и чувствую, как улыбка расползается на моём лице.

Нет. Она не изменилась. Такая же гордая, неприступная, непокорная.

Жить стало интересней.

Я усмехаюсь, встаю, вытираю бумаги, которые не жалко, звоню секретарше, чтобы принесла тряпку.

Дверь открывается и заходит Забродин.

— Ты чего творишь? — он смотрит на меня, на залитый стол. — Что это было?

— Буря, — отвечаю я, не вдаваясь в подробности. — Буря в стакане с кофе.

— Я про жалобу, — он садится на кресло, которое только что занимала Ирина. — Успел услышать, что ты жалобу на неё написал. Зачем?

— Погорячился, — пожимаю я плечами.

— Погорячился, — Забродин вздыхает. — Она из-за этого приехала? Скандалить?

— Да.

— И что ты ей сказал?

— Сказал, что не хотел её обидеть. Что отзову жалобу.

Забродин смотрит на меня с интересом.

— И что теперь будет?

— Не знаю, — я развожу руками.

— Сергей, — Алексей наклоняется ко мне, — что вообще между вами происходит? Вы ненавидите друг друга, вы воюете, вы портите жизнь своим детям. Зачем?

— Не знаю, — повторяю я, и это честно. Я действительно не знаю, зачем мы всё это делаем.

— Ты её до сих пор любишь? — спрашивает он прямо.

Я молчу. Потому что не знаю точного ответа.

— Ты поэтому на неё жалобу написал? — продолжает Забродин. — Потому что боишься своих чувств?

— Не лезь в мою душу, — говорю я.

— А кто влезет? — он поднимается. — Думай, Сергей. Время идёт.

Он уходит, оставляя меня одного в кабинете. Я смотрю на кофейные пятна на столе, на пустую чашку, из которой она пила, и чувствую, как внутри что-то глубоко спрятанное пытается вырваться наружу.

И я не знаю, хочу я этого или боюсь.

Тупо смотрю на экран монитора, где зависла таблица с маршрутами, и не могу сосредоточиться. Мысли крутятся вокруг родителей, которые снова поссорились. Они ненавидят друг друга, а мы с Лизкой стали заложниками этой ненависти.

Встреча в «Элизиуме», которая должна была привести нас к свадьбе, неожиданно для нас привела к их войне. Оба после этой встречи предъявили нам ультиматумы — не встречаться, забыть о свадьбе. Какая нелепость! Можно подумать, чувства включаются и выключаются нажатием кнопки. Впрочем, может тогда, тридцать лет назад, у них так и было. Но у нас с Лизой всё по-другому.

Потом по нашей инициативе в попытке их примирения, они встретились в «Дворянской усадьбе». Снова скандал на ровном месте.

Теперь эта неизвестно откуда взявшаяся проверка. Точно месть Лизкиной мамы. И мой отец туда же — взял и накатал жалобу.

Как дети в песочнице: ты у меня совочек отобрал, а я тебя по голове ведёрком стукну. Было бы смешно, если бы не было так больно. Потому что после всего этого оба рвали и метали, отыгрываясь на наших с Лизой отношениях: никаких встреч и всё тут.

Но мы — не они. И Лиза — не её мать. Она другая. Добрая, мягкая, понимающая. И я никому не позволю оскорблять её.

Как будто в ответ на мои мысли приходит сообщение от Лизы: «Надо поговорить. Буду жать тебя на том же месте в шесть вечера»

Я отвечаю: «Что случилось?». Хотя уже знаю, о чём пойдёт речь.

Лиза: «Просто поговорим».

Весь день я работаю как автомат. Звоню клиентам, проверяю маршруты. Всё делаю механически, потому что если остановлюсь, начну думать не о том. А о родителях думать не хочется.

К пяти часам я заканчиваю с делами и еду к озеру. Паркуюсь у набережной и иду к нашей скамейке. Она уже ждёт меня — в лёгкой курточке, с рюкзаком за плечами, светлые волосы развеваются на ветру.

— Лизка, привет! — я сажусь рядом и целую её в губы.

Она не отвечает на поцелуй. Обнимаю, прижимая к себе покрепче.

— Лиз, я знаю, что мой отец накатал жалобу на твою маму. Ты об этом хотела поговорить?

Она поднимает на меня глаза, в которых блестят слёзы. Я за каждую такую слезинку готов убить любого. Но родители…

— Пойдём в машину? Становится прохладно, а ты легко одета, — говорю я.

Она молча встаёт и идёт. Я иду рядом, держа её за холодную руку. Ну почему вместо того, чтобы сейчас готовиться к свадьбе, мы должны разруливать отношения наших предков, попутно разрушая свои?

Доходим до машины, я открываю дверь пассажирского сиденья, и она садится.

Я сажусь на своё место и поворачиваюсь к Лизе.

— Лиз, я знаю про жалобу, — начинаю я.

Лиза смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Зачем он это сделал?

— Отец был в бешенстве после проверки, — я стараюсь говорить спокойно. Он сказал, что она сделала это назло ему.

— Но мама не стала бы… — Лиза запинается, подбирает слова. — Она профессионал. Если была жалоба, она должна была проверить.

— Какая жалоба? — я усмехаюсь. — Анонимка, которую она сама, наверное, и организовала.

Лиза сжимает губы. Она готова спорить, готова защищать свою мать, даже если та неправа.

— Ты не знаешь наверняка, что это она организовала, — говорит она твёрдо. — И я не знаю. Но мама не стала бы рисковать своей репутацией ради мести. Она слишком дорожит работой.

— А я думаю, что стала бы, — сдерживаться становится трудней, потому что я устал от этих игр. — Твоя мать ненавидит моего отца. Она ненавидит его тридцать лет. И она готова на всё, чтобы сделать ему больно. Даже если для этого придётся использовать свою должность.

— Это не так, — Лиза повышает голос. — Ты её не знаешь. А если она и сделала так, значит, твой отец её вывел из себя. Я бы, может быть, тоже мстила тебе всю жизнь, если бы ты мне изменил.

— Да с чего ты взяла, что мой отец ей изменил? — я тоже повышаю голос. — Ты знаешь, почему он поцеловал ту девушку? Почему он уехал, не попрощавшись? Нет. Ты не знаешь.

— Ты тоже не знаешь! А я знаю, что он сделал больно моей матери, — она сжимает кулаки. — И что теперь он продолжает это делать.

— А она? — я чувствую, как злость закипает во мне. — Она приходит в его рестораны с проверкой, придирается к мелочам, унижает его перед сотрудниками. Это, по-твоему, нормально?

— Она выполняет свою работу! — Лиза почти кричит.

— Она мстит! — кричу я в ответ.

— Но жалоба — это другой уровень, — голос Лизы дрожит. — Проверка — это работа. Даже если мама сделала её назло — это всё ещё в рамках закона. А жалоба — это личное. Это попытка ударить по человеку через его карьеру.

— А проверка — не личное? Твоя мать не умеет разговаривать. Она умеет только кричать и обвинять. Мой отец сказал, что она ворвалась к нему в кабинет, наорала на него, на Алексея Владимировича, опрокинула кофе на документы и вылетела, хлопнув дверью.

— Нормальная реакция, когда на тебя необоснованно подают жалобу.

— Он не должен был её подавать, я согласен. Но и она не должна была кричать и устраивать скандал на людях.

— Ты защищаешь его, — говорит Лиза срывающимся голосом. — Ты всегда его защищаешь.

Наступает тишина. Я вижу, как на её ресницах дрожат слёзы. Мне становится стыдно за то, что я накричал на неё.

— Лиза, — пытаюсь я успокоиться. — Давай больше не будем об этом говорить. Иначе…

— Иначе что? — всхлипывает Лиза.

— Всё, Лиза, всё. Закончили. Давай я отвезу тебя домой. Потом поговорим.

— Не надо меня никуда отвозить! Сама дойду!

Она открывает дверь машины, выскакивает и почти бегом удаляется в сторону дома.

Чёрт!

Я бью по рулю.

Чёрт бы побрал вас с вашим прошлым, которое рушит моё будущее.

Я сижу в кабинете, пытаясь вникнуть в текущие отчёты, но понять, что там написано, не получается. Заходит секретарь, приносит акты и мои же приказы, я машинально подписываю, не вникая.

Так нельзя, Ирина. Надо взять себя в руки. Но напряжение от скандала, который я сама же и устроила вчера, не отпускает.

Я ворвалась к нему в офис, наорала на него, опрокинула кофе. О чём я вообще думала? Что это за поведение для женщины моего возраста и моего статуса? Начальник санэпидемстанции, мать взрослой дочери, а вела себя как истеричная девчонка.

Но в тот момент мне казалось, что я права. Жалоба, которую он подал, была ударом ниже пояса. Он хотел испортить мою репутацию, и я защищалась. Вполне нормальная реакция обиженной женщины. Или мне только казалось, что защищалась?

Вспоминаю его взгляд, когда он молча наблюдал за мной, скрестив руки на груди, давая мне выпустить пар. Лицо заливает краской стыда от мысли, как я выглядела в этот момент.

«Фурия». Ну да. Вероятно, я и была на неё похожа.

Вот ведь до чего довёл: я, которая всегда контролирую каждый свой шаг, никогда не повышаю голос ни на подчинённых, ни на дочь, опустилась до базарного ора, который слышал весь этаж.

Я закрываю лицо руками. Стыдно. Реально стыдно сейчас.

Секретарь стучит и заходит в кабинет.

— Ирина Александровна, звонили из управления, сказали, что жалоба с претензиями по поводу вашей работы отозвана.

Ох, слава богу!

— Спасибо, Олечка, — говорю я с облегчением.

Совесть замучила, Кузнецов? Не зря, значит, я тебе вчера мозг выносила.

В груди разливается что-то похожее на торжество. Не с той тягаться собрался.

Телефон молчит уже сутки. После вчерашней ссоры с Лизой мы не разговаривали. Она не звонит, я тоже.

Я вспылил, наговорил лишнего, защищая отца. Теперь, остыв, понимаю, что был неправ. Надо было вовремя остановиться и подумать о наших отношениях, а не о войне родителей. Моя Лизка такая ранимая и нежная. Её надо защищать, а не нападать. Она наверняка не спала всю ночь, плакала.

Ком подкатывает к горлу. Сегодня попрошу прощения. Я — не мой отец и не позволю своей гордости разрушить наши отношения.

Звонит телефон. Я хватаю его, надеясь, что это Лиза. Но на экране Алексей Владимирович.

— Максим, ты не занят? — спрашивает он бодро.

Он всегда такой. Интересно, он вообще умеет переживать?

— Нет, — отвечаю я. — Сижу, думаю.

— О чём?

— О том, как помириться с Лизой.

Алексей Владимирович смеётся одобрительно.

— Молодец. А я как раз хотел предложить вам помощь.

— Какую?

— Давай встретимся. Поговорим. У меня есть кое-какие идеи.

Через час мы сидим в небольшом кафе недалеко от моего дома. В зале тепло и уютно.

— Рассказывай, — говорит он, откидываясь на спинку стула. — Что у вас случилось?

Я рассказываю. Про ссору, про то, что Лиза против своей матери не пойдёт — она слишком привязана к Ирине Александровне, чтобы идти наперекор. Рассказываю, как я вспылил, как наговорил лишнего, как теперь не знаю, как исправить.

— Макс, а ты Лизу любишь? — спрашивает он, когда я заканчиваю.

— Конечно, люблю, — отвечаю, не задумываясь. — Больше всего на свете.

— И не намерен её терять?

— Нет, — я сжимаю кружку с кофе. — Не намерен.

— Тогда слушай, — Алексей Владимирович наклоняется ко мне. — Я тут понаблюдал за твоим отцом и Ириной Александровной, и у меня сложилось впечатление, что они до сих пор друг в друга влюблены.

Я недоверчиво смотрю на него.

— Влюблены? Они же ненавидят друг друга.

— А иногда это одно и то же, — он усмехается. — Особенно если не выяснили отношения вовремя. Твой отец на неё смотрит так, как будто она его недостижимая мечта. А она на него — с такой болью, какая бывает только от любви. Хотя она пытается это скрыть. Но со стороны это видно.

— Раз влюблены, зачем тогда строят друг другу козни? — искренне не понимаю я. — Эти подколы, проверки, жалобы, скандалы.

— Гордость, — Алексей Владимирович разводит руками. — Обыкновенная человеческая гордость. Никто не хочет признать, что был неправ. Никто не хочет сделать первый шаг. Они оба ждут, что другой извинится. Поэтому надо их подтолкнуть.

— Как?

— Есть идея. Но для этого нам понадобится помощь твоей Лизы и подруги её мамы — Татьяны Петровны.

— А вы уверены, что на этот раз всё получится. Ваша прошлая идея имела противоположный ожидаемому эффект.

— Ну, кто не рискует, тот, как известно, не пьёт шампанского, — невозмутимо отвечает Алексей Владимирович. — Выбирай: либо сидеть, сложа руки, и ждать, когда вы окончательно расстанетесь со своей девушкой из-за родителей, либо пытаться урегулировать ситуацию, помирив их.

— Конечно, я выбираю второе, — говорю решительно.

Я слушаю его план, и он мне кажется вполне разумным. Концерт. Билеты на места рядом. Они приходят в разное время, чтобы не сбежали. В антракте — кофе. Татьяна Петровна и Алексей Владимирович оставляют их вдвоём. И им придётся поговорить.

— А если они не захотят говорить? — спрашиваю я.

— Захотят, — уверенно отвечает он. — Они слишком много лет молчали. Им просто нужен повод. И хорошая компания, — он подмигивает.

Я улыбаюсь. Внутри появляется надежда.

— А где взять концерт? — спрашиваю я.

— О, это моя забота, — Алексей Владимирович достаёт телефон. — Мы за столом в «Дворянской усадьбе» разговорились, Татьяна Петровна сказала, что работает в ЦКЗ, организует гастроли. Мне нужен её телефончик, пусть Лиза тебе даст. Я с ней свяжусь. На днях будет шоу девяностых — музыкальные группы их молодости, ностальгия. Если она занимается организацией этого концерта, то наверняка сможет помочь с билетами. Заодно пусть с Лизой уговорят Ирину. А Сергеем я займусь сам. Думаю, смогу его вытащить в свет.

— Вы уже всё продумали, — говорю я с усмешкой.

План мне кажется не очень реальным — после всего, что Забродин с Татьяной Петровной уже устроили нашим родителям, они могут не купиться на их предложение. Но других вариантов всё равно нет. Можно попробовать и этот.

— А то, — он усмехается. — Не первый год интриги кручу.

Мы пожимаем друг другу руки и расходимся.

Я возвращаюсь домой и звоню Лизе. Она отвечает после первого гудка — ждала.

— Макс, — её голос звучит звонко и радостно, словно мы вчера расстались без ссоры.

— Прости меня, — говорю я без предисловий. — Я был дураком.

Она молчит секунду, потом выдыхает.

— И ты меня прости. Я тоже наговорила лишнего.

— Давай встретимся?

— Давай.

Через полчаса мы сидим в моей машине, припаркованной у её дома. Лиза с загадочной улыбкой и светящимися глазами.

— Моя мама разрешила нам встречаться, — говорит она, сияя. — Только со свадьбой сказала пока повременить.

— Правда? — я боюсь поверить. — Как тебе удалось её уговорить?

— Я не уговаривала. Я просто ревела после того, как мы вчера поссорились. Кажется, она поняла, что мы страдаем из-за их войны, — Лиза пожимает плечами. — Или просто устала воевать.

— Это хорошая новость, — я беру её за руку. — Но это только половина дела.

— А вторая половина?

— Надо их помирить. Чтобы в дальнейшем больше не возникло проблем из-за того, что кто-то передумает под плохое настроение и сорвёт нам свадьбу.

Я рассказываю ей про план Алексея Владимировича.

— Нужен телефон Татьяны Петровны, — говорю я.

— Конечно, — она достаёт свой телефон. — Перекину тебе, ты потом своему Забродину дашь. Хорошо хоть они нам помогают. Честно говоря, я даже не знаю, как бы мы сами с тобой выкручивались из этой ситуации.

— Лиз, я бы обязательно что-нибудь придумал.

Мы сидим в тишине. За окном машины темнеет, зажигаются фонари, и в их свете я вижу, как блестят её глаза. Я так люблю её. И ради неё готов на всё.

— Макс, — говорит она тихо.

— Мм?

— А если у них не получится? Если они опять поссорятся?

— Получится, — отвечаю я. — Должно получиться. А если не получится и в этот раз, придумаем ещё что-нибудь. Мы будем бороться за то, чтобы быть вместе. Правда?

Она кивает, прижимается ко мне, и я крепко её обнимаю.

Мы справимся.

Потому что любовь сильнее ненависти. Даже если эта ненависть длится тридцать лет.

Дэн тычется мокрым носом мне в лицо. Я чувствую его тёплое дыхание вперемешку с запахом собачьего корма. Значит, он уже успел позавтракать, пока я спал. Умный пёс: видит, что хозяин не в духе, сам справляется, не пристаёт.

Скандал, который Ирина закатила мне на днях после моей жалобы, не выходит из головы. Она ворвалась в мой кабинет, как тайфун. Глаза горели таким огнём, что я чувствовал жар даже на расстоянии. Она кричала, обвиняла, и в этой ярости она была… прекрасна.

Это я должен на неё обижаться. И за проверку, которую она инициировала в моих ресторанах, и за этот скандал. Устроила мне там битву — сотрудники до сих пор перетирают за спиной этот спектакль. Мало того, что она тридцать лет назад разбила мне сердце, так ещё и сегодня не даёт мне покоя.

Но когда я вспоминаю, как она стояла перед моим столом, как её грудь вздымалась от гнева, как сверкали глаза, я понимаю, что до сих пор помню. И никогда никем не заменю.

За тридцать лет она изменилась. Из тихой, гордой девчонки с длинными волосами и застенчивой улыбкой превратилась в огонь. В сильную, независимую, красивую женщину, которая знает себе цену и умеет за себя постоять. Возможно, такой она была всегда, просто я не замечал. Или не хотел замечать.

Дэн ложится на кровать рядом, кладёт голову мне на грудь и тяжело вздыхает. Он чувствует моё настроение. Собаки вообще хорошо чувствуют хозяев — лучше, чем люди. Дэн знает, когда мне грустно, когда весело, когда злюсь. Сейчас он понимает, что я думаю о чём-то важном, и просто ждёт, прижавшись тёплым боком.

— Что мне с ней делать? — спрашиваю я вслух. — Скажи, Дэн, что мне с ней делать?

Дэн поднимает голову, смотрит на меня своими умными глазами и лижет в щёку. Его ответ мне непонятен, но я чувствую, что он на моей стороне. Как всегда.

Мы идём на прогулку в парк. Воскресное утро, октябрьское солнце светит ярко, но уже не греет. Листья на деревьях желтеют, покрывают дорожки мягким ковром. Дэн бегает впереди, обнюхивает кусты, радуется свободе. Я иду медленно и думаю.

Вспоминаю нашу встречу в ресторане две недели назад. Она смотрела на меня с такой ненавистью и болью. А я так опешил, что случайно задел бокал, и он разбился вдребезги. Её дочь — моя будущая невестка — была испугана, не понимая, что происходит, когда Ирина тащила её к выходу.

Потом была проверка в «Элизиуме». Ирина ходила по залам, делала пометки в блокноте, и я чувствовал её присутствие каждой клеткой тела. Она была так близко, что я мог дотронуться до неё. Но между нами стояла стена в тридцать лет. Железобетонная, непробиваемая.

А потом её визит ко мне в офис. Я до сих пор не понимаю, зачем она приехала. Хотела высказать мне всё, что накопилось? Или просто не могла молчать? Или надеялась на что-то? Женщины — сложные существа. Особенно такие, как Ирина.

Конечно, я отозвал жалобу. Я получил всё, что хотел — её ярость и уязвимость. И сравнял счёт в нашей необъявленной войне.

Могла бы, кстати, позвонить и поблагодарить меня за уступчивость. Но нет, затаилась где-то там, молчит. Наверное, очередной план по выведению меня из себя готовит.

Я сажусь на скамейку, Дэн подбегает, садится рядом. Он тяжело дышит после беготни — язык набок, бока ходуном. Я глажу его по чёрной гладкой шерсти, и он благодарно лижет мою руку.

Интересно, о чём она думала, когда пила со мной кофе? О том, что нас связывало когда-то? О том, что могло бы быть? Я смотрел на неё, и видел, как она смущается под моим взглядом. Опускает глаза, потом снова поднимает. Краска заливает щёки. Неужели она до сих пор что-то чувствует?

Или мне просто показалось?

Я прогоняю эту мысль. Не стоит ворошить прошлое и надеяться на что-то. Один раз я уже обжёгся. Второго шанса не будет.

Домой возвращаюсь через час. Дэн бежит впереди, таща поводок, я еле поспеваю за ним. Настроение странное — вроде бы спокойное, но внутри всё кипит. Как будто вулкан проснулся после долгой спячки и теперь ждёт только сигнала, чтобы взорваться.

Я сижу в кабинете за разбором бумаг, от которых уже рябит в глазах. Проверки, дезинсекции, отчеты, снова отчеты.

Эту субботу мы с Татьяной пропустили, и мне не хватает наших разговоров. Традиция встречаться раз в неделю и изливать друг другу душу возникла давно и соблюдается годами. Сначала это были посиделки на кухне, порой до утра, когда мы вспоминали молодость. Удивительно, но за столько лет мы еще не всё успели рассказать — темы всегда находятся.

Но последние две недели главной темой наших разговоров с ней стали мои отношения с Сергеем Кузнецовым. Татьяна с таким вниманием выслушивает мои претензии к нему, рассказы о ругани и переживания, как будто смотрит сериал.

Я улыбаюсь своим мыслям, вспоминая подругу.

Вдруг дверь открывается, и появляется она. Без звонка и предупреждения. Секретарь ее знает, поэтому пропускает без очереди. Да Татьяна и не из тех, кто будет ждать. Она садится на стул и внимательно смотрит на меня.

Точно что-то задумала.

— Ирка, ты чего такая замученная? — спрашивает она, подперев подбородок.

— Здравствуй, Таня, — смеюсь я. — Я тут вообще-то работаю.

— Работа, работа, — передразнивает она. — Вечно ты с ней. У тебя скоро крыша поедет.

— Спасибо, успокоила.

— Я серьёзно. — Татьяна наклоняется ко мне. — Тебе надо развеяться. Отвлечься. Выйти в люди, а не сидеть дома с кошкой.

— Багира не любит, когда ее называют просто кошкой, — замечаю я, чтобы перевести тему.

— Багира не обидится, переживёт, — отмахивается она. — Слушай, у меня есть два билета на концерт. В субботу. В ЦКЗ. Звёзды девяностых. Я как организатор взяла нам пригласительные. Пойдём?

— Я не люблю девяностые, — вру я.

— А я люблю, — она улыбается. — И тебе понравится. Живая музыка, ностальгия. Надо же тебе отвлечься от этих твоих… обстоятельств.

Она произносит это слово как ругательство. Я понимаю, что она имеет в виду Сергея.

— Не думаю, что это хорошая идея, — говорю я, хотя внутри уже чувствую, что соглашусь. — Суббота — единственный день, когда можно выспаться.

— Выспишься в воскресенье, — отрезает Татьяна. — Ирка, я тебя умоляю. Можем мы одну субботу в ресторане поменять на концерт? Тем более, мы еще не выбрали новое место для посиделок. В «Дворянскую усадьбу», думаю, ты уже не пойдешь?

При напоминании о ресторане, в котором мы очередной раз поскандалили с Сергеем, внутри все сжимается.

Татьяна умеет уговаривать. И потом, она права. Мне действительно нужно отвлечься. От мыслей о Сергее, о проверках, о жалобах, о Лизе, которая после моего разрешения на их отношения с Максимом ходит счастливая.

— Ладно, — сдаюсь я. — Ностальгия так ностальгия.

— Ура! — Татьяна хлопает в ладоши. — Ты не пожалеешь.

— Надеюсь, — вздыхаю я, но на душе становится чуть легче.

Она уходит довольная, а я остаюсь в кабинете. Смотрю в окно на осеннее солнце и листья, которые кружатся в воздухе. Концерт, может, и правда поможет.

Суббота наступает быстро. Полдня проходит в домашних хлопотах: уборка, готовка, разговоры с Лизой. Дочь куда-то собирается вечером, но не говорит куда. У нее загадочный вид, и я подозреваю, что она встречается с Максимом. Но я же разрешила, значит, не буду лезть.

К шести вечера я начинаю собираться. Выбираю темно-синее платье — то, в котором была в «Элизиуме» на несостоявшемся знакомстве. Оно мне идет, подчеркивает глаза. Туфли надеваю на невысоком каблуке, чтобы было удобно и в то же время, выглядело элегантно. Смотрю в зеркало — нормально, для концерта пойдет.

— Мамуль, ты такая красивая, — Лиза заглядывает в комнату. — Тетя Таня ждет внизу, уже сигналила.

— Иду. — Я беру сумочку, проверяю ключи и телефон.

— Хорошо проведи время, — Лиза загадочно улыбается.

Нутром чувствую очередной сговор. Ну ничего, я выдержу. Но если они правда снова что-то задумали, то сильно пожалеют. Потом.

— У тебя все в порядке? — спрашиваю я.

— Все отлично, — она чмокает меня в щеку. — Иди, не опаздывай.

Я выхожу из квартиры, спускаюсь. Татьяна ждёт в своей машине — красной и эффектной, как она сама.

— Фантастика! — восклицает она, увидав меня. — Выглядишь на все сто!

— А ты на двести, — парирую я, садясь рядом. — Поехали уже.

ЦКЗ находится в центре. Мы паркуемся, заходим внутрь. Народу много. Татьяна берет меня под руку и ведет к местам — третий ряд, центр. Хорошо, когда есть подруга, которая может круглый год обеспечивать тебя культурной программой. Я сажусь, осматриваюсь. Зал заполняется, скоро будет третий звонок.

Гаснет свет, начинается концерт. Первая песня — знакомая, из тех, что крутили по радио в моей молодости. Я слушаю, пытаясь расслабиться и погрузиться в музыку.

Через несколько минут после начала замечаю, как вдоль нашего ряда пробираются двое мужчин. Видимо, мои соседи, потому что справа от меня как раз два пустых кресла. Из-за темноты вижу только силуэты. Они мешают зрителям, и я шепчу Татьяне:

— Какое невежество — так опаздывать и всех беспокоить.

Татьяна не отвечает. Кто-то садится рядом со мной. Поворачиваю голову. Свет со сцены падает на его лицо.

Сергей.

Он смотрит на меня с тем же удивлением, с каким, видимо, сижу и я. На секунду мне кажется, что он сейчас встанет и уйдет. Но он остается. И я остаюсь.

Мы не двигаемся. Молчим. Музыка гремит, люди поют, а мы сидим так близко, что почти касаемся друг друга. Я убрала руку с подлокотника, чтобы не задеть его случайно. Он тоже. Но всеми клетками тела я чувствую его присутствие. Сердце пляшет под ретро-хиты, а тело откликается на близость человека, которого я так любила в те годы.

Нужно уйти, пока не поздно. Но я не могу встать, потому что это будет выглядеть глупо. Только что сама ругалась на тех, кто ходит по рядам во время концерта.

Первое отделение проходит как в тумане. Тело откликается предательской дрожью, мурашками по спине, и я проклинаю себя за эту слабость.

Я должна ненавидеть его. А вместо этого я чувствую.

Антракт. Зажигается свет, и я наконец могу выдохнуть. Поворачиваюсь к Татьяне, хочу сказать ей что-то резкое, но она уже смотрит на Забродина, который сидит за Сергеем и улыбается во весь рот.

— О, какое совпадение! — Алексей делает вид, что удивлён. — Ирина Александровна, Татьяна Петровна? — он переводит взгляд с меня на Сергея. — Какая неожиданная встреча.

— Вы что, снова в сговоре с моей подругой? — шиплю я, не скрывая злости.

— Что вы, что вы, — он притворно разводит руками. — Судьба.

Татьяна прыскает в кулак, я бросаю на неё убийственный взгляд. Она виновато опускает глаза, но улыбка не сходит с её лица. Значит, я права. Значит, они снова устроили этот цирк.

— А давайте выпьем кофе в буфете, — предлагает Забродин. — Заодно и обсудим этот поворот судьбы.

Я смотрю на Сергея. Жду, когда он психанет и уйдет. Но он, на удивление, спокоен.

Ах так? Значит, ты тоже участвуешь в этом представлении? Ладно, друзья-товарищи. Давайте поиграем в ваши игры.

Я поднимаюсь, и мы идем в фойе. Татьяна и Алексей впереди, я и Сергей — за ними. В фойе садимся за столик.

— Всем кофе? — спрашивает Забродин.

— С коньяком, — говорим мы одновременно с Сергеем.

Алексей смотрит на нас, усмехаясь.

— Татьяна Петровна, вы не поможете мне у стойки? — обращается он к ней.

Татьяна кивает, встает, и они уходят. Мы остаёмся с Кузнецовым вдвоём.

Я смотрю пронизывающим (как мне кажется) взглядом на Сергея.

— Что? — говорит он. — Я был не в курсе. Как и прошлый раз в «Дворянской усадьбе». Твоя подруга что-то сама мутит с Забродиным.

— Моя подруга, — повторяю я. — А ты с Алексеем ни при чём.

— Хм… Он для тебя уже Алексей? — неожиданно переводит он тему.

Забродин с Татьяной возвращаются с чашками. Мы пьём молча.

— Сергей Юрьевич, — Татьяна решает, видимо, разрядить обстановку. — Как вам концерт? По-моему, удачно подобранный репертуар, вы не находите?

— Неплохо, — отвечает он. — Было бы лучше, если б не было отвлекающих факторов.

Это я — отвлекающий фактор? Он опять меня провоцирует. Но нет, я не поддамся. Буду просто молчать и терпеливо ждать окончания этой муки. Ради детей. Ради Лизы.

— А скажите, Сергей Юрьевич… Можно просто Сергей? — Татьяна касается его руки. — Музыка помогает вам расслабляться?

— Можно просто Сергей. И даже можно на ты, — отвечает Кузнецов. — И нет, пока не очень расслабляет.

Он усмехается, глядя на меня.

Вот так, значит. Моя подруга откровенно флиртует с моим бывшим, а этот бывший мало того, что поощряет, так ещё и скрыто хамит.

Забродин смотрит на Татьяну:

— А почему мы не взяли к кофе какой-нибудь десерт? Тут неплохой выбор. Пойдёмте посмотрим.

Они снова уходят. Понимаю, что все подстроено, но вестись на это не хочу. Играть будем по моим правилам.

— Ну и зачем ты это устроил? — спрашиваю я тихо, не глядя на Сергея.

— Я? — он смотри мне в глаза. — Ты думаешь, я знал, что ты здесь будешь?

— Не знал, — отвечаю я с сарказмом. — Конечно, ты не знал. Ты случайно купил билет в третий ряд, в центр, за минуту до начала.

— Алексей купил, — напоминает он. — И я действительно не знал. Но если бы знал — всё равно пришёл бы.

— Зачем? — я смотрю на него в упор. — Чтобы снова поссориться?

— А мы не ссоримся, — он делает глоток кофе. — Мы разговариваем.

— Этот разговор не имеет смысла, — отрезаю я.

— Почему?

— Потому что ты не умеешь слушать.

— А ты не умеешь говорить спокойно.

Я чувствую, как внутри закипает гнев. Он провоцирует меня, я понимаю это, но не могу остановиться.

— Спокойно? — переспрашиваю я, повышая голос. — Ты хочешь, чтобы я говорила спокойно после того, как ты подал на меня жалобу?

— Я уже признал, что это было глупо, — он не отводит взгляда. — И я её отозвал в тот же день. А ты? Зачем ты спровоцировала меня проверкой?

— Проверка была законной.

— А жалоба нет? — его голос тоже повышается. — Ты будешь уверять меня, что в твоих действиях при проверке не было предвзятости?

— А ты не знал, что я взбешусь на твою жалобу? — парирую я.

Мы смотрим друг на друга, и между нами летят искры. И это не те искры, которые вспыхивают между влюблёнными.

— Знаешь что, — я резко встаю, — я не желаю продолжать этот разговор. Я ухожу.

— Как хочешь, — Сергей даже не двигается с места. — А я останусь досмотреть концерт.

— И оставайся, — цежу я.

В этот момент возвращаются Татьяна и Алексей. Они смотрят на нас растерянно.

— Мы же ненадолго отошли, — говорит Забродин удручённо, ставя на стол тарелку с пирожными. — Всего пять минут.

— Нам хватило, — бросаю я, хватая сумочку. — Я получила удовольствие на месяц вперед. Надеюсь, больше никакие глупости вам в голову не придут.

— Ирина, — Алексей останавливает меня. — Я вас отвезу. Вы же с Татьяной приехали?

Вот черт! Я и забыла, что сегодня без машины. Неужели и это не случайность? Эта парочка начинает меня бесить своей «помощью».

— Отлично, — говорю я. — Буду вам благодарна, Алексей.

Беру его под руку и тащу к выходу.

По пути к дому мы молчим. Забродин ведет машину спокойно, аккуратно. Я смотрю в окно на вечерний город и чувствую, как постепенно уходит напряжение.

— Ирина, — наконец говорит он, — не сердитесь на нас. Мы хотели как лучше.

— Хотели как лучше — получилось как всегда, — бурчу я.

— Может быть, — он улыбается. — Но вы согласитесь, что жизнь стала интересней?

— Не то слово, — вздыхаю я.

Мы останавливаемся у моего подъезда. Я не выхожу, смотрю на Забродина. Он кажется мне другим — не таким, каким я видела его раньше. Спокойным, легким, приятным в общении.

— Алексей Владимирович, — говорю я, — а вы всегда такой? Ровный, оптимистичный.

— Всегда, — он пожимает плечами. — Не вижу смысла портить себе жизнь переживаниями. И давайте уже на ты, Ирина.

— Везёт тебе, — вздыхаю я.

— А ты? — он поворачивается ко мне. — Ты всегда такая… серьёзная?

— Всегда, — отвечаю честно.

Неожиданно он предлагает:

— Может, встретимся как-нибудь? Без Тани, без Сергея, без концертов. Просто выпьем кофе, поговорим.

Я смотрю на него. Он харизматичный, приятный, с ним просто. Но если я соглашусь, что подумает Сергей? Хотя мне все равно, что он подумает. И даже хорошо, если узнает. Почему бы и нет? Не потому, что мне нужен мужчина, а чтобы позлить Сергея. Чтобы он понял, что я не сижу сложа руки и не жду его. Жизнь продолжается.

— А Сергей об этом узнает? — спрашиваю я.

Забродин усмехается, подмигивает.

— Конечно! — его голос звучит уверенно. — Я ему сам расскажу.

— Тогда я за! — я протягиваю ему руку.

Мы скрепляем договор рукопожатием — по-деловому. И я чувствую внутри что-то похожее на предвкушение. Вот теперь жизнь точно станет интересней.

Я выхожу из машины, поднимаюсь в квартиру. Багира встречает меня у двери, трется о ноги, мурлычет.

— Всё хорошо, — говорю я ей, гладя по спине. — Все просто отлично.

Сергей, я иду на войну. И на этот раз — с новым оружием.

Я смотрю, как Забродин уводит Ирину к выходу. Или это она его тащит — какая теперь разница. Они идут под руку, и она даже не оборачивается. Я провожаю их взглядом, и внутри медленно закипает удушливая злость. Ревность. Дикая, глупая ревность, на которую у меня нет вообще никакого права.

Да и кто она мне сейчас? Бывшая невеста из далекой юности, которую я не видел тридцать лет? Мать девушки, с которой связался мой сын? Или просто женщина, которая когда-то давно разбила мне жизнь?

— Сергей, — Татьяна трогает меня за рукав, на её губах играет едва заметная, ироничная усмешка. — Вы так и будете сидеть здесь с каменным лицом? Второе отделение вот-вот начнется.

— Все нормально, я в порядке, — бросаю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. Но получается паршиво, раздражение всё равно прорывается наружу.

— Ну конечно, в порядке, кто бы сомневался, — хмыкает она, качая головой.

Мы поднимаемся и идём обратно в зрительный зал. Свет под потолком начинает медленно гаснуть. На сцене вспыхивают софиты, гремит музыка, но я не вижу артистов и не различаю слов. В голове крутится только одна мысль: она уехала с Алексеем. С моим близким другом, с партнером.

О чём они сейчас говорят в его машине? Обсуждают, какой я дурак, или просто смеются над всей этой нелепой ситуацией? От этих мыслей можно сойти с ума.

Татьяна сидит рядом и то и дело бросает на меня быстрые, оценивающие взгляды. Но, слава богу, молчит. Если бы она сейчас принялась меня утешать, давать дурацкие советы или твердить, что всё образуется, я бы точно сорвался и наговорил ей резкостей.

Когда концерт, наконец, заканчивается, мы вместе со всеми тянемся к выходу. На улице ночной воздух бьёт в лицо прохладой после душного фойе. Небо совсем тёмное, безлунное, кое-где проглядывают мелкие звёзды. Татьяна зябко кутается в свой плащ и поворачивается ко мне:

— Сергей, вы как домой добираться думаете? Вы ведь с Алексеем на одной машине приехали?

— Чёрт, точно, — я с досадой тру виски. — Совсем из головы вылетело. Машина-то у него осталась.

— Давайте я вас подброшу, — предлагает она. — Мне не трудно.

Сначала я хочу отказаться, поймать первое попавшееся такси, запереться дома и в одиночестве переварить этот безумный вечер. Но я смотрю на толпу у входа, понимаю, что машину придется ждать минут сорок, а на дворе далеко не май месяц.

— Ладно, — сдаюсь я. — Поехали. Спасибо большое.

Мы садимся в её серебристый седан. Внутри пахнет сладкой ванилью и какими-то дорогими женскими духами. Татьяна заводит двигатель, выезжает со стоянки.

— Куда едем?

— Парк Горького, — называю я район, где живу. — Там недалеко от набережной.

— О, знаю этот район, — кивает она, прибавляя газ. — Место красивое, зеленое. И жилье там безумно дорогое.

— Не жалуюсь, — коротко отвечаю я.

Какое-то время мы едем молча. За окном проплывают залитые неоном витрины магазинов, редкие полуночные прохожие и бесконечные светофоры. Город живет своей привычной жизнью, и ему плевать, что у тебя внутри все горит синим пламенем.

— Вы ведь весь вечер с нее глаз не спускали, — вдруг нарушает тишину Татьяна.

— Не понимаю, о ком вы, — я включаю дурака.

— Прекрасно понимаете, Сергей. Обижаете прямо, — она на секунду поворачивается ко мне, качает головой и снова смотрит на дорогу. — На Ирину вы смотрели. С самой первой минуты, как в ряд прошли.

— Вам показалось, — вру я, и чувствую, как краска приливает к ушам.

Она тяжело вздыхает, перестраиваясь в левый ряд.

— Сергей, послушайте. У меня нет ни малейшего желания с вами заигрывать или флиртовать, можете расслабиться. Мне просто хотелось немного расшевелить Ирку, заставить ее поревновать вас. Пусть и к лучшей подруге. Иногда это полезно, чтобы понять, что ты чувствуешь. Давайте просто поговорим?

— И о чем же?

— О вас. О ней. О том, почему вы ведете себя как два упрямых подростка после ссоры.

Я отворачиваюсь к окну. Не потому, что хочу казаться загадочным, просто в голове каша.

— Всё было подстроено, — признаётся Татьяна с ноткой лёгкой вины в голосе. — Концерт, билеты, места рядом. Алексей меня попросил, а я уговорила Ирину. Мы хотели, чтобы вы встретились и поговорили о прошлом. В ресторане не получилось, увы, — она смеётся. — Оказалось, оттуда можно сбежать. Решили рискнуть оставить вас в закрытом пространстве, откуда посреди действия уходить неприлично.

— Я догадался, — говорю я.

— Но вы не злитесь?

— Злюсь, — честно отвечаю я. — Но уже поздно.

— А злитесь вы потому, что до сих пор любите ее, — Татьяна говорит это так просто и буднично, словно сообщает прогноз погоды на завтра.

Я молчу. А что тут скажешь? Начать доказывать, что мне все равно, глупо. Сказать «да, люблю» — еще глупее, я сам до конца не уверен, любовь это или недолеченная рана так ноет.

— Татьяна… Петровна, — я стараюсь говорить как можно спокойней. — Не нужно лезть ко мне в душу.

— Вы боитесь признаться даже самому себе, — она упорствует. И чего привязалась? Мне сейчас только сеанса психотерапии не хватало. — Пора бы уже повзрослеть, Сергей. Вы оба состоявшиеся, умные люди. Детей вырастили. Сколько можно играть в молчанку и обиды копить?

— Я не играю.

— Играете, — не отступает она. — Вы оба играете. Она делает вид, что ненавидит вас, а вы — что вам всё равно. Но я же вижу. И все вокруг видят.

Я закрываю глаза. В ее словах есть горькая правда, и сегодня, после того как Ирина ушла под руку с Алексеем, я чувствую эту правду особенно остро.

— Ирина разрешила Лизе встречаться с Максимом, — как бы между прочим замечает Татьяна. — Буквально на днях. Сказала дочери, что не против их отношений.

— Я в курсе, — киваю я. — Максим сказал.

— И Максим ей, кстати, очень нравится, — добавляет она с улыбкой. — Она сказала, что парень хороший. Что вы его хорошо воспитали.

Я удивлён. Вот уж чего не ожидал от Ирины, так это похвалы.

— Она вообще редко кого хвалит, — Татьяна улыбается. — Так что считайте, что вам повезло.

Я усмехаюсь. Встретить женщину, разбившую тебе сердце тридцать лет назад, — так себе везенье.

— Знаете, Сергей… может, я сейчас лезу не в свое дело, но вы должны это знать. Ирина только кажется сильной и непробиваемой. На самом деле ей сейчас хреново. Она держит лицо перед коллегами и дочерью, но я-то вижу, как она мучается.

— Из-за меня?

— Из-за вас обоих, — Татьяна пожимает плечами, плавно поворачивая руль. — Из-за этого вашего общего прошлого, которое вы никак похоронить не можете. Она ведь так и не простила вас.

— Расскажите мне про нее, — вдруг неожиданно для самого себя прошу я. Глупо проявлять такой интерес перед подругой, но отступать поздно. — Как она вообще жила все эти тридцать лет?

Татьяна на несколько секунд умолкает, потом решительно кивает:

— Наверное, вы действительно имеете право это знать. Хуже уже все равно не будет.

Мы подъезжаем к скверу недалеко от моего дома, и она паркуется у тротуара. За окном темно, луны не видно, только редкие фонари освещают тротуар, и свет от них падает на мокрый асфальт.

— Замуж она вышла относительно поздно, — тихо начинает Татьяна. — Ей уже за тридцать было. Никакой любви там не было. Ей просто надоело быть одной. Все подруги давно замужем, у всех дети, а она всю себя посвятила карьере. Быстро пошла вверх, это правда. Но это не заполняло пустоту.

Я внимательно слушаю, впитывая информацию о жизни моей некогда любимой женщины, как будто это решит наши проблемы с ней.

— Потом она встретила Игоря, — продолжает Татьяна. — Мужчина он был самый обыкновенный. Не герой её романа, но очень спокойный и надежный. Ирина Решилась. В тридцать один год родила Лизу. И буквально через пару месяцев снова с головой ушла в свои отчеты и командировки.

— А муж? — хмурюсь я. — Что с ним?

— Он был хорошим отцом, — продолжает Татьяна. — Дома с Лизой сидел больше, чем Ирина. Она вечно на проверках, на совещаниях, в командировках. Дочь видела маму урывками.

У меня сжимается сердце. Я представляю маленькую девочку, которая ждёт маму, которая дни и ночи на работе. И понимаю, что я сам такой же — Максим рос с матерью, потому что я строил бизнес и пропадал на работе сутками.

— А дальше произошло то, что должно было произойти, — Татьяна делает паузу, подбирая слова. — Когда Лизе исполнилось лет десять, Игорь собрал вещи и ушел к другой женщине, проще, без амбиций. Сказал, что устал быть на вторых ролях.

— И как Ирина пережила?

— Не обиделась, — Татьяна усмехается. — Она вообще редко обижается по-настоящему. Только на тебя. Твоё предательство она так и не простила до сих пор. А Игоря простила сразу. Они развелись спокойно, без скандалов. До сих пор общаются. Он Лизу любит, помогает ей, Ирина поддерживает эти отношения.

Я молчу. Эта взрослая женщина — загадка для меня. Такая сильная, гордая и неприступная снаружи и такая уязвимая внутри.

— Она не искала никого после развода? — спрашиваю я.

— Нет, — Татьяна качает головой. — Говорила, что работа и дочь — всё, что ей нужно в этой жизни. Я думаю, она просто боялась снова открыться. Снова полюбить и потерять.

Она смотрит на меня то ли с укором, то ли с сочувствием.

— Пора бы вам обоим уже поговорить по душам, Сергей. Хотя бы для того, чтобы снять этот груз недосказанности, который вы оба тащите на себе уже тридцать лет.

— Я знаю, — говорю я, и это правда.

Татьяна высаживает меня у моего дома. Я выхожу из машины, искренне благодарю её и стою на тротуаре, провожая глазами габаритные огни ее седана. Потом медленно поднимаюсь на свой этаж.

Дэн встречает меня у самой двери — мой старый верный друг с умными, чуть грустными глазами. Он крутится, суёт мокрый нос в ладонь, требует внимания, и я глажу его по голове.

— Привет, парень, — говорю я. — Извини, что задержался. Я тоже по тебе соскучился.

Дэн лижет мою руку, потом несётся к миске, намекая, что ужин по расписанию он уже давно пропустил. Я насыпаю корм, меняю воду. Потом возвращаюсь в гостиную, опускаюсь в кресло и долго смотрю в темное окно.

Татьяна права: кто-то должен сделать первый шаг к перемирию. И самое главное, я всё-таки хочу узнать ответ вопрос, который не даёт мне покоя: кем для Ирины был тот блондин, с которым она обнималась? Раз она познакомилась с мужем незадолго до их свадьбы, значит, это не он. А с тем парнем у них ничего не вышло, судя по всему.

Тогда кто он такой?

Неделя после концерта проходит как в тумане. Я просыпаюсь, пью кофе, еду на работу, читаю отчёты, подписываю бумаги, провожу совещания, возвращаюсь домой, ужинаю, ложусь спать. Всё это делается как будто не мной, механически, без эмоций, без желания. Я — робот, который выполняет заученные действия, и внутри меня пустота.

Я сижу на кухне и смотрю в окно на жёлтые листья, которые кружатся в свете фонарей. Скоро зима, которой у нас на юге практически не бывает. Но у меня в душе она уже настала.

Я кутаюсь в шерстяной плед, пью чай, который уже остыл, и не могу заставить себя встать, чтобы налить свежий и горячий.

Багира сидит на подоконнике и смотрит на меня своими жёлтыми глазами. И мне кажется, что в её взгляде укор. Как будто она спрашивает: что с тобой происходит, хозяйка? Ты же всегда была сильной, а теперь раскисла.

Я не знаю, что со мной происходит.

Я привыкла контролировать свою жизнь. Каждое действие, каждое слово, каждую эмоцию. Я женщина, которую боятся подчинённые и уважают коллеги. Я умею держать удар, принимать решения, нести ответственность. Но сейчас я ничего не могу. Вернее, не хочу.

Я не хочу работать. Не хочу разговаривать. Не хочу думать. Не хочу чувствовать.

Из комнаты Лизы доносится музыка. Она слушает что-то весёлое, подпевает, смеётся, параллельно разговаривая по телефону — я слышу обрывки. Наверное, с Максимом. Она счастлива. И я рада за неё. Но на душе кошки скребут. Отчего-то обидно, горько, тоскливо.

Смотрю на свои руки — пора на маникюр. Я всегда ухаживала за собой, даже когда не было сил. Женщина должна за собой следить в любом состоянии — моё твёрдое убеждение.

Но сейчас мне всё равно.

Мысли лениво перетекают на Татьяну. Подруга, которая была рядом столько лет, которая знала все мои тайны и поддерживала в самые трудные моменты, сейчас ведёт себя непонятно.

Я вспоминаю концерт. Как она флиртовала с Сергеем, как касалась его руки, как смотрела в глаза. Как он ей улыбался. И как мне было неприятно. Нет, не неприятно — больно.

Почему?

Почему мне должно быть больно? Я ненавижу его. Он предал меня тридцать лет назад, разрушил все надежды. С тех пор прошла вечность. Я вышла замуж, родила ребёнка, построила карьеру. И я не вспоминала его, не скучала. Ну, почти.

А теперь... Я чувствую, как будто у меня отнимают что-то важное. То, что принадлежит только мне.

Глупость. Какая глупость.

Они оба свободны. У Сергея нет передо мной никаких обязательств. Он может встречаться с кем хочет, хоть с Татьяной. Имеет полное право. А я должна радоваться за подругу — она давно одна, ей нужен мужчина. Сильный, уверенный, состоятельный. Таким Сергей и выглядит.

Так почему же мне так паршиво?

Я закрываю глаза, откидываюсь на спинку стула. Багира спрыгивает с подоконника, запрыгивает мне на колени, сворачивается клубком. Её тепло — единственное, что согревает меня сейчас.

— Что мне делать? — шепчу я.

Багира мурлычет, но ответа не даёт.

Я смотрю на телефон. Таня не позвонила после концерта. Может, чувствует свою вину за очередной провалившийся план по спасению наших отношений с Сергеем. Тоже мне, подруга — объединилась с другом моего врага.

Кстати, он очень милый, этот Забродин. Такой же лёгкий, как летний ветерок на море.

Бред. Что за сравнение пришло в голову? Осталось только начать писать стихи или любовные романы. А что? Может, депрессия пройдёт.

Я усмехаюсь своим мыслям. Ну вот, сама себя и развеселила.

Он, кстати, звонил. Алексей. Поболтали ни о чём. Но всё равно мне стало немного легче. Из него, наверное, получится хороший друг. Интересно, можно ли женщине просто дружить с мужчиной? С мужчинами легче общаться — ни зависти, ни перетирания косточек другим женщинам, ещё и какое-то трогательное отношение к тебе. Но они почему-то всегда хотят большего. Так, наверное, природа задумала.

Мысли возвращаются в подруге. Я скучаю по ней. И злюсь на неё. И ревную.

Нажимаю вызов. Длинные гудки. Я уже думаю, что она не ответит, но на пятом слышится щелчок.

— Ирка, — голос Татьяны звучит удивлённо, как будто она не ожидала моего звонка. — Ты жива?

— Жива, — отвечаю я сухо. — А ты?

— Всё отлично. Ты чего не звонила?

— Дела, — вру я. — Работа.

— Работа, работа, — передразнивает она. — Вечно у тебя работа. А я уже думала, ты обиделась.

— На что?

Я спрашиваю это с вызовом. Интересно, как она будет оправдываться. Татьяна молчит секунду, потом вздыхает.

— Ну, на концерт. Я знаю, что ты не любишь, когда за твоей спиной что-то решают. Но мы хотели как лучше.

— Мы — это ты и Забродин? — уточняю я.

— И Максим с Лизой, — признаётся она. — Они попросили помочь. Хотели свести вас. Чтобы вы поговорили.

— Мы не говорили. Мы снова поругались.

— Зато вы были рядом, — настаивает Татьяна. — Дышали одним воздухом. Смотрели друг на друга. Это уже прогресс.

— Ты слишком много себе позволяешь, — говорю я холодно. — Я не люблю, когда за моей спиной плетут интриги. Даже с благими намерениями.

— Прости, — Татьяна не спорит. — Но ты же видишь, что так дальше нельзя. Вы оба мучаетесь. И дети страдают.

— Дети уже не страдают. Я разрешила Лизе встречаться с Максимом.

— Знаю, Лизка уже сообщила мне радостную весть. Кстати, И твой Сергей дал добро на встречи Максима с твоей дочкой.

— Он не мой. А откуда ты знаешь про Сергея? — спрашиваю я, стараясь говорить безразлично.

— С Алексеем созванивались, он рассказал. А тебе нет?

— Он… не звонил, — вру я зачем-то. — Ну вот и замечательно — дети помирились, мы не против их отношений. Что ещё надо?

— Вам нужно помириться, — Татьяна не отступает. — Вы оба этого хотите, просто боитесь признаться.

— Я ничего не боюсь, — отрезаю я. — А мириться мне не с кем и не зачем. У нас с Сергеем ничего нет. Было когда-то, но прошло.

— Прошло? — Татьяна усмехается. — Ирка, ты сама в это веришь?

— Верю, — снова вру я, и она это чувствует.

— Ладно, — она вздыхает. — Ты сильная, ты гордая, ты ничего не чувствуешь. Но я-то знаю.

— Что ты знаешь?

— Что ты до сих пор его любишь.

Я молчу. Это, конечно, глупость. Кто может любить тридцать лет? Только в кино и слёзных романах. Просто это… обида, непонимание, недосказанность… Всё это заставляет думать о нём. Это правда. Это…

— Это бред. Не придумывай, — говорю я, наконец. — Это просто… незавершённый гештальт. Вот что это.

— Ну да, конечно. Гештальт, — я слышу, как она смеётся.

Внутри закипает злость. Не на неё — на себя. Потому что она права. Потому что я действительно не могу забыть его. Потому что его взгляд на концерте, его близость, его запах — всё это выбило меня из колеи.

— Ты флиртовала с ним, — вырывается у меня. — На глазах у меня.

Татьяна замолкает. Потом я снова слышу тихий смех в трубке.

— Ах вот оно что, — говорит она. — Ты ревнуешь.

— Не ревную.

— Ир, я флиртовала, чтобы тебя расшевелить, — признаётся Татьяна. — Чтобы ты сама поняла, что он тебе не безразличен. Посмотрела бы ты на своё лицо! Глаза горели, кулаки сжаты. Ты готова была меня убить.

— И была бы права, — бурчу я.

— Ну извини, — говорит она голосом, в котором нет и оттенка вины. — Но подействовало же.

— Ничего не подействовало, — упрямо говорю я.

— Правда? — Татьяна меняет тон на более серьёзный. — Тогда ты не будешь против, если я с ним закручу роман? По-настоящему.

У меня сбивается дыхание. Сердце начинает биться часто-часто.

— Он тебе нравится? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Очень, — Татьяна говорит это с вызовом. — Такой суровый, резкий, настоящий мужчина.

— Ну и крути, — отвечаю я, и каждое слово даётся с трудом. — Это твоё дело. Он свободен. Ты свободна.

— То есть ты не будешь против? — уточняет она.

— Нет, — вру я.

— Ирка, — Татьяна вздыхает. — Ты дура, ты знаешь?

Я молчу.

— Тебе больно, ты ревнуешь, но упорно не признаёшься даже себе, что он тебе не безразличен. Что у тебя к нему ещё есть или образовались новые чувства.

— Какие чувства? — я всё ещё пытаюсь сохранять лицо. — Я его ненавижу.

— Ненависть и любовь — две стороны одной медали, — философски замечает подруга. — И ты это знаешь.

— Татьян, хватит, — прошу я. — Не надо психологии.

— Ладно, — она не спорит. — Но послушай меня. Всё, что мы сделали — концерт, билеты, флирт — было подстроено. Чтобы вы оказались рядом. Чтобы вы посмотрели друг на друга. И знаешь, что я увидела?

— Что?

— Он в тебя влюблён, — Татьяна говорит это серьёзно, без тени улыбки. — До сих пор. По уши. Я таких взглядов никогда не видела. Он смотрит на тебя, как будто хочет тут же схватить и утащить к себе в нору.

— И съесть. Предварительно разорвав на маленькие кусочки, — добавляю я с иронией.

— Ладно, — она вздыхает. — Тебя не переубедить. Но подумай. Хотя бы о том, что вы оба несчастны. И оба могли бы быть счастливы — если бы перестали быть дураками.

— Спасибо, Танюш. За попытки. Хоть и безуспешные.

— Не надейся, что мы с Забродиным от вас отстанем, — она смеётся. — Завтра, кстати, суббота. Идём куда-нибудь?

— Чтобы снова вы устроили нам «случайную» встречу? Нет, Тань. Мой лимит стресса на эту неделю исчерпан. Я вообще уже ничего не хочу. Буду все выходные лежать на диване в обнимку с кошкой.

— Ладно, как знаешь. Но не увлекайся рефлексией. А то мне потом тебя вытаскивать из глубин твоего подсознания.

Мы прощаемся.

Багира поднимает голову, смотрит на меня жёлтыми глазами.

— Ну и что ты на это скажешь? — спрашиваю я.

Багира мурлычет. Мол, я же говорила.

Звонок Татьяне не принёс облегчения. Наоборот, всколыхнул что-то, что я старательно прятала. Сергей смотрит на меня как…? Неужели правда?

А я? Я смотрю на него так же?

Я не знаю. Я боюсь знать.

В одном я могу признаться самой себе: моя депрессия — это не от работы и не от погоды. Это оттого, что я снова встретила его. И не могу забыть. И не хочу забывать.

Но и простить не могу.

И не знаю, как быть с этим признанием.

Я сижу в кресле у себя в кабинете и уже битый час безрезультатно пытаюсь сосредоточиться на текущих отчетах. Монитор светится перед глазами, но вместо стройных колонок с цифрами и графиками я вижу лицо Ирины. После разговора с её подругой в машине она не выходит у меня из головы. Хотя, кого я обманываю? Я ведь и до этого разговора думал о ней каждую свободную минуту.

Но теперь я узнал, как она жила эти тридцать лет: посвятила себя карьере, поздно вышла замуж, родила дочь, развелась. И больше не искала никого после развода.

Поздно вышла замуж... Ну, тридцать лет по нынешним меркам — это, конечно, самый сок, и совсем не поздно. Сейчас молодежь планирует крепко встать на ноги, а уже потом думать о семье. И это, в общем-то, совершенно правильно. Но ключевое слово здесь — «сейчас».

А я хорошо помню нас тридцать лет назад. В свои девятнадцать она без раздумий согласилась бы стать моей женой, я уверен в этом на все сто процентов, хоть и не успел тогда сделать ей официальное предложение. Но она дотянула с браком аж до тридцати. Почему? Может… ждала меня? Тоже не могла забыть?

Я отгоняю эту мысль. Не стоит бередить старые раны надеждами.

Стук в дверь. Заходит секретарь и кладёт на стол пачку документов на подпись. Я просматриваю страницы, пытаясь вникнуть в суть, ставлю подписи и делаю короткие пометки на полях. Работа — единственное, что может переключить меня с личного ада на реальность. Но не переключает.

Звонит управляющий нашим флагманским рестораном «Элизиум». У них там ЧП с новым поставщиком морепродуктов: привезли партию охлаждённой рыбы, а качество оказалось, мягко говоря, сомнительным. Этот вопрос я решаю быстро. Перезваниваю юристу, требуя расторгнуть контракт и других партнёров. В вопросах репутации и качества я никогда не шел на компромиссы и не собираюсь делать этого впредь.

Следом в кабинет заходит главный бухгалтер с квартальными отчетами. Ну, здесь хотя бы без сюрпризов: дебет с кредитом сходятся идеально, все налоги уплачены вовремя, чистая прибыль стабильно растёт. В бизнесе всё идет строго по плану.

Чего никак нельзя сказать о моей личной жизни — там сейчас царит полный, беспросветный хаос.

После обеда заглядывает Алексей. Он весёлый, как всегда, но я замечаю в его глазах что-то новое — какое-то внутреннее сияние, которого раньше не было.

— Сергей, привет. У меня к тебе разговор, — произносит он, усаживаясь на стул.

— Ну, говори, я слушаю.

— Мы с тобой договаривались сегодня вечером вместе поехать на деловой ужин с нашими московскими партнерами. Но у меня планы изменились, я никак не смогу. Придется тебе отдуваться за двоих.

Я удивленно поднимаю на него глаза. Забродин — и добровольно отказывается от важных переговоров? Да быть такого не может. Это ведь ключевая часть нашей работы, он такие вещи никогда не пропускал.

— Это ещё что за новости? — хмурюсь я. — Ты заболел, что ли? Что вообще может быть важнее сделки, которую мы выбивали несколько месяцев?

— У меня сегодня свидание, Серёж, — абсолютно спокойно отвечает Лёха и довольно улыбается во весь рот.

— Свидание? — переспрашиваю я, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее предчувствие.

Вид у него, конечно, тот еще. Он женщин никогда не пропускал, но чтобы ради очередной интрижки подвинуть бизнес? Такого за ним не водилось.

— Именно, свидание, — с наслаждением повторяет он. — С потрясающей, умной и независимой женщиной.

— И кто же эта счастливица? — задаю я вопрос чисто машинально, но в груди уже начинает покалывать холодок.

— Ирина Александровна Ленская, — Алексей произносит её имя со смаком, как будто пробует на язык глоток какого-то неприлично дорогого коллекционного вина. — Мы созвонились и договорились встретиться сегодня в ресторане.

Я смотрю на своего друга и партнера, и в эту секунду мне до зуда в кулаках хочется его побить. Прямо здесь. Не выходя из кабинета.

Ирина. Моя Ирина. Женщина, которую я так и не сумел забыть. Та, которая когда-то разбила мне сердце, но до сих пор им владеет. И она вот так просто согласилась пойти на свидание с моим близким другом? С человеком, которому я доверяю как самому себе?

— Ты что, совсем охренел? — я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос звучал тихо, но внутри уже всё клокочет от ярости. — Ты решил за ней приударить? Серьёзно?

— А почему, собственно, нет? — невозмутимо отвечает Алексей. — Вы же с ней не вместе, насколько я знаю. Ты сам мне все уши прожужжал, как сильно ты ее ненавидишь и знать не хочешь. Говорил, что она тебе никто и у вас не может быть ничего общего.

— Я…

— Что «ты»? — Забродин смотрит на меня с лёгкой, едва заметной усмешкой. — Ты ведь сам уверят меня, что ничего к ней не чувствуешь, забыл? Твои же слова, дословно: «Она мне никто, просто мать девушки моего сына». Было? Было.

— Это другое, Лёш…

— А мне она нравится, — бесцеремонно перебивает он меня. — Я серьёзно говорю, Серёга. Она красивая, эффектная, умная, за словом в карман не лезет и умеет за себя постоять. Огонь, а не женщина. Такую королеву хочется завоёвывать снова и снова. Это тебе не наши примелькавшиеся светские куклы, у которых в головах только шмотки, спа-салоны да чужие деньги.

Я крепко сжимаю кулаки под столом.

— Ты не будешь с ней встречаться, — цежу я сквозь зубы, едва сдерживая рычание.

— Да с какого перепугу? — Алексей уверенно принимает мой вызов и не отводит взгляда. — Она — свободная незамужняя женщина. Я — холостой мужчина. В чем проблема-то, Серёж?

— В том, что… что ты ей не подходишь! — выкручиваюсь я, лихорадочно подыскивая какой-то весомый аргумент.

— Да ну? А кто тогда ей подходит? — он слегка наклоняет голову набок, и в его глазах вспыхивает азарт. — Ты, что ли? Ты ей подходишь?

— Я вообще не об этом сейчас говорю!

— А о чем тогда? — Алексей резко подается вперед, не собираясь сдавать позиции. — Сергей, да ты же всю свою жизнь трусливо бежишь от собственных чувств. Ты когда-то потерял эту женщину из-за своей гордости. А теперь, когда у меня появился реальный шанс, ты просто пытаешься мне помешать из эгоизма.

— Да ничего я не пытаюсь, — бросаю я, но понимаю, что эта ложь звучит жалко.

— Пытаешься, и еще как, — Алексей спокоен и холоден как удав. — И знаешь, что я тебе скажу по этому поводу? Ты не имеешь на это никакого права. Ни морального, ни какого-либо ещё.

Я резко поднимаюсь из-за стола, подхожу к окну, упираясь руками в подоконник. Смотрю вниз на шумный город, который раскинулся под нами: мокрый асфальт, налившееся свинцом осеннее небо, прохожие под зонтами. Самый обычный, промозглый осенний день. А у меня внутри в эту минуту бушует ураган.

— Мы с тобой больше двух лет работаем плечом к плечу, — говорю я, не оборачиваясь. — Ты для меня не просто партнер по бизнесу, Лёш. Ты мой близкий друг. Ты знаешь о моём прошлом достаточно. И после всего этого ты решаешь ударить мне в спину?

— Да никакой это не удар в спину, Сергей, — голос Алексея за моей спиной становится заметно тверже. — Это просто моя нормальная попытка стать наконец-то счастливым. Я, представь себе, тоже живой человек, я тоже хочу нормальной любви, семьи и элементарного человеческого тепла.

— А она? — я резко разворачиваюсь к нему. — Она-то сама вообще согласилась на этот бред?

— Согласилась, — твердо кивает он. — Сегодня вечером мы с ней идем в ресторан.

Я не выдерживаю и коротко, горько усмехаюсь.

— Да ты хоть соображаешь своей головой, почему она так легко ответила тебе «да»? — спрашиваю я, глядя на него в упор. — Да она согласилась на это свидание только ради того, чтобы уколоть и позлить меня!

— Да даже если и так, — Забродин беззаботно пожимает плечами, — мне-то какая разница? Главное результат — она согласилась прийти. А дальше мы уже на месте посмотрим, как фишка ляжет.

— Посмотрят они… — зло передразниваю я его. — Ты серьезно думаешь, что такая женщина, как Ирина, будет с тобой?

— Я не знаю, — абсолютно честно отвечает он. — Но я хотя бы пробую. В отличие от некоторых.

— А как же наше общее дело, наша работа? — я лихорадочно пытаюсь зацепиться хоть за какой-то мало-мальски логичный повод, лишь бы остановить его. — Ты вообще соображаешь, что собираешься крутить роман с главой городской СЭС? Это же чистой воды конфликт интересов для нашей сети ресторанов!

— Не притягивай за уши то, чего нет, — жестко отрезает он. — Мы с ней не враги. И ты сам это прекрасно знаешь.

Я принимаюсь нервно мерить шагами пространство кабинета, чувствуя, как внутри всё клокочет. Дикая ревность, ярость и застарелая обида смешались в один болезненный ком, который перекрывает в горле кислород.

— Ты не можешь с ней встречаться, — повторяю я, кажется, уже в сотый раз за этот вечер.

— Могу, Серёж, — спокойно парирует Алексей, поднимаясь со своего места. — Могу и буду. Если, конечно, ты сам прямо сейчас не сделаешь первый шаг. Вот тогда я, так и быть, отступлю. Исключительно по праву первенства. По твоему праву.

Я резко останавливаюсь посреди комнаты:

— Какого еще, к чёрту, шага ты от меня ждёшь?

— Да просто возьми телефон и позвони ей, — Алексей смотрит на меня в упор. — Пригласи её на нормальное свидание. Скажи честно, что был дураком. Признайся, что до сих пор любишь её как сумасшедший. Что хочешь всё исправить и попробовать начать сначала.

— Я не стану этого делать, — я упрямо качаю я головой. — Никогда в жизни.

— Ну тогда хотя бы не мешай мне, — Алексей направляется к выходу. — Мы оба взрослые, свободные люди. Я никаких законов не нарушаю. Даже банальные правила приличия соблюдены — я спросил её, она не против. У тебя разрешения спрашивать не буду.

— Да она согласилась только потому, что…

— …что хочет тебя позлить, — подхватывает он на лету мою фразу. — Это я уже слышал, Серёг. Допускаю такой вариант. Но я готов принять условия игры.

Я смотрю на Алексея, и в груди с новой силой поднимается гремучая смесь бессильной ярости и глухого отчаяния.

Он выходит из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь, и я еще несколько секунд слушаю, как его уверенные шаги постепенно затихают в коридоре.

Я остаюсь один.

Забродин умеет виртуозно очаровывать женщин, я слишком хорошо это знаю. Он яркий, харизматичный, легкий на подъем, отличный рассказчик — женщины от таких без ума. Но как Ирина... как моя Ирина могла так просто взять и согласиться на свидание с моим близким другом?

Ветренная, привычно проносится у меня в голове. Точно такая же, как и тогда, в нашей далекой молодости. Пока я готовился сделать ей предложение, она обнималась с другим. Ну почему нельзя было сказать мне правду? Пришла бы и честно призналась, что разлюбила, что встретила другого человека. Но нет же! Предпочла крутить хвостом, играя на два фронта и со мной, и с ним одновременно.

Я судорожно выдыхаю, пытаясь успокоить взвинченные нервы и убедить самого себя в том, что эта женщина мне давно никто. Что мне должно быть абсолютно всё равно, с кем она ужинает и проводит свои вечера. Мы чужие люди, у нас нет и не может быть ничего общего. Только тридцать лет тишины, взаимных обид и глухой ненависти.

Ну и наши дети, которые по какой-то совершенно дикой, роковой случайности умудрились влюбиться друг в друга. Это просто какая-то изощренная месть вселенной. Вот только за какие грехи?

Я беру со стола смартфон и открываю список контактов. Ее личный номер уже несколько дней забит у меня в памяти телефона — Таня отдала его без лишних вопросов.

Пальцы замирают над зеленой кнопкой вызова. От одной мысли, что прямо сейчас я смогу услышать её голос, сердце начинает стучать где-то в районе горла. Просто нажать. Сказать: «Ира, привет. Нам нужно встретиться и спокойно обо всем поговорить, объясниться наконец».

Я резко жму на вызов и тут же, испугавшись собственной смелости, сбрасываю звонок. Внутри мгновенно срабатывает какой-то древний защитный механизм, блокирующий любые попытки сделать этот первый шаг.

Детский сад! Господи, какой же это детский сад. Взрослый, состоявшийся мужчина, совладелец крупной сети ресторанов, а веду себя как испуганный подросток, который до колик боится позвонить симпатичной девчонке из параллельного класса. Да что вообще со мной происходит?

Внутри меня идёт борьба. Моя уязвленная гордость бьется с недобитой любовью. Тридцатилетняя застарелая обида — против крохотной, слабой надежды.

Я тупо смотрю на потемневший экран телефона и понимаю, что не в состоянии сделать этот выбор.

В итоге я просто кладу мобильный обратно на полированную поверхность стола и замираю, глупо выжидая, как будто она возьмет и сама наберёт меня. Что экран вот-вот вспыхнет, на нем высветится ее имя, и я услышу в трубке: «Сергей, привет, это Ирина. Давай встретимся, нам надо поговорить».

Да не позвонит она никогда, я же прекрасно это знаю. Мы ведь с ней из одного теста слеплены — оба одинаково гордые, упрямые до невозможности и совершенно не умеющие первыми признавать свои ошибки.

Но я отчетливо понимаю и другое. Даже если я переступлю через себя и наберу её прямо сейчас, на моё предложение о встрече она со стопроцентной вероятностью ответит ледяным отказом. Просто потому, что она точно так же до ужаса боится новой боли и очередного разочарования. Потому что она тоже так и не научилась признавать свои чувства. Как и я.

Я снова перевожу взгляд на окно и с тоской думаю о том, что драгоценное время безжалостно утекает сквозь пальцы, а я все топчусь на одном и том же месте. Пятьдесят пять лет. Большая часть жизни осталась позади. А я до сих пор, как сопливый мальчишка, не научился вслух говорить о том, что у меня в душе. До сих пор предпочитаю трусливо прятаться за удобной маской циничного, гордого и всемогущего мужчины, у которого все под контролем.

А на самом деле я ведь обычный трус. Жалкий трус, который до паники боится набрать номер любимой женщины. Человек, которому оказалось намного проще целых тридцать лет ненавидеть её, чем один-единственный раз прийти и прямо спросить: «Ирина, кто был тот мужчина, с которым ты обнималась?».

Боже, ну какой же я идиот.

И именно в этот момент, посреди всей этой ментальной каши, мне в голову приходит одна мысль — абсолютно гениальная и потрясающе простая в своем исполнении.

Мы гуляем с Лизой вокруг озера, держась за руки. Сейчас я чувствую себя совершенно счастливым, несмотря на драмы, которые устраивают наши родители, на их бесконечную войну. Пока ее ладонь в моей руке, мне всё равно.

Сегодня она нереально красивая: светлые пряди волос лезут ей в лицо, ветер путает их, а она смеется, пытаясь поймать волосы свободной рукой. Мы болтаем о всякой ерунде — обсуждаем вчерашний фильм, ее лекции, мои завалы в офисе. Мы сознательно обходим тему несовместимости наших родителей. Это время принадлежит нам двоим.

Идиллическую картину нарушает вибрация в кармане. Достаю мобильный, бросаю взгляд на дисплей и невольно вздыхаю — отец.

— Да, пап, привет, — отвечаю я, ловя вопросительный взгляд Лизы. Она приподнимает бровь, замедляя шаг.

— Максим, ты где сейчас? — спрашивает отец каким-то необычным тоном, без привычной строгости.

— В парке, с Лизой гуляем, — я напрягаюсь. — Что-то случилось?

— Случилось, — отец вздыхает. — Слушай, я тут подумал… Я ведь толком так и не познакомился с твоей невестой. В прошлый раз все вышло как-то… не по плану.

Я усмехаюсь. «Не по плану» — это мягко сказано.

— Ну, это легко исправить, — отзываюсь я, косясь на притихшую Лизу. — Мы как раз свободны. Если ты у себя, можем заехать на полчаса.

— Нет, — говорит он слишком быстро, как будто боится, что я не дослушаю и приеду. — Дома не надо. Давай по-другому.

— И как же?

— Встретимся в ресторане, — он говорит это так легко, словно у нас до этого не провалились две подобные попытки. — В «Оливковой ветви». Там уютно, средиземноморская кухня, и не так пафосно, как у нас в «Элизиуме».

Я знаю этот ресторан — небольшой, камерный. Они с Забродиным его недавно открыли. Кухня шикарная, обстановка почти интимная.

— Ладно, — соглашаюсь я, заинтригованный таким поворотом. — Когда?

— Сегодня вечером. Часам к семи подтягивайтесь. И чтобы были все.

— В смысле «все»? — я не до конца улавливаю мысль.

— Ты, Лиза, я... — он снова замолкает, и я чувствую, что сейчас прозвучит главное. — И мать Лизы. Ирина Александровна.

Я резко останавливаюсь. Лиза испуганно вглядывается в мое лицо — судя по всему, на нем сейчас отобразилась вся гамма моих чувств от легкого шока до полного недоумения.

— Ты хочешь, чтобы пришла Ирина Александровна? — медленно, по слогам переспрашиваю я, чтобы исключить слуховые галлюцинации.

— Именно, — отец спокоен, словно предлагает чаю попить. — В конце концов, наши дети женятся. Пора бы уже родителям нормально познакомиться, без взаимных претензий. Сядем, выпьем хорошего вина, поговорим как цивилизованные люди.

У меня в голове не укладывается. Серьезно? Еще неделю назад он накатал на неё жалобу, кричал, что эта женщина неадекватная, и запрещал мне встречаться с её дочерью. А сейчас сам зовет её на ужин?

— Пап, ты думаешь, если третий раз поменять ресторан, то у вас всё получится? — осторожно уточняю я. — После всего, что вы друг другу наговорили?

— Абсолютно, — твёрдо говорит он. — Или ты против того, чтобы твоя будущая жена познакомилась с твоим отцом?

— Я-то за, конечно, — вздыхаю я. — Но я сильно сомневаюсь, что Ирина Александровна согласится.

— А вот это уже ваша задача, — говорит он тоном заговорщика. — Твоя и Лизы. Уговорите её.

— Так, похоже у тебя есть какой-то коварный план? — улыбаюсь я, чувствуя, как просыпается азарт.

— Есть, — отец понижает голос до шепота, будто его может подслушать Дэн. — Нам с Ириной нужно наконец поговорить. Нормально. Без свидетелей и лишних глаз. Один на один.

— Ты что, собираешься запереть ее в подсобке? — хмыкаю я, ожидая, что он посмеется в ответ.

Но отец отвечает совершенно серьезно:

— Если придется — запру. Я все продумал.

Я начинаю смеяться. Отец, который всегда был воплощением сдержанности и холодного расчёта, предлагает запереться с женщиной в подсобке, чтобы поговорить по душам. Это настолько не похоже на него, что я начинаю бояться, всё ли у него хорошо с головой. Может на нервной почве какой-то сдвиг, не дай бог.

— Ты чего смеёшься? — голос отца становится строже. — Дело серьёзное.

— Да понимаю, — я с трудом сглатываю смех, вытирая выступившую слезу. — Хорошо, пап. Я сейчас все объясню Лизе, и она попробует поговорить с матерью.

— Действуйте. До вечера. — В трубке раздаются короткие гудки.

Я прячу телефон и поворачиваюсь к невесте. Лиза смотрит на меня с тревогой.

— Ну не молчи, что случилось? — она дергает меня за куртку. — С твоим отцом все нормально?

— Более чем, — я притягиваю её к себе и смотрю в глаза, пытаясь подготовить к очередной интриге. — Короче, он зовет нас на ужин. Тебя, меня и… твою маму.

Лизкино лицо вытягивается.

— Мою маму? — шепчет она недоверчиво. — Он сам, добровольно, хочет сидеть за одним столом с моей мамой?

— Именно так. Говорит, пора завязывать с этой войной и познакомиться по-человечески.

— Но почему вдруг? — спрашивает она непонимающе. — Зачем это ему после всех их стычек и нервотрёпок?

— Честно? Не знаю, — я пожимаю плечами. — Но настроен он решительно. Похоже, хочет раз и навсегда разобраться с их взаимной ненавистью.

— И ты веришь, что у них получится?

— Я думаю, это наш шанс, Лиз, — говорю я. — Они ведь не могут бегать друг от друга до старости. Рано или поздно они должны поговорить. Почему не сегодня?

— А если они разнесут ресторан? — Лиза нервно кусает губу. — Если опять начнут орать, обвинять друг друга?

Я крепче прижимаю её к себе.

— Малыш, послушай, — я говорю тихо и мягко. — Мы же оба хотим, чтобы они наконец помирились? Чтобы на нашей свадьбе они сидели как нормальные родители жениха и невесты, а не по разным углам зала с охраной? Чтобы мы могли строить свою жизнь и не оглядываться на их старые обиды?

Она кивает, хотя в глазах всё ещё читается сомнение.

— Ну вот и давай рискнем, — улыбаюсь я. — Худшее, что может случиться — они снова поссорятся и разбегутся, им не привыкать. Нам тоже. Но в лучшем — они всё-таки поговорят и наконец-то отпустят прошлое.

— Ладно, — Лиза выдыхает, и в её взгляде появляется слабая надежда. — Но я без понятия, как мне уговорить маму. После всех предыдущих катастроф она меня просто пошлёт с этим ужином.

— Ты справишься, — я притягиваю её к себе, обнимаю за плечи и целую в макушку. — Ты у меня самая убедительная девушка на планете. Перед твоим напором еще никто не устоял.

— Комплименты не помогут, — она наконец улыбается, и я вижу, как в ней тоже просыпается азарт.

Мы доходим до свободной скамейки и садимся. Лиза достает свой смартфон, долго гипнотизирует экран, потом смотрит на меня.

— Звони, — подмигиваю я. — Чем раньше — тем лучше.

Она включает громкую связь и нажимает на вызов.

Я нажимаю кнопку вызова, вцепившись от напряжения в куртку Максима. Длинные гудки. Наконец в динамике щелкает, и я слышу голос мамы.

— Мам, привет! — стараюсь говорить бодрым голосом. — Ты как? Чем занимаешься?

— Нормально, — сразу напрягается она. — Что-то случилось?

— Ничего не случилось, всё хорошо, — я пытаюсь казаться беззаботной. — Просто хотела спросить… ты не против, если мы сегодня вечером пойдём в ресторан?

— В какой еще ресторан? — с подозрением спрашивает мама.

— В «Оливковую ветвь». Говорят, там кухня просто нереальная. Я хочу, наконец, познакомиться с Сергеем Юрьевичем, он всё-таки отец Макса. А одной мне идти… ну, как-то не по себе. Пойдешь со мной для поддержки?

В трубке тишина.

— Лиза, — наконец говорит она холодным тоном, который, я знаю, не предвещает ничего хорошего, — ты опять что-то задумала?

— Да ничего я не задумала! — я демонстративно обижаюсь. — Просто хочу познакомиться с отцом Максима. Это нормальное желание. Ты же не против знакомства с отцом моего будущего мужа?

— Я не против, — мама тяжело вздыхает. — Но моё-то присутствие там зачем?

— Потому что ты моя мать! Мне нужна твоя опора. Вдруг он окажется высокомерным монстром? Ты меня защитишь, если что.

Я мельком смотрю на Макса. Он едва сдерживает улыбку, явно оценив мою виртуозную игру на ее материнских инстинктах.

— Он не монстр, — сухо роняет мама.

— А ты откуда знаешь? — тут же подсекаю я. — Вы же с ним толком даже не разговаривали.

Снова бесконечная пауза. Я прямо вижу, как мама сейчас сидит на нашей кухне, гипнотизирует чашку с чаем и судорожно перебирает в голове все «за» и «против».

— Хорошо, — сдается она, наконец, и у меня внутри всё ликует. — Я приду. Но при одном условии.

— Каком? — я вся превращаюсь в слух.

— Там будут Забродин и Татьяна, — чеканит она железным тоном, не оставляя пространства для маневров. — Сидеть с ним вдвоем и делать вид, что мы старые друзья, я не собираюсь.

Я испуганно смотрю на Макса. Он быстро и уверенно кивает — мол, соглашайся, с остальными мы разберемся.

— Договорились! — тут же подхватываю я. — Я сейчас позвоню тёте Тане.

— И чтобы без интриг, Лиза, — напоследок строго предупреждает она. — Если я приду и пойму, что это очередная подстава, я развернусь и уйду. И больше никогда верить тебе не буду.

— Никаких подстав, честное слово, — обещаю я самым невинным голосом.

— Ладно. Во сколько?

— В семь.

— Буду.

Она отключается. Я опускаю телефон и поворачиваюсь к Максу с улыбкой.

— Согласилась! — шепчу я, словно мама всё еще может услышать меня. — Ты представляешь? Она согласилась!

— Ты гений, — Макс притягивает меня к себе и крепко обнимает. — Настоящий гений переговоров.

— Это еще не всё, — я смеюсь, утыкаясь носом ему в плечо, чувствуя его родной запах. — Теперь надо как-то подписать на эту авантюру тётю Таню и Алексея Владимировича. Но с ними, надеюсь, будет проще.

— С Забродиным я поговорю сам, — твердо говорит Макс. — Уверен, он не откажется помочь.

Я согласно киваю, не переставая улыбаться. Ловлю на себе его взгляд, полный такой нежности, что внутри всё плавится. Мы вместе, мы отстояли своё право на счастье. Остался всего один шаг. Кто знает, может, именно сегодня вечером наши родители наконец-то поговорят по душам и поймут, что воевали зря?

— Макс, — я беру его за руку и заглядываю в глаза. — А если у них не получится? Если они снова разругаются в пух и прах?

— Получится, — уверенно говорит он. — Должно получиться.

Я молча прижимаюсь к нему, пряча лицо у него на груди. Мы сидим на скамейке у озера — двое влюбленных, которые ни за что не сдадутся. Даже если ради мира нам действительно придется запереть предков в ресторанной подсобке.

Макс достает свой телефон и набирает Забродина. Тот сразу же отвечает.

— Алексей Владимирович, — говорит Макс. — Сегодня вечером очень нужна ваша помощь.

— Опять интриги? — доносится из динамика характерный смешок.

— Опять, — честно признается Макс. — Но на этот раз всё серьезно.

Он быстро пересказывает ему наш план: ужин, инициатива его отца и мамино жесткое условие про группу поддержки. Забродин молча слушает, изредка понимающе хмыкает, а в конце выдает короткое:

— Буду. Во сколько?

— В семь. В «Оливковой ветви».

— Договорились.

Он отключается, и Макс победно смотрит на меня:

— Осталась твоя тётя Таня.

Я тыкаю пальцем в экран, набирая номер. Тётя Таня отвечает почти сразу, и ее голос обдает меня теплом.

— Лизонька, привет, моя девочка! Давно тебя не было слышно. Как твои дела?

— Тёть Тань, привет, — я перехожу на ласковый, почти детский тон. — Вы сегодня вечером не очень заняты?

— А что случилось? — спрашивает она с чисто женской настороженностью.

— Ничего страшного, просто хочу пригласить вас в ресторан. В «Оливковую ветвь», к семи часам. Пожалуйста-пожалуйста, не отказывайтесь!

— В «Оливковую ветвь»? — тётя Таня делает паузу, явно что-то прикидывая. — Лиза, ну-ка колись, что вы там опять задумали?

— Да ничего мы не задумали, — я копирую невинную интонацию, которой только что обрабатывала маму. — Просто хотим поужинать. Я, Макс, его отец и моя мама. А вы будете нашей моральной поддержкой. Ещё Алексей Владимирович.

— Ирина согласилась?! — изумлённо и недоверчиво спрашивает тётя Таня.

— Да, согласилась.

— Ух ты… Вот это прогресс, — довольно протягивает она. — Ну, раз такое дело, то и я согласна. Пропустить такое зрелище? Ни за что.

— Спасибо, тёть Тань, вы лучшая!

Я сбрасываю вызов и выдыхаю. Всё, телефон можно прятать.

— Ну вот и всё, — смотрю я на Макса. — Команда в сборе. Осталось только дожить до вечера и не сойти с ума от мандража.

Максим кидает взгляд на часы:

— Два часа дня. До семи еще пять часов. Они будут тянуться бесконечно долго.

— Как думаешь, что они будут делать, когда останутся вдвоем? — тихо спрашиваю я, рассеянно глядя на воду озера.

— Честно? Без понятия, — отзывается он, притягивая меня ближе. — Но надеюсь, что обойдется без членовредительства.

— Твой отец серьезно сказал, что закроет её в подсобке? — вспоминаю я его слова и лукаво смотрю на Макса. — Он же пошутил?

— Он именно так и сказал, — киваю я. — «Расскажу в какой подсобке». Может быть, у него там тайная комната для допросов?

— О да, очень романтично, — я тихонько фыркаю. — Запереть женщину в подсобке, чтобы сделать ей предложение.

— Предложение? — Макс удивленно вскидывает брови.

— Ну, я шучу. Или нет. Кто их знает?

Мы медленно идем дальше по аллее, крепко держась за руки, и внутри у меня, несмотря на волнение, разливается тепло. Кажется, мы на правильном пути. И кто знает, может, именно сегодня весь этот затянувшийся бред наконец-то разрешится. И тогда нам больше никто не помешает быть счастливыми.

Я стою перед зеркалом в своей спальне и смотрю на собственное отражение уже чёрт знает сколько времени. Волосы уложены как обычно, платье выбрано строгое, тёмно-зелёное. Никаких лишних деталей, никакого намека на кокетство или желание кому-то понравиться. Я должна выглядеть спокойной, уверенной в себе и неприступной. Именно такой меня знают все, и именно такой я должна оставаться и сегодня. Но внутри меня всё дрожит.

Я до сих пор не понимаю, как Лизке удалось уговорить меня на этот ужин. Может быть, потому что устала воевать. А может, потому что Лизка смотрела на меня такими глазами, что отказать было невозможно. Или же, если быть до конца честной с самой собой, мне просто хотелось снова увидеть его.

Я дала себе клятву — никаких провокаций, никаких острых слов, намёков на прошлое, никаких сцен. Я буду образцово-вежливой светской дамой, которая пришла познакомиться с отцом жениха своей дочери. Только ради Лизы.

Багира устроилась на покрывале и сверлит меня своими янтарными глазами. Смотрит так, как будто провожает на передовую.

— Не смотри на меня так, — говорю я ей. — Я справлюсь.

Багира медленно, по-кошачьи щурится. Иногда мне кажется, что эта бестия понимает абсолютно всё.

В дверях появляется Лиза. Она уже полностью собралась, глаза горят, на губах счастливая улыбка. На неё невозможно смотреть без умиления — она вся буквально светится от надежды, что этот вечер пройдёт хорошо.

— Мам, ну ты как? Идём?

— Идём, — я бросаю короткий взгляд на свое отражение.

— Ты очень красивая, — тихо говорит она, и в её голосе я слышу благодарность. — Спасибо, что решилась на это.

— Ради тебя, — вздыхаю я. — Только ради тебя.

До ресторана мы добираемся на машине. В салоне негромко играет какой-то джазовый мотив, и мы почти не разговариваем. Я чувствую, как Лизка нервничает, хотя и пытается это скрыть. Она крутит в руках ремешок сумочки, смотрит в окно и изредка бросает на меня тревожные взгляды.

— Всё будет хорошо, не переживай, — говорю я, чтобы успокоить больше себя, чем её.

— Конечно, — кивает она.

«Оливковая ветвь» прячется в одном из тихих переулков в центре города. Симпатичное двухэтажное здание из светлого камня, большие панорамные окна, стильная вывеска без пафоса — только название и ветвь оливы.

Оливковая ветвь — вековой символ мира. Иронично. Сергей, наверное, выбрал этот ресторан с намёком.

Я паркуюсь на стоянке. Лиза крепко берет меня под руку, и мы переступаем порог.

В зале полный комплект участников этой драмы. Или комедии?

При нашем появлении Максим вскакивает со стула с приветливой улыбкой. Рядом с ним за большим круглым столом сидят Татьяна и Забродин. Таня при виде меня облегчённо выдыхает — видимо, до последнего сомневалась, что я вообще приеду.

А вот и он. Сергей стоит чуть поодаль, у окна, повернувшись к залу спиной. Услышав шаги, он оборачивается, и я встречаюсь с его спокойным, изучающим взглядом без той враждебности, которая была в прошлые разы. Я едва заметно, из вежливости киваю ему. Он отвечает мне таким же сдержанным поклоном.

— Лиза, — Сергей подходит к нам. Я чувствую, как Лизка напрягается, но тут же берет себя в руки. Умница. — Рад наконец-то пообщаться с тобой в нормальной обстановке.

— Здравствуйте, Сергей Юрьевич, — вежливо улыбается она.

Он несколько секунд внимательно вглядывается в неё, потом переводит взгляд на меня.

— Она похожа на тебя, Ирина, — произносит он, и я теряюсь в догадках, что это — комплимент или очередная колкость. — Такая же, как ты тридцать лет назад.

— Спасибо, — сухо отвечаю я.

Мы рассаживаемся. Места распределены так, что я оказываюсь между Забродиным и Татьяной. Сергей — напротив. Что ж, идеальная диспозиция. Между нами приличное расстояние, так что этот вечер я как-нибудь переживу.

Официант приносит меню, разливает вино, расставляет легкие закуски. Разговор течёт вяло, с ощутимыми паузами, но без обидных колкостей и намёков. Обсуждаем какую-то ерунду: капризы погоды, новые городские проекты. Этот ресторан, оказывается, совсем недавно пополнил сеть «Элизиум», и Алексей с гордостью рассказывает нам о его средиземноморской концепции.

Лиза с Максимом сидят рядом, смотрят друг на друга влюблёнными глазами, и от этого зрелища у меня на душе становится немного теплее. Глядя на них, хочется верить, что их чувства окажутся сильнее всего того бреда, который наворотили мы, их родители.

Татьяна, как прирожденный дипломат, разряжает атмосферу своими шутками. Она со смехом вспоминает какой-то курьезный случай из своей работы, заставляя всех улыбнуться и расслабиться. Забродин поддакивает ей, вставляя свои реплики. Сергей говорит мало, но я то и дело ловлю на себе его тяжелый, пристальный взгляд. Он разглядывает меня каждый раз, когда думает, что я не вижу.

За столом звучат тосты. За будущую свадьбу, за молодых, за то, чтобы их совместная жизнь была легкой. Максим поднимает бокал за родителей — «чтобы они просто не мешали детям быть счастливыми». Я замечаю, как у Сергея на секунду дергается мускул на лице, но он сдерживается. Мы дружно чокаемся. Вино оказывается превосходным — плотным, терпким, с благородной горчинкой.

В какой-то момент Забродин наклоняется ко мне.

— Ирина, — негромко, так, чтобы не привлекать лишнего внимания, произносит он. — Не хочешь посмотреть, как тут всё устроено изнутри? Не как посетителю и не как проверяющему, а просто из любопытства? У нас здесь есть интересные решения — кухня с открытой планировкой, собственный винный погреб, специальная камера для морепродуктов. Могу устроить эксклюзивную экскурсию.

Алексей тепло улыбается, и в его глазах не желание пофлиртовать, а, скорее, желание помочь мне сбежать из-за этого стола и дать небольшую передышку. Или, может быть, он просто хочет побыть со мной наедине? Мы уже раз ужинали с ним вдвоём, он приятный собеседник. Ему даже удалось меня развеселить.

Я думаю, мне не помешает сделать паузу в этом цирке. К тому же я отчетливо вижу, как Сергей со своего места бросает на нас с Алексеем быстрые и ревнивые взгляды. И это, признаться, меня забавляет.

— Почему бы и нет, — улыбаюсь я в ответ, чувствуя, как внутри просыпается дух противоречия, который я сегодня обещала не выпускать наружу. — Веди, хвастайся своим хозяйством.

Мы поднимаемся из-за стола. Татьяна смотрит на меня вопросительно, но я коротко киваю ей — мол, всё под контролем. Сергей провожает нас хмурым взглядом, но оставляет это без комментариев.

Забродин ведёт меня через зал в сторону служебных помещений. Мы проходим мимо кухни, где вовсю кипит работа: повара в белоснежных кителях виртуозно орудуют ножами, на плитах что-то шкворчит, а воздух пропитан умопомрачительными ароматами свежих трав и специй.

— Это наша гордость, — Алексей с улыбкой указывает на массивную дровяную печь для пиццы. — Дрова везем прямиком из Абруццо, а тесто выдерживаем двое суток.

— Впечатляет, — соглашаюсь я, хотя мои мысли сейчас далеки от ресторанного бизнеса.

Мы углубляемся в коридоры подсобных помещений. Здесь становится прохладнее, пахнет льдом и морем. Алексей открывает дверь огромной холодильной камеры, демонстрируя аккуратные ящики с мидиями, крупными креветками и еще какими-то морскими деликатесами, которые я не успеваю рассмотреть.

— Всё только свежее, поставки из Греции и Италии каждые три дня. На качестве мы не экономим, — поясняет он.

— Разумный подход, — одобряю я.

Наконец мы останавливаемся перед деревянной дверью, украшенной массивными коваными деталями.

— Ну а теперь — святая святых, — Забродин открывает замок. — Наш винный погреб. Более тысячи бутылок со всего Средиземноморья, выбираем только лучшие.

Мы спускаемся по каменным ступеням вниз. Здесь царит приятный полумрак, мягко светят утопленные в стены лампы, а вокруг высятся ровные стеллажи, забитые бутылками. Воздух здесь прохладный, с густым ароматом дубовых бочек и винной пробки.

— Очень красиво, — искренне признаю я, оглядываясь по сторонам.

— Не хочешь выбрать что-нибудь особенное к столу? — предлагает Алексей. — У нас тут есть несколько редких экземпляров.

— Давай, — соглашаюсь я.

Я подхожу ближе к одному из стеллажей, провожу пальцами по прохладному стеклу бутылок, вглядываясь в этикетки. Франция, Италия, Испания... Годы, регионы, знакомые и незнакомые сорта винограда.

Вдруг за моей спиной раздается резкий звук закрывающейся двери. И сразу вслед за ним отчетливый щелчок поворачивающегося замка.

Я резко оборачиваюсь.

В дверях стоит Сергей.

Вся моя выдержка летит к чертям, ярость захлёстывает меня с головой. Алексей, значит, просто отвлекал меня.

— Теперь и ты участвуешь в этих играх? — шиплю я.

— Ирина, — Сергей делает несколько шагов вниз по ступенькам. — Только не кричи, пожалуйста.

— Не кричи?! — я даже не пытаюсь совладать со своей злостью. — Да что вы все от меня хотите? Зачем этот цирк?

— Я устал играть, — тихо произносит он. — Мы не выйдем отсюда, пока не проживем тот день, — добавляет он твёрдо. — Тридцать лет назад. Вместе.

Внутри меня борются два желания. Одно моё «я» безумно хочет влепить ему пощечину, а второе — разрыдаться.

— Решил в психотерапевта поиграть? — я цежу слова сквозь зубы, удерживая маску ледяного презрения. — Можешь записаться на сеансы самостоятельно. Но меня в это дерьмо впутывать не надо.

— Давай просто поговорим. По-человечески. Я клянусь, что больше не буду попадаться тебе на глаза до самой свадьбы наших детей. Только... давай не будем воровать у них счастье. То, которое мы, возможно, когда-то украли у себя.

Я молчу, чувствуя как злость сменяется болью. Возможно, он прав. Мы, взрослые, зрелые люди, которые не могут разобраться в своём прошлом, портим жизнь нашим детям.

— Это ты украл у меня счастье, — тихо говорю я, пытаясь взять себя в руки. — Ты. Один. Я ведь любила тебя, Серёж. Любила так, что готова была бросить всё и пойти за тобой на край света. А ты наплевал на мою любовь. Нашёл какую-то девицу, вероятно, более доступную. Мало того, что крутил с ней за моей спиной, так ещё и унизил при всех своим демонстративным поцелуем.

Сергей молчит. Стоит, опустив руки, и смотрит мне в глаза.

— Ладно, — продолжаю я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Допустим, разлюбил. Бывает. Хотя еще утром того дня клялся мне в вечной любви. Но неужели нельзя было прийти и сказать всё честно? Да, я бы выла, мир бы рухнул, но это было бы по-мужски. А ты...

Голос всё-таки срывается, и я на секунду зажмуриваюсь.

— Ты хоть представляешь, что я чувствовала? Я ведь летела к тебе на крыльях, чтобы познакомить со своим братом. Была такая счастливая, думала: вот, Колька узнает человека, который стал для меня всем миром. А увидела, как ты взасос целуешься при всех с этой… Кто это такая, кстати, была?

В погребе наступает напряжённая тишина. Я слышу только собственное прерывистое дыхание и, кажется, стук его сердца.

— С каким... братом? — сиплым голосом переспрашивает Сергей.

— С Колькой, моим двоюродным братом из Новосибирска. Я же тебе рассказывала той зимой, что летом он собирался поехать на море и обещал заскочить ко мне по пути. Он приехал без предупреждения, сошел с поезда и сразу в общагу. Я прыгала от радости, мечтала, как мы с тобой вырвемся с ним за компанию на пару дней к побережью.

— Он… блондин? — лицо Сергея становится мертвенно-бледным, взгляд блуждает, будто он теряет опору под ногами. — Это с ним ты обнималась около общежития в тот день?

— Да, светловолосый был парень, — я быстро смахиваю непрошенную слезу. — Сейчас, наверное, совсем седой, давно не виделись. Мы с ним росли вместе, это сын брата моего папы. Когда вахтерша крикнула, что ко мне пришли, и я увидела Кольку, я на него с разбега запрыгнула, чуть в траву не повалила от радости. У меня ведь нет ни братьев, ни сестер.

Я смотрю на Сергея и вижу, как меняется его лицо. Шок, растерянность, дикая боль и... осознание.

— Ну давай, рассказывай теперь ты, — говорю я, чувствуя, что выплеснула главную боль, и мне стало чуть легче. — Что это за любовь была, ради которой ты меня бросил?

Сергей проводит ладонью по лицу, словно пытается вынырнуть из затянувшегося кошмара.

— Я даже не знаю, как её зовут, — говорит он тихо. — Я не знаю, кто она. И даже лица её не помню. Господи, какой же я идиот.

— Я знаю, что ты идиот, — машинально подтверждаю я. — Но что значит, ты её не знаешь?

— Я собирался сделать тебе предложение, — он делает шаг ко мне, и в его глазах столько неподдельной муки, что у меня перехватывает дыхание. — У меня в кармане куртки лежала коробочка с кольцом. Я всё распланировал: набережная, вечер, свечи... Но не мог дождаться вечера и решил зайти к тебе днём. Подошел к общежитию и увидел, как ты виснешь на шее у какого-то здорового парня. Ты смеялась, прижималась к нему так, как будто он был самым близким человеком на свете.

— Так и было, — шепчу я. — Он и был самым близким.

— Но я-то этого не знал! — выкрикивает Сергей с отчаянием. — Я решил, что ты меня предала. Нашла кого-то покруче, пока я строил планы на нашу свадьбу. В ту секунду во мне всё выгорело. Ревность, ярость, дикая обида — меня просто заклинило. Мне хотелось причинить тебе такую же боль, понимаешь? Чтобы ты прочувствовала то же, что и я, когда увидел тебя в объятьях другого.

Я молча смотрю на него, медленно осознавая произошедшее тридцать лет назад. То есть тот поцелуй был глупой, слепой местью?

— Я караулил тебя, — глухо продолжает он. — Дождался, когда ты будешь выходить из общаги, схватил за руку первую попавшуюся девчонку. Я даже не смотрел на неё. Я её никогда раньше не видел и больше никогда не встречал.

— Но вы целовались так... — я качаю головой, всё еще отказываясь верить в этот бред, — как будто делали это тысячу раз.

— Она ответила на поцелуй, — горько усмехается Сергей. — Кто тогда в универе не хотел покрутиться рядом со старшекурсником из сборной? Ты же помнишь, девчонки за мной толпами бегали. Но мне же кроме тебя вообще никто нужен не был. Я был в ярости, сгорая от ревности, а она просто обрадовалась шансу. Я использовал её, чтобы ударить тебя побольнее, Ирина. Самый мерзкий, самый подлый поступок в моей жизни, за который я расплачиваюсь до сих пор.

У меня внезапно подкашиваются ноги. Я прислоняюсь спиной к стеллажу с вином, потому что боюсь, что рухну прямо на этот каменный пол.

Боже мой! Какой же глупой оказалась наша история.

Он приревновал меня к двоюродному брату. Я возненавидела его из-за случайной девушки. Никто никого не предавал. Никто не изменял. Мы просто не спросили. Не подошли друг к другу, не поговорили. Развернулись и разошлись, унеся с собой в сердце обиду, которая длилась тридцать лет.

— Ты понимаешь, что мы натворили? — шепчу я.

— Понимаю, — Сергей подходит совсем близко и берёт меня за руки. Я не сопротивляюсь, потому что сил уже нет. — Мы сами похоронили свою любовь. Из-за дурацкой гордости. Из-за малодушия.

Я молчу. Слёзы текут по щекам, и я уже не вытираю их.

— Прости меня, Ириш, — тихо говорит он и крепче сжимает мои руки. — Прости, если сможешь. Я пронёс эту обиду через всю жизнь, наказал и себя, и тебя, и чуть не отобрал у сына его право на счастье. Прости.

Я смотрю на этого сильного, властного мужчину, который сейчас выглядит таким потерянным, и перед глазами вспыхивает образ той девятнадцатилетней девчонки, которая когда-то задыхалась от любви к нему.

— Я тоже виновата, — выдыхаю я через силу. — Надо было подойти тогда. Устроить скандал, влепить тебе пощёчину, а ей выдергать волосы. Не убегать. Но гордость…

— Мы оба виноваты, — он сжимает мои ладони. — Теперь вопрос не в том, кто виноват. Вопрос в том, что теперь делать.

Я высвобождаю руки, отхожу к стене, сажусь на деревянную скамейку, которая стоит в углу погреба. Сергей садится рядом.

Опустошение. Я чувствую себя так, будто из меня выпустили весь воздух. Тридцать лет ненависти и обид и всё это оказалось ошибкой. Нелепой, глупой, детской ошибкой.

— Налей мне вина, — прошу я, не глядя на него. — Самого дорогого, какое тут есть. Хочу перебить вкус горечи.

Сергей молча поднимается, подходит к стеллажам и снимает какую-то тёмную бутылку. Мне плевать на марку и год. Он ловко откупоривает её и разливает рубиновую жидкость в маленькие пластиковые стаканчики, которые стоят на столике для дегустаций.

Какой абсурд! Мы заперты в элитном погребе среди тысяч коллекционных бутылок, а пьем из одноразовой посуды.

Он протягивает мне стаканчик, я беру его, и мы делаем по глотку. Молча.

Вино прохладное, плотное, с глубоким пряным ароматом. Оно приятно обволакивает горло, но горечь внутри никуда не девается.

— И что нам теперь делать? — тихо спрашивает Сергей, рассматривая свой стаканчик.

— Да ничего, — я пожимаю плечами. — Женить детей. Веселиться на свадьбе. Ждать внуков. Жить дальше.

— А может… — он поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает что-то такое... какая-то отчаянная, безумная надежда.

— Ничего уже не может быть, Серёжа, — твердо перебиваю я его, потому что до смерти боюсь услышать то, о чём втайне мечтала половину своей жизни. Слишком много времени прошло. — Ничего.

Мы снова погружаемся в молчание. Я допиваю вино, ставлю пустой пластик на пол.

— Звони своему Забродину, — говорю я, поднимаясь. — Пусть выпускает нас из этого заточения.

Сергей достает мобильный, нажимает кнопку и коротко бросает в трубку:

— Открывай.

Через минуту дверь отворяется. Алексей стоит на пороге, переводя взгляд с моего заплаканного лица на помрачневшего Сергея. Он ничего не спрашивает. Наверное, всё понимает по нашим лицам.

Мы выходим из погреба и идём обратно в ресторанный зал.

При нашем появлении вся компания за столом замирает. Татьяна смотрит с тревогой, Лиза с затаенной надеждой, Максим с любопытством.

— Всё нормально, — роняю я, возвращаясь на своё место и пытаясь придать голосу будничный тон. — Как видите, мы не поубивали друг друга.

Сергей садится напротив. Наши взгляды на секунду пересекаются, и я первая отвожу глаза.

Я ничего не чувствую. Вернее, чувств так много, что они просто блокируют друг друга. Пустота, тупая боль и дикое, злое осознание того, что тридцать лет жизни были принесены в жертву призраку обиды. Из-за гордости.

Я беру бокал с вином, делаю глоток. Горько. Но где-то там, на самом дне этой горечи, я улавливаю пусть и слабое, но всё-таки облегчение. Наконец-то мы узнали правду.

Слишком поздно. Но лучше так.

— Дэн, оставь меня в покое! — уговариваю я пса, который настойчиво тычется в меня мокрым носом. — Дэн, выходной же, дай выспаться по-человечески.

Никаких «по-человечески», решает Дэн и наваливается на меня передними лапами. Тушка ещё та. Видимо, пытается рассказать по-собачьи, что солнце уже высоко, хватит валяться. Открываю глаза и вижу, что он прав: я проспал почти до обеда. Давно со мной такого не было, с молодости, наверное. Я всегда встаю рано, бегаю с Дэном в любую погоду. А тут — на тебе. Расслабился.

Дэн смотрит на меня с укором: «Совсем обладел хозяин? Я полдня терплю из-за тебя.»

Я встаю, машинально глажу его по голове и иду на кухню, чтобы включить кофемашину. Внутри меня какая-то странная пустота, и в то же время огромное облегчение. Как будто камень, который давил на меня много лет, то ли стал легче, то ли совсем упал с меня.

Вчера мы с Ириной всё выяснили. Спустя тридцать лет. Какая нелепость столько ждать!

Тридцать лет я ненавидел её за то, чего она не совершала. Тридцать лет я убеждал себя, что она выбрала другого, что я был прав, что поцелуй с той девчонкой был ответом на предательство. Я увидел её с другим и не стал разбираться. Обиделся как ребёнок. Дурак!

Кофе заваривается. Я наливаю себе полную кружку и сажусь за стол. Дэн устраивается у ног, положив голову мне на колени. Я автоматически чешу его за ухом — привычное движение, которое успокаивает нас обоих.

— Сейчас, Дэн. Выпью кофе и пойдём гулять. Потерпи, малыш.

«Малыш» весом под пятьдесят килограмм смотрит на меня с ожиданием. Я не встаю, он вздыхает и ложится у ног.

Я смотрю на него и понимаю, насколько собаки лучше людей. Они не держат обиду всю жизнь. Они умеют прощать и не помнить зла.

Но ведь и она могла подойти. Пусть взорваться, ударить меня или оттащить девушку за волосы. Наверное, я и ожидал тогда такой реакции. Но она не подошла. Развернулась и гордо ушла.

И вот мы оба — два гордых, упрямых идиота — потеряли полжизни.

Я делаю глоток кофе, жгучий, горьковатый, и думаю о том, что сказал ей вчера. Просил прощения. Говорил, что помнил её всю жизнь. Что искал в других женщинах и не нашёл. И это чистая правда.

Наталья была хорошей женой, родила Максима, но я никогда не любил её так, как Ирину. Наверное, она это чувствовала и потому ушла. Я и ей жизнь испортил — по сути, той же самой гордостью, которая не позволяла мне признаться, что внутри меня всё ещё живёт призрак женщины, которая сбежала тридцать лет назад.

А теперь выясняется, что она не сбегала. Она шла ко мне, чтобы познакомить с братом. И увидела, как я целуюсь с какой-то девицей.

Боже, какой же я кретин.

— Пойдём, Дэн. Проветрим мозги твоему хозяину.

Дэн радостно бежит в коридор и приносит мне поводок.

— Давай смою морду, — говорю я этому преданному и терпеливому мальчику. — Наденем тебе намордник, чтобы не пугал своими клыками прохожих.

Дэн недовольно морщится, показывая клыки. Он никогда не использует их против человека — слишком хорошая выучка. Но всем это не объяснишь. И не надо. От одного вида оскала такой собаки можно инфаркт получить.

Не пойду сегодня никуда. И с постели не встану, решаю я. Потому что сил на действия нет. Я лежу на кровати, смотрю в потолок и не могу заставить себя даже думать.

Багира сидит на подушке рядом и смотрит на меня своими жёлтыми глазами с таким видом, как будто я ей что-то должна. Я молчу, и она начинает громко мурлыкать, тычется носом в мою щёку, пытается лизнуть.

— Отстань, — говорю я, отворачиваясь.

Она не отстаёт. Она вообще никогда не отстаёт, когда чувствует, что мне плохо.

Я прокручиваю в голове вчерашний вечер. Винный погреб, полумрак и Сергей, который говорит: «Я даже не знаю, как её зовут». Его растерянное лицо, когда я сказала про Колю.

Полжизни мы ненавидели друг друга из-за того, что он не спросил, а я не объяснила.

Как мы могли быть такими дураками?

Багира, устав от моего молчания, спрыгивает с кровати и демонстративно садится перед закрытой дверью комнаты. Страдания страданиями, хозяйка, но встать тебе придётся, если я голодна.

И правильно. Кошкам не нужны эти человеческие заморочки.

В дверь стучат. Я не отвечаю, потому что не хочу. Дверь открывается, Багира выскакивает и в щёлку просовывается голова Лизы.

— Мам, ты в порядке? — она садится на край кровати, смотрит на меня с тревогой и какой-то виноватой надеждой.

— В порядке, — говорю я, прокашлявшись.

— Ты не выходила с утра. Я боялась…

— Всё нормально, — перебиваю я. — Просто устала.

— Мам, — Лиза берёт меня за руку, — я знаю, что вы с Сергеем Юрьевичем поговорили по душам. Но ты вчера ничего не рассказала. Что вы выяснили?

Я молчу. Не знаю, с чего начать.

— Вы снова поссорились? — она сжимает мою ладонь.

— Нет, — качаю я головой. — Мы не поссорились. Мы… выяснили правду.

— И?

Я делаю глубокий вдох. Рассказывать дочери о своих ошибках, о своей глупости стыдно. Но она уже взрослая и имеет право знать. Тем более что всё это касается её будущего свекра.

— Когда твой дядя Коля, приехав из Новосибирска, пришёл ко мне в общежитие, я ужасно обрадовалась. Он не мог заранее предупредить — сотовых же тога не было. Это был сюрприз. И увидев его, я на радостях повисла у него на шее, утонув в братских объятьях. А Сергей… Сергей Юрьевич увидел и подумал… ну, подумал что-то не то.

— И поэтому поцеловал ту девушку? — Лиза широко раскрывает глаза.

— Он хотел мне отомстить, — я чувствую, как к горлу подступает ком. — Увидел, что я выхожу из общаги, схватил за руку первую попавшуюся девчонку и поцеловал. А я увидела…

— И ты не спросила его, кто это? — Лизка смотрит на меня с болью.

— Лиз, мне было не до расспросов. Я так была ошарашена, что еле с места сдвинулась. Мне было так больно! Но я гордо подняла подбородок и ушла, не оглянувшись.

— А он не догнал.

— Он тоже гордый, — усмехаюсь я. — Мы оба гордые, упрямые, неумеющие разговаривать по-человечески.

Лиза молчит.

Наверное, ей не понять мои чувства тридцатилетней давности. Я и сама сейчас не понимаю себя девятнадцатилетнюю. Надо было повыдергать космы этой девицы, а Серёжке залепить красивую пощёчину. И тогда всё сразу бы выяснилось.

Но нет, гордость же!

— Значит, вы тридцать лет ненавидели друг друга из-за того, что никто не захотел первый подойти и выяснить?

— Из-за того, что мы идиоты, — отвечаю я.

Она садится ближе, обнимает меня.

— Мам, мне так жаль, — шепчет она. — Вы столько времени потеряли.

— Ничего не потеряли, — говорю я, хотя это неправда. — У меня есть ты, а могло и не быть. А у него есть твой Максим. Так что всё не так уж плохо, Лизок, правда?

Я пытаюсь улыбнуться.

— Хорошо ещё мы смогли одуматься и поговорить до того, как окончательно не испортили вашу жизнь. Спасибо Сергею, настоял на разговоре. И, наверное, Забродину, что запер нас. Иначе разговор так бы и не состоялся.

— И что теперь будет? — Лиза отстраняется, вытирает глаза. — Ты его простила?

— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Мы оба виноваты. Нужно время, чтобы всё осознать.

— Мам… Он ведь тебя любит до сих пор, я вижу, — Лиза смотрит на меня с надеждой. — Ты же его тоже любишь, да?

Я молчу. Потому что отвечать на этот вопрос, значит открывать дверь, которую я закрыла тридцать лет назад. А я не знаю, хочу ли снова её открыть.

— Вы не молодеете, — Лиза вздыхает. — Время идёт. Неужели вы хотите прожить остаток жизни в ненависти?

— Да нет, Лиз, — говорю я тихо. — Ненависти уже нет. Просто… я не знаю, что делать дальше. Он тоже.

— Поговори с ним, — она сжимает мою руку. — Встретьтесь. Не при нас, не при тёте Тане с Забродиным, а вдвоём. Выясните всё до конца.

— Мы уже всё выяснили.

— Не всё, — качает она головой. — Вы выяснили, что было раньше. А что будет сейчас?

Я смотрю на неё и вижу себя в двадцать лет — такую же уверенную и решительную. Она права. Конечно, она права.

— Ладно, — говорю я. — Я подумаю.

Лиза уходит, оставив меня одну. Багира возвращается с кухни, запрыгивает на кровать и сворачивается клубком у меня на груди. Я глажу её, и она мурлычет — громко, раскатисто, как будто хочет убедить меня в том, что всё будет хорошо.

Я приезжаю в парк за полчаса до назначенной встречи. Не хочу, чтобы она ждала меня. Раньше Ирина постоянно опаздывала на свидания, а я терпел, потому что знал, что она сразу кинется мне на шею. Ради этого я готов был ждать сколько угодно. А сейчас я боюсь, что если опоздаю хотя бы на минуту, она развернётся и уйдёт, и я больше никогда её не увижу.

В парке почти пусто. Осень в разгаре. Опавшие листья окрашены в тёмно-золотистые, а кое-где уже в коричневые оттенки. Они лежат на дорожках толстым слоем и шуршат под ногами при каждом моём шаге. Я иду к озеру. Ёжусь от холодного воздуха, несмотря на то, что сегодня светит ласковое, по осеннему мягкое, солнце. Оно оставляет на земле длинные печальные тени.

Парк почти пустой. Только бегуны, да редкие пенсионеры, кормящие уток на озере. Осенние листья самых разнообразных оттенков жёлтого и красного лежат на дорожках толстым слоем и шуршат под ногами. Я иду к озеру, вдыхая холодный воздух. Солнце светит по-осеннему ласково, не согревая, делая тени длинными и какими-то печальными.

Скамейка под ивой, где мы сидели тридцать лет назад, стоит на старом месте. Только её давно заменили. Раньше была деревянная, простая, сейчас стоит чугунная, с узорными спинками, покрашенная в чёрный цвет. А ива та же самая. Я узнаю её по изогнутому стволу и по тому, как ветви склоняются к воде. Мы сидели здесь, целовались, строили планы, я говорил, что после института увезу её в другой город, она смеялась и обещала поехать за мной хоть на край света.

Я иду к берегу, смотрю на воду. Озеро мелкое, зимой, может быть, затянется льдом. Хотя с нашими зимами это маловероятно. Я вспоминаю, как мы были здесь вместе за день до того, как всё рухнуло. Она была такая красивая — в белом платье, с длинными тёмными волосами, распущенными по плечам. Я сказал тогда, что хочу, чтобы она родила мне дочь, похожую на неё. Она покраснела и ударила меня по плечу — скромница.

А на следующий день я купил кольцо. И всё закончилось.

Слышу шаги за спиной. Оборачиваюсь. Она идёт по аллее, не спеша, засунув руки в карманы тёмно-синего пальто. Лицо спокойное, но губы сжаты. Она делает вид, что смотрит на озеро, хотя я уверен, что краем глаза следит за мной.

— Привет, — говорю я, когда она подходит ближе.

— Здравствуй, — она останавливается в двух шагах.

Смотрю на неё и понимаю, что тридцать лет исчезли, но в то же время они здесь, между нами, в этих двух шагах, которые я не могу преодолеть.

— Пройдёмся? — спрашиваю я.

Она кивает, и мы идём по аллее рядом, не касаясь даже плечом, хотя дорожка узкая, и можно было бы идти в обнимку. Но нам обоим нужно время.

Мы молчим. Я слышу, как шуршат листья под нашими ногами, как ветер шумит в кронах ещё не до конца облетевших деревьев. Обычный ноябрьский день, каких много. А я иду рядом с женщиной, которую любил всю жизнь, и не знаю, что сказать.

— Ты не замёрзла? — спрашиваю я, потому что молчать тяжело.

— Немного, — она поправляет воротник пальто. — Но ничего.

— Может, зайдём в ресторан и выпьем кофе?

— Хочу подышать, — она поворачивает ко мне голову, и я вижу, как ветер треплет её короткие волосы. — И так дома всё время сижу.

Мы доходим до конца аллеи, поворачиваем обратно. Идём медленно, как будто оба боимся, что разговор закончится, и нам придётся расстаться.

Доходим до скамейки.

— Помнишь? — спрашиваю я, кивая на иву.

Она грустно кивает.

— Посидим?

Снова молчаливый кивок. Мы садимся на скамейку.

— Ирина, — начинаю я и замолкаю, потому что боюсь спросить что-то не то.

— Что? — она вопросительно смотрит на меня.

— Расскажи, как ты жила эти годы, — прошу я. — Татьяна вкратце мне рассказала, но я хочу услышать от тебя.

— Как все, — пожимает она плечами. — Работала, растила Лизу, строила карьеру. Иногда встречалась с подругами. Иногда думала, что надо что-то менять. Но не меняла.

— Ты не была счастлива, — то ли спрашиваю, то ли утверждаю я.

— А ты? — она смотрит на меня в упор. — Ты был счастлив?

Я думаю. У меня есть бизнес, сын, дом, собака. Машина, которая стоит в гараже, и я могу позволить себе любую. Но счастье — это не про это.

— Нет, — отвечаю я честно. — Не был.

— Почему?

— Потому что никем не смог тебя заменить.

— Почему? — снова повторяет она.

— Потому что не смог тебя забыть, потому что любил все эти годы, — выпаливаю я.

Она молчит. Я смотрю на озеро. У берега плавают утки, задевая лапками жёлтые листья, которые падают с ивы прямо на воду.

— Твой Максим — отличный парень, — неожиданно говорит она. — Ты хорошо его воспитал.

— Правда? — я поворачиваюсь к ней. — Я почти не занимался его воспитанием.

— Как это? — она удивлена.

— Так, — пожимаю я плечами. — Ушёл в работу, когда он был маленький. Дома почти не появлялся. Наталья, моя жена, всё на себе тащила. А я только деньги приносил. И то не всегда — сначала бедно жили, кредиты, аренда.

Я замолкаю, потому что воспоминания неприятны.

— Она тебя любила? — спрашивает Ирина.

— Наверное, — я не знаю, как ответить. — Я не смог дать ей то, что она заслуживала. Не смог забыть тебя. Думал, что если женюсь, если у меня будет семья, потом построю бизнес, то станет легче. Не стало.

— Я тоже не смогла сделать счастливым человека, который был рядом, — тихо говорит она. — Игорь хороший человеком и отличный отец. Спокойный, заботливый. Я думала, что если буду с ним, то смогу забыть тебя. Не смогла. Он это чувствовал, наверное, и ушёл к другой.

— Жалеешь?

— О чём?

— О том, что не сложилось, — я смотрю на неё.

— О том, что не смогла полюбить другого — да, жалею. О том, что мы с ним расстались — нет, — она качает головой. — Надеюсь, что он нашёл своё счастье.

Мы сидим в тишине. Солнце клонится к закату, становится холоднее. Я замечаю, как она зябко кутается в пальто, ёжится.

— Холодно, — говорю я. — Пойдём в «Дворянскую усадьбу», выпьем кофе.

— Давай немного посидим здесь, — просит она.

Я смотрю как она зябко прячем руки в карманы пальто, приподнимает от холода плечи.

— Замёрзнешь, — говорю я.

Она пожимает плечами. Я пододвигаюсь ближе, обнимаю её за плечи и притягиваю к себе, мысленно готовясь к жёсткому отпору. Но она не отстраняется. Только вздыхает, как будто ждала этого.

Мы сидим так, прижавшись друг к другу. Я чувствую её тепло, её запах — уже не тот, что в молодости, но тоже родной, который возбуждает.

— Что теперь будем делать? — спрашиваю я шёпотом, прикасаясь губами к её уху.

— Не знаю, — отвечает она тихо. — Просто будем рядом, наверное.

— Как друзья?

— Как друзья, — она кивает. — Звонить друг другу, встречаться за кофе, обсуждать детей. К свадьбе готовиться.

— А может, не только как друзья? — рискую я спросить.

Она поворачивает голову и смотрит на меня. Близко-близко, так, что я вижу каждую морщинку, каждый лучик у глаз. Они не портят её, а делают ещё красивее.

— Не торопи события, Серёжа, — говорит она тихо. — Мы только научились не ненавидеть друг друга. Давай не будем бежать впереди паровоза.

— Боюсь, что если не побежим — опоздаем, — усмехаюсь я.

— Мы уже опоздали на тридцать лет, — она вздыхает. — Ещё немного ничего не решит.

Я молчу. Потому что она права. Мы не можем перепрыгнуть всё это время. Нам нужно привыкнуть друг к другу заново, начать с нуля.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Будем друзьями.

— Друзьями, — повторяет она и вдруг улыбается.

Мне становится так тепло от этой улыбки. Я прижимаю её к себе сильнее.

— Сергей, — говорит она.

— Что?

— Спасибо тебе, — она не объясняет за что, и я не спрашиваю.

Я просто сижу рядом и держу её в своих руках. Мою женщину, которую я ждал тридцать лет. Она вернулась. Или я вернулся — неважно. Главное, что мы вместе сейчас, в эту минуту.

Когда темнеет, я провожаю её до машины. Она садится за руль, смотрит на меня через открытое окно.

— Позвони мне завтра, — говорит она.

— Позвоню, — обещаю я.

Она уезжает. Я смотрю на удаляющиеся красные огни и чувствую, как внутри что-то оттаивает. И ещё я чувствую какое-то ликование. Как будто я вдруг выиграл в лотерею невероятный приз.

Утро начинается с требовательного «Мяу!» прямо над моим ухом. Багира сидит на краю подушки, щекоча моё лицо своими длинными усами, и смотрит так осуждающе, как будто я совершила как минимум государственную измену. Ну да, проспала её законное время кормления на целых двадцать минут, автоматически отключив будильник, когда он завибрировал на тумбочке.

— Встаю я, встаю, — сонно бормочу, мечтая забыть о работе и поспать ещё хотя бы часик. Хорошо, что я привыкла вставать на два часа раньше выхода на работу, не опоздаю.

Кошка с достоинством спрыгивает на пол и шествует в сторону кухни. Я иду следом, кутаясь в махровый халат. На автомате включаю чайник, насыпаю ей сухой корм, меняю воду в миске на тёплую. Багира принимается хрустеть, а я прислоняюсь спиной к кухонному гарнитуру, обхватывая пальцами горячую чашку с кофе.

Небо за окном затянуто серыми, тяжёлыми тучами, ветер крутит во дворе остатки пожухлой листвы, но воздух всё ещё хранит то сыроватое тепло, от которого до самого Нового года у нас не допросишься снега.

Воспоминания о вчерашнем дне снова лезут в голову.

Я ведь шла к озеру с твёрдым намерением держать дистанцию. Хотела спокойно, по-взрослому показать ему, что Ирина Ленская уже не девчонка из общаги, которую можно поманить, и она растает. А в итоге? В итоге я сидела на этой чёртовой скамейке, прижавшись к его плечу, и впервые за тридцать лет чувствовала себя умиротворённо счастливой.

Когда Сергей обнял меня, на мгновение показалось, что не было ни этих тридцати лет, ни моего развода с Игорем, ни карьерных войн, ни вечной маски железной леди. Был только Серёжа. Мой Серёжа. С тем же самым родным запахом, в который добавился какой-то новый дорогой парфюм и едва уловимый аромат хорошего табака.

«Не торопись, Ирина, — одёргиваю я сама себя, делая глоток ещё горячего кофе. — Мы договорились быть друзьями. Ради детей. Просто общаться».

Кому я вру? Какими, к чёрту, друзьями? Между нами такое электричество разрядами бьёт, что СЭС могла бы закрыть этот парк за нарушение техники безопасности. Но бежать сломя голову в полноценные отношения в пятьдесят лет… это как-то даже неприлично. Нужно присмотреться. Привыкнуть к тому, что он больше не враг.

— Мамуль, доброе утро, — в кухню заходит сонная Лиза с растрёпанными волосами и в забавной пижаме с пингвинами.

Направляется прямиком к чайнику, но я замечаю, как её хитрые голубые глаза — точь-в-точь мои — сканируют моё лицо.

— Доброе, — улыбаюсь я. — Лизунь, я проспала, завтрак ещё не готов, — признаюсь честно. Но чай заварила, наливай. Сейчас бутерброды сделаю. Перекусишь в универе?

— Да не проблема!

Лиза садится напротив, поджимает под себя ноги и обхватывает чашку. Багира, закончив с завтраком, запрыгивает к ней на колени.

— Ну? — Лизка выжидательно приподнимает бровь. — Ты вчера вернулась поздно. И у тебя был… странный вид. Мам, не томи. Как прошла встреча? Вы опять поцапались?

— С чего ты взяла? — я стараюсь придать голосу максимум деловитости, открываю холодильник и достаю сыр. — Нормально прошла. Погуляли по парку. Поговорили о прошлом, о работе.

— И всё? — дочь явно разочарована. — Мам, ну я же вижу. Ты когда с работы уставшая приходишь, у тебя брови к переносице сходятся. А вчера ты зашла вся такая светящаяся. Сергей Юрьевич тебя подвез?

— Я на машине была, меня подвозить не надо, — отрезаю я, нарезая сыр аккуратными пластинками. Поворачиваюсь к ней и вздыхаю, понимая, что от этой партизанки ничего не скроешь. — Ладно, любопытная варвара. Поговорили, как взрослые люди, без криков и взаимных обвинений. Решили, что глупо продолжать эту войну. В конце концов, у нас дети женятся, нам внуков вместе нянчить.

Лиза от удивления чуть чаем не поперхнулась. Багира на её коленях недовольно мявкнула и перебралась на свободный стул.

— Внуков? То есть… вы помирились окончательно? — в глазах дочери вспыхивает такой восторг, что мне становится неловко.

— Мы решили остаться друзьями, Лиза. Просто друзьями. Будем общаться, готовиться к вашей свадьбе. Ничего больше.

— Да ладно! — Лиза ставит чашку на стол и подаётся вперёд. — Ну, раз уж вы помирились… — она прищуривается, и на её губах появляется хитрая ухмылка. — Может, уже пора?

— Что пора? — не понимаю я.

— Ну, к свадьбе готовиться! Нашей с Максом. Теперь препятствий нет. Мам, давай мы уже заявление подадим, а? И дату все вместе — с Сергеем Юрьевичем — выберем. Хочу свадьбу в декабре, под Новый год! Чтобы как в сказке.

Я смотрю на её горящие глаза и чувствую, как глубоко внутри шевелится материнская гордость. Моя девочка. Столько пережила из-за наших с Серёжей амбиций и старых обид, а как держится.

— Хорошо, Лизонька, — говорю я, садясь рядом и притягивая её к себе за плечи. — Давай дождёмся выходных, встретимся все вместе где-нибудь на нейтральной территории. Обсудим дату, бюджет, список гостей.

— Правда? Ты согласна? Ура! — Лиза чмокает меня в щёку, едва не смахнув со стола сахарницу. Багира от такого шума демонстративно уходит в коридор, выражая всем своим видом глубокое презрение к человеческой суете. — Я сейчас же Максу напишу! Он обалдеет.

Она убегает в свою комнату, строча на ходу в телефоне.

— Не опоздай на пары, — кричу я ей вслед, понимая, что ей сейчас точно не до университета.

В кармане халата вибрирует мобильный. Достаю телефон. На экране высвечивается «Сергей Кузнецов». Сердце делает предательский кувырок, отправляясь куда-то в район пяток.

Прочищаю горло, нажимаю на кнопку приема.

— Слушаю, Сергей.

— Привет, Ириш, — его голос в трубке звучит мягко, с той самой хрипотцой, от которой у меня тридцать лет назад мурашки бегали по коже. — Не разбудил?

— Нет, я уже давно на ногах. Кошку кормила, с Лизкой болтали о свадьбе.

— Понятно, — он коротко смеётся. — Слушай, я тут подумал… Мы вчера договорились быть друзьями. А друзья ведь ходят друг к другу в гости или, например, ужинают вместе?

— К чему ты клонишь, Кузнецов? — я не удерживаюсь от лёгкой шпильки, хотя сама улыбаюсь, понимая откровенный намёк.

— Хочу пригласить тебя сегодня на ужин. Только не в парк на скамейку — не лето уже, погода портится. И не в «Элизиум», а то у тебя опять профессиональная деформация начнётся, начнёшь чистоту вилок проверять. Есть одно тихое место за городом, там отличные раки и запечённая рыба. Закрытая веранда, камин. Поедешь со мной? По-дружески.

Я молчу несколько секунд, накручивая на палец пояс от халата. Серёжка всегда умел красиво ухаживать. И это его «по-дружески» звучит так двусмысленно, что у меня щёки начинает покалывать от тепла.

— По-дружески, говоришь? — переспрашиваю я. — Ну ладно. Во сколько?

— Заеду за тобой в семь. Скинешь адрес?

— Скину, — соглашаюсь я. — До вечера, Сергей.

— До вечера, Ириша.

Я кладу телефон на стол и ловлю себя на том, что улыбаюсь как первокурсница, собирающаяся на первое свидание. Внутри разливается забытое, щекочущее чувство предвкушения.

Надо пойти перебрать гардероб. В конце концов, даже если это просто дружеский ужин с будущим сватом, начальник СЭС Ирина Ленская должна выглядеть безупречно.

Мобильник на рабочем столе вибрирует так, что едва не сбрасывает на пол стопку накладных от наших перевозчиков. Я отрываю взгляд от монитора, где висит бесконечная таблица по логистике — у нас завал с поставками к концу года, — и тянусь к экрану.

На дисплее высвечивается сообщение от Лизы:

«Макс! Срочно! Они помирились! Они с твоим отцом вчера гуляли в парке, решили остаться друзьями, и моя мама только что разрешила готовиться к свадьбе. Всё, войны больше нет! Заедешь за мной после занятий? В два часа освобожусь.»

Я перечитываю текст дважды. Внутри как будто пружина лопается, которая держала меня в напряжении последние недели. Да ладно? Неужели эти двое упрямцев наконец-то включили мозг и выключили свою гордость?

«Подъеду к двум к универу», — строчу я в ответ, понимая, что ждать ещё шесть часов.

Пытаюсь вникнуть в цифры отчётов, но, видимо, сегодня уже не получится сконцентрироваться. Думать могу лишь о том, что моя Лизка, моя любимая и девочка наконец-то станет моей законной женой. От этих мыслей внутри разгорается огонь восторга. Представляю, что чувствует сейчас она, если даже у меня — мужчины — такая реакция.

Вымучили нас родители, что тут скажешь! Даже мы пару раз с Лизухой чуть не поссорились из-за них. Но, слава богу, мы — не они. Ума, всё-таки, побольше. Это ж надо было тридцать лет себя мучить из-за банального недоразумения?

На всякий случай надо удостовериться у Забродина, правда ли, что всё благополучно разрешилось.

Тыкаю вызов, который ещё три недели назад поставил в быстрый набор. После Лизы, наверное, его номер стал самым набираемым в этом месяце.

— Алексей Владимирович? Добрый день! Не заняты?

— Для тебя всегда свободен, Макс, — как всегда дружелюбно отвечает Забродин. — Надеюсь, очередной этап военных действий не наступил?

— Сам на это надеюсь, — отвечаю я. — Как раз хотел узнать, как там мой отец себя чувствует после свидания с Ириной Александровной. Знаете что-нибудь? Мне-то он не расскажет, я даже звонить не стал. Лиза написала, что они поговорили и решили остаться друзьями.

Слышу раскатистый хохот в трубке.

— Друзьями, значит? Ты меня развеселил, Максим. С каких это пор твой отец научился «дружить» с женщинами?

— Так вот и я задумался, как это выглядит, — усмехаюсь я. — А он ничего вам не рассказывал?

— Пока нет, Макс. Но в нём точно поселилось счастье. Вчера вечером я ему звонил, голос довольный, но какой-то растерянный. Скорее всего, строит планы захвата своей бывшей, чтобы сделать её настоящей, — Забродин смеётся.

— Будем надеяться, что так и случится. Лизка написала, что её мама согласилась обсудить детали свадьбы. Хоть бы дожить до обсуждения без их ссор, — с надеждой произношу я.

— О, это прогресс. Всё будет хорошо, не переживай. Они всё выяснили в погребе, сами признали, что были дураками. Так что назад дороги нет. И вообще, с вас причитается! Мы с Татьяной были катализаторами этого перемирия. Так что лучшие места на свадьбе — наши.

— Самой собой, Алексей Владимирович. Это даже не обсуждается!

Мы прощаемся, и я чувствую, как настроение у меня поднимается.

После часа я выезжаю с работы и направляюсь к университету, где учится Лизка.

На улице прохладно, сыро, ветер швыряет в лобовое стекло машины редкие капли, но сейчас мне кажется, что на дворе май. Я кручу руль, объезжая вечные пробки, и ловлю себя на том, что улыбаюсь.

Подъехав к универу, паркуюсь на нашем привычном месте во дворе одной многоэтажки, где днём есть свободные места — ближе мест не найти. Выхожу из машины и через пять минут встречаю Лизу у корпуса. Она бросается мне на шею, и у меня перехватывает дыхание от её близости. Так происходит всегда, хотя мы встречаемся уже полгода.

— Макс! Ты представляешь? — шепчет она мне в плечо, пока я прижимаю её к себе. — Мама сама сказала. Говорит, они с твоим отцом теперь друзья.

— Ну, зная моего отца, «друзья» — это очень временный статус, — усмехаюсь я. — Он если за что-то берётся, то идёт до конца. А уж твою маму он точно тридцать лет забыть не мог. Наверное, даже когда на моей был женат, только о ней и думал.

— Ой, да ладно тебе, — Лизка смеётся, её голубые глаза блестят от счастья. — Главное, что они больше не воюют. Смотри, я тут уже даты прикидывала, — она вытаскивает из рюкзака блокнот, исписанный мелким почерком. — Конец декабря. Число, например, двадцать пятое или двадцать шестое. Представляешь, как будет круто? Предновогодний город, всё в огнях. Может, в одном из ваших ресторанов разрешат нам свадебный вечер устроить? Как думаешь?

— Да мой отец сам всё организует, я уверен. Конечно, в одном из наших ресторанов, — я беру её за руку. — Знаешь, я ведь уже думал, что нам придётся тайно расписываться и сбегать.

— Я бы уехала, — тихо говорит Лиза, глядя на меня с такой нежностью, что у меня в груди растекается тепло. — Но так хочется, чтобы всё было по-человечески. Чтобы мама стояла рядом, улыбалась, а не плакала от обиды. Чтобы твой отец тост говорил.

— Всё так и будет, Лизка. Теперь точно, — я целую её ладонь.

Мы сидим в машине, обсуждаем, кого позвать из друзей, какую музыку выбрать. Квартира, которую мне отец купил, вполне подходит для нашего совместного проживания. Там всё есть, только Лизкины вещи надо перевезти.

Мы планируем будущее, и это такое простое, осязаемое счастье, которого нам так не хватало.

Я отвожу Лизу домой, а сам возвращаюсь в офис. Ближе к вечеру я решаю, что пора выполнить ещё один важный пункт программы. Надо позвонить маме.

Она осталась там одна, когда я переехал сюда, к отцу. Но обычно это длится недолго. Она женщина эмоциональная, яркая, мужчины вокруг неё всегда вились. Ей нужно мужское плечо, я знаю. О наших с Лизой проблемах из-за наших родителей я ей особо не распространялся — зачем лишний раз её дёргать.

Я устраиваюсь поудобнее в кожаном кресле, набираю номер.

— Максимка, сынок! — тут же раздаётся в трубке её бодрый, чуть жеманный голос. — Привет, дорогой! Как ты там? Совсем маму забыл, не звонишь, даже сообщения не пишешь.

— Привет, мам, — улыбаюсь я, слушая её быструю речь. — Да всё в порядке, не переживай. Слушай, я звоню по делу. У меня для тебя новость.

— Какая новость? — она тут же подтягивается, в голосе просыпается материнский локатор. — Ты квартиру поменял? Или машину? Или… подожди. Не пугай меня.

— Мам, я женюсь, — вываливаю я на одном выдохе. — На Лизе. Мы подаём заявление. Свадьба планируется на конец декабря, так что готовься, покупай самое красивое платье. Точную дату я тебе чуть позже сообщу, как заявление в ЗАГС подадим.

На том конце провода на секунду воцаряется пауза. А потом раздаётся такой ультразвуковой визг, что я вынужден отстранить телефон от уха сантиметров на двадцать.

— А-а-а-а-а! Максим! Сыночек! Господи, наконец-то! — мамуля заходится в восторге. — Я знала, я чувствовала! Лизонька, ты рассказывал, такая чудесная девочка, что я уже заочно её люблю. Ой, я сейчас заплачу, подожди… Женится! Мой маленький мальчик женится!

— Мам, ну ладно тебе, какой маленький, — смеюсь я, возвращая трубку к уху. — Двадцать шесть скоро.

— Не важно. Для меня ты всегда ребёнок! Так, стоп, — её тон резко меняется на деловой. — Конец декабря? Это же совсем скоро! Меньше двух месяцев осталось! А как же подготовка? Какое платье, какой ресторан? Твой отец, этот сухарь, конечно же, всё переложит на твои плечи или подсунет какой-нибудь свой дурацкий «Элизиум», где всё слишком пафосно. Максим, я вылетаю! Ну, не прямо сейчас, но на днях точно приеду. Я должна помочь! Свадьба единственного сына — это не шутки. Я сама выберу меню, помогу Лизоньке с платьем. У её матери наверняка нет времени, она же там у вас какая-то важная чиновница, вечно на работе. А покупать платье невесте должна сторона жениха, это традиция. В общем, жди меня, я приеду и всё устрою!

— Мам, да не надо так торопиться, мы сами… — пытаюсь вставить я слово, но перебить мою маму, когда она входит в раж, — задача невыполнимая.

— Ничего не знаю! Я обязана быть рядом. Всё, целую тебя, побежала смотреть билеты. Лизоньке огромный привет! Я так рада, сынок, так рада!

Она отключается, а я сижу и думаю: ну вот, кажется, я запустил стихийное бедствие под названием «мама организует свадьбу». Надеюсь, у отца хватит авторитета, а у Ирины Александровны — терпения, чтобы не переругаться с ней в первые же пять минут знакомства.

Хотя, зная характер мамы, я в этом не уверен.

Похоже, мои подчинённые сегодня всерьёз опасаются за своё психическое здоровье. Или за моё.

Я сижу в своём кабинете, лениво прокручиваю на мониторе сводки по выручке «Дворянской усадьбы» за прошлую неделю и ловлю себя на том, что уже минут пять глупо улыбаюсь.

Понедельник. Обычно в этот день с утра я устраиваю такую головомойку руководителям филиалов и шеф-поварам, что у них руки трясутся до пятницы. Мой стандартный утренний ритуал — зайти, громко и доходчиво высказать всё, что я думаю об их квалификации, заставить переделать половину отчётов и только потом, выпив двойной эспрессо, спокойно сесть за работу.

Сегодня всё иначе. Секретарша заходила трижды, каждый раз бледнея и вжимая голову в плечи, когда приносила документы на подпись. Я, не глядя, расписывался, говорил «спасибо» и даже — о боже — поинтересовался, как её простуда. Девушка пятилась к двери с таким выражением лица, будто вместо меня в кресле сидит привидение.

Мне плевать. Пусть думают, что я сошёл с ума или готовлю всем увольнение без выходного пособия. У меня внутри до сих пор тепло от встречи у озера. А ещё я жду вечера. В кармане лежит телефон, где в смс-сообщениях светится её адрес. Ирина согласилась поехать со мной на ужин.

Дверь кабинета распахивается. На пороге появляется Забродин — как всегда в безупречном костюме-тройке, но с выражением глубокого недоумения на лице. Он проходит, плюхается в кресло и внимательно всматривается в моё лицо.

— Кузнецов, у тебя всё в порядке? — подозрительно спрашивает Алексей, прищуриваясь. — Я сейчас шёл через приёмную, там гробовая тишина. Менеджеры шепчутся по углам. Шеф-повар «Элизиума» звонил мне в панике, спрашивал, не собираешься ли ты продавать сеть, потому что ты утром заехал, посмотрел на трещину на кафеле в кондитерском цеху, похлопал его по плечу и сказал: «Бывает, Коля, заделай на днях». Ты здоров?

— Здоров, Лёша, здоров как никогда, — я откидываюсь на спинку кресла и усмехаюсь, глядя на партнёра. — Просто настроение хорошее. Тебе это понятие знакомо?

— Твоё хорошее настроение обычно выглядит как отсутствие плохого, — качает он головой, но тут же на его губах расплывается понимающая ухмылка. — Это из-за Ленской? Вы всё-таки встретились?

— Встретились. Погуляли в парке.

— И? Не томи, Сергей, мы с Татьяной ради вас целую спецоперацию провернули, я имею право знать подробности! — Забродин подаётся вперёд, его глаза азартно блестят.

— Мы решили остаться друзьями, — спокойно говорю я, хотя самого внутри всё ликует. — Будем общаться, готовить детей к свадьбе. Максим сегодня звонил, они с Лизой уже даты прикидывают на конец декабря.

Алексей откидывается назад и громко, искренне хохочет.

— Друзьями! Ну конечно! Сергей, ты кому лапшу на уши вешаешь? Я тебя за два года уже изучил. Ты на неё смотришь так, будто готов СЭС вместе со всем министерством выкупить и ей подарить, лишь бы она на тебя лишний раз взглянула. Ну ладно, друзья так друзья. Главное, что молодые наконец-то перестанут страдать. Кстати, твоя бывшая в курсе? Максим ей звонил?

— Звонил, — моё настроение слегка омрачается воспоминанием о вчерашнем разговоре с сыном. — Сказал, что она в восторге, собирается приехать, чтобы помочь с организацией.

— Ну, это логично, — Забродин жмёт плечами, ничуть не удивлённый. — Сын-то единственный, как она пропустит такое событие? Приедет, конечно. Главное, чтобы они с Ириной территорию делить не начали. Ты рассказывал, что Наталья у тебя женщина экспрессивная, а Ленская — ходячий филиал айсберга, когда не в духе.

— Разберёмся, — коротко бросаю я, давая понять, что тема закрыта. — Всё, Лёша, иди работай. У меня ещё пара встреч, а потом мне нужно уехать по делам.

— По дружеским делам? — подмигивает этот паразит, поднимаясь с кресла. — Удачи, «друг». Смотри, букет купить не забудь, друзья ведь дарят друг другу цветы.

Когда он уходит, я снова возвращаюсь к мыслям об Ирине. Время тянется невыносимо медленно. Я ловлю себя на том, что постоянно смотрю на часы.

Наконец, рабочий день близится к концу. В половине седьмого я уже сижу в машине. Дождь, который собирался с самого утра, так и не пошёл, но воздух влажный, прохладный. Самая правильная погода для того, чтобы уехать за город, поближе к камину.

Я подъезжаю к её дому ровно в семь. Никаких опозданий. Глушу мотор, выхожу из машины и жду у подъезда.

Ирина выходит через пять минут. В тёмном пальто с небрежно повязанным на шее голубым платком, который подчёркивает её глаза, она выглядит очень элегантно. Никакого пафоса, никакой вычурности, но от неё невозможно оторвать взгляд. Настоящая женщина. Породистая, гордая.

— Привет, — говорю я, открывая перед ней пассажирскую дверь своего внедорожника.

— Здравствуй, Сергей, — она едва заметно улыбается углом губ, проскальзывает в салон, который тут же наполняется едва различимым ароматом её парфюма.

Я сажусь за руль, мы выезжаем со двора. Первые минут десять едем в тишине. Пробиваемся через вечерние заторы, выбираясь на загородную трассу. Между нами снова это странное напряжение, но теперь оно не враждебное.

— Куда мы едем? — спрашивает она, глядя на пролетающие мимо огни придорожных заправок.

— В одно небольшое место, километрах в двадцати от города. Называется «Старая мельница». Там шумно не бывает, хозяин — мой хороший знакомый. Закрытая веранда, камин и, как я обещал, лучшая рыба на углях. Подышим чистым воздухом.

— Звучит заманчиво, — Ирина откидывается на подголовник, прикрывает глаза. — Я так устала сегодня на работе. Понедельник — точно тяжёлый день. Ещё и Лизка с утра пораньше огорошила своей предновогодней свадьбой.

Я смеюсь.

— Максим вчера мне звонил. Тоже весь горит. Позвонил матери, говорит, она собирается приехать, заняться организацией свадьбы.

Ирина открывает глаза, поворачивает голову ко мне.

— Твоя бывшая жена? Надеюсь, у нас не возникнет разногласий по поводу формата мероприятия. Я не люблю излишнюю пышность.

— Не возникнет, — обещаю я, перехватывая руль одной рукой. — Я всё улажу. Свадьба будет такой, какой её хотят видеть дети. И… какой одобришь ты.

Она ничего не отвечает, но я замечаю, как расслабляются её плечи.

«Старая мельница» встречает нас тишиной и запахом дровяного дыма. Хозяин, как и обещал, выделил нам отдельную маленькую веранду. В углу уютно трещит камин, отбрасывая мягкие блики на бревенчатые стены и массивный деревянный стол.

Мы пьем белое вино, едим потрясающую запечённую стерлядь, и я ловлю себя на мысли, что мы разговариваем так, будто не было этих тридцати лет разлуки и глупой войны последних недель.

Мы вспоминаем наши студенческие годы, общих знакомых, смеёмся над какими-то нелепыми деталями из прошлого. Но стоит нашим взглядам встретиться, как между нами снова проскакивают искры.

Возрождение чувств — штука опасная, особенно когда обоим уже за пятьдесят, и каждый знает цену ошибкам. Ей тяжело дается эта мягкость, я вижу, как она по привычке пытается выстроить стену, спрятаться за деловым тоном, но стоит мне пошутить или слегка коснуться её руки, как эта стена даёт трещину.

— Спасибо за вечер, Сергей, — тихо говорит Ирина, когда мы уже пьём чай с чабрецом. Она смотрит на огонь в камине, и в её глазах отражаются тёплые языки пламени. — Мне давно не было так спокойно.

— Мне тоже, Ириш, — я беру её за руку. — Мы потратили слишком много времени на глупости. Давай больше не будем.

Она вздыхает, поднимает на меня глаза, в которых грусть перемешана с надеждой.

Обратно я еду как можно медленнее, чтобы продлить мгновенья тихого счастья. В машине играет ненавязчивая музыка, Ирина задумчиво смотрит в окно. Мы въезжаем в город уже в начале двенадцатого. Я паркуюсь у её подъезда и глушу мотор. Нужно прощаться, но мне чертовски не хочется отпускать её.

Я поворачиваюсь к ней, заглядывая в лицо.

— Ир, — начинаю я, чувствуя, как внутри нарастает волнение, какого я не испытывал со времён юности. — Может… заедем ко мне? Попьем кофе. У меня дома отличная кофемашина, Забродин из Италии привёз зёрна. Обещаю вести себя исключительно по-дружески.

Я внутренне готовлюсь к отказу, зная её гордый, независимый характер. Сейчас скажет, что поздно, завтра работа, да и вообще «мы договорились не бежать впереди паровоза».

Ирина молчит несколько секунд, изучая моё лицо. Я вижу сомнение в её глазах. Но затем губы трогает тёплая, лукавая улыбка.

— Ну ладно, Кузнецов. Поехали пить твой итальянский кофе. Только учти, если он окажется пережжённым, я выпишу тебе штраф по линии санитарного контроля.

Я едва не давлюсь воздухом от неожиданности, но тут же завожу двигатель, пока она не передумала. Внутри всё ликует. Мы едем ко мне.

Через двадцать минут (спасибо ночи, в которой нет пробок!) мы подъезжаем к моему дому. Поднимаемся на лифте на верхний этаж, я открываю входную дверь, пропуская Ирину вперёд, забывая, что у меня клыкастый пёс, вид раскрытой пасти которого может спровоцировать у человека сердечный приступ.

Не успеваем мы сделать и шага, как из глубины квартиры с радостным порыкиванием выскакивает Дэн. При виде незнакомого человека чёрный доберман замирает, оскалив пасть.

Сергей открывает дверь, пропуская меня вперед. Я переступаю через порог, не успевая даже оглядеться, как из темноты квартиры вылетает огромная чёрная тень. Пёс тормозит прямо передо мной, когти скрежещут по паркету, а из пасти вырывается угрожающий рык. Он скалит зубы, демонстрируя внушительные белые клыки, и замирает в шаге от меня.

У меня внутри всё обрывается. Я боюсь вдохнуть, а перед глазами от испуга плывут круги. Я застываю каменным изваянием, боясь даже зажмуриться.

— Дэн, сидеть! — гремит над ухом резкий окрик Сергея.

Но у добермана даже ухо не вздрагивает. Пёс продолжает стоять, не двигаясь, и сверлит меня своими умными, антрацитово-чёрными глазами. Я ни жива ни мертва от ужаса, руки мгновенно становятся ледяными.

И вдруг эта живая машина для убийства делает медленный шаг вперёд. Опускает голову и осторожно тыкается мокрым носом в мою безвольно опущенную ладонь, шумно вдыхая воздух.

Я боюсь пошевелиться, а пёс вдруг начинает с бешенной скоростью вилять своим обрубком хвоста и лизать мои вспотевшие пальцы.

— Ну надо же… — выдыхает Сергей, и в его голосе сквозит такое неприкрытое изумление, что я забываю про свой страх.

Я перевожу взгляд на Кузнецова. Он стоит, ошарашено глядя то на меня, то на пса.

— Ира, прости меня, ради бога, — Сергей тут же перехватывает пса за ошейник, хотя тот уже потерял ко мне агрессивный интерес и преданно виляет задом. — Я совсем забыл предупредить тебя, что у меня дома собака. Но я, честно говоря, в шоке. Дэн первый раз в жизни проигнорировал мою команду. И чтобы он вот так сразу облизал чужого человека? Он только сына и Забродина к себе подпускает, а тут… Чудеса какие-то.

— Наверное, от меня пахнет Багирой, — хрипло говорю я, обретая, наконец, дар речи и пытаясь унять дрожь в коленях. — Кошачий запах. Вот он и решил припугнуть меня для начала. Но что-то в моём запахе ему всё-таки понравилось, раз прости мне мой приход. Наверное, я уже пахну тобой.

Сергей улыбается, помогая мне снять пальто, его руки на секунду задерживаются на моих плечах, и от этого простого прикосновения у меня по спине пробегает волна тепла. Напряжение после испуга медленно отпускает, оставляя после себя некоторую слабость.

Мы перемещаемся на кухню — просторную, с гранитной столешницей и панорамным окном. Я сажусь на стул, а Сергей колдует над кофемашиной, наполняя пространство умопомрачительным ароматом свежемолотых зёрен. Дэн, к моему полнейшему изумлению, ложится прямо у моих ног, положив свою крупную породистую голову мне на ступни.

— Кажется, у тебя появился преданный поклонник, — улыбается Сергей, протягивая мне чашку с пышной кофейной пенкой.

Он садится напротив, оглядывая меня.

— Точно всё в порядке? Ты бледная.

— Нормально. Просто спецэффекты на входе были слишком реалистичными, — я делаю глоток. Кофе действительно потрясающий, мягкий, с ореховым послевкусием. — Давно он у тебя?

— Два года, — Сергей переводит взгляд на пса и ласково треплет его по загривку. — Я вернулся в этот город, купил квартиру, запустил «Элизиум». И знаешь, в какой-то момент выть захотелось от одиночества. Стены давят, бизнес прёт, деньги есть, а внутри пустота. Забродин тогда затащил меня на какую-то загородную выставку, отвлечь хотел. И там, в самом углу, в тесной клетке сидел этот парень. Заводчик сказал, что от него отказались первые хозяева — семейная пара. Взяли красивого щенка как игрушку, а когда он чуть подрос, начал грызть мебель и требовать внимания, просто выкинули на улицу, ещё и побили напоследок. Он сидел там, весь искусанный другими собаками, с поломанным ухом, и смотрел на всех с такой взрослой ненавистью, что мне дурно стало. Знаешь, я в тот момент в его глазах… себя увидел. Такого же злого на весь мир, преданного и запертого в собственном одиночестве.

Сергей затихает, делая глоток из своей чашки. А у меня внутри ворочается что-то острое и болезненное ворочается.

— Я забрал его в тот же день, — тихо продолжает он. — Выхаживал, лечил. Мы с ним первые полгода спали в этой гостиной на полу, потому что он выл, стоило мне отойти на шаг. Он долго не верил, что человек может не ударить. Потом Забродин стал захаживать, вкусняшек ему приносить. Дэн его обожает. Я даже ревную. А когда Максим сюда переехал от матери, пёс и его принял. А теперь и тебя признал. Доверчив стал. Для собаки это не очень хорошо, но, надеюсь, он просто разбирается в людях.

Я чувствую, как к горлу подступает ком. На меня это совершенно не похоже. Ирина Ленская не плачет над трогательными историями, она вообще разучилась плакать лет тридцать лет назад. Но сейчас этот огромный пёс, который когда-то пострадал от человеческой жестокости, а теперь греет мои ноги, растапливает внутри какую-то вековую мерзлоту. Я и не знала, насколько этот сильный, упрямый и властный мужчина может быть человечным.

Я чувствую подступающие слёзы, наклоняюсь с Дэну и глажу пса по загривку. Дэн поднимает голову и смотрит мне в глаза так пронзительно, как будто понимает, что сейчас рассказывали про его жизнь. Спазм в горле не отпускает. Я встаю и отхожу к окну, чтобы Сергей не заметил моих слёз.

— Ира? Что такое?

— Всё хорошо, кофе очень вкусный. Я просто… посмотрю в окно, — бросаю я.

За окном раскинулся ночной город — бескрайнее море мерцающих жёлтых и белых огней, размытых ночной сыростью. Я судорожно вдыхаю воздух, пытаясь сморгнуть глупые слёзы, которые уже катятся по щекам, оставляя горячие дорожки. Мне стыдно за свою слабость, стыдно перед самой собой.

Сзади тихо подходит Сергей. Я чувствую его тепло ещё до того, как его большие, сильные руки осторожно ложатся мне на талию, притягивая к себе. Он утыкается подбородком в мою макушку и обнимает.

— Эй… ты чего? — шёпотом спрашивает он, заметив моё прерывистое дыхание.

Я оборачиваюсь, не успевая спрятать влажное лицо. Сергей замирает. В его глазах проносится целая буря эмоций — от удивления до такой безграничной, щемящей нежности, что у меня подкашиваются ноги. Он аккуратно, подушечками больших пальцев, стирает слезинки с моих щёк.

— Глупая моя… — тихо шепчет он, наклоняясь ближе. — Моя гордая, упрямая девочка.

И он целует меня.

Его тёплые, мягкие губы нежно исследуют мои. Внутри меня взрывается целая вселенная. Весь мой контроль, вся моя напускная холодность летит к чертям. Я с тихим вздохом запускаю пальцы в его волосы, притягивая ближе, отвечая с той же накопившейся за десятилетия жаждой.

Мир вокруг перестает существовать. Исчезает ночной город за окном, тридцать прожитых друг без друга лет, остаемся только мы. Нежный поцелуй постепенно переходит в страстный, мы целуемся как первый раз — изголодавшиеся по ласке, ненасытные. Словно пытаясь этим поцелуем перечеркнуть, компенсировать все потерянные годы, все недосказанные слова.

Сергей отрывается первый, смотрит мне в глаза, берёт за руку и ведёт в спальню.

В темноте комнаты, под бешеные удары сердца, мы сбрасываем с себя одежду вместе с грузом прожитых лет. Его прикосновения, изучающие каждый сантиметр моего тела, помнящего его на каком-то подсознательном уровне, чуткие и нежные. Каждое движение, каждый вздох наполнены такой пронзительной чувственностью, от которой по телу проходит дрожь. Мы любим друг друга так, словно завтрашний день никогда не наступит, возвращая себе всё то, что когда-то отняла у нас гордость.

Позже, когда всё затихает, я лежу, уткнувшись носом в его широкую, тёплую грудь, слушая ровный, успокоившийся стук его сердца. В комнате прохладно, но под большим одеялом нам тепло. Сергей перебирает мои короткие волосы, целуя.

— Останься, — тихо шепчет он в темноту. — Не уезжай. Я хочу проснуться с тобой.

Я закрываю глаза, и внутри меня снова поднимается мощная волна желания. Мне так не хочется уходить из этой постели, от этого тепла, от мужчины, которого я никогда не переставала любить. Ловлю себя на мысли, что готова бросить всё и остаться здесь, растворившись в этом моменте.

Но разум, тренированный годами, берёт своё.

— Серёж… не могу, — я с тихим вздохом приподнимаюсь, опираясь на локоть и глядя на его волевое лицо в полумраке. — Дома Лиза. Она, конечно, взрослая, но… я так не могу. Да и мне утром на работу. Нужно быть в форме.

Сергей тяжело вздыхает, в его глазах мелькает тень разочарования, но он понимающе кивает. Не давит.

— Ладно, — он целует меня в лоб. — Я отвезу тебя.

Я поднимаюсь, одеваюсь, чувствуя, как каждая клеточка тела приятно ноет после его объятий. Мы выходим в прихожую. Дэн снова рядом, но теперь он с упрёком смотрит на хозяина, провожая взглядом.

Когда через полчаса машина останавливается у моего подъезда, Сергей берёт мою руку, целует ладонь.

— Я позвоню завтра, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. — Или ты мне позвони.

— Позвони, — улыбаюсь я, выходя в прохладную ночь.

Я поднимаюсь на свой этаж, осторожно открываю дверь и захожу как вор. Дома темно и тихо — Лиза спит. Откуда-то неслышно появляется Багира, подозрительно обнюхивая меня. Я подхожу, беру её на руки, прижимаю к себе:

— Нет, я тебе не изменяла. Просто познакомилась с красивым псом. Не ревнуй.

На душе удивительно легко. Кажется, впервые за тридцать лет я по-настоящему счастлива.

Будильник на телефоне зазвонил в семь, но я открыл глаза ещё до него. Посмотрел на пустую половину кровати, которая всё ещё хранила едва уловимый шлейф её парфюма, и понял, что улыбаюсь как пацан. Ну надо же! Тридцать лет упорной взаимной ненависти, а стоило один раз нормально поговорить, отключив гордость, и всё изменилось за одну ночь.

Дэн, заметив, что хозяин проснулся, тут же вскочил со своего коврика, подошёл к кровати и положил морду. Он преданно смотрел на меня своими чёрными глазами и повиливал хвостом.

— Что, брат, одобрил мой выбор? — я почесал ему за ухом. — То-то же. Сам в шоке. Ладно, пошли гулять.

На улице сыро, туман молоком висит над деревьями в парке у дома, но прохладный воздух бодрит. Мы с Дэном делаем привычный круг, возвращаемся, и я, быстро приняв душ и наскоро перекусив, собираюсь на работу.

В офис я приезжаю на полчаса раньше обычного. Леночка, моя секретарша, уже на месте — сидит, пьет чай и перебирает какие-то папки. При моём появлении она по привычке вжимает голову в плечи и подтягивается в кресле, ожидая утреннего разноса.

— Доброе утро, Лена, — спокойно говорю я, проходя мимо её стола. — Кофе мне, пожалуйста, сделай. Обычный американо, без сахара. И пригласи начальника юридического отдела, пусть занесёт документы по аренде нового помещения для кондитерского цеха.

Девушка моргает, округлив глаза, и тихо выдавливает:

— Д-доброе утро, Сергей Юрьевич. Сейчас всё сделаю.

Я захожу в кабинет и сажусь за стол. Открываю ноутбук, но мысли вообще не про работу. Перед глазами стоит Ирина. То, как она зябко куталась в пальто на веранде ресторана, как испугалась моего Дэна в прихожей, и то, как она смотрела на меня в полумраке спальни — мягкая, ранимая, настоящая. Моя Ириша. Мы потеряли кучу времени, но сейчас у меня ощущение, что теперь всё будет правильно.

Около двенадцати на пороге материализуется Забродин. Как всегда, без предупреждения. Харизматичный, подтянутый, в дорогом сером костюме, но взгляд у него уж очень хитрый. Алексей проходит через кабинет, падает в кожаное кресло напротив меня и закидывает ногу на ногу.

— Ну и ну, Кузнецов, — качает он головой, ухмыляясь. — Я сейчас в коридоре встретил начальника юротдела. Парень идёт, крестится. Говорит, шеф подписал договор аренды за две минуты, не придрался ни к одной запятой и даже не спросил, почему у нас коммуналка выросла на три процента. Ты мне скажешь, наконец, что происходит? У тебя такой вид, будто ты выиграл тендер на обслуживание всего министерства.

— Лёша, не парь мне мозг, — я усмехаюсь, закрывая крышку ноутбука. — Всё нормально. Договор составлен грамотно, зачем мне к нему цепляться?

— Да ладно! — Алексей подаётся вперёд. — Не цепляться? Ты? Человек, который за лишний пробел в актах готов расстрелять на месте? Сергей, колись. Ты вчера отвёз Ленскую на ужин на «Старую мельницу». Я знаю, мне звонил хозяин, сказал, вы сидели на закрытой веранде. И что было?

— О как! Ты слежку за мной утроил? — притворно возмущаюсь я, понимая, что скрывать от партнёра и лучшего друга бессмысленно. Всё равно ведь выведает. — Всё нормально, Лёш. Поужинали вкусной рыбкой на углях, поболтали. Кстати, рыбу и тебе рекомендую. Там её отменно готовят.

— Ты тему не переводи. Это что, всё? — Алексей недоверчиво прищуривается. — А почему тогда у тебя глаза горят так, будто тебе снова двадцать четыре года и ты только что сдал диплом?

— Забродин, иди к чёрту, — без злости говорю я, чувствуя, как лицо само расплывается в улыбке. — Займись делами. У нас в «Элизиуме» на выходные банкет большой, проверь, всё ли там готово.

— Ладно, ладно, ухожу, — смеётся он, поднимаясь с кресла. — Рад за тебя, Серёга. Серьёзно, очень рад. Ты всё время только о выручке и думал, а сейчас на человека стал похож. Ладно, побежал я.

Когда за ним закрывается дверь, я достаю телефон и нажимаю кнопку быстрого вызова. Ирину я туда внёс уже давно. Чувствую, как сердце начинает биться быстрее. Как подросток, ей богу!

— Сергей? — раздаётся в трубке её строгий, деловой голос. Но я-то слышу в нём лёгкую, едва заметную тёплую нотку.

— Привет, Ириш, — говорю я тихо, откидываясь на спинку кресла. — Не отвлекаю?

— Отвлекаешь, вообще-то. У меня тут отчёты из районных филиалов, сижу, сверяю цифры.

— Ну, извини, — улыбаюсь я. — Просто хотел узнать, как ты. Нормально выспалась? На работу не опоздала?

— Всё хорошо, Серёж. Приехала вовремя, кофе дома выпить успела. Лиза, кстати, ушла в университет подозрительно весёлая, всё утро мне про какие-то свадебные каталоги рассказывала. Вы с Максимом её там не перегрузили планами?

— Да нет, Максим сам на седьмом небе. Ладно, Ириша, не буду тебя отвлекать от твоих важных государственных дел. Просто хотел услышать твой голос.

В трубке возникает короткая пауза, а потом она тихо и мягко говорит:

— Спасибо, Серёж. И мне приятно слышать твой голос. Созвонимся вечером.

Я кладу телефон на стол и чувствую, что готов горы свернуть. Весь оставшийся день пролетает на одном дыхании. Я решаю кучу вопросов, подписываю бумаги, провожу встречи с поставщиками, и всё это — без единого крика, спокойно и на подъёме. Подчинённые смотрят на меня с подозрением, но мне всё равно. Имею право быть счастливым.

Около шести вечера я заканчиваю все дела, заезжаю в супермаркет, покупаю хороший сыр, вино, кое-что к ужину. Думаю, приеду домой, приготовлю что-нибудь, наберу Ирину, приглашу её снова. Ну, или сам к ней напрошусь — надо же с Лизой поближе познакомиться в домашней обстановке, да и с кошкой её подружиться, раз уж Дэн вчера Ирину принял.

Пока хожу по гипермаркету, слышу рингтон Максима, который настойчиво звенит в кармане пальто. Перезвоню из дома, решаю я, поговорим обстоятельно и спокойно.

Подъезжаю к своему дому, паркую машину, беру пакеты с продуктами и поднимаюсь на лифте на свой этаж. Открываю дверь, захожу в прихожую и понимаю, что в квартире как-то странно тихо. Дэн не вылетает меня встречать с привычным радостным порыкиванием, как делает всегда. Я ставлю пакеты на пол.

— Дэн, ты где? — зову я пса.

Из гостиной доносятся неторопливые шаги. Но выходит не только собака. Из комнаты, плавно покачивая бёдрами, появляется женщина в элегантном трикотажном костюме кремового цвета и с идеальным макияжем. В руках она держит бокал с моим коллекционным вином.

Наталья. Моя бывшая жена.

Дэн осторожно идёт следом за ней, но держится на расстоянии, уши прижаты, голова опущена — пёс явно чувствует себя не в своей тарелке на собственной территории.

Я замираю на месте со связкой ключей в руке.

— Наташа? Ты как здесь оказалась? И откуда у тебя ключи?

— Серёженька, ну привет, — она лучезарно улыбается, подходит ближе и чмокает меня в щёку. Голос у неё, как обычно, слегка жеманный, растягивающий слова. — Ключи мне дал Максим, я к нему сначала заехала. А оказалась я здесь очень просто. Приехала на машине из Сочи. Ласточкой как-то неудобно, вещей много. Единственный сын женится, всё-таки. Ну как я могла остаться в стороне?

Я прохожу в гостиную, бросаю ключи на журнальный столик и поворачиваюсь к ней. Настроение, которое весь день было идеально приподнятым, начинает резко стремиться к нулю. Наталья всегда умела устраивать вокруг себя вихрь из суеты.

— Наташа, Макс сказал, что ты собираешься приехать, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Но ты могла бы и предупредить. И вообще, с какой стати ты появляешься в моей квартире в моё отсутствие? Достаточно было позвонить, встретились бы в ресторане и всё обсудили.

— Ой, ну какой ты бука, Кузнецов! — она капризно поджимает губы и ставит бокал на столмк. — Я приехала, устала с дороги. Твой этот ужасный чёрный монстр, — она брезгливо кивает на Дэна, — сначала на меня зарычал, я чуть в обморок не упала. Пришлось прикрикнуть на него. В общем, Серёж, я приехала спасать ситуацию. Наш сын женится на девочке, её мать — чиновница в СЭС, ты представляешь этот кошмар? Они же наверняка устроят свадьбу в стиле советского общепита или выберут какую-нибудь безвкусицу. Я обязана взять всё под свой контроль. Я уже набросала список агентств, нужно выбрать текстиль, декор, обсудить меню.

Я смотрю на бывшую жену и чувствую, как внутри начинает закипать раздражение. Она говорит о Лизе и Ирине с таким пренебрежением, как будто общаться с ними ниже её достоинства. Она ведь даже не знакома с ними, знает Лизу только по рассказам Максима, но уже выстроила в своей голове какую-то странную, известную только ей, картину.

— Наташа, остановись, — обрываю я её тираду, делая шаг вперёд. Дэн тут же подходит ко мне и садится у ноги, чувствуя мою поддержку. — Во-первых, свадьба будет в «Элизиуме» и такой, какой её хотят видеть дети. Во-вторых, мать Лизы — Ирина Александровна — прекрасная, умная женщина с отличным вкусом. И тебе не стоит делать поспешных выводов, не зная людей.

Наталья удивленно приподнимает идеально нарисованные брови. В её глазах мелькает искра чисто женского любопытства и подозрения.

— Надо же, как ты её защищаешь, Кузнецов, — протягивает она, внимательно осматривая меня с ног до головы. — Неужели эта СЭСовская дама успела тебе так сильно понравиться за пару встреч? Ну ладно, ладно, не кипятись. Я просто хочу, чтобы у нашего единственного сына всё было на высшем уровне. Не переживай, я поеду в гостиницу, я там забронировала номер. Завтра Максим обещал организовать обед, познакомлюсь с его Лизонькой, посмотрю, что там за чудо природы.

Она берёт свою сумочку, подходит к двери.

— До завтра, Серёжа.

Дверь закрывается. Я остаюсь стоять посреди гостиной, глядя на её недопитый бокал вина на столе. Дэн тяжело вздыхает и утыкается носом в мою ладонь. Предчувствие у меня паршивое. Зная характер Натальи, её эгоизм и любовь всё перекручивать под себя, этот её приезд не принесёт нам ничего хорошего.

Сейчас позвоню Максиму и устрою ему разгон за то, что дал ей ключи. Наверное, он звонил мне, чтобы предупредить о кошмаре, который свалится на мою голову. Надо сказать, чтобы он держал мать в узде и не позволял ей лезть к Лизе со своими замашками.

— Дэн, — я присаживаюсь перед ним на корточки, и он радостно виляет задом, выражая восторг по поводу того, что мы, наконец, остались вдвоём. — Ты тоже чувствуешь, что этот приезд не к добру?

В нашем доме со вчерашнего вечера творится что-то странное. И эпицентром всего этого является мама. Обычно собранная, строгая, мысленно всегда находящаяся на работе, сегодня утром она ведёт себя подозрительно мягко.

Начинается всё с того, что Багира на полной скорости влетает на кухонный подоконник, не рассчитывает траекторию и с грохотом валит горшок с маминым любимым спатифиллумом. Земля веером разлетается по чистому полу. Я холодею, ожидая неминуемой грозы и лекции о том, что кошку пора воспитывать. Но мама, зашедшая на кухню, лишь качает головой.

— Ну и ладно, всё равно пересадить хотела, — тихо говорит она и… улыбается. Сама себе, глядя куда-то в окно.

Я замираю с вилкой в руке. Заметив мой недоуменный взгляд, мама тут же возвращает лицу привычное спокойное выражение, но искорки в глазах спрятать не успевает. Она и двигается по квартире как-то по-другому — плавнее, легче.

— Мам, — я пододвигаю к ней тарелку с сырниками, — а как вчера ужин с Сергеем Юрьевичем прошёл?

Мама делает глоток чая и смотрит на меня.

— Всё хорошо, Лизок.

— Хорошо? — не унимаюсь я. — Вы не поругались?

Мама молчит, уклоняясь от прямого ответа, но уголки её губ снова идут вверх. Она поднимается со стула, целует меня в макушку, что тоже бывает нечасто, и уходит собираться на работу. Я остаюсь сидеть на кухне, чувствуя, как внутри разливается облегчение. Если уж мама улыбается после встречи с Кузнецовым-старшим, значит, нашей свадьбе с Максом точно больше ничего не угрожает. Все старые обиды позади.

Ближе к обеду, когда я сижу на парах в университете, телефон на парте вибрирует. Приходит сообщение от Максима:

«Лизка, привет! Моя мама приехала. Хочет со тобой познакомиться, зовёт на обед в ресторан. Сможешь?»

Я закусываю губу, едва сдерживая радостную улыбку. Мама Макса приехала! Сердце начинает биться быстрее от предвкушения знакомства с будущей свекровью. Максим рассказывал о ней мало, в основном то, что она творческий человек и очень его любит. Я представляю себе интеллигентную, приятную женщину, с которой мы обязательно найдём общий язык. В конце концов, мы ведь обе безумно любим Максима. Я пишу, что буду обязательно, и бегу после занятий домой — выбирать платье.

В ресторан я приезжаю немного раньше семи. Максим ждёт меня у входа с небольшим букетом роз. Он целует меня в щёку, но я замечаю, что он напряжён — на лбу залегла едва заметная складка.

— Всё хорошо? — спрашиваю я, заглядывая ему в глаза.

— Да, малыш, всё отлично. Мама уже ждёт за столиком. Пойдём.

Мы проходим вглубь зала. За столиком у окна сидит ухоженная женщина в элегантном светлом костюме. При нашем приближении она отрывается от экрана телефона и окидывает меня с головы до ног быстрым, оценивающим взглядом. От этого взгляда мне вдруг становится неуютно, словно я пришла на экзамен без подготовки.

— Мамуля, познакомься, это Лиза, — с улыбкой говорит Макс, выдвигая мне стул.

— Очень приятно. Наталья Дмитриевна, — представляется она, протягивая руку с тонкими пальцами. Улыбка на её лице кажется мне немного натянутой. — Садись, Лизонька. Максим мне о тебе все уши прожужжал.

Начало обеда проходит относительно спокойно, пока мы не переходим к обсуждению деталей свадьбы. Я достаю телефон и открываю фотографии пригласительных, которые мы выбрали с Максом, и платье, которое я присмотрела в салоне.

— Мы думаем сделать приглашения в экостиле, с сухоцветами и крафтовой бумагой, — говорю я, показывая экран.

Наталья Дмитриевна прищуривается, берёт телефон двумя пальчиками, смотрит секунду и возвращает обратно.

— Крафт? Сухоцветы? — в её голосе проскальзывает откровенное недоумение. — Милая моя, это же выглядит как макулатура. Свадьба моего сына должна быть торжественной. Нужен плотный дизайнерский картон, тиснение золотом, вензеля. А это… какая-то деревенская самодеятельность. Максим, ты куда смотришь?

Максим кашляет, переглянувшись со мной.

— Мам, нам с Лизой нравится минимализм. Это сейчас модно.

— Модно — не значит статусно, Максимка, — вздыхает Наталья Дмитриевна и переводит взгляд на фотографию платья. Её брови ползут вверх. — А платье? Лиза, ты серьёзно хочешь пойти в этом простом атласном мешке? Ни кружева, ни камней, ни шлейфа. Как сиротка, честное слово. В Сочи даже на выпускной лучше одеваются.

Я чувствую, как у меня вспыхивают щёки. Мне становится так обидно, что слёзы подбираются к глазам. Я выбирала это платье целую неделю, советовалась с мамой и Максимом. Оно такое нежное и элегантное.

— Мама, хватит, — уже строже прерывает её Максим. — У Лизы прекрасный вкус. Нам не нужны камни и вензеля.

— Ну конечно, откуда взяться другому вкусу, — Наталья Дмитриевна снисходительно улыбается, пригубив воду из бокала. — Мне Сергей рассказал, кто у нас мама. Чиновница из санэпидемстанции, кажется? Ну, государственная служба накладывает свой отпечаток, я понимаю. Всё строго, серо, по инструкции. Наверное, Ирина Александровна и дома всё по линейке раскладывает. Для чиновника, может, это и предел мечтаний, но у Кузнецовых всегда были другие стандарты.

От её слов о моей маме у меня внутри всё переворачивается. Она говорит о ней с такой высокомерной жалостью, будто мы — люди второго сорта. Или третьего. Обед превращается в настоящую пытку. Наталья Дмитриевна критикует всё: выбор ресторана отца, мои вкусы, меню, попутно вставляя колкости про «местный менталитет».

Я сижу, опустив глаза, и едва сдерживаю слёзы. Максим то и дело перебивает мать, пытается перевести тему, откровенно злится и осаживает её, но Наталья Дмитриевна словно не замечает его недовольства. Она продолжает вещать со снисходительной улыбкой, уверенная в собственной правоте.

Домой я возвращаюсь в полном расстройстве. Максим долго извинялся в машине, просил не принимать всё близко к сердцу, но мне безумно больно.

Зайдя в квартиру, я вижу, что мама ещё не пришла. Наверное, опять убежала на свидание с Сергеем Юрьевичем. Я ухожу в свою комнату, закрываю дверь и, упав на кровать, плачу в подушку. Весь мой идеальный дом, который я построила в мечтах счастливого будущего, вдруг зашатался. Если его мама так меня ненавидит, как мы будем жить дальше?

Через полчаса в прихожей раздаётся звук открываемой двери — мама.

Я в панике подскакиваю с кровати. Только бы она не увидела, что я плачу! Если мама узнает, что Наталья Дмитриевна наговорила про неё и про наш вкус, она заставит меня забрать заявление. Снова начнётся война между нашими семьями, которую мы только-только остановили.

Я судорожно подбегаю к зеркалу, включаю свет. Глаза красные, нос распух. Быстро похлопываю себя по щекам, слегка ворошу волосы, выравниваю дыхание и, нацепив самую лучезарную улыбку, на какую только способна, выхожу в коридор.

Мама стоит у зеркала, снимая пальто. Выглядит она счастливой, но когда видит меня, её взгляд мгновенно меняется. Он становится острым, сканирующим, просвечивающим насквозь, как рентген.

— О, мам, привет! А я уже дома, — чересчур бодро щебечу я.

— Как всё прошло? — спрашивает она, продолжая изучать моё лицо.

— Всё чудесно! — я заставляю себя рассмеяться. — Наталья Дмитриевна такая… интересная женщина. Мы так мило посидели, обсудили меню, она столько советов дала. В общем, всё просто супер, мам. Рада, что мы наконец познакомились. А ты где была? — пытаюсь перевести разговор.

— А я виделась с Сергеем Юрьевичем. Я сказала ему, что мама Максима захотела с тобой познакомиться, но он считает, что нам нужно обсудить всё детали свадьбы всем вместе.

Я продолжаю улыбаться, изо всех сил удерживая маску благополучия, панически боясь, что малейшая деталь выдаст правду и что-то снова помешает нашей с Максом свадьбе.

— Да наверное… и не надо, — произношу я, в панике представляя очередную встречу с этой женщиной. — Всё уже обсудили.

Мама смотрит мне в глаза, я не выдерживаю и отвожу взгляд.

— Да нет, вижу, что встретиться всё же надо.

Сегодня у меня всё валится из рук. Я сижу в офисе, тупо смотрю в монитор, но цифры расплываются перед глазами. В голове крутится вчерашний вечер, и от этих воспоминаний внутри всё сжимается от раздражения.

Знакомство моей невесты с мамой прошло, мягко скажем, не очень. Хотя кого я обманываю? Это был полный провал. Мама, в общем-то, меня не удивила. Я слишком хорошо знаю её характер, её привычку оценивать всё вокруг через призму «дорого-богато» и кривить губы, если реальность не соответствует её завышенным стандартам. Но блин, она же могла бы проявить хоть каплю учтивости и терпения! Перед ней сидела молодая, напуганная девочка, которая искренне пыталась понравиться. К чему были эти шпильки про «сиротское платье» и «серость чиновников»?

Лизка у меня такая чувствительная. Она всю дорогу в машине молчала, глядя в окно, и я видел, как у неё дрожали губы. Пытался успокоить, обнимал, говорил, что мамино мнение вообще ничего не решает, что это наша свадьба и только нам выбирать крафт или золото. Она кивала, даже пыталась улыбаться, но я же видел, как сильно она расстроилась. До сих пор чувствую себя виноватым за то, что не заткнул мать в первые же минуты её монолога.

Телефон на столе начинает вибрировать, вырывая меня из этих мыслей. На экране высвечивается «Отец». Я тяжело вздыхаю и беру трубку.

— Да, пап, привет.

— Привет, Максим, — голос у отца бодрый, даже весёлый, что в последнее время с ним случается частенько. — Ты занят?

— Да так, работу работаю. Что-то случилось?

— Нет, всё в порядке. Звоню обсудить планы. Твоя мать мне звонила, сказала, что познакомилась с будущей невесткой. Ты почему меня не предупредил о встрече? Ты хоть Лизу успел подготовить? Вы уже виделись?

— Виделись, — бурчу я, откидываясь на спинку кресла. — Вчера ужинали в «Аквамарине». Втроем — я, Лиза и она.

— И как всё прошло? — в голосе отца проскальзывает лёгкое напряжение.

— Ну как… В стиле мамы, пап. Прошлась по нашему выбору, раскритиковала платье Лизы, пригласительные. Сказала, что крафтовая бумага — это макулатура. Короче, Лиза чуть не расплакалась.

Отец молчит пару секунд, а потом вздыхает:

— Это ожидаемо. Характер не меняется. Ладно, Макс, я почему звоню. Надо организовать общую встречу. Соберёмся все вместе: я, ты, Лиза, Наталья и Ирина Александровна. Посидим в закрытом зале в «Элизиуме», обсудим, наконец, все детали, меню, списки гостей. В конце концов, матери детей должны познакомиться до свадьбы, им ещё за одним столом сидеть.

У меня от этой идеи внутри всё холодеет. Общая встреча? С мамой и Ириной Александровной за одним столом? Да это же пороховая бочка!

— Пап, ты серьёзно? — говорю я, подаваясь вперёд. — Какая общая встреча? Это плохая идея! Мама вчера столько всего наговорила, Лизка до сих пор в себя прийти не может. Если мы сейчас сведём её с Ириной Александровной, это закончится катастрофой. Мама обязательно ляпнет какую-нибудь глупость про её работу или вкус, Ирина Александровна включит главу ведомства, и они просто разнесут твой «Элизиум» к чертям! И возникнет новая война. Давай не будем проводить никаких встреч, пусть мама немного остынет.

— Максим, прекрати паниковать, — голос отца становится твёрдым, включается его привычный тон руководителя, не терпящего возражений. — Я всё прекрасно понимаю. Но бегать друг от друга мы не можем. Мы взрослые люди. Я буду присутствовать на этой встрече и сам лично проконтролирую, чтобы Наталья вела себя прилично. Нам нужно закрыть этот вопрос. Хватит устраивать тайны. В пятницу к семи вечера жду вас в ресторане. Поговори с Лизой.

— Пап, но…

— Всё, Макс, мне некогда, ко мне пришли. До встречи.

В трубке раздаются короткие гудки. Я со злостью бросаю телефон на стол. Отлично, просто супер! Отец всегда непреклонен, когда что-то вобьёт себе в голову. Как мне теперь преподнести эту новость Лизе? Она же в обморок упадёт от одной мысли, что нужно снова сидеть за одним столом с будущей свекровью, да ещё и маму подставлять под её критику.

Остаток дня проходит в сплошных попытках придумать, как смягчить ситуацию. В итоге я так ничего и не решаю, возвращаюсь к себе на квартиру уставший, злой и опустошённый. На автомате принимаю душ, переодеваюсь в домашние штаны и футболку, завариваю чай.

Около девяти вечера в дверь звонят. Доставку я не заказывал, а остальные предупреждают по телефону. Я подхожу к двери, смотрю в глазок и вздыхаю.

На пороге стоит мама. В руках у неё элегантная сумочка, на плечах дорогое пальто, на лице — выражение абсолютной уверенности в собственной неотразимости.

Я открываю дверь.

— Мама? Ты почему без предупреждения?

— Максимка, ну что за тон? — она обходит меня, проходя в прихожую. — Я решила навестить сына. Вчера мы толком не поговорили из-за этой твоей… невесты, которая сидела с таким видом, будто я её расстрелять собираюсь. У тебя есть чай? Желательно зелёный, с жасмином.

— Обычный чёрный есть, — хмуро говорю я, закрывая дверь и следуя за ней на кухню.

Мама садится на стул, оглядывает мою холостяцкую, но вполне, на мой взгляд, аккуратную кухню, снимает перчатки и кладёт их на стол.

— Ну вот, я как раз пришла поговорить с тобой по-взрослому, — начинает она, и её голос приобретает те самые поучающие нотки, которые я ненавижу с детства. — Максим, я всю ночь не спала, думала о твоей Лизе. Ну какая она тебе жена? Ну посмотри на неё. Да, симпатичная девочка, не спорю. Но в ней же нет совершенно никакого лоска, никакой стати. Она серая, обычная мышка. Такой красивый, успешный, перспективный парень, как ты, с твоими возможностями, с бизнесом отца, мог бы найти себе куда более достойную пару! Девушку из хорошей семьи, с положением в обществе, с которой не стыдно выйти на любой раут. А это что? Дочка мелкой чиновницы из надзорного органа. Да они же вцепились в тебя обе, потому что Кузнецовы для них — это путевка в жизнь!

Внутри меня словно какой-то предохранитель сгорает. Всё раздражение, которое копилось со вчерашнего вечера, весь этот страх за Лизу, злость на мамино высокомерие — всё это разом вырывается наружу. Я с грохотом ставлю чашку с чаем на стол перед ней, разбрызгивая горячую жидкость на стол.

— Хватит, мама! Замолчи! — взрываюсь я, тяжело дыша и глядя ей прямо в глаза. — Мне надоело слушать твою чушь! Лиза — потрясающая, чистая, умная и добрая девушка. И я люблю её именно такой, какая она есть. Мне плевать на твои рауты, на твой пафос и на твоё «положение в обществе»! Она не мышка, она моя невеста. И её мама, Ирина Александровна — уважаемый человек, которая сама всего добилась, а не жила всю жизнь за счёт мужчин! Знаешь что, мама? Если тебе так скучно и некуда девать свою энергию, ты бы лучше себе нормальную пару подыскала, наконец! Чтобы успокоиться и перестать лезть в мою жизнь со своими дурацкими советами! Насколько я знаю, последний твой кавалер тоже сбежал? Вот и займись своей личной жизнью, а мою оставь в покое!

Я жду, что она сейчас начнёт кричать, устроит истерику, как делала всегда, когда я шёл против её воли. Но мама реагирует странно. Она не вздрагивает, не повышает голос. Она спокойно, даже как-то снисходительно смотрит на меня, берёт чашку, делает маленький глоток и аккуратно ставит её обратно на блюдце. На её губах играет загадочная улыбка.

— Ошибаешься, Максимка, — тихо говорит она. — Моя пара давно найдена. Просто у нас был… затянувшийся перерыв. Но сейчас всё встаёт на свои места.

Я замираю, нахмурившись. Её намёк мне очень не нравится. Если она про отца… О существовании Ирины Александровны в его жизни мама, судя по всему, даже не догадывается, для неё она только мать моей невесты.

— И кто же это, интересно? — спрашиваю я, скрестив руки на груди.

Мама поднимает на меня взгляд, улыбаясь.

— Твой отец, конечно, — спокойно выдаёт она.

У меня внутри всё обрывается. Я тупо смотрю на неё, не зная, что сказать.

— Что за бред ты несёшь? — наконец выдавливаю я. — Вы развелись семь лет назад. Вы чужие люди.

— Мы никогда не были чужими, глупый ты мальчик, — Наталья Дмитриевна мягко качает головой. — Мы поговорили с Серёжей. Я видела его глаза, Максим. Твой отец несчастен. Все эти годы он жил только работой, потому что до сих пор меня любит. Он просто не мог сделать первый шаг из-за своей дурацкой мужской гордости. Но вчера мы всё обсудили. И мы решили сойтись. Ради тебя, ради нашей семьи. Мы снова будем вместе, вот увидишь. А все эти его интрижки и временные увлечения, которые у него были без меня, — это просто попытка заполнить пустоту, которая теперь закончится.

Я стою посреди кухни, и в голове начинает шуметь. Мама говорит это так естественно, так буднично и с такой непоколебимой уверенностью, что у меня внутри возникает сомнение — правильно ли я думал насчёт отношений моего отца с Ириной Александровной.

Но она же не станет так открыто врать собственному сыну? Зачем ей это придумывать? Неужели отец действительно… Неужели они встретились, старые чувства вспыхнули, и он решил вернуться к ней? А как же мать Лизы? Получается, отец просто использовал её? Или тот ужин на «Старой мельнице» был просто прощальным аккордом перед возвращением к бывшей жене?

Внутри меня нарастает лавина из шока и смятения. Если это правда, то нашей свадьбе с Лизой точно конец. Ирина Александровна никогда не простит такого предательства, да и Лиза тоже. Я смотрю на улыбающуюся маму и чувствую, как мир вокруг меня снова начинает медленно рушиться.

Идея устроить этот званый ужин целиком и полностью принадлежит Сергею. Он считает, что перед свадьбой детей все обязаны познакомиться и сесть за один стол, как цивилизованные люди. Я пытаюсь мягко намекнуть ему, что сводить на одной нейтральной территории бывшую жену и прошлую любовь — идея сомнительная, но Кузнецов непреклонен.

В итоге в закрытом вип-зале «Элизиума» собирается внушительная компания: Сергей, я, Лиза, Максим, его мать Наталья Дмитриевна, а также Забродин с Татьяной, которых Сергей притащил «для моральной поддержки и создания численного преимущества».

Когда Наталья Дмитриевна заходит в зал, я невольно задерживаю на ней взгляд. Изящная, ухоженная, с тщательно выверенными движениями и безупречным загаром. Она выглядит эффектно, этого не отнимешь. Но стоит ей заговорить, как весь флёр дороговизны осыпается, обнажая звенящую пустоту.

Я откровенно удивлена выбором Сергея. В молодости его никогда не привлекали пустышки, он всегда тянулся к содержательным, сильным личностям. Видимо, за те годы, что мы не виделись, его стандарты сильно деформировались под влиянием бизнеса и денег. Впрочем, это его личная драма, и своё мнение я, разумеется, оставлю при себе.

Мы рассаживаемся за круглым столом. Максим собирается сесть рядом с отцом, но Наталья бесцеремонно отодвигает сына бедром и занимает место по правую руку от бывшего мужа. Я сижу по левую. Кузнецов-старший оказывается зажат между нами, как между молотом и наковальней.

Обсуждение свадьбы начинается с оформления зала и меню, и практически сразу круглый стол превращается в поле боя. Вернее, в театр одного актёра. Мы голосуем за современный минимализм, лёгкие закуски и живую музыку. Мы — это дети, Сергей с Алексеем и я с Татьяной. Но у Натальи Дмитриевны на этот счёт совершенно другие планы. Она критикует абсолютно всё, до чего может дотянуться её изысканный маникюр.

— Крафтовые пригласительные? — морщится она, отодвигая тарелку. — Серёжа, ну это же позор. Твои бизнес-партнёры решат, что у нас финансовый кризис. Нужен бархат, тиснение, золото! И это платье… Лизонька, милая, ну атлас без кружева — это же просто бельевой стиль. У нас так не принято.

Я то и дело ловлю на себе её высокомерные, пренебрежительные взгляды, которые она не стесняется демонстрировать, заглядывая через стол за Сергея. Наталья смотрит на меня так, словно перед ней сидит проверяющий инспектор, зашедший конфисковать её любимые духи. Меня это ничуть не оскорбляет, скорее, забавляет. Себе-то цену я знаю, да и характер подобных женщин изучила за годы службы вдоль и поперёк. Пустая ракушка с громким эхом — вот и весь диагноз.

Больше всех за меня, кажется, переживает Танька. Она сидит напротив, то и дело бросая на меня полные сочувствия взгляды, и с гневом смотрит на Наталью. Я едва заметно качаю головой, призывая подругу к спокойствию. Меня Натальины шпильки не ранят.

А вот то, как она ведёт себя с Лизой, мне категорически не нравится. Дочь сидит бледная, то торопливо пьёт воду, то испуганно поглядывает на Максима. Наблюдая за этой сценой, я ловлю себя на мысли, что такую свекровь своей единственной дочери я бы точно не хотела.

Максим тоже ведёт себя как-то странно. То пристально смотрит на меня, то на своего отца, то переводит взгляд на мать. Наверное, надо уже сказать детям о наших с Сергеем отношениях. Но это не срочно. Сейчас другая проблема.

Наталья Дмитриевна, видимо, решает обозначить свои права собственности на Сергея. Прямо посреди разговора о музыкальном сопровождении она вдруг тянет руку и фамильярно накрывает своими тонкими пальцами ладонь Сергея, лежащую на столе.

— Правда же, Серёженька? Ты же помнишь, какая у нас была свадьба в Сочи и тот оркестр? Дети должны равняться на нас.

Сергей вздрагивает. Он испуганно косится на меня, перехватывает мой совершенно спокойный взгляд и тут же резко убирает руку. Наталья недовольно поджимает губы. Спустя пару минут я поворачиваюсь к Сергею, чтобы уточнить у него контакты кондитера, который будет готовить нам свадебный торт, но бывшая жена бесцеремонно перебивает меня на полуслове, обращаясь к нему:

— Ой, Серёж, а помнишь, Элеонора Георгиевна звонила? Она просила передать тебе…

Внутри меня включается профессиональный режим «холодный душ». Терпеть этот цирк в собственном городе и на глазах у своего ребёнка я больше не намерена. Я медленно опускаю приборы на салфетку, поворачиваюсь к Наталье и смотрю на неё своим фирменным, сканирующим взглядом, от которого у подчинённых обычно начинают подкашиваться колени.

— Наталья Дмитриевна, — мой голос звучит тихо, но в нём столько льда, что за столом затихают даже Забродин с Татьяной. — Мы сейчас обсуждаем свадьбу наших детей, Максима и Елизаветы. Если вам хочется повспоминать вашу сочинскую молодость или обсудить звонки Элеоноры Георгиевны, вы вполне можете сделать это наедине с Сергеем Юрьевичем в любое другое время. А сейчас, пожалуйста, не перебивайте меня. Мы говорим по делу.

Наталья замирает с открытым ртом. Её ухоженное лицо на секунду портит гримаса шока — видимо, ей давно никто не давал такого прямого и жёсткого отпора. Она драматически кривит губки, в глазах закипают фальшивые слёзы, и она резко поворачивается к сыну, ища у него защиты.

— Максим! Ты слышал, как она со мной разговаривает? — капризно выдаёт она.

Максим, который весь вечер сидел как на иголках, лишь тяжело вздыхает и опускает глаза в тарелку:

— Мама, Ирина Александровна права. Перестань всех перебивать.

Ужин заканчивается скомкано. Наталья ссылается на внезапную головную боль, и Максим увозит её.

После вчерашнего маминого внушения у меня внутри проснулся оптимизм. Мама права, как всегда. Главное — это мы с Максом, а его матушка со всеми своими капризами, золотыми вензелями и бархатом может катиться обратно на черноморское побережье. Свадьба всё равно будет нашей! Большинством голосов на этом адском ужине были приняты именно наши условия: моё лаконичное атласное платье, минималистичные пригласительные и строгий, стильный декор «Элизиума». Наталья Дмитриевна осталась в абсолютном меньшинстве.

Мы встречаемся с Максимом в небольшом сквере недалеко от моего университета. Погода стоит ветреная, я кутаюсь в шарф и, едва Макс подходит, утягиваю его в горячие объятия. Он обнимает меня в ответ, но как-то слишком крепко, судорожно, словно прячется от чего-то.

Мы берём кофе на вынос и медленно идём по аллее. Я кручу в руках бумажный стаканчик и меня так и подмывает поделиться с ним одним очень важным, просто сногсшибательным секретом. В конце концов, мы ведь будущие муж и жена, у нас не должно быть тайн.

— Макс, — я заглядываю ему под капюшон куртки, заговорщически понижая голос. — Я хочу кое-чем поделиться с тобой по секрету. Ты только не смейся. Мне кажется, у наших родителей… ну, у твоего отца и у моей мамы… всё очень серьёзно.

Максим резко останавливается и делает глоток кофе, едва не поперхнувшись.

— В каком смысле? — глухо спрашивает он.

— В прямом! — я радостно улыбаюсь, не замечая его странной реакции. — Я же вижу, как мама изменилась. Она светится вся, ходит добрая, улыбается сама себе. А вчера на ужине ты видел, как Сергей Юрьевич на неё смотрел? А как он руку убрал, когда твоя мама до него дотронулась? Испугался, что моя увидит! Мне кажется, они вместе. А вдруг ещё пожениться решат? Прикинь, как круто? Мы свадьбу сыграем, и они следом!

Я смеюсь, ожидая, что Макс подхватит мою шутку или разделит восторг, но он молчит. Я смотрю на его лицо, и улыбка сползает с моих губ. Максим отводит взгляд в сторону, разглядывая голые ветки деревьев. На его скулах ходят желваки, а пальцы с такой силой сжимают стаканчик с кофе, что картон начинает трещать. Он что-то явно скрывает.

— Макс? Ты чего? — я дёргаю его за рукав. — Что случилось?

— Ничего, Лиз. Всё нормально, — бурчит он, пытаясь пойти дальше, но я перегораживаю ему дорогу.

— Нет, не нормально! Ты врать не умеешь, у тебя всё на лице написано. Ну-ка колись. Что происходит? Твой отец что-то сказал?

Максим тяжело вздыхает. На его лице отражается такая мука, что мне становится по-настоящему страшно. Я вцепляюсь в его куртку, вытрясая из него правду:

— Макс, не молчи! Хватит! Говори как есть, ты меня пугаешь!

— Да не отец мне сказал, а мать! — не выдерживает он и почти кричит, оглядываясь по сторонам. — Мама позавчера приехала ко мне. Устроила скандал из-за тебя. Я на неё наорал, сказал, чтобы она занялась своей личной жизнью и отстала от нас. А она… она выдала, что её личная жизнь в полном порядке.

— И кто же её пара? — внутри меня зарождается нехорошее предчувствие.

— Мой отец, Лиза, — глухо произносит Максим, глядя в мне глаза. — Она сказала, что они разговаривали. Что отец все эти годы был несчастен, что он до сих пор любит её, и они приняли решение сойтись ради нашей семьи.

Мир вокруг меня на секунду замирает. В ушах начинает противно звенеть. Позавчера? Но до этого они ездили с моей мамой в какой-то ресторан, и он привёз её очень поздно, далеко за полночь. Они… Боже.

Кровь приливает к лицу, у меня внутри всё вспыхивает праведным, неуправляемым гневом.

— Что?! — я срываюсь на крик. — Твой отец использует мою маму?! Он крутит с ней роман, спит с ней, а сам в это же время договаривается сойтись со своей бывшей?! Да как он смеет?! Он что, решил, что ей можно попользоваться, пока его благоверная из Сочи не изволила вернуться?!

— Лиза, тихо, не ори на весь парк! — Максим пытается перехватить мои руки, но я с силой отталкиваю его. — Я сам не знаю, правда это или нет! Мама могла нафантазировать, она умеет, но...

— Да твоя мать — самовлюблённая эгоистка — в сердцах выкрикиваю я, и мне плевать, насколько грубо это звучит. — Она приехала сюда, чтобы уничтожить всё, что мы строили! Она спит и видит, как бы всё испортить, чтобы забрать тебя у меня. И твой папаша тоже хорош — бесхребетный мужик! Если это правда, никакой свадьбы не будет, Кузнецов! Слышишь меня? Ни-ка-кой! Я не позволю вытирать ноги об мою маму!

— Лиза, прекрати оскорблять моих родителей! — Максим тоже багровеет от злости. — Мой отец не бесхребетный! И мы ещё ничего не знаем точно! Зачем ты сразу устраиваешь эту истерику и рубишь с плеча?!

— Ах, это я устраиваю истерику?! — задыхаюсь я от обиды. — Да пошёл ты! Вместе со своей сумасшедшей семейкой!

Я швыряю недопитый кофе прямо под ноги, разворачиваюсь и на полной скорости бегу к выходу из сквера. Максим что-то кричит мне вслед, пытается догнать, но я прыгаю в первый же подкативший к остановке автобус и уезжаю.

Весь день на работе я не могу сосредоточиться на делах, хотя на столе горой лежат отчёты по поставкам для «Оливковой ветви». Часов с двенадцати я начинаю звонить Ирине. Просто так, без повода — сказать что-нибудь банальное, спросить, как продвигаются её бесконечные совещания, и договориться о вечере. Хочу забрать её после работы, отвезти подальше от этой предсвадебной суеты, побыть вдвоём.

Но трубка упорно молчит. Первый звонок — длинные гудки, на которые никто не отвечает. Ладно, думаю, сидит на совещании в управлении, телефон на беззвучном. Через час набираю снова — то же самое. К трём часам дня ситуация меняется: после первого же короткого гудка механический голос оператора вежливо сообщает, что абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети.

Я хмурюсь, откладывая телефон. Набираю ещё раз через пятнадцать минут. Снова этот чёртов автоответчик. Внутри начинает подниматься беспокойство. Я слишком хорошо знаю Ирину. Она может злиться, может быть занята выше крыши, но она никогда не отключает телефон посреди рабочего дня — положение не позволяет, мало ли какое ЧП по ведомству. Если телефон выдаёт такую комбинацию, это значит только одно. Мой номер внесли в чёрный список.

— Да что за чертовщина… — бормочу я, поднимаясь из-за стола и начиная мерить шагами просторный кабинет.

Перебираю в голове ужин. Да, обстановка в «Элизиуме» была натянутой. Наталья вела себя как капризная дура, откровенно лезла на рожон, перебивала Ирину и пыталась разыграть карту «счастливого сочинского прошлого». Но Ириша её ювелирно осадила! Я ещё тогда мысленно выдохнул и восхитился её выдержкой. Мы уезжали из ресторана в нормальном настроении, дети отвезли Наталью с её мнимой мигренью.

Вчера мы не виделись, но созванивались днём. Она была спокойна и вполне довольна. Немного поговорили об ужине, о детях. Про мою бывшую она ничего не говорила, хотя я сам начал разговор, извинившись за её поведение. «Не расстраивайся, всё нормально», — сказала она.

Но что-то мне подсказывает, что уже не нормально. Что могло произойти за день?

Не выдерживая неизвестности, я хватаю мобильный и набираю Максима. Сын отвечает почти сразу, но вместо привычного «Да, пап» я слышу в трубке его прерывистое дыхание. Вокруг него шумно — кажется, он идёт где-то по улице, ветер задувает в микрофон.

— Макс, привет, — быстро говорю я, останавливаясь у окна. — Ты Лизу сегодня видел? Не знаешь, что у них там происходит? Я до Ирины Александровны дозвониться не могу, у меня ощущение, что она мой номер заблокировала.

Макс шумно дышит и молчит.

— Максим, ты меня слышишь? — теряю я терпение. — Что за глупые паузы?

— Слышу я тебя, пап, — раздаётся, наконец, его голос. Но говорит он сквозь зубы, как будто сдерживая ярость. — Очень хорошо тебя слышу. Знаешь, я даже не удивлён, что Ирина Александровна тебя заблокировала. Я бы на её месте вообще на выстрел тебя к их дому не подпустил.

Я застываю на месте, крепче сжимая телефон. Ушам своим не верю. Это что ещё… за хамство?

— Ты как со мной разговариваешь? — мой голос падает на несколько тонов, становясь угрожающе тихим. — Ты что себе позволяешь, Максим? Ну-ка объясни нормально, в чём дело.

— В чём дело?! — Макс срывается на крик, и я прямо через динамик чувствую, как его колотит от злости. — А то ты сам не знаешь! Хватит строить из себя святого! Мне надоело это твоё вечное лицемерие! Нам с Лизой ты рассказываешь сказки про то, как любишь Ирину Александровну, как хочешь всё исправить, устраиваешь эти дурацкие званые ужины для примирения… А сам? Что ты делал во вторник вечером у себя в квартире, а, пап?!

Вторник. А что было во вторник? Перед глазами всплывает картинка: Наталья, сидящая в моей гостиной с бокалом вина, её рассказы.

— Так, стоп, — жёстко обрываю я его. — При чём тут вторник? Мать приехала ко мне без предупреждения, открыла квартиру ключами, которые, между прочим, ты ей дал, не спросив у меня разрешения. Мы поговорили от силы десять минут, я выставил её за дверь, и она уехала в гостиницу. Всё. Больше я её не видел до нашего совместного ужина.

— Да неужели?! — надрывается Максим, и в его голосе слышится какая-то обида. — А вот у мамы совершенно другая версия! Она за день до этого ужина приехала ко мне вечером и заявила, что вы поговорили, что ты глубоко несчастен без неё, что ты до сих пор её любишь, и вы приняли решение сойтись! Ради семьи, ради меня! Я молчал, никому ничего не говорил ради нас с Лизой. Но вчера не сдержался и всё ей выложил. Она имеет право знать, что мой отец водит её мать за нос. Она устроила мне скандал! И она права. Сказала, что раз ты используешь её мать, то никакой свадьбы не будет. Лиза убежала от меня в слезах и, судя по всему, всё вывалила Ирине Александровне. Вот тебе и ответ, почему ты в чёрном списке!

В голове начинает противно шуметь. Боже, какая же Наталья дрянь. Какая беспринципная, расчётливая дрянь. Приехать сюда, влезть в мою квартиру, а потом пойти к детям и нагло, цинично соврать, перевернув всё с ног на голову, просто ради того, чтобы потешить своё уязвлённое самолюбие и разрушить чужую жизнь. И ладно мою — она ломает счастье собственного сына!

А Ирина… Господи, Ирина. Я представляю, что она сейчас чувствует. Тридцать лет назад она уже пережила подобное. И вот сейчас, когда мы только всё выяснили, только сделали шаг навстречу друг другу, когда она доверилась, провела со мной ночь — эта лавина лжи обрушивается на неё снова. Снова Кузнецов, снова другая женщина, снова предательство. Она же сейчас заживо там сгорает от гордости и боли, превращаясь в тот самый ледяной кусок гранита, сквозь который не пробиться.

Внутри меня закипает такой яростный, первобытный гнев. Кровь ударяет в виски, перед глазами полыхает багровое зарево. Мне плевать, что Максим — мой сын, мне плевать, что он тоже на взводе и защищает свою невесту. Я теряю всякий контроль над собой.

Я рычу в трубку, перекрывая его крик своим басом так, что Макс замолкает:

— Да замолчи ты, щенок! — гремлю я на весь кабинет, с силой ударяя кулаком по столу, так что папки с документами подлетают в воздух. — Какая, к чёрту, Наталья?! Ты что, совсем с ума сошёл вслед за своей матерью?! Слушаешь бредни одинокой женщины и веришь им?! Я не хочу твою мать! Ты слышишь меня? Мы чужие люди, мы развелись и для меня её больше не существует! Между нами всё давно кончено!

Я тяжело дышу в трубку, чувствуя, как сердце готово пробить ребра. Сын молчит, напуганный моим бешенством.

— Я хочу только одну женщину, — продолжаю я уже тише. — Ту самую, которая тридцать лет назад разбила мне сердце. Ирину. Я не жил всё это время, я без неё задыхался. Я ждал её всю жизнь и больше не потеряю из-за чужих фантазий и лжи!

Я с силой нажимаю на кнопку отбоя и швыряю телефон на стол. Надо успокоиться. Надо взять себя в руки. Ирину я больше не потеряю. Но сначала надо расставить все точки над «i».

Беру телефон и нажимаю вызов. Бывшая.

Я сижу в кресле перед рабочим столом в своём кабинете и чувствую себя совершенно опустошённой. Всё вернулось. По кругу, по какому-то проклятому, необратимому сценарию, который судьба снова мне подкинула. Опять это удушающее чувство предательства, едкая, выжигающая изнутри обида и беспросветное недоверие ко всему миру.

На краю стола вибрирует мобильный. На экране загорается «Сергей». Я смотрю на это имя равнодушно, словно на незнакомый текст. Экран гаснет, но через полминуты вспыхивает снова. Опять он. Я не отвечаю. Пусть звонит. Сейчас соберусь с силами и заблокирую на всех телефонах.

Опять звонок. Лиза. Экран горит её фотографией, где она улыбается. Моя девочка. Я понимаю, что она сейчас переживает за моё состояние, но ответить на звонок у меня нет сил. Не сейчас. Через некоторое время телефон оживает снова — на дисплее высвечивается «Татьяна». Вероятно, дочь решила оповестить и мою подругу, вызвав подмогу. Но я не отвечаю и ей. Сейчас любые слова сочувствия будут ощущаться как соль на открытую рану.

Я беру телефон, решительным движением зажимаю кнопку питания и выключаю его к чертям. Экран гаснет, унося с собой весь внешний мир. Я поднимаюсь, подхожу к двери кабинета, поворачиваю ключ в замке изнутри, возвращаюсь к столу и нажимаю кнопку селектора.

— Оксана, — говорю я тихо. — Перенесите все приёмы на завтра. Меня ни для кого нет. Вообще ни для кого. Президента ведомства, министра — всех на перенос. В кабинет никого не пускать и звонки мне на рабочий не переводить.

— Да, Ирина Александровна, поняла, — послушно отзывается она.

Я отпускаю кнопку. Всё. Тишина. В огромном кабинете воцаряется мёртвое безмолвие. Я закрываю глаза, откидываюсь на подголовник и проваливаюсь в эту темноту, где меня настигает боль тридцатилетней давности. Мысли начинают крутиться вокруг одного и того же. Дежавю. Снова Кузнецов, его обещания, его горячие руки, его слова любви.

Воспоминания в моей голове быстро проматываются назад, пролетая через годы одиночества, и резко, со скрипом тормозят на недавнем разговоре в винном погребе «Оливковой ветви».

Я словно наяву снова слышу сиплый, сорванный голос Сергея и его мертвенно-бледное лицо, когда я вывалила на него всю свою многолетнюю обиду. И его шок, когда до него дошло, что я обнималась с двоюродным братом. Его дикая мука в его глазах, когда он признался, что в кармане его куртки тогда лежала коробочка с кольцом, а вместо предложения он поцеловал у меня на глазах совершенно незнакомую девушку.

Я тогда задыхалась от осознания того, какой глупой, нелепой и детской оказалась наша история. Мы просто не спросили. Не подошли друг к другу, не поговорили. Развернулись и разошлись на тридцать лет, принеся свою любовь в жертву призраку обиды и гордости.

И тут меня словно током прошибает. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, рождается мощный, ослепительный инсайт.

Господи, что я делаю? Прямо сейчас, в эту самую секунду, я совершаю абсолютно ту же самую катастрофическую ошибку!

Тогда, тридцать лет назад, я увидела поцелуй, гордо вскинула подбородок, развернулась и сбежала, даже не попытавшись разобраться. И вот теперь, стоило только Натальиным грязным бредням долететь до моих ушей через испуганную Лизу, я снова включила свою привычную защиту от боли. Выстроила ледяную стену, заблокировала телефоны, закрылась в кабинете и приготовилась страдать со своей уязвленной гордостью, послушно отдавая Сергея его бывшей жене! Да Наталья только этого и ждет! Её цель — заставить меня отступить, поверить в её фальшивый триумф. А я, взрослая, умная женщина, проглотила эту примитивную наживку, как девятнадцатилетняя девчонка.

Второй раз я этот сценарий разыграть не позволю. Мы уже похоронили из-за своей гордости половину жизни, хватит!

Внутри меня тут же закипает совсем другая энергия — злость, азарт и дикое, упрямое желание забрать то, что принадлежит мне по праву. Я срываюсь с места. Хватаю сумку, открываю кабинет и стремительным шагом выхожу. Оксана испуганно поднимает голову, когда я пролетаю мимо:

— Ирина Александровна, вы уходите?

— Меня нет и сегодня уже не будет, — бросаю я на ходу.

Я сажусь за руль машины и еду к Сергею в офис. Мои пальцы крепко сжимают руль, а в голове стучит одна-единственная мысль: «Он мой. И на этот раз я его никому не отдам. Даже бывшей жене. Тем более бывшей!».

В здание компании Кузнецова я влетаю, не задерживаясь у охраны. Да они и не стали бы меня останавливать, помятуя прошлый скандал. Лифт поднимает меня на верхний этаж. В приёмной Сергея сидит бледная секретарша, а из-за закрытой двери кабинета доносится его яростный рык — он с кем-то разговаривает по телефону на повышенных тонах.

— Туда нельзя, Сергей Юрьевич сказал… — лепечет секретарша, вскакивая.

Я игнорирую её, подхожу к двери, дёргаю ручку на себя и решительно захожу внутри. Сергей стоит у окна, взъерошенный, без пиджака, с расстегнутым воротом рубашки. В руке он сжимает телефон, и по его лицу видно, что он находится в крайней степени бешенства.

Увидев меня, он замирает. Трубка в его руке медленно опускается. В его взгляде — целая гамма чувств: от дикого шока до безумной, вспыхнувшей надежды.

Я закрываю за собой дверь, поворачиваю замок изнутри на ключ. Я делаю несколько шагов вперед и останавливаюсь посреди кабинета. Смотрю на него холодно и спокойно.

— Ирина… — хрипит он, делая шаг мне навстречу. — Господи, Ириша, ты… я до тебя дозвониться не мог. Это всё ложь, слышишь меня?! Наталья всё наврала! Я сейчас как раз с ней говорил, я ей устроил такой ад, она…

— Сергей, остановись, — обрываю я его, поднимая руку. — Я приехала задать тебе один единственный вопрос. У тебя с Натальей что-то было? Вы сходитесь?

Сергей смотрит на меня так, словно я ударила его под дых. В глазах такое отчаяние вперемешку со злостью, что я не сомневаюсь в его искренности.

— Да ты с ума сошла?! — взрывается он, бросая телефон на диван и хватая меня за плечи. — Какая Наталья, Ира?! Какое «сходитесь»?! Да я видеть её не могу, она чужой мне человек! Мне, кроме тебя, вообще никто в этой жизни не нужен! Я тридцать лет назад совершил самую страшную глупость, потерял тебя, и все эти годы как в тумане жил! Я люблю тебя, Ириша. Люблю так, что дышать без тебя не могу, понимаешь ты это своим упрямым сердцем или нет?! Я никого больше…

Он собирается выдать ещё целую тираду, поток слов несёт лавиной, он пытается оправдаться, защитить, доказать. А я смотрю на его взволнованное, такое родное лицо, и чувствую, как внутри меня тает последний осколок льда. На смену ему приходит чистый триумф и самое верное решение из всех.

— Кузнецов, хватит болтать. Женись на мне.

Конец декабря на юге — это особая история. Снега, конечно же, нет и в помине, но на улице держится лёгкий, бодрящий предновогодний морозец, от которого приятно покалывает щеки, когда выходишь из тёплого помещения. Весь город утопает в праздничных огнях: центральная алея роскошно украшена гирляндами праздничных огней и причудливыми инсталляциями — местный меценат, как всегда, расстарался для своих соотечественников, огромная ёлка на главной площади сверкает шарами, воздух неуловимо пахнет хвоей, мандаринами и праздничным настроением.

Но сегодня для нашей семьи Новый год отошёл на второй план. Сегодня вершится история совсем другого масштаба.

Главный фасад флагманского ресторана отца, «Элизиума» сегодня закрыт для посторонних. На массивных дверях красуется табличка: «Закрыто под спецобслуживание». Внутри всё устроено именно так, как мы с Лизкой планировали. Никакого пафоса, никакого бархата и золотых вензелей, от которых у меня уже сводило челюсть на стадии планирования. Зал оформлен в благородном зимнем минимализме: много живой зелени, белые свечи в стеклянных колбах, мягкий приглушенный свет и летящие ткани пастельных тонов. Всё лаконично, стильно и невероятно тепло.

Мы с Лизой сидим во главе огромного свадебного стола. Несколько часов назад мы официально расписались в центральном ЗАГСе. Помню, как у меня бешено колотилось сердце, когда тётенька-регистратор говорила эти стандартные торжественные фразы, и как у Лизки задрожали ресницы, когда она тихо, но твёрдо произнесла: «Да». Сейчас на её безымянном пальце красуется обручальное кольцо, а сама она сияет, и я не могу оторвать от неё взгляд.

Моя жена. До сих пор не верится, что это слово теперь официально принадлежит мне. На Лизе то самое лаконичное атласное платье, которое так раскритиковала моя мать, и она кажется в нём настоящей принцессой — чистой, нежной и до безумия любимой.

Все те обиды, скандалы, взаимные подозрения и угрозы отменить свадьбу остались где-то далеко в прошлом, смытые лавиной искренних разговоров. Мы прошли через этот шторм, выстояли, и теперь между нами нет ни никаких недомолвок. Мы просто до головокружения счастливы.

Я перевожу взгляд чуть левее и натыкаюсь на маму. Она сидит за столиком для близких родственников и ведет себя непривычно тихо. Похоже, тот телефонный разнос, который устроил ей отец, навсегда отбили у неё охоту развлекаться интригами и лезть в чужую жизнь. Поняв, что вернуть бывшего мужа не получится ни при каких обстоятельствах, она решила сменить тактику на «благородное смирение». Мама тихо потягивает шампанское и изредка вежливо улыбается, когда к ней обращаются. Этого достаточно, чтобы настроение у всех оставалось приподнятым.

С ней за столом сидят Алексей Владимирович с Татьяной Петровной и Игорь Анатольевич — папа Лизы — со своей женой Людмилой Николаевной. Судя по периодически взрывающемуся смеху, они нашли общий язык.

— За молодых! За Максима и Елизавету! Горько! — в очередной раз взрывается зал под звон бокалов.

Я поворачиваюсь к Лизе, перехватываю её смеющийся, сияющий взгляд, и мы сливаемся в долгом, горячем поцелуе под дружный отсчет гостей: «Один, два, три, четыре, пять…». Её губы со вкусом сладкого клубничного десерта кружат мне голову сильнее любого алкоголя. Когда мы, наконец, отстраняемся друг от друга, Лизка шутливо бьет меня кулачком по плечу, пряча раскрасневшееся лицо у меня на груди.

Позже начинаются танцы. Зажигательные ритмы сменяются один за другим, Забродин с Татьяной устраивают на танцполе настоящее шоу, заставляя всех хохотать и аплодировать, Лизкины однокурсники оккупировали центр площадки, и атмосфера искреннего, неподдельного веселья заполняет весь зал ресторана.

Я откидываюсь на спинку стула, наливаю себе немного минералки и наблюдаю за происходящим, чувствуя, как внутри разливается приятное, глубокое умиротворение. Всё встало на свои места.

Музыка на сцене меняется. Бэнд начинает играть красивую медленную композицию. Свет в зале приглушают, оставляя лишь мягкие лучи софитов и мерцание сотен свечей. Пары начинают медленно стягиваться к центру.

Я скольжу взглядом по танцующим и расплываюсь в улыбке, натыкаясь на пару — отец и Ирина Александровна.

Отец, обычно такой строгий, собранный, вечно контролирующий всё вокруг бизнесмен, сейчас выглядит расслабленным и помолодевшим лет на двадцать. Он бережно обнимает Ирину Александровну за талию, а теща… Тёщу вообще не узнать. Куда делась та строгая, неприступная «холодная королева»? Она нежно прильнула к отцовскому плечу, закрыв глаза. Её рука лежит на его затылке, пальцы слегка перебирают его короткие волосы. Они двигаются в такт музыке, игнорируя весь остальной мир вокруг.

Тридцать лет недосказанности, обид и гордости сгорели, не оставив от прошлого пепла. Они наконец-то вместе. Как и должно быть.

Лиза тоже замечает их. Она берет меня за руку, переплетая наши пальцы, и прижимается к моему плечу, заворожено наблюдая за родителями.

— Посмотри на них, Макс, — шепчет она мне на ухо, — Они ведь светятся.

— Да, малыш, — тихо отвечаю я, целуя её в макушку. — Они заслужили это счастье.

В этот момент музыка делает красивый финальный пассаж. Отец медленно разворачивает Ирину Александровну в танце, на секунду прижимает её к себе ещё крепче, а затем, словно почувствовав мой пристальный взгляд, оборачивается в нашу сторону.

Его глаза встречаются с моими. Лицо отца озаряет счастливая и понимающая улыбка. Он кивает мне, а затем, по-мальчишески, задорно подмигивает, типа: «Видал, как надо, Кузнецов-младший? Учись, пока я жив».

Я смеюсь, салютуя ему в ответ своим бокалом. Ирина Александровна переводит взгляд на нас с Лизой, даря нам теплую улыбку.

Я смотрю на свою любимую, ставшую сегодня моей законной женой, на наших счастливых родителей, на веселящихся друзей и понимаю одну простую вещь. Наше счастье не случилось само по себе — мы выгрызли его у собственной гордости, ошибок и страхов. И теперь, встречая этот наступающий Новый год, я точно знаю: впереди нас ждет долгая, семейная и невероятно счастливая жизнь. Для всех.

Ирина

После шумной свадьбы и тихой встречи Нового года всей семьёй мы с Серёжей решили устроить детям свадебное путешествие, предложив им отдых на «Красной Поляне». Но дети возмутились нашему решению отправить их одних. В итоге мы поехали все вместе.

Здесь, на «Красной Поляне», воздух звенит от чистоты, а вершины Кавказского хребта укутаны такими белоснежными шапками, что от этой красоты слепит глаза даже через темные очки.

Мы арендовали большой уединенный шале из потемневшего от времени бруса с панорамными окнами на заснеженную бухту гор. Днём дети пропадали на трассах — Лизка, укутанная в горнолыжный костюм, под чутким руководством Максима осваивала сноуборд, то и дело падая в снег под его заливистый смех. А мы с Сергеем гуляли по заснеженным тропам, дышали чистым морозным воздухом и просто молча держались за руки, наверстывая упущенные десятилетия.

Единственное, почему я не хотела уезжать, — это наш домашний зоопарк. Оставить Багиру? Эта кошачья принцесса не привыкла к отсутствию людей. Сергей тоже переживал из-за Дэна — в гостиницу для животных собаку отдавать не хотелось, это же такой стресс для питомца. Хотел оставить Забродину, но тот с таинственным видом сообщил, что у него тоже планы на новогодние праздники.

Ситуация благополучно разрешилась для всех, когда мой бывший муж, с которым у нас до сих пор тёплые отношения, неожиданно сам вызвался помочь, заявив, что им с Людмилой как раз не хватает здоровой суеты в квартире.

И вот теперь, каждые несколько часов, в наш семейный чат прилетают его забавные видеоотчеты. На последнем видео Дэн, этот огромный, суровый пес, лежит на ковре в гостиной, покорно растянув лапы, а на его спине, вытянув на макушку, прямо между ушей, чёрные лапки, возлежит Багира, лениво подергивая хвостом. Игорь за кадром комментирует это своим неизменным профессорским тоном: «Эксперимент по межвидовому симбиозу проходит успешно, испытуемые перешли в стадию абсолютного сибаритства. Возвращаться к хозяевам отказываются». Мы с Лизой над этими роликами смеёмся до слез.