Тревожное возбуждение охватывает мое тело, учащает сердцебиение и заставляет мозг работать.

У меня такое чувство, будто я забыла что-то сделать. Что-то большое. Важное. Сейчас середина ночи. По крайней мере, где-то ближе к трем, а я не могу заснуть. Это чувство беспокойства не дает мне расслабиться. Подпитывает меня дрожью, колет изнутри иголками, взбивает кипящую кислоту в моем желудке так, что его скручивает. Я выдыхаю и пытаясь стряхнуть назойливые мысли, которые больше нельзя заглушить. Они прыгают, стучатся в мое сознание, требуют быть услышанными — и на этот раз я им позволяю.

Кто-то может назвать это интуицией. Для меня же это голос в глубине моего сознания. Как долго ты собираешься это терпеть? Сколько еще раз ему нужно облажаться или солгать, прежде чем тебе это надоест, осточертеет, прежде чем обида взорвется в тебе, распавшись из одного комка на миллионы кусочков?

Нет, больше терпеть нельзя! Нужно сегодня же все выпустить наружу. Никаких ограничений! Рычание срывается с моих губ, прежде чем я успеваю его остановить. Я не знаю, чего я хочу больше: побить сама себя или своего мужа.

Плюхнувшись на спину, я смотрю на сводчатый потолок нашей спальни.

Прохладные простыни, очень дорогие и нежные, раздражают мою кожу. Одеяло из шелка и атласа душит меня. Подушка из пены с эффектом памяти — будто просто кирпич. Я снова переворачиваюсь на другой бок и на мгновение задумчиво останавливаю взгляд на спящем муже. Дыхание у него тяжелое, не совсем храп, но и не тихое: он спит очень крепко.

Конечно, из-за чего он-то должен был бы лишиться сна? У него все прекрасно! И с сердцем, и с совестью, и с мыслями! Мой муж вернулся с работы поздно и пьяным. Обычно он этого не делает. Не пьет. Но иногда позволяет себе такое, и тогда вся его жгучая язвительность, которую он так старательно пытается скрыть от мира, вырывается наружу.

И я — его главная цель. Он достаточно умен, чтобы не пачкать воротничок губной помадой и не пропитываться ядовитыми духами любовниц.

Он изменяет мне с умом, этого-то у него в наличии много.

Спрашивается: зачем? Если тебе нравится другая женщина — разведись да и живи с ней, разве я неправильно рассуждаю?

Но нет же, черт возьми, он продолжает жить со мной, с женщиной, которую уже давно не любит.

— У тебя снова эта отвратительная гулька на голове? — прорычал он и кивнул на мои штаны для йоги: — Неужели нельзя надеть сексуальный пеньюар и встретить любимого мужа при полном параде? Ты можешь хотя бы попытаться выглядеть как та красивая женщина, на которой я женился?

Я ушла в спальню, и мне даже удалось уснуть, но он вошел, разбудил меня своим ртом, руками и телом. Деньги, уплаченные психотерапевту на консультациях, убедили меня остаться работать над нашим браком и позволить моему мужу прикасаться ко мне, а его члену входить в меня, когда он захочет.

“Это поддержит страсть. Когда есть страсть, есть надежда”, - говорит мне мой психотерапевт.

И все же каждый раз, когда он прикасается ко мне, я испытываю отвращение. Должно быть, и сегодня в последний раз я лежала под ним как дохлая рыба, потому что именно так я себя сейчас и чувствую. Мертвая. Безжизненная. Бездушная. Этот последний раз, возможно, худший из всех. Было время, когда я думала, что умру без его любви. Теперь я понимаю, что его любовь была оружием.

Сейчас же у него этого оружия нет!

Я ненавижу своего мужа за то, в какую женщину я позволила ему превратить себя, и, глядя на его прекрасное тело, задаюсь вопросом, посадят ли меня за убийство во сне.

Мне даже смешно от этого вопроса. Я представляю себе судью — красивую женщину, которой муж тоже долго изменял. И почему-то верю, что она бы меня оправдала. Все те женщины, которые знают, чем пахнет мужская измена — меня бы оправдали!

Только жаль, что прямо сейчас, когда я смотрю на спящего мужа, я почти ничего не чувствую.

Во мне недостаточно ненависти, чтобы убить его. Недостаточно боли, чтобы закричать. Во мне даже нет слез, чтобы зарыдать.

Я пуста.

Я наблюдаю за ним еще мгновение, а затем говорю ему:

— Я тебя больше не люблю. Думаю, что уже очень давно не люблю.

Тишина. Мужчина даже не шевелится.

Я прочищаю горло, повышая голос:

— Я хочу развода. Ты поблагодаришь меня за это однажды, когда найдешь другую бедную, ничего не подозревающую овцу, которую можно деморализовать и уничтожить.

Я фыркаю, закатывая глаза, уже чувствуя жалость к ней.

— Ты волк в овечьей шкуре. Я сделаю все возможное, чтобы не ненавидеть тебя. Я даже не буду поносить тебя перед таблоидами или новостными страничками, когда они начнут стучаться в мою дверь.

Я вздыхаю, довольная тем, что высказалась.

Выбираясь из постели, я снимаю с зарядки свой телефон.

Ровно три часа. Ночи? Утра?

Нового дня!

Я не хочу провести еще один день в этой квартире.

Я не хочу больше тратить впустую ни минуты в этой жизни. В этой постели. С этим мужчиной.

Как может мужчина, который утверждает, что бесконечно любит тебя, относиться с таким пренебрежением? Как может мужчина любить и одновременно изменять?

Подойдя к своему шкафу, я снимаю с верхней полки спортивную сумку и начинаю набивать ее всем, что попадается мне под руку. У меня нет ни малейшего представления о том, что именно я беру с собой.

Я застегиваю молнию и иду в нашу спальню.

Глядя сверху вниз на своего мужа, который все еще мертв для этого мира, я улыбаюсь ему.

— Я ухожу и обещаю, что ты пожалеешь о том, что изменял мне!

Перекинув сумку через плечо, я покидаю этот дом.

Я просыпаюсь утром от яркого солнца и сразу хватаюсь за телефон. Девять утра?

Я вскакиваю, но, вспоминая, что сегодня воскресенье, сажусь на кровати. Дел у меня и на выходных полно, но все же сегодня в офис я не поеду. Нужно уделить время жене.

Кажется, я вчера перебрал и снова нагрубил ей.

— Соня! — кричу я громко, чтобы жена меня услышала.

Ответа нет, и я тащусь на кухню.

Там пусто, все идеально убрано и завтраком даже не пахнет.

Странно.

Я набираю жену в телефоне, но номер отключен. Хмурясь, я повторяю еще два раза и подхожу к окну.

Ночью выпал первый снег. Красиво. Мне нравится зима за городом, всегда красиво и невероятно свежо. Может, даже на лыжах удастся походить? Так и хочется произнести: «Сонь, намыливай лыжи!»

В этот дом мы перебрались всего пару месяцев назад. В основном жили в квартире в центре. Там престижней и к офису близко.

Но этот дом мне очень нравится.

Вздыхая, еще раз набираю номер жены, но абонент недоступен.

Интересно, где же Соня тогда? Неужели взяла машину и уехала куда-то по своим делам?

Хотя какие у нее могут быть дела? Все продукты она заказывает на дом, по магазинам гулять не любит. Я много раз предлагал и даже компанию составить хотел, но шопинг — явно не ее стихия.

Надо спуститься в гараж и проверить, на каком автомобиле она укатила. Иду в прихожую и ищу в карманах пальто ключи от машины. Я точно помню, что положил их в карман, но оба кармана пусты. Неужели Сонька взяла мой “Майбах”?

Куда же она тогда могла поехать?

Хоть мне неохота идти в гараж, но сделать это надо.

Я накидываю дубленку, сую ноги в ботинки и выхожу на улицу. Надо было сделать вход в гараж из дома, как советовала Соня. Зря я ее не послушал — сказал ещё, что это барские замашки.

Место, где всегда стоит мой «Майбах» в гараже, пустое. Зато Сонин оранжевый «Мини Купер» тут.

Значит, моей обожаемой женушке захотелось прокатиться именно на моей машине, а телефон она отключила, чтобы пощекотать мне нервы.

Вообще, конечно, это мне надо злиться на нее! Женился я совсем на другой девушке: веселой, светлой, умной! А сейчас она превратилась непонятно в кого.

Да, два выкидыша и одна внематочная беременность на пять лет выбили ее из колеи. Меня, впрочем, тоже.

Но я же как-то нашел силы, живу дальше и терпеливо жду, когда она снова сможет забеременеть.

С моими деньгами и связями я бы уже давно другую нашел, но Сонька — реально хорошая жена. Терпеливая, нежная, верная. Я в первом браке обжегся, так что вторую жену выбирал не сердцем, а головой. Ну и бумаги подготовил такие, чтобы она не брыкалась и не надеялась, что сможет у меня что-то оттяпать. Хватило первой жены, которой я оставил и квартиру, и машину. Мне пришлось заново подниматься!

Но иногда и Сонька вытворяет, конечно.

Вот куда она сейчас поехала? Да еще и на моей машине?

Можно позвонить моему начальнику безопасности и попросить проследить по маячку, который, естественно, есть в моем автомобиле, но нет, я не буду этого делать. Слишком много чести для нее. Да и времени тратить на это не хочется.

Она хотела меня наказать? Ну так и я ее накажу!

Ни завтрака мне не приготовила, ни записки не оставила! Да она в конец оборзела!

В кармане вибрирует телефон, я смотрю на экран и улыбаюсь: вот куда я сейчас отправлюсь!

— Федя, ну ты как? — звучит бодрый голос Руслана. — Ты зря вчера уехал, мы продолжаем праздновать мою днюху.

— Сейчас приеду, — с готовностью отвечаю я. — Вы там же?

— Нет, мы на дачу переехали. Заказываем новых девочек, старые уже испортились, — ржет он. — Тебе блондинку или брюнетку?

— Мне рыжую, и чтоб с большим ртом! Моя жена работать ртом не умеет! — выцеживаю я.

Да, я зол! Потому что меня нельзя наказывать, как маленького мальчика!

Через полчаса я уже сижу в «Мини Купере» и мчусь на дачу к Киру.

Не вернусь домой сегодня! Сразу оттуда завтра поеду в офис.

Надо проучить эту сучку, а то уже на голову залезла и ножки свесила!

День проходит весело и насыщенно: я много ем, развлекаюсь по полной не только с рыжей, но и с брюнеткой и блондинкой, и заваливаюсь спать в комнате для гостей.

Мой телефон весь день отключен. Пусть теперь и она побесится!

Утром я встаю с головной болью и понимаю, что придётся ехать сначала домой, а уж потом в офис.

Мне нужно переодеться, привести себя в порядок, прежде чем предстать перед подчиненными.

Я включаю свой телефон, и сразу сыпятся кучи пропущенных звонков и сообщений.

Но нет ни одного от Сони!

Я не просто зол, я взбешен! Я набираю номер жены, а мысленно уже разрываю ее на кусочки! Если еще и окажется, что она не ночевала дома — точно развод!

Оставлю ее без единой копейки в кармане, пусть возвращается к своим бедным родителям в Мытищи!

Ее номер всё ещё отключен, и я набираю начальника безопасности:

— Срочно пробей, где мой “Майбах” сейчас. Даю три минуты.

Я отключаю звонок и просматриваю пропущенные вызовы и сообщения: два послания от любовниц, одна нотация от отца и пять звонков с неизвестных номеров. Разных, вот что подозрительно. Где-то расчехлилась Пандора с коробкой спама?

Все же, чтобы убедиться в этом, я нажимаю на последний номер, тот отображается красным цветом, я слышу гудки и сразу же мужской голос:

— Уголовный участок…

Дальше я уже не слышу. Я сразу понимаю, что с моей Соней что-то случилось, и ору:

— Вы мне вчера звонили, я не мог ответить…

Дежурный перебивает меня:

— Ваша фамилия?

— Полонский. Полонский Федор Борисович.

В то время, пока дежурный что-то проверяет, ко мне пытается дозвониться Архип — мой начбез. Но я терпеливо жду, что мне скажут.

— Полонский Федор Борисович? — еще раз уточняет в трубке мужской голос.

— Да, — рычу я.

— Ваш автомобиль вчера был найден недалеко от Калужского шоссе, возле поселка Ярцево. Вы могли бы подойти к нам в участок?

У меня сразу в голове проскакивает мысль, что жена бросила его где-то на обочине специально. Но не слишком ли много чести для этого ехать в участок?

— Зачем? — не понимаю я. — Что с автомобилем?

— Он сгорел. Возможно, за рулем была ваша жена. Так вы подойдете? — снова спросил дежурный. — Лучше сегодня.

Сгорел? Вместе с Соней? Я взъерошиваю волосы. Какой кошмар! Только этого мне не хватало сейчас! Неужели она сгорела в машине, а мне сейчас хотят прилепить убийство?

Меня бросает в жар и дрожь! О Соне даже не думаю, а вот за себя жутко обидно!

— В качестве кого? — сиплю я.

— Пока в качестве свидетеля, — отвечает мужчина.

— Номер участка давай, — сглатывая липкий ком, говорю я и мечусь по комнате в поиске карандаша или ручки.

Впрочем, номер легкий, я его запоминаю и сразу набираю моего друга адвоката. Он помогал мне с первым разводом, и я уверен, что и сейчас справится.

Миша спокойно слушает мою возбужденную речь и ровно отвечает:

— Давай через час возле участка. А пока вспомни никто тебя не пытался припугнуть в последние пару месяцев?

Я еду и всю дорогу думаю. И так усердно это делаю, что чувствую, как закипаю. Кровь по венам бежит не просто горячая — кипяток!

По разговору с дежурным я все же понял, что жена была за рулем и эту машину подожгли. О Соне я решаю не думать, но не получается. Все же какая нелепая судьба — она один раз решила показать характер — и вот… сгорела в машине. Мрак!

А мой адвокат — умный мужик. Сразу понял, где собака зарыта.

Месяц назад я действительно получил письмо на имэйл: “Не суйся, пожалеешь!”. Такое послание мне могли прислать только по одной причине: я влез в государственный тендер и благодаря связям имел большие шансы на выигрыш. Впрочем, я и сейчас имею этот шанс и все равно не уступлю!

Когда я подъезжаю в участок, мой адвокат уже на месте и даже кое-что узнал.

— Там очень странное дело, — качает головой Миша. — Говорить буду только я, чтобы ты не наболтал лишнего.

Через пару минут нас провожают в кабинет, где двое оперов начинают жесткий допрос.

Я почти всё время молчу, вопросы задает Миша, он же на них отвечает, я только киваю в подтверждение — мол, и сам бы это сказал, и очень скоро становится понятно, что в машине не нашли никакого обгорелого трупа.

— То есть Соня жива? — не могу удержаться я от вопроса оперу, который передо мной разложил фотографии автомобиля.

— Человеческих останков в машине не обнаружено, — подтверждает мне Михаил и смотрит как на идиота.

Я бы хотел увидеть, как бы он себя вёл, если бы это все произошло с ним!

— А где тогда она? — спрашиваю я у своего адвоката.

— Это мы и пытаемся выяснить, — разводит руками один из оперов.

Я пытаюсь сконцентрироваться, и мне это удается.

Оказывается, автомобиль вела не моя жена, а я, как утверждает следователь, и показывает мне фотографии с камер, где на пассажирском сидении сидит моя Соня в белой шубе, а за рулем какой-то мужик. В точно такой же, мать её, куртке, как я сейчас.

Автомобиль доехал до озера, пассажиры вышли, и шубу Сони нашли на берегу в пятнах крови.

— Так ее что, убили? — вопрошаю я, когда до меня наконец-то доходит.

— Что вы делали позавчера ночью? — спрашивает меня опер, — а именно в четыре тридцать утра?

Миша сразу же делает мне знак, чтобы я закрылся, а оперу отвечает, что я пока не готов отвечать на вопросы. Нам с ним разрешают выйти в коридор.

— Где ты, мать твою, был позапрошлой ночью? Все до минуты рассказывай! — рычит мой адвокат.

Я сбивчиво начинаю свой рассказ:

— Я приехал домой заполночь, отымел жену и уснул. Утром встал в девять, Сони не нашел и поехал продолжать праздновать день рождения Кирилла. Весь день был у него на даче, утром встал — и вот такой сюрприз.

Миша молчит, анализирует.

— Ты погоди, они что, мне хотят впендюрить смерть Сони? — выпучив глаза спрашиваю я у друга.

— Ты ерунду не мели, — зыркает на меня адвокат. — Нашли только обгоревшую машину и шубу в крови на берегу реки. Но ты первый подозреваемый, да.

Миша чешет нос и в упор смотрит на меня:

— Камеры в доме есть? На чем ты добирался к Киру?

— В доме? — переспрашиваю я. — Есть, конечно есть! Добирался на Сонькином рыжем «купере». Это тоже легко доказать, на всех камерах по дороге я должен быть.

— Хорошо, — кивает друг, — ты, главное, не проболтайся, что с женой были проблемы. Надо показать, что ты ее любишь и очень страдаешь.

Он смотрит в пол и качает головой:

— Нет, не думаю, что они смогут тебе что-то предъявить, но нервы потреплют, да. Где может быть твоя Соня, если она сбежала от тебя? И второй вопрос — зачем она сбежала?

Я нервно моргаю:

— Ты не веришь в то, что она могла утонуть?

— По собственной воле? — поднимает брови Миша.

Я киваю.

— А это ты мне расскажи, — просит друг.

Я не знаю, что рассказывать другу.

Ну да, что-то у нас разладилось в последнее время. Ну, как последнее — скажем так, последние лет пять уже. Возможно, и моя вина есть, что я не уделяю ей внимания, но Соня могла бы и сама найти себе развлечения, когда я на работе.

Кстати, я ни в чем ее не ограничиваю, ей просто самой ничего не интересно. Я даже не могу точно сказать, что хотел бы продолжать с ней семейную жизнь.

Мы вместе с ней уже десять лет. Ей было двадцать, когда мы познакомились, и, кстати, она и тогда не была двественницей! У нее был до меня какой-то упырь, но он укатил работать куда-то в Африку, а ей нужно было закончить свой художественный институт. Она не полетела с ним — и через месяц встретила меня.

Да, десять лет назад у моей Сони были амбиции, мечты и планы.

И то, во что она превратилась сейчас, совершенно не сравнить с девушкой, которую я встретил. И уж в этом изменении точно не я виноват! Если я и изменял ей, то тщательно это скрывал.

Она сама себя загнала в угол. Да, неудачные беременности — не очень приятные события, но я же много раз предлагал ей сделать ЭКО, а она ни в какую.

Свое художество она забросила года три назад. Если раньше по всей квартире были ее кисточки, карандаши и краски, то сейчас этого вообще нет. Все отнесла на мусорку и целыми днями читала.

— Она пыталась покончить собой? — тихо спрашивает меня Миша, хотя в коридоре полицейского участка никого кроме нас нет.

— Нет, — ошарашенно отвечаю я.

— На измене был пойман?

Я снова мотаю головой:

— Да нет, ну ты что! Я редко и очень аккуратно.

— Тогда что? — продолжает выпытывать Миша.

— Да не знаю я! — отвечаю честно. — Все нормально было вчера. Ну да, немного дулась, что я поздно пришел, но я, между прочим, в тот вечер никого и не поимел. Она ушла в комнату, я пришел к ней через полчаса, выполнил свой семейный долг и все. Уснули мы. Проснулся — и ее нет.

— Во сколько ты встал?

— В девять, в начале десятого.

Тот кивает, будто это ему подходит.

— Тогда надо срочно поехать и проверить камеры. Где они у тебя стоят? — спрашивает Миша.

— Да везде: в гостиной, на входе, по периметру всего дома, — перечисляю я.

— Кто мог быть за рулем твоего “Майбаха”, если ты в это время спал? — задает мне вопрос друг, и только сейчас я начинаю понимать, что моя женушка могла меня целенаправленно как-то подставить.

Ну реально! Я же видел фото с камер: за рулем мужик в куртке, как у меня, рядом она в своей белой шубе. Лиц не видно, подняты светозащитные козырьки, но вот одежда хорошо различима и узнаваема.

— У нее есть друзья? — летит следующий вопрос от Миши.

— Да, лучшая подруга Клара.

— Почему ты ей еще не позвонил и не спросил, где Соня? — прожигает меня взглядом друг.

Я теряюсь с ответом, но все же выпаливаю:

— Да потому что она меня задолбала!

Миша понимающе кивает:

— А может, и ты ее тоже задолбал, и она решила тебя проучить?

Я не удерживаюсь от хохота:

— Чтобы моя Соня пошла против меня?

Но Михаил не веселится вместе со мной.

— Поехали к тебе домой, надо проверить камеры. Если они не работают, а лично я думаю, что они по какой-то причине отключены, то у тебя будут большие проблемы! — выдает друг.

— В смысле? — восклицаю я. — Даже если предположить, что она их отключила, когда ушла, там стоит аккумулятор, который держит заряд. Уж этого она точно знать не могла. У баб же как? Вытащил из розетки — и все, кина не будет.

— Поехали! — рычит Миша.

По пробкам мы добираемся до дома почти за час.

Друг ворчит:

— Я думал, что ты купил себе дом в охраняемом участке, а у вас тут даже шлагбаума нет!

— Все будет, — успокаиваю его я. — Мы два месяца как въехали, земля уже распродана, через пару недель тут будет и шлагбаум, и ЧОП.

Мы подъезжаем к дому, я открываю ворота, и машина въезжает на огромную территорию.

Миша внимательно смотрит по сторонам, а потом на меня:

— Вижу, камер ты напихал дохрена.

— А то! Все делаю по уму.

Гараж пустой, мы въезжаем и затем заходим в дом. Друг смотрит на черный корпус камеры в углу, подходит ближе, проводит рукой и спрашивает:

— Она должна мигать на движение. Ты когда уехал — поставил дом на охрану?

Я мотаю головой:

— Не до этого было.

Я уже и не помню, как и почему не сделал этого.

Мы молча спускаемся в подвал, где стоит щиток, и видим, что он отключен.

— Погоди, но сервер должен хранить информацию! — испуганно сообщаю я.

— Сколько дней?

— Сутки, вроде. Или три часа… Я не помню…

Мы поднимаемся в мой кабинет — там все подсоединено, но так как питания с щитка нет, то все камеры на компьютерах неактивны.

Я ошарашенно моргаю и смотрю на друга.

— Когда ты в последний раз проверял камеры? — спрашивает он.

— Мы всю неделю были в городе, в квартире. Приехали сюда только в субботу. Соня — с самого утра, а я приехал заполночь. Даже если она отключила их, когда сбежала, они должны были работать на аккумуляторе! — взволнованно рассуждаю я. — До десяти точно!

— Тебе должны были сообщения прийти, когда отключилось питание, — выдвигает версию Миша.

— Точно! — восклицаю я. — Я был на совещании, как мне пришло сообщение. Так и есть. Я позвонил Соне, она сказала, что закоротил тостер и выбило пробки.

— Когда это было?

— В субботу утром, как только она добралась сюда. Кстати, это не в первый раз. На прошлой неделе тоже пробки выбило.

Я просто не верю в то, что Соня специально могла все подстроить! Вот не верю и все!

Бегу в подвал, подключаю питание к щитку, и мы с Мишей просматриваем камеры.

Вот Соня — она стоит спиной и действительно включает тостер. Розетку коротит, и в доме выбивают пробки. Но запись продолжается, так как система видеонаблюдения работает от аккумуляторной батареи.

Мы с Мишей наблюдаем, как Сонька ругается на тостер, разворачивается и уходит — видно всё довольно хорошо, ведь дело было днём. Сначала только из кухни, а затем надевает белую шубу, обувается и уходит в гараж. Мы прослеживаем ее путь по разным камерам. Там она садится в свой «Мини Купер» и выезжает за ворота.

— Погоди! — машет передо мной руками Миша. — Пробки же выбило, как ворота открылись? Там у вас тоже аккумулятор стоит?

— Конечно. Но он там долго держит, кажется, сутки.

Все. Больше ничего не происходит. Камеры пишут, но в доме никого нет. Мы проматываем всё на большой скорости и понимаем, что запись шла до тех пор, пока не сдохла аккумуляторная батарея.

— Ничего не понял, — подвожу итог я, — она же потом вернулась домой, я же приехал за полночь, где съемка?

— А подумать головой ты не хочешь? — прищуривается друг.

— Думаю, — признаюсь я, но кроме того, что щиток по какой-то причине не включился, в голову ничего не приходит.

— То есть в то, что это сделала Соня, ты до сих пор не веришь? — Миша смотрит на меня исподлобья.

— Когда? Через три часа? Когда аккумулятор сдох?

Он кивает.

Я смеюсь, запрокидывая голову:

— То есть ты хочешь сказать, что моя жена, которая не знает ни единого закона физики, легко и просто вернулась через три часа, чтобы её никто не засек, вырубила щиток видеосвязи и врубила питание в доме?

— Тебе ведь должно было прийти и второе сообщение — о подаче питания, — стоит на своем друг. — Проверяй.

Я достаю телефон. В обычной папке сообщений вообще нет. Тогда где они? Я вспоминаю, что они всплывающие и приходят в приложении. Миша вместе со мной смотрит на экран, и мы читаем: потеря питания в десять тридцать утра, а восстановление в четыре часа.

— И где все это время была твоя жена, которая не знает ни одного закона физики? — издевается надо мной Миша.

Я теряюсь и больше ничего не говорю. Моя спина покрывается липким потом. Нет, я до сих пор не верю, что моя жена, эта овечка, могла такое провернуть. Просто мне интуитивно страшно, как-то само по себе. Может, от того, что мы вообще затеяли эту проверку. Я взъерошиваю волосы и все равно мотаю головой:

— Я не верю, что моя Соня способна на такие расчеты!

Миша берет меня за плечи и трясет:

— Какие нахер расчеты? Ей всего лишь надо было прочитать инструкцию, сколько держит заряд батарея, а это легко можно найти в интернете. Ты понимаешь, что ты сейчас в полной жопе?

Я мотаю головой и рычу:

— Ну так на дорожных-то камерах я должен быть!

Он уже орет:

— В десять утра? А твой автомобиль сгорел в четыре тридцать утра! Когда ты дрых в своей теплой кроватке, а доказать этого не можешь!

Я все равно не согласен:

— Нет! Нет!

— На камерах, которые у ментов, вы едете вместе в сторону Ярцево, где потом твоя машина врывается — это уже доказано, есть несколько свидетелей, а потом… потом твоя жена исчезает, оставив у берега реки шубу в крови. Уверен, что кровь найдут еще где-то, — озабоченно вздыхает друг. — А потом ты, получается, добрался до дома и уже в девять уехал к друзьям, что могут подтвердить дорожные камеры. Только нам эти доказательства до жопы.

— Если она все это подстроила, то она, получается, жива? — спрашиваю шепотом.

— Если все так, как я думаю, то да!

Миша откидывается на спинку кресла и смотрит в потолок.

— И меня могут посадить? — хриплю я.

Он кивает:

— Есть только один способ выбраться из этого дерьма.

— Какой?

Я еле дышу. Я и это-то слово кое-как произнёс. Кажется, что меня придавило гранитной плитой. Нет сил ни дышать, ни говорить.

— Надо понять, зачем ей это надо, — спокойно отвечает Миша и с укором смотрит на меня. — Рассказывай!

Я вскакиваю и мечусь по кабинету.

— Что рассказывать?

Моя жена всегда была терпеливой и не наступала на меня ни с какими требованиями. Никогда! А сейчас друг утверждает, что она мастерски подстроила пропажу, или даже убийство, и теперь я за это отвечу?

— Она никогда не пугала меня и даже не намекала, что чем-то недовольна. Когда я приходил поздно она дулась, но недолго. Нет, — категорически заявляю я, — она не могла.

Миша кивает:

— Хорошо. Посидишь пару недель в СИЗО — вспомнишь.

Я киваю — всё равно Миша меня просто пугает.

Все же друг уехал домой, а я располагаюсь в гостиной. В офис я решаю не ехать, надо же немного отдохнуть. И тут звонит мой телефон, и Миша рычит:

— Открывай, блин, ворота!

Скоро я узнаю, что дело уже передали в следственный комитет, где работает муж лучшей подруги Сони.

— Федя, тебя посадят! — уже орет Миша. — Сейчас выпишут ордер на обыск, и если Соня и это продумала, то у тебя точно что-то найдут!

Я падаю на диван от страха:

— Наркоту? — спрашиваю шепотом.

— Может, и ее! — продолжает орать он. — Тебя заказали! Поймешь ты это наконец-то или нет?

— Делать-то что? — уже и я кричу на друга.

— Думать!

Миша ходит по гостиной, нервно заламывая руки.

— Наркоту не могут найти. Я ведь могу, если что, сказать, что это ее. Это наш общий дом.

Миша коротко кивает:

— Из-за чего она могла на тебя так обидеться? — спрашивает он, немного справившись в напряжением, которое не просто витает в комнате, а как ураган закручивается между нами.

— Измена? — испуганно спрашиваю я.

— Окончание-то хоть правильное поставил? — резко останавливается Миша и хмуро смотрит на меня.

— Я тщательно скрывал всё это, — уже твёрже говорю я. — Она не могла догадаться.

Друг нервно кивает:

— Конечно, я уже понял, что Соня тупая, не знает законы физики и подстроить все это не могла. Только сейчас ты должен посмотреть на нее совсем с другой стороны. Или тебе крышка.

Он плюхается рядом со мной на диван:

— Представь себе, что Соня — сука и способна не только на подставу, но и на убийство. Мстить только за то, что ты ей изменял — глупо, а твоя жена — умная девочка, как ни крути. У вас был брачный договор?

Я мотаю головой:

— Смысл? Ты помнишь, с чем я тогда остался после развода? С однокомнатной квартирой в Бутово.

Миша опускает голову и громко выдыхает:

— Все равно я не верю, что она могла это сделать из-за твоих потрахушек. Может, и это, но еще и деньги. Только я не могу понять, какие и где.

Я на это молчу как партизан и предлагаю:

— Давай не будем бежать впереди паровоза. У меня нет никаких мотивов вот так внезапно и напоказ убивать свою жену. Даже без доказательств того, что я в это время спал в своей постели.

Хотя, конечно, я уже начинаю понимать, что если за это взялся муж Клары — лучшей подруги моей жены, то мне стоит начать волноваться. И ведь Клара мне до сих пор не позвонила! Значит, она в деле?

— Что бы ты сделал сейчас на моем месте? — спрашиваю я друга.

Он устало поднимает на меня взгляд:

— Честно? Я бы сбежал и где-то отсиделся.

Я изумленно распахиваю глаза:

— А работа? У меня тендер через два месяца. Я должен его получить!

— А то, что ты можешь получить срок, тебя не пугает? — спрашивает Миша.

— Если это все подстроила Соня, то она не могла исчезнуть навсегда. Ее будут искать.

— Конечно! — подтверждает друг. — Ее объявят в розыск и ее лицо будут отсматривать по всем камерам. В Москве уж точно.

— И сколько тогда она сможет прятаться? — вопрошаю я.

— Столько, сколько она посчитает нужным для твоего наказания в тюрьме, — спокойно отвечает Миша.

— То есть назло водителю пойду пешком? — удивляюсь я. — Какой смысл прятаться и жить черти где? Только чтобы наказать меня за что-то там? Миш, ну ты реально веришь в это?

— Я чувствую, что ты что-то от меня скрываешь. Понимаю, — он выставляет передо мной ладонь. — Ты пока не понимаешь, как серьезна ситуация, в которую попал. Поэтому я подожду.

Я закатываю глаза и молчу. Делаю вид, что он несет бред.

Но в последующие пару часов понимаю всю серьезность и, можно даже сказать, абсурдность моей ситуации.

Мне звонят и просят снова приехать, только уже в следственный комитет.

Сначала мне показывают разрешение на обыск в квартире, а затем в загородном доме.

Пока я хлопаю глазами и спрашиваю друга, имеют ли они на это право и вообще какого хрена тут происходит, за него отвечает следователь:

— Основанием производства обыска в вашей квартире и загородном доме является наличие достаточных оснований полагать, что в каком-либо месте или у вас могут находиться орудия, оборудование или иные средства совершения преступления, предметы, документы и ценности, которые могут иметь значение для уголовного дела.

Так как Миша молчит, то и я замолкаю.

В квартире ничего не находят — и даже Миша уже надеется, что все обойдется.

Правда, по дороге он мне все равно говорит:

— Если бы не фото с камер, где за рулем твоего автомобиля сидит мужчина в твоей куртке, я бы точно предположил, что с Соней случился несчастный случай. Но в четыре утра в ноябре нет яркого солнца, когда нужно опускать солнцезащитные козырьки в машине, чтобы полностью спрятать лицо, понимаешь? Моя чуйка мне подсказывает, что Соня жива и очень сильно хочет тебя наказать.

— Давай все же дождемся второго обыска, — предлагаю я и сам поражаюсь, что говорю эти слова.

Да, наверное, я все же еще не понимаю серьезность ситуации.

Мне все еще хочется верить в то, что все это большое, просто огромное недоразумение.

Обыск в доме проходит, уже когда на улице темно.

Миша сидит в гостиной на диване и нервно стучит ногой. Рядом с ним его друг — адвокат по уголовным делам Ренат: серьезный мужик за пятьдесят, с таким опытом, что никому и не снилось. Начинал он со следаков, потом открыл свое сыскное агентство, но последние десять лет защищает богатых людей, у которых огромные проблемы, и они готовы заплатить большие деньги, чтобы их разрешить.

У него в руках снимки с камер, и Ренат в прямом смысле рассматривает их сквозь лупу в телефоне. Я не знаю, что именно на снимке вызвало его подозрение. Я не нашел на них ничего странного, кроме того, на что мне указал Миша — что ночью опущены козырьки и не видно лица. Иногда, когда я вожу маму по делам, она тоже его опускает. И даже когда солнца нет.

Но наверняка им видней, они же опытные.

Вдруг в коридоре начинается шум, и меня с понятыми просят подойти.

Мы с Мишей выскакиваем в коридор, а там один из оперов держит мои ботинки, а другой снимает показания с понятых и спрашивает меня:

— Это ваша обувь?

— Да, — еле шевеля от удивления языком, отвечаю я.

— На них следы крови…

Дальше я уже не слышу, но понимаю, что они их сейчас заберут, чтобы сравнить образцы крови и земли.

Меня задерживают до предъявления обвинения.

Все происходит так быстро, что я только помню, как Миша меня крепко обнимает и шепчет в ухо:

— Закрой рот и ничего им не говори! Требуй адвоката. Только это, понял!

Конец этого дня я провожу в изоляторе в полном одиночестве. Такой шок я испытываю впервые. Комната максимум в пять квадратных метров, двухъярусная железная кровать без матраса и окошко в решетке.

Я стараюсь воспринимать все, что со мной происходит, адекватно, пытаюсь анализировать. Эти экстремальные обстоятельства, в которые я попал, можно разрешить только с холодной головой. “Без паники, без паники, без паники!” — повторяю я себе, и, кажется, мое заклинание начинает действовать.

Нет, я не хочу думать о том, что и в тюрьме живут люди. Я просто хочу, чтобы у меня не поехала крыша.

А в таких обстоятельствах — это проще простого.

Я присаживаюсь на железную кровать и пытаюсь вспомнить, как она называется на тюремном языке. Зачем мне это — я не знаю, но когда когда с языка слетает слово “шконка”, я радуюсь, как ребенок. М-да. Все же адекватно относиться к ситуации у меня не очень получается.

Следующие пару часов я ожидаю, что мне хотя бы принесут матрас, но нет. Впрочем, я даже на матрасе не смог бы уснуть. Какой тут сон, когда понимаешь, что можно застрять в таком вот месте надолго? Надо срочно думать, как выбраться!

Когда наказывают человека, ему озвучивают обвинения и очень часто — требования. А у меня сейчас одни догадки! За что же она меня наказывает: за измены? Или все же жена пронюхала, что я ее оставил бы ни с чем, если бы она захотела со мной расстаться?

Тот факт, что Соне вообще удалось сделать так, что я сейчас тут, пусть даже на час или до завтра, красноречиво говорит о том, что я ее недооценивал. Но она точно не могла добраться до сейфа! Она точно не знала пароль, да и денег я там не хранил — что ей там искать?

Утром приносят завтрак, но я даже не смотрю в сторону этих кошмарных тарелок.

От обеда я тоже отказываюсь, хотя есть уже хочется невероятно. Я когда нервничаю — всегда голоден, но от помойного запаха пищи меня моментально воротит.

Следующие полдня ко мне никого не подселяют и на допрос не вызывают. Я не дурак и понимаю, что это психологическое давление. К вечеру в камеру входит вполне доброжелательный мужчина лет на пять-семь старше меня. Явно засланный казачок.

Люди, попадающие сюда, как я, обычно в полном шоке, горечи там или отрицании, и им хочется найти хоть какую-то поддержку. Мне сейчас тоже этого невероятно хочется! Даже просто поболтать! Но я знаю, что ничего таким людям рассказывать нельзя.

Не зря же Миша сказал мне: “Закрой рот и ничего не говори!”.

Мужчина кивает, присаживается на шконку напротив и спрашивает:

— Первопроходец?

Я киваю.

— За что попал? — снова интересуется мужик.

— Хищение в особо крупных размерах, — нагло вру я.

Если это подсадная утка, то он очень скоро поймет, что я не собираюсь с ним откровенничать, и тем или иным свалит в туман. Ну или в соседнюю камеру. А если такой же бедолага, как я — посочувствует и расскажет, за что сам попал.

— Сто пятьдесят девятая? — хмыкает он. — А часть какая?

Я тут же вспоминаю, что у уголовных статей имеются части, и ляпаю:

— Третья.

Надеюсь, она там хоть есть.

— Служебное положение, значит, — многозначительно кивает он.

Я тоже дергаю головой и для поддержания разговора спрашиваю:

— А ты?

— Сто пятая, — коротко отвечает он.

Я понятия не имею, что это за статья, но интересоваться подробностями не собираюсь.

Как бы мне ни хотелось выговориться, излить душу своему сокамернику или даже убедить его в своей невиновности, я все же не делаю этого, а решаю свести наши разговоры к минимуму. В крайнем случае, я согласен ограничиться обсуждением общих вопросов, но у мужика явно другие планы.

— Расскажешь, как подловили? — просит он.

Так как я соврал насчет статьи, то продолжать это делать дальше просто не могу. Я абсолютно полный ноль в юриспруденции!

— Нет, прости, — мотаю я головой и ложусь на железные прутья.

— Понимаю, — соглашается мужик. — Самому тошно вспоминать, как я лоханулся.

К счастью, хотя назвать это счастьем нельзя, нам приносят ужин.

— О, могила пожаловала, — ухмыляется мужик.

Я смотрю в тарелку, которую он подает и мне, и вижу какую-то бурду. Немного похоже на рагу, но из него почему-то торчат кости.

Чтобы не быть совсем сычом и поддерживать хоть какое-то общение, я спрашиваю:

— Почему могила?

— Потому что тут рыбы-то и нет — одни кости, — отвечает он, но берет в руки ложку, зачерпывает нечто серо-буро-черное и подносит ко рту. — А в этой подливке столько уксуса, что те овощи, которые сюда попали по счастливой случайности, сразу же сдохли.

Я тоже беру в руку ложку, ловлю в этих помоях, как мне кажется, кусочек морковки и отправляю в рот.

Прожевать или проглотить не могу, поэтому вскакиваю и выплевываю в грязную и вонючую раковину.

Мужик смеется и отправляет в рот еще одну ложку.

— Как думаешь, когда меня вызовут на допрос? Ночью могут?

Он пережевывает то, что я даже не смог удержать во рту, несколько секунд и кивает:

— Конечно. Тут сервис двадцать четыре на семь.

Он не успевает ответить, как дверь камеры открывается, и я слышу голос:

— Полонский, на выход.

Когда я слышу эту фразу: “Полонский, на выход”, то подскакиваю как мячик и выбегаю в коридор.

К сожалению, без конвоя не обходится, но я окрылен уже тем, что моему адвокату и его другу Ренату, скорей всего, удалось меня вытащить под залог. Возможно, хотя бы кровь на ботинках оказалась не Сонина?

Но очень скоро я понимаю, что никто меня на свободу не отпускает. Меня перевозят — и, скорей всего, в СИЗО.

Просить адвоката у конвоя смысла нет — те просто сопровождают из точки в точку, я терпеливо жду, когда смогу это потребовать у того, кто будет меня допрашивать.

Но этого делать никто не спешит. Я снова оказываюсь в камере, но на сей раз она общая, да ещё на человек двадцать.

В ней те же самые шконки, но составлены по две вместе так, что спишь рядом с сокамерником, как двухспальной кровати. Для меня это еще больший шок, чем контингент, к которому я все же хоть как-то был готов.

В центре камеры стоит большой стол. Как я узнаю позже, он называется дубок.

Туалет, он же “долина” или “параша” — это бетонный подиум с напольной дыркой, загороженный фанерой.

Сокамерники со мной вежливо здороваются, и явно какая-то шестерка начинает допрашивать: как зовут, за что задержан и сколько лет светит.

Так как я не знаю ни статью, ни обвинение, то отвечаю так:

— Подозрение на убийство жены.

И вкратце рассказываю, что она пропала.

К моему удивлению, никто о подробностях не расспрашивает и советов не дает.

Правда, правила рассказывают. Странных много: ноги мыть прямо в раковине, остальное над унитазом, после воду собирать с пола совком. При посещении туалета поджигать фитиль из туалетной бумаги. И самое дикое: нельзя ронять вещи возле раковины и в туалете. Они считаются “загашенными”, и их после этого брать в руки нельзя. В общем, чудеса эквилибристики показать придётся.

Впрочем, уже через пару часов мандраж проходит, и я убеждаюсь в том, что тут такие же люди, как и я. Все “первопроходцы”, как сказал тот первый сосед, и осуждены за разные преступления: начиная от легких телесных, заканчивая убийством с кучей отягчающих обстоятельств.

Эту ночь я сплю на матрасе, что можно считать за некую степень комфорта, но трудно заснуть, когда вокруг ходят люди и, не стесняясь, шумят и разговаривают.

Сейчас я уже понимаю, что Мише надо рассказать самое главное.

То, что я подготовил документы и в случае развода Соне не досталось бы ничего. Ни половина имущества, ни четверть, вообще ничего!

На этих доках стоит подпись Сони. Пять лет назад, когда я добрался до государственной кормушки и понял, что очень скоро начну зарабатывать большие деньги, я попросил жену подписать несколько пустых листов. Ей сказал, что это на доверенности, даже попросил ее поехать и кое-что забрать на другом конце города.

Как она могла пронюхать про это, я до сих пор не понимаю — и не верю в это! Эти доки хранились сначала у меня в офисе, но пару лет назад, когда я переехал в Сити, я их переложил в сейф в квартире. Код знаю только я, и он не такой простой, чтобы можно было его подобрать.

Догадаться, что я что-то против нее замышляю — я тоже повода не давал. Даже не до конца был уверен в том, что и правда поступлю с ней так, если возникнет ситуация и мы решим расстаться.

Я просто хотел подстраховаться!

С первой женой у меня было все прекрасно, но когда мы встретились, у нее уже была квартира, автомобиль и влиятельный отец. Он помог мне встать на ноги, а потом стал требовать слишком много за это. В основном и ссоры-то у нас были на этой почве, я выдержал пять лет и предложил жене развестись.

Она сразу же согласилась: находиться меж двух огней все же сложно, да и любовь за это время куда-то испарилась.

Развод был сложным. Я все же надеялся, что мне достанется хоть что-то из нажитого совместного имущества, но тесть думал по-другому и оставил меня абсолютно ни с чем.

Те бумаги с Соней я сделал именно по этой причине — чтобы не остаться ни с чем и чтобы она не могла диктовать мне условия.

Миша о них не знает, так как пару лет торчал по больничным койкам — отходил после ужасной аварии. Поэтому эти вопросы решал мой другой знакомый юрист, а Миша и сейчас не в курсе.

Два дня! Целых два долбанных дня я сижу в общей камере, и меня не вызывают на допрос. Конечно, это психологическое давление!

И оно, мать его, работает!

Я готов отдать все, что у меня есть, Соне, только бы выбраться отсюда. Правда, временами на меня накатывает смертельная обида, и я мысленно становлюсь героем в плаще и решаю идти до конца.

Но меня почти сразу отпускают такие мысли, и я уговариваю себя, что жизнь одна и провести ее в тюрьме назло жене — глупо и бессмысленно.

Я уже окончательно уверен в том, что это дело рук Сони.

Только на третий день меня вызывают на допрос, и, когда я требую адвоката, следователь говорит:

— Пока такой возможности нет. Будете отвечать без него? Или возвратитесь в камеру?

— Я не буду отвечать на ваши вопросы без адвоката! — стою я на своем.

— Да у нас и вопросов-то почти нет, — дергает плечами следователь и стучит по клавиатуре, — ваша вина полностью доказана. Кровь на ваших ботинках принадлежит вашей жене, а земля идентична той, где нашли ваш сгоревший автомобиль.

Сам не понимая зачем, я вступаю в диалог:

— А то, что эти ботинки могли испачкать в этой земле, а кровь пролить на подошву, вы не рассматриваете?

Следователь поднимает на меня взгляд:

— Кто же это мог сделать?

— Тут нужно задавать другой вопрос: если это сделал я, то почему я не помыл эти ботинки? Почему я не выбросил их, в конце концов! — я повышаю на него голос и чуть подаюсь вперед.

Следователь спокоен как удав. Он опускает глаза на клавиатуру и снова стучит по ней пальцами.

Ему лет сорок — сорок пять. На его безымянном пальце — кольцо.

— У меня нет никаких мотивов убивать жену! — рычу я.

— Убивать жену? — он округляет глаза.

— Ну а что вы мне предъявляете? Разве не убийство жены?

Он тяжело вздыхает, но молчит.

Я встаю:

— Я не буду больше ничего говорить. Проведите меня в камеру, и я требую адвоката!

Следователь не обращает на меня внимания. Тогда я повышаю голос:

— Мне по закону положен адвокат!

Он, не поднимая головы, кивает.

— Кто рассматривает мое дело? Следственный комитет?

На эти вопросы я так и не получаю ответа и вскоре возвращаюсь в камеру.

Ночь снова проходит без сна. К еде, которую тут выдают, я так и не привык, и все, что я ем — это хлеб.

Пробовал вечером выпить кисель, который все хвалили, но только дотронулся губами до слизкого, покрытого тонкой пленкой напитка, как меня снова чуть не вывернуло.

На следующий день с утра меня снова вызывают на допрос, и я, наконец-то, вижу там Мишу.

Он обнимает меня, я присаживаюсь, и следователь выходит из кабинета, оставляя нас двоих.

Это, конечно, очень странно, но друг этому не удивляется, и я понимаю, что это он договорился.

— Ну? — спрашиваю я нервно.

Миша чертыхается.

— Все против тебя, Федя! Все улики! Дело в следственном кабинете, и занимается им лично полковник юстиции. Знаешь, кто у него в подчинении?

— Генерал-майор Меньшиков? — спрашиваю я, но ответ очевиден.

Этот Меньшиков — муж Клары. А Клара — лучшая подруга Сони.

— Понятно, — вздыхаю я. — Скажи мне, что мы можем сделать?

— Они тебя на свободу не отпустят. Я вижу только один выход — искать Соню. У меня есть люди, которые пробьют ее по всем камерам. Если она где-то появится — ее сразу вычислят.

— А вдруг она уже не в стране? Вдруг она где-то на островах загорает?

Миша мотает головой:

— У Клары и у ее мужа только связи. Спонсировать ее отдых на Мальдивах — они не будут. У самой Сони, как я понял, денег не должно быть много. Так?

Я киваю.

— Точно? — пытается заглянуть мне в глаза друг. — Она точно не собрала пару лямов?

Я громко хмыкаю:

— Точно! У нее в распоряжении было пару тысяч баксов в месяц, не больше.

Миша поднимает голову и смотрит на потолок:

— Пару тысяч баксов умножаем на двенадцать месяцев и на десять лет семейной жизни…

Я его перебиваю?

— Я только пять лет как начал хорошо зарабатывать.

— Хорошо, умножаем на пять. Получается около ста штук баксов. Неплохая сумма, чтобы где-то отлежаться годик-другой…

— … пока я буду сидеть в тюрьме, — заканчиваю я предложение за Мишу.

Друг не кивает, но по его взгляду я понимаю, что именно так он и думает.

Да и я уже уверен в этом. Вот почему она не тратила деньги на шмотки! А я все время удивлялся: столько денег ей даю, а она ходит в одном и том же!

— Просто поверить не могу, — Миша растирает лицо ладонями, — что она у тебя такая ревнивая и мстительная. Ну могли же по-хорошему разойтись? Ну что ей мешало так сделать? Чем ты ей насолил? На ее глазах трахал другую, что ли?

Я молчу. Нет, я не решаюсь рассказать другу правду. Какой в этом смысл? Делу все равно это не поможет.

— Сможешь нанять людей, чтобы пробили, улетела она или нет? Ну и вообще, просмотреть по камерам? Если она в Москве, то ее легко можно будет найти. Не будет же она носить паранджу!

— Пробью по вылету, конечно. Но сразу говорю — под своим именем она сто процентов бы не улетела. А если ей сделали другие документы — то мы никогда не найдем. Одна надежда на камеры.

Я обреченно вздыхаю.

— Я попробую также выбить тебе двухместную камеру, — хлопает меня по плечу друг.

Если честно, то мне уже все равно.

Даже в этой общей камере есть жизнь. Я знаю это точно. К сожалению, на собственном опыте. По глупости.

В коридоре уже слышится суета. Следователь вот-вот зайдет.

Я смотрю на Мишу:

— Она же как-то запачкала мои ботинки в той грязи. Понимаешь? Значит, она ездила на это место.

Друг кивает:

— Ренат это сразу заметил, пробил по дорожным камерам. Она тогда на своем “Мини Купере” доехала в шопинг-молл, пробыла там до трех и возвратилась домой с покупками.

Я вздыхаю и в порядке бреда спрашиваю:

— Но ведь могла она переодеться в мужика, например. По камерам смотрели?

— Смотрели. Но если она переоделась и спрятала лицо от камеры, то вычислить ее практически невозможно.

— А что Клара? Не звонила на мой телефон? Он же у тебя? — спрашиваю я друга.

— Клара заказала статью про тебя.

Я пораженно пялюсь на друга:

— Статью?

— Да, не волнуйся, там все аккуратно и только предположения. Кроме нее, больше некому, тем более, что она работает в желтой прессе. Ну, собственно, не думаю, что статья будет иметь огромный резонанс, но тендер ты вряд ли получишь. Хотя твоя команда работает вовсю, и они отошлют документы завтра. Ладно, не буду сгущать тут, посмотрим… — машет рукой Миша.

Я отмахиваюсь. Мне сейчас реально не до статей и не до тендеров.

— Просто когда-то Соня должна была поехать к речке и запачкать ботинки, — не перестаю ныть я. — И вообще, как можно принимать это за улики? Я бы точно вымыл их, если бы сделал это! Смысл оставлять такие следы? Чушь какая-то!

— Не все преступники умные, большинство — идиоты, — разводит руки в стороны друг.

В кабинет, наконец, входит следователь, задает вопросы, и я под присмотром Миши честно отвечаю на них.

Он все это заносит в протокол, я подписываю и снова возвращаюсь в общую камеру.

Еще три дня я провожу там, а потом меня все-таки переводят в двухместную. Значит, Мише все же удалось договориться, несмотря на большого босса в следственном комитете.

Я не перестаю надеяться, что он с Ренатом все же сможет что-то раскопать и про Соню.

Всего прошла неделя. Кошмарная неделя. Но за эти семь дней я понял, что везде есть жизнь и ко всему можно привыкнуть.

В умных книгах написано, что для этого нужен двадцать один день. Так вот — достаточно и недели.

Нет, я не отчаялся. Я просто принял все, как есть. Изменить же я никак не могу? Значит, надо успокоиться и ждать.

За решеткой приходят очень яркие воспоминания. И сны, хоть и неспокойные, но сочные.

Сегодня мне снилось, как я занимаюсь любовью с Соней. И это был прекрасный сон.

Я проснулся весь в поту и долго смотрел в потолок.

Кажется, я даже начал искать для нее оправдания.

Я был плохим мужем. Да, вот сейчас, анализируя, я понимаю, что был дерьмовым мужем.

Только вот имела ли она право так жестоко меня наказывать?

Вторая мысль, что пришла ко мне под утро, была такой: а вдруг это все мое больное воображение? Вдруг она действительно погибла?

Да, не сгорела в автомобиле, но сняла шубу и сиганула в речку. Вроде как, Миша говорил, что водолазы искали ее, но я не раз был в том месте и знаю, что там сильное течение.

Вдруг моей жены уже и вправду больше нет?

Перед глазами почему-то стоит ее образ, когда мы только переехали в дом. Это было начало сентября, но осень баловала нас, и на улице было тепло, как летом.

Соня вышла на веранду и долго смотрела в одну точку.

Я подошел ближе и обнял ее со спины:

— Куда смотришь? Кого ищешь? — спросил я.

Ничего, кроме высоких елей, видно не было. Мы специально сделали веранду с задней стороны дома, чтобы соседи не глазели на нас.

— Красиво, — еле слышно произнесла она.

— Хочется написать картину? — поинтересовался я.

Она помотала головой.

Почему-то ей не хотелось писать. И ведь это произошло очень резко!

Интересно, почему?

Сейчас у меня много времени и есть возможность вспомнить и проанализировать всё.

Да, в памяти хорошо сохранился этот день! Еще бы! Я чуть не попался тогда на измене!

Соня с Кларой уехали в санаторий. Подруга жены, как обычно, придумала, что у Сони нервный срыв из-за второго выкидыша, и повезла ее на Алтай, в “Белокуриху”.

В то время у меня была новая, очень горячая секретарша.

Я только взял ее на работу, и события начали развиваться стремительно. В первый же день она меня обслужила ртом, и мне захотелось большего, чем обычный трах на столе.

Какого-то хрена я повез ее к себе домой.

Сони уже две недели не было дома, я сильно соскучился по женскому телу и привел секретутку домой, чтобы не ограничиваться одним быстрым перепихоном, а насладиться, поиметь ее пару раз, никуда не спеша.

Мы приехали после работы, прекрасно провели вечер и ночь. Утро воскресного дня тоже встретили вместе, девушка приготовила вполне сносный омлет и снова обслужила меня ртом. Соня меня редко этим баловала, мне даже казалось, что она брезговала.

К обеду, когда я уже собрался отвезти любовницу домой, позвонила Соня и сообщила, что они с Кларой прилетели на три дня раньше, так как у подруги срочная работа, и сейчас они сели в машину из аэропорта.

Я быстро вызвал любовнице такси, сам поменял постельное белье, а грязное закинул в стиралку.

Мало ли! Вдруг Соня учует запах женских духов? Не то чтобы я боялся ее истерики, просто хотелось все делать с умом. К чему ей нервы, когда она только приехала из санатория, где их и лечила?

Но, как я сейчас понимаю, все равно что-то произошло! Только вот что?

Я встаю со шконки и выпрямляюсь. Спина затекла лежать. Хочется вспомнить этот день в деталях, но почему-то больше ничего в памяти не всплывает.

А вот то, что в этот же день она завернула все свои картины в крафтовую бумагу и куда-то отвезла — факт!

Я тогда подумал, что так на нее повлиял санаторий.

Только сейчас мне кажется, что и я мог как-то облажаться…

Прошла еще неделя. За эти семь дней меня никто не вызвал на допрос, и мой адвокат так и не появился.

В прошлый раз он сказал, что ему не давали разрешение, что он перепробовал все на свете и только по связям через Рената смог выбить встречу и постарается выбить двухместную камеру. С камерой удалось, а дальше…

Видимо, больше Ренат помочь ничем не может, и мне придется сидеть до тех пор, пока Соне просто-напросто не надоест меня мучить.

Думать о том, что ее реально нет, я отказываюсь. Потому что тогда мне светит большой срок, и из тюрьмы я вернусь уже стариком.

Мой сокамерник — молодой парень, сидит за групповое изнасилование. У его родаков есть деньги, и он очень надеется, что они его отсюда вытащат. По крайней мере, адвокат к нему приходит ежедневно, и они с ним выстраивают линию защиты.

А я лежу и жду непонятно чего.

Утром пятнадцатого дня в камеру заходят и просят меня на выход.

У входа к кабинету следователя меня ждет Миша, он идет мне навстречу, обнимает и говорит:

— Все! Нашли Соню!

В этот момент у меня перед глазами натурально пробегает вся жизнь!

— Она жива! Только ничего не помнит, — озабоченно произносит Миша.

— Меня отпускают? — еле шевеля языком, спрашиваю я.

— Да, — он кивает. — Потерпи еще час, я оформлю все бумаги и отвезу тебя.

Я киваю и поскорее падаю на стул, потому что ноги меня не держат.

Миша заходит в кабинет, но почти сразу выходит:

— Надо чуть подождать. Занят следователь.

— Расскажи хоть мне, как ее нашли? — прошу я. — Где она сейчас?

— В больнице. Говорят, что кто-то из персонала позвонил в полицейский участок, и там уже узнали, кто она, — радостно рассказывает Миша, а я опускаю голову.

Нет, я рад. Очень рад! Просто вдруг думаю — может, с Соней действительно что-то случилось в то утро? Вдруг она попала в беду, вдруг на нее кто-то напал?

Но сразу же вспоминаю про свои ботинки в крови и грязи, а потом и про фото, где за рулем мужик в такой же, как у меня, красной куртке! Я в этом году ботинки надевал один раз, точно по грязи не ходил, и уж наверняка кровью Сони их не пачкал! И где тогда она нашла мужика в четыре утра?

Нет, сто процентов она все тщательно и заранее подстроила, а сейчас делает вид, что ничего не помнит! Вот же сука!

Типа, наказала меня, да?

Ну нет, я так этого не оставлю!

Я вскакиваю, взъерошиваю волосы и спрашиваю друга:

— Долго еще?

Он разводит руками, кивая на кабинет:

— Сейчас он освободится — и поедем.

На свободе я оказываюсь только спустя пять часов, когда на улице уже темно.

— Куда? — интересуется Миша. — В больницу или домой?

Хочется, конечно, поехать домой, собрать вещи Сони и со смаком выставить их за дверь. Но мало ли что в голове у моей драгоценной и, как выяснилось, очень умной женушки!

Вдруг она еще что-то задумала, и этот цирк еще не окончен?

Вдруг за этим актом последует вторая часть марлезонского балета?

— Мне кажется, тебе обязательно надо показаться в больнице, — советует тем временем Миша. — Только представь себе, какое говно выльется на твою голову, когда Клара напишет, что Соню нашли где-то раздетой в ноябре месяце, гуляющей по улице, отвезли в больницу, а ее муж даже не пришел ее забрать?

Я киваю:

— Да, надо ехать. Ты знаешь, в какой она больнице?

Мы едем по названному Мишей адресу, и, когда я захожу в палату, у меня внутри что-то переворачивается.

Соня вся бледная, на лбу и на щеках царапины, волосы растрепаны, она одета в казённую больничную сорочку — страшную и выцветшую.

Я присаживаюсь на кровать:

— Привет, — произношу почти шепотом.

Вся моя злость на нее куда-то испаряется. Я не верю, что так можно выглядеть по собственной воле и по сценарию, который она себе придумала.

Правда, тут же вспоминаю про фото с камер и кровь на ботинках. Эти данные меня моментально отрезвляют, и бурлящий потом гнева вновь горячит вены, разносится по всему телу.

Соня тяжело сглатывает и пораженно смотрит на меня.

Она скользит по мне взглядом медленно, как будто никогда раньше не видела.

Ну что ж! Актерское мастерство она бы легко сдала на отлично!

А я даже не знал о ее скрытых талантах!

В палату заходит врач и сообщает, что пациентка потеряла память и не помнит абсолютно ничего. Косясь на жену, я отвечаю доктору:

— Это моя жена, я ее забираю.

— Во-первых, ей требуется медицинская помощь, — начинает он.

Но я его перебиваю:

— Естественно! Я просто переведу ее в частную клинику!

— У вас есть документы? — спрашивает он.

— Да, у меня есть паспорт, — я хлопаю ладонью по внутреннему карману куртки, но врач мотает головой.

— Мне нужны не только ваши документы, но и паспорт девушки, а также доказательства, что она ваша супруга.

Я встаю:

— Хорошо, я сейчас привезу ее паспорт и свидетельство о браке. И договорюсь о ее переводе в частную клинику.

Уходя, я снова бросаю взгляд на жену, но она безучастно смотрит в окно.

В частной клинике мы оказываемся уже поздно ночью. Соня всё такая же отстраннённая, на меня не обращает внимания и даже не смотрит.

Когда мы оказываемся одни в палате, я ее спрашиваю:

— То есть ты меня совсем не помнишь, да?

Она равнодушно мотает головой:

— Я никого не помню.

Ложится в кровать и накрывается одеялом.

— Как пачкала мои ботинки грязью и своей кровью, тоже не помнишь? — вырывается у меня.

Миша просил меня быть терпеливым и умным. Говорил, что она может и дальше продолжить игру и чтобы я был начеку.

Но меня всего передергивает! Я ведь чувствую, что она играет!

Но да, мой друг прав! Мы же не знаем дальнейшего сценария, и поэтому лучше сделать вид, что моя жена — бедная, несчастная и попала в ужасную ситуацию.

Тут в палату без стука врывается Клара.

Это не женщина, а фурия!

Не обращая на меня внимания, как будто я — бессловесная тумба или торшер, она подбегает к лучшей подруге и сразу же берет ее лицо в свои ладони и поворачивает в разные стороны, не то разглядывая, не то стараясь привести её в чувство:

— Сонечка, солнце мое, что с тобой случилось? Где ты была эти две недели?

Я не могу сдержаться и хлопаю в ладоши:

— Хорошая игра, только лично для меня — не надо. Я не оценю, — произношу я спокойно, затем засовываю руки в карманы джинс.

Клара нападает на меня с кулаками и криками:

— Ты — ублюдок, я тебя урою! Что ты сделал с моей подругой?

Она невысокая и очень худенькая. Ей уже за сорок, но как говорят — маленькая собачка и в старости щенок. Правда, гавкает эта собачка громко и кусается больно.

Я хватаю ее за запястья и цежу:

— Угомонись уже! Я вас обеих уже давно вывел на чистую воду и прекрасно знаю, что мое двухнедельное пребывание в казённом пятизвездочном отеле — ваших рук дело. Только не могу понять одного — на что вы рассчитывали?

Я перевожу взгляд на Соню, а та смотрит на меня такими испуганными глазами, что я сразу теряюсь.

Ну бред какой-то! Я же точно знаю, что это они все подстроили, только мне все равно сейчас жалко жену!

— Я тебя засажу в тот же отель, ублюдок, — дергается Клара, пытаясь освободиться от моих оков.

Я резко выпускаю ее руки, будто стряхиваю что-то гадкое, и делаю шаг назад:

— Я направлю все свои силы, но найду доказательства, что это подстроили вы!

Клара отмахивается от меня и снова подходит к кровати подруги:

— Сонечка, ну ты и меня не помнишь? — жалобно пищит она.

— А ты откуда знаешь, что Сонечка ничего не помнит? — усмехаюсь я.

Больше участвовать в этом цирке мне не хочется, и я направляюсь к двери:

— Не буду вам мешать. Продолжайте строить планы, как меня обанкротить, дальше!

Я притворно им салютую и выхожу из палаты.

Тут же звоню Мише. Хоть на часах уже почти десять, но друг сразу поднимает трубку.

— Можно как-то добраться до камеры, которая установлена в палате Сони? — спрашиваю я, чуть отойдя от двери.

— Сейчас наберу Рената и дам ему это задание. Клиника на Патриках?

— Да. Там сейчас в палате Клара. Мне нужно знать, о чём они говорят.

— Боишься, что они начали планировать вторую подставу? — фыркает, едва сдерживаясь, Миша.

Ему смешно! А я весь на нервах и полон злости!

— Найди мне запись! — рычу я и выхожу из клиники.

Через час, когда я уже добираюсь до квартиры, Миша перезванивает:

— Тебе это выйдет в копеечку, все же частная клиника, но повезло, что и там у Рената связи. Завтра после обеда получишь запись за последние двенадцать часов.

Как же я счастлив быть на свободе, принять ванну, выпить чашку хорошего чая и лечь спать на люксовой постели!

Утром первым делом я еду в офис.

Бумаги на тендер сдали без меня, но результатов ждать ещё пару дней. Мне остается надеяться, что моя компания, несмотря ни на что, победит.

Для этого я делаю пару звонков, тем самым сообщая, что я на свободе и в деле.

По разговору я пока не могу понять, рады ли меня слышать, и очень надеюсь, что люди, которые поставили на меня, не испугались.

А потом отправляюсь в больницу к жене.

— Как тебе спалось, дорогая? — спрашиваю я.

Соня сидит на подоконнике с чашкой в руках и смотрит в окно.

Услышав мой вопрос, она не смотрит в мою сторону, но всё-таки отвечает:

— Я не знаю, где мой дом, но я хочу домой. Мне тут не нравится.

Я хмыкаю:

— Сейчас я поговорю с врачом — и решим.

Сам же выхожу из палаты, звоню Мише и прошу сейчас же просмотреть вчерашний ночной разговор моей драгоценной супруги с Кларой.

Пока Миша обещает мне выслать видео, я разговариваю с лечащим врачом. Ему за шестьдесят, у него легкий акцент и, как он утверждает, огромный опыт.

— У вашей жены “диссоциативная фуга”.

— А по-русски? — рыкнул я.

– “Диссоциативная фуга» — это редкое психическое расстройство, для которого характерен спонтанный переезд в незнакомое место, после чего человек полностью забывает всю информацию о себе, вплоть до имени.

— Переезд? — морщусь я.

— Ну да, — удивляется доктор. — Вашу жену нашли в Твери и как она там оказалась — она не помнит.

Я стараюсь не показывать удивления. Ну да, Миша сказал, что ее нашли где-то на улице, а вот в каком городе, наверное, даже он не знал.

Интересно, как Соня оказалась в Твери? Явно ведь на машине добиралась с этой чертовой речки, где подожгла мой “Майбах”!

— Согласно мнению психоаналитиков, — продолжает врач, — это расстройство является защитной реакцией организма на психическую травму или невыносимую жизненную ситуацию.

Про психическую травму даже не хочу слушать! У моей жены было все, что она только себе могла пожелать! И какого черта ей надо было сбегать в Тверь?

— То есть она пока не может вспомнить, что с ней было, но, возможно, когда-то к ней придет память, да?

Доктор пожимает плечами.

— Никто этого не знает. Память может вернуться внезапно из-за какого-то яркого события, но придётся вас огорчить: также есть вариант, что этого никогда и не произойдет.

М-да, никакой конкретики.

— Она просится домой. Я могу ее забрать? Ее жизни сейчас ничего не угрожает? — я спрашиваю со всем интересом и тревогой, на которые я только способен.

— Думаю, что лучше еще два-три дня ей провести в клинике, под наблюдением. Вашу супругу сейчас очень важно окружить любовью и вниманием, — советует доктор.

— Вот и я об этом, — киваю я, — дома ведь это будет сделать намного проще. Все же привычная ей обстановка может положительно повлиять.

— Да, да, я рад, что вы это понимаете, — радуется врач.

А лично я думаю о том, что у меня есть день-два, чтобы по всей квартире и дому установить камеры и наблюдать за женщиной, которая в любой момент может мне поставить подножку.

Когда я выхожу из кабинета доктора, то уже получаю файл с видео, где моя женушка разговаривает с лучшей подругой.

К сожаленью, ничего интересного в этом разговоре нет.

Клара сидит у нее в ногах и спрашивает:

— Неужели ты и меня не помнишь? Ну как так, Соня?

Супруга виновато смотрит на нее и пожимает плечами:

— Я никого не помню. Даже мужа…

— Даже мужа? — Клара резко встает и подходит к подруге с другой стороны: — Да твой муж — редкостный мудак! Если бы ты знала, сколько баб на стороне он перетрахал…

Соня ее перебивает:

— Хорошо, что я этого не помню. А мы с тобой давно дружим?

Клара немного успокаивается, присаживается с ней рядом и берет за руку:

— Более десяти лет.

Потом она ей рассказывает, как они познакомились. Клара говорит тихо, при этом гладит подругу по руке.

— А вдруг у меня с мужем есть шанс? — ни с того ни сего спрашивает Соня.

Клара опять взрывается:

— Нет у тебя никакого шанса! Он мудак!

В глазах Сони явно сомнения, она опускает взгляд и молчит.

Если смотреть на это все со стороны и не знать подстав, которые эти две женщины мне устроили — то все выглядит очень натурально!

Просто две лучшие актрисы! Станиславский наверняка несколько раз перевернулся в гробу и выкрикнул: “Верю! Включите этих женщин в главный состав!”

Но я-то не идиот! Я понимаю, что игра продолжается. И выиграет в ней тот, кто будет более внимательным и осторожным. Ну и еще бы не помешал дар предвиденья, но за этим всегда можно обратиться к Ренату и Мише.

Что я, впрочем, и сделаю.

Но пока что возвращаюсь в палату и сообщаю жене, что врач выпишет ее через пару дней.

Соня расстроена:

— Мне тут не нравится, — куксится она.

— Придется потерпеть, — как можно доброжелательней отвечаю я. — Может, ты бы хотела что-то?

Соня улыбается мне так, как улыбалась десять лет назад, и у меня сердце ухает в пятки.

Ее взгляд такой чистый, невинный, что я снова забываю о том, где провел последние пятнадцать дней.

— Да, — просит она тихим и нежным голосом, — принеси мне, пожалуйста, наши фотоальбомы.

Я ошарашенно смотрю на нее и переспрашиваю:

— Фотоальбомы?

Она кивает:

— Я хочу посмотреть, какой я была раньше и как развивались наши отношения. Сколько лет мы женаты?

— Десять, — отвечаю я на автомате.

— Ого! Классно. Наверное, мы пережили вместе много прекрасных моментов.

Я снова киваю.

Неужели у нее в планах — вернуться ко мне?

То есть она надеется, что проучила меня, поставила на колени, унизила, а потом сказала: “Вставай, вот теперь можно жить дальше”?

— Мне почему-то кажется, что я очень сильно тебя любила, — еле слышно говорит она.

Я тихо выдыхаю.

Да, вот это попадалово! И если я сейчас не возьму себя в руки, то и вторая часть марлезонского балета будет проиграна.

Надо срочно сделать то, чего она не ожидает!

Она ведь не дура и прекрасно поняла, что все улики, которая она подготовила, вскрылись. Иначе бы меня не засадили!

А, значит, я знаю, что подставу организовала она, и я, естественно, зол на нее.

Нет, не просто зол! Такое не прощают, верно?

Поэтому сейчас надо сделать так, как она не ожидает: я сделаю вид, что простил ее!

Да, пусть думает, что моя любовь такая огромная, что я готов все начать сначала!

Я присаживаюсь к ней на кровать, провожу рукой по щеке, поправляю локон за ушко и почти шепотом произношу:

— Да, Сонечка, ты меня очень любила. А я тебя еще сильней.

Я внимательно слежу за ее реакцией. Да, в ее глазах на миллисекунду проскакивает то ли испуг, то ли разочарование, но она растягивает губы в улыбке:

— Я так и знала, что нельзя верить Кларе.

Чтобы совсем выбить ее из роли, я наклоняюсь и целую ее.

Соня отвечает мне так робко, что это еще больше приводит меня в ступор.

Какого хрена все это сейчас с нами происходит???

Я еду в офис, но всю дорогу меня трясет. Соня играет со мной, а я ничего не могу сделать!

Нет, я, конечно, могу ей предложить развод, но кто знает, как она поведет себя дальше?

На следующий день с самого утра Ренат присылает мне видео.

У Сони снова была Клара, и на этот раз рассказала ей то, что даже Соня, возможно, не знала!

— Знаешь, какое состояние у твоего мужа? — спрашивает она, едва поздоровавшись.

Моя жена отрицательно мотает головой:

— Откуда мне это знать? Я же тебе говорю, что ничего не помню. Вообще ничего, понимаешь?

Соня выглядит нервной и даже немного обиженной.

— Я пробила, — отвечает Клара и перечисляет: — Более тридцати миллионов долларов, загородный дом стоимостью минимум в лям и квартира в центре — миллиона два. Плюс в акциях еще миллионов десять вложено. Как ни крути, выходит пятьдесят, и это только то, что мне удалось разузнать. Может, у него еще куча недвижимости за рубежом…

— Зачем ты мне это рассказываешь? — удивляется Соня.

— Затем, что у тебя с ним нет будущего! Где твой телефон?

Соня растерянно смотрит на нее:

— Я не знаю, где он…

— У тебя в телефоне было полно фоток доказательств измен Феденьки. Ты же планировала от него уйти! — гнет свою линию Клара.

Жена опускает голову и молчит.

— Он изменял тебе каждый день! Все секретарши побывали в его постели, работали полгода — и он их увольнял и нанимал новых. С которыми тоже спал! У тебя в телефоне было даже видео, как он трахал одну телку…

Соня резко перебивает подругу:

— Доказательства есть? Я не собираюсь верить тебе на слово.

Удивление Клары крупными буквами написано на её лице: я вижу выпученные глаза, открытый рот, хлопанье ресницами.

Что это такое? Я смотрю на это и уже не вижу игры!

— Мне-то зачем тебе врать? — возмущается Клара.

Соня прищуривается и снова отвечает резко:

— Откуда мне знать, какие у тебя мотивы? А вдруг ты тоже спала с моим мужем? А вдруг ты его любишь?

— Полонского? — кричит Клара. — Да ты с ума сошла! Я старше его!

Соня на это только пожимает плечами.

А Клара явно психует и выбегает из палаты.

Я еще и еще раз просматриваю видео и понимаю, что ничего уже не понимаю.

Мне срочно нужен мозговой штурм, и я предлагаю Ренату и Мише пересечься за ужином прямо сейчас.

Они не отказываются, и мы встречаемся в рыбном ресторане на берегу реки.

Мы вместе смотрим это видео, и я спрашиваю у друзей:

— Кто-то может мне объяснить, что тут происходит?

Мужики молчат, думают.

Наконец, Ренат выдает версию:

— Только ради бреда: вдруг все это провернула не Соня, а Клара?

Вот такого варианта у меня даже и не было в голове.

— То есть ты хочешь сказать, что Соня реально потеряла память? — хмыкает Миша.

Регат дергает плечами:

— Ну возможен же такой вариант!

— Возможен, — соглашаюсь я, — только я даже и близко не могу себе представить, что Клара могла такого сделать с единственной любимой подругой, что та потеряла память?

— Да, — кивает Миша, — тем более, что нашли ее в Твери — и в очень нехорошем состоянии! Она шла практически раздетая по улице. Думаете, Клара бы так рисковала здоровьем подруги?

— Ну могло же что-то пойти не так! Может, она спланировала одно, а получилось, — Ренат расставляет руки в стороны, — то, что получилось.

— Может, конечно, быть и так, — соглашается с ним Миша. — Только тогда у меня к тебе один вопрос: она так сильно ненавидела тебя? На это есть причина?

Друг вопросительно смотрит на меня, а я даже не знаю, что ответить.

Да, она меня недолюбливала. Но на праздниках, которые случались по поводу Сони — всегда присутствовала, и часто даже с мужем — большим начальником. Иногда она меня подкалывала, но не более того.

— Такой уж активной ненависти я припомнить не могу, — признаюсь я. — Ничего в глаза она мне никогда не высказывала.

Мужики опять молчат.

Нам приносят напитки, креветки и крабов на льду.

Я делаю глоток газированной воды. В горле першит. У меня отвратительное состояние: как будто я стою перед огромной пропастью и вот-вот шагну вперед.

— Соня знала о твоих миллионах? — спрашивает Ренат, разделывая розовую креветку и оправляя ее в рот.

— Нет, — бурчу я, — точнее, раньше ничего не знала.

Я решаюсь рассказать им правду про то, что подложил чистые листы, а потом сделал документы, где в случае развода все переходит мне, а она остается с носом.

— Во дурак! — восклицает Миша. — Сказал бы мне, что хочешь развестись с ней, и я бы так классически подставил ее, что она сама бы убежала с голой жопой и еще благодарила тебя.

— Документы эти где хранятся? — спрашивает Ренат.

— На квартире, в сейфе.

— Какой там пароль? Соня могла его подобрать?

Я мотаю головой:

— Нет, вряд ли.

– “Нет” и “вряд ли” — это разные частицы! — рычит Миша. — Наверняка код там — какой-то день рождения!

— День смерти моей мамы, — вздыхаю я. — Это она надоумила меня на этот документ, и через три месяца умерла. А я, когда переехал в Сити, поставил этот код.

— Вот твоя Соня и подобрала его! — тычет в меня пальцем Миша. — Боже, какой же ты идиот!

После всего произошедшего я даже не берусь спорить, правда, спрашиваю:

— Тогда, получается, вариант, что это все подстроила Клара — отпадает?

— Нет! — рычит Миша.

— Надо пробить ее звонки за последние пару месяцев, — Ренат вытирает руки об белую салфетку и как-то разочарованно смотрит на меня.

Сам знаю, что я дурак!

Только бы поскорей решить все это с Соней — и я обязательно изменюсь! Я даже пообещал себе это!

Через три дня Соню выписывают, и я привожу ее в нашу квартиру.

Она ходит по комнатам, рассматривает все, как будто и правда никогда тут не бывала, открывает шкафчики на кухне, берет в руки пакет с кофейными зернами и подходит к кофемашине.

Я внимательно наблюдаю за ней за спиной, и она снова меня удивляет: все её движения говорят о том, что она действительно никогда не пользовалась этой кофемашиной.

Я подхожу и помогаю ей, быстро нажимая на нужные кнопки, точно зная, сколько нужно подождать. Через пять минут она садится с чашкой в подвесном кресле у огромного панорамного окна и любуется зимним пейзажем.

Сегодня целый день идет снег, и с тридцать восьмого этажа Москва кажется сказочной!

Я присаживаюсь напротив жены и решаю с ней поговорить:

— Соня, расскажи мне о своих планах, — прошу я.

— Планах? — удивляется она. — Откуда они у меня? Я ничего не вспомнила, никого не знаю. Сам видел вчера — меня пришла навестить в больницу родная мама, а я ее не узнала.

Да уж. Зрелище действительно было душераздирающим. Теща плакала, обнимала Соню, а та только испуганно позволяла ей это.

— Я имею в виду планы на нас с тобой.

Жена продолжает смотреть на меня с удивлением, и я добавляю:

— Если ты меня не помнишь, есть шанс, что ты меня не сможешь полюбить, так ведь? Я просто думаю, если так и выйдет — как мы будем жить?

Она молчит, отворачивается и смотрит в окно.

— Ты же понимаешь, — продолжаю я, — я ведь мужчина, и мне нужна женщина. А так как ты моя жена, то…

На самом деле мне этого не надо, но пробить ее хочется.

Если все подстроила она и это все игра, то когда-то она должна озвучить мне свои условия. То, ради чего всё затевалось.

— Клара сказала, что ты изменял мне направо и налево. Это так? — теперь уже Соня внимательно и с вызовом смотрит на меня, отпивая из чашки любимый напиток.

Ну вот мы и подошли к самому интересному!

— А если я тебе скажу, что нет? — гордо вскидываю я голову. — Кому ты поверишь?

— А сначала скажи, что нет, а я отвечу, — прищуривается жена.

— Я тебе никогда не изменял! — четко и громко произношу я. — Веришь?

Соня внимательно смотрит на меня, но отвечать не спешит, а спрашивает:

— А у нас был брачный договор?

— Не было, — ляпаю я и даже не знаю, жалеть мне о том, что соврал, или нет.

Тут столько версий в голове крутится, но я ни в одной не уверен.

— Я не верю, что ты мне не изменял, — вдруг выдает Соня. — Поэтому я думаю, что нам лучше разойтись.

Сказать, что я удивился — ничего не сказать!

Вот вам и скромница Соня! Пару ходов, шах и сразу мат!

— Думаешь, что я буду готов разделить все имущество пополам? — бросаю я с вызовом.

— Думаю, что да, — она невинно хлопает ресницами.

Такую Соню я вижу впервые. Уверенную. Ничего не боящуюся. Дерзкую.

— Интересно, какие же козыри ты для этого припасла? — продолжаю хорохориться я.

Соня поднимает глаза к потолку и вытягивает губы в трубочку. В общем, строит из себя полную дурочку!

Кстати, именно такой я и считал ее! Даже без этих выкрутасов.

И ошибся!

— Ну, например, — замолкает Соня.

Она, сука, даже улыбается!

У меня еле хватает терпения не вскочить.

Хотя что толку от этого? Ударить я ее не могу. Выгнать из дома тоже. Да, мне придется с ней договариваться.

— Давай уже! — цежу я.

— Я вдруг могу вспомнить, как все это было в ту ночь!

Я дышу через раз, но все равно спрашиваю:

— И как же это было?

— Ты хотел меня убить, я убежала… — она разводит руки в стороны, — в Тверь, да? Меня же там нашли?

Ну вот и все. Теперь она озвучивает то, чего я боялся.

— Что-то с памятью моей стало… — она ставит чашку на маленький деревянный столик и подносит пальцы к виску. — Тут помню, тут не помню.

— И сколько ты хочешь? — тихо спрашиваю я, пытаясь усмирить гнев, снедающий меня изнутри.

— Двадцать пять миллионов долларов, — спокойно отвечает она.

Я даже рот открываю, и все, что я хочу сказать — застревает на пару секунд, но затем я смахиваю ее чашку со столика и кричу:

— Сука! Ты думаешь, я совсем дурак? И не понимаю, что всё это ты устроила?

Соня только дергает плечами и спокойно отвечает:

— Ой, забыла. Двадцать пять миллионов долларов и эту квартиру. Она мне нравится. Вид тут красивый, согласись?

Чтобы не натворить глупостей, я выбегаю из квартиры, спускаюсь на парковку и сажусь в машину. Хорошо, что ключи в кармане.

Мне надо успокоиться и поразмышлять.

Думается плохо. Вернее, те мысли, которые приходят в голову, кричат только о том, что никуда я не денусь. Соня прижала меня со всех сторон, и ведь она действительно может сделать так, чтобы я снова попал за решетку. И даже если я не получу срок, моя карьера будет похерена. Я даже вижу заголовки Клары во всех желтых газетенках: “София Полонская все вспомнила — ее пытался убить собственный муж!”

Мне так плохо, что я звоню Мише и все ему рассказываю.

— Неужели меня могут посадить, если она вдруг заявит, что все помнит? Она же жива! И почти не пострадала!

— По тем уликам, о которых мы знаем — ты срока не получишь. Только подпортишь репутацию, — отвечает Миша, а я, хоть он этого и не видит, киваю.

С губ рвется прерывистый выдох.

— Но мы не знаем, вдругу нее ещё что в загашнике? — продолжает друг. — Поэтому я бы тебе посоветовал — дать ей то, что она хочет, и забыть как страшный сон.

Я продолжаю нервно кивать.

К сожалению, мне придется это сделать.

— Погоди, — вдруг восклицает Миша, — ты же поставил камеры, и все это записалось? То, что она тебе предложила?

— Да, — тихо отвечаю я.

— Прибереги эту запись! — рычит он. — Если она будет рыпаться — прижмем! И надо с ней еще поторговаться. Но не прямо сейчас. Завтра, послезавтра. Пусть она посидит, подумает. Знаешь, лучше вообще не выходи с ней на связь дня три или даже неделю. Пусть решит, что ты что-то замышляешь, подергается, может, подруга к ней в гости придет, и они что-то обсудят. Короче, не пори горячку.

— Понял, хорошо. Еду тогда и поживу в доме, работой займусь.

На этом мы и порешили.

Целую неделю я терпеливо выжидал, просматривал записи, хорошо, что и дистанционно у меня был доступ. Только толку от камер не было. Соня действительно вела себя так, как будто не помнила эту квартиру. Она открывала шкафчики и рассматривала содержимое, меряла одежду и потом вешала обратно на вешалки, рассмотрела каждую баночку на полочках на кухне. И что самое странное — каждый вечер листала наши фотоальбомы.

С подругой она ни разу за неделю не встретилась. Только мама к ней в гости пришла, рассказала, что отцу хуже, они обнялись и посидели часик в гостиной.

Мама пересказала ей несколько эпизодов из детства и призналась, что Соня всегда была милой и послушной девочкой.

Да уж! Знала бы эта мама, как сильно испортилась Соня, когда вышла за меня замуж!

Знала бы она, какой подлой она стала!

В концу недели мне пришло уведомление с госуслуг, что моя жена подала на развод.

Тут уж я не выдержал и поехал на квартиру.

Соню застал в гостиной, на диване с ноутбуком.

— Ты посмотри, как ты быстренько влилась в эту новую жизнь! — воскликнул я, бросая дубленку на диван.

— Что ты имеешь в виду? — подняла удивленные глаза на меня жена.

— Уже и доступ к госуслугам сделала?

— Он всегда у меня был, — дернула плечом Соня и указала рукой на ноутбук. — Я только восстановила сим-карту и пароль по коду.

— Быстро ты разобралась! — гневно бросил я.

Хотя, да, предъявы у меня к жене были, честно сказать — нелепые.

— Ничего нового больше не вспомнила? — уже немного поменяв тон, поинтересовался я.

— Нет. Смотрела наши фотоальбомы. Мы там такие милые.

— Правда? — с иронией произнес я. — Ты, видимо, именно по этой причине сразу же и подала на развод, да?

— Нет, не по этой. А по той, что ты мне изменял. Я позавчера встречалась с Кларой, и она мне показала видео, где ты в ресторане обнимаешь и целуешь красивую блондинку.

— Это все фотошоп! — не выдержал я. — Почему ты веришь этой дуре? Ты, наверное, не помнишь, но есть такие программы, где снимается один человек, а потом вместо него вставляют мое фото — и на видео выходит точная копия меня!

Соня вздыхает:

— Ну мы же уже с тобой все решили про развод, разве нет?

Я в ступоре. Да, вроде, и я согласен на развод, только вот тем, что заработал только я — делиться не хочу!

Поэтому решаю затронуть этот вопрос:

— Давай так. Я перечислю тебе на счет десять миллионов. Это огромная сумма! Огроменная!!!

Она отрицательно качает головой:

— Двадцать пять миллионов и эта квартира. Федя, я не собираюсь с тобой торговаться!

Она закрывает ноутбук, встает и отправляется в спальню, демонстративно закрыв за собой дверь.

Ну вот. Поговорили. И я еще надеялся поторговаться?

Да тут без штанов бы не остаться и на воле!

Все, больше никаких разговоров!

Пусть подавится этими деньгами и квартирой. Я-то еще заработаю, а она на эти деньги будет всю жизнь жить. И пусть! Мне пофиг!

Так как у нас нет детей и разногласий по поводу раздела имущества, наш брак расторгают на первом же заседании.

Деньги уже бывшей жене я перевожу сразу же, и последующие пару месяцев пытаюсь забыть все, что она устроила мне, как страшный сон!

О новых отношениях даже думать не хочу!

Тендер, к сожалению, перешел в руки конкурента, но я не расслабляюсь и верю, что очень скоро получу другой!

Сегодня у меня прекрасный день — я купил квартиру. Только уже не в Сити, не хочу жить рядом с бывшей женой.

Я только что получил ключи и еду еще раз посмотреть на свою покупку.

Дом старый, начала прошлого века, потолки — четыре метра, в подъезде всего пять квартир.

Я поднимаюсь на верхний этаж, в первый раз открываю дверь своим ключом и захожу в светлую огромную квартиру.

Тут целых триста пятьдесят квадратов. В два раза больше, чем у моей бывшей жены. Не знаю почему, но мне хотелось купить что-то намного больше и намного дороже. И вообще, очень хочется доказать ей, что она приняла неверное решение.

Не найдет она в этом мире верного мужа. Потому что таких нет на свете. Все мужикам надо одно и то же: любви и разнообразия. И если женщина не может этого обеспечить, мы ищем это на стороне!

Мой телефон пиликает, выдавая оповещение, и я читаю сообщение от Миши: “Ну что, когда обмываем твою квартиру?” — интересуется он.

“Давай через час в нашем ресторане?” — отвечаю я и подхожу к окну. Вид на Храм Христа Спасителя просто ошеломляющий!

Я улыбаюсь. Кажется, в мою жизнь снова приходит гармония.

Мы много раз обсуждали с друзьями Соню и Клару. Я практически без передыха рассказал им про жену и про то, какая она растяпа по жизни. Ну не могла она все это подстроить! А вот Клара — ее лучшая подруга и продуманка — легко могла это сделать. Насчет потери памяти наши мнения разделились. Лично я верю в то, что где-то план Клары пошёл не так, и с Соней действительно что-то случилось.

Ренат же по снимкам с камеры смог нам доказать, что в красной куртке за рулем сидела именно Клара. Там на руле явно женские руки, и даже можно увидеть кольцо.

Да, и про подделанный контракт Соня точно не знала. Просто Клара пронюхала о моем доходе и устроила все это, чтобы припугнуть, чтобы я при разводе не оставил жену голой и босой.

Так что я абсолютно уверен, что Соня — простая марионетка. Была и есть. Я даже думаю, что все деньги, которые я ей перечислил, она поделит с подругой. Может, даже отдаст ей большую часть. Такова моя бывшая жена — проста как пять копеек!

Люди не меняются! И меня в этом никто не переубедит.

Я еще раз улыбаюсь прекрасной картине за окном.

Храм в белом одеянии прекрасен! Завтра в эту квартиру дизайнер начнет завозить первую мебель, и через две недели я планирую сюда въехать.

Звонок в дверь прерывает мои радужные мысли.

Кто же это может быть? Возможно, соседи хотят познакомиться?

Я смело отправляюсь в прихожую и распахиваю дверь.

За порогом стоит парень:

— Добрый день. Полонский Федор Борисович? — читает он с листочка.

Я киваю.

— Вам доставка!

Он передает мне что-то объемное, завернутое в крафтовую бумагу и обвязанное широкой красной лентой.

Интуитивно я уже догадываюсь, что это. Это картина Сони. Последняя ее картина!

Я принимаю ее, затаскиваю в квартиру и разрываю бумагу.

Сегодня я стала разведенной женщиной. Нет, не так. Сегодня я стала богатой разведенной женщиной!

Наверное, наконец-то, можно расслабиться, но все равно идиотская привычка быть всегда начеку и ждать подвоха мне не дает покоя.

Первым делом я звоню своему знакомому и прошу его прийти ко мне на квартиру, чтобы отключить все камеры и прослушку, натыканные моим уже бывшим мужем.

Хватит! Почти месяц я находилась под колпаком и развлекала Федю рассматриванием фотоальбомов и безучастным видом.

Лучше бы стриптиз устроила! Иногда так и подмывало! Он ведь уверен, что я на это не способна. Только я боялась, что он передумает и даст мне второй шанс, вот и не стала рисковать. Хотя нет, он не настолько смел.

На сегодня у меня два дела, и оба очень важные.

Первое — поехать навестить родителей в их старенький дом за МКАДОМ и обрадовать их, что скоро они переедут в новый, который я им куплю.

Ну и второе дело — повидаться с моей любимой подругой.

Мне было так стыдно, когда она пришла в больницу и пыталась мне доказать, что мой муж мерзавец, а я его защищала! Правда, во второй раз, когда она уже уходила, я обняла ее и тихо прошептала на ухо: “Потерпи чуть-чуть, пожалуйста!”

Да, я могла и дальше играть, но Клара, после родителей — единственный человек, который меня любит всем сердцем. Впрочем, и я ее тоже.

Она тогда отстранилась, посмотрела мне в глаза, кивнула и вышла из палаты.

Сейчас же я иду в редакцию, где она работает, и, когда уже подхожу к зданию, набираю сообщение: “Выходи, пообедаем в нашем ресторане”.

По привычке озираюсь по сторонам. Мало ли! Может, Федя и дальше продолжает слежку за мной. Но, вроде, нет. Да и смысл? Мы оба получили то, что хотели.

Нет, не так!

Мы оба получили то, что заслужили!

Я захожу в ресторан, выбираю наш с подругой любимый столик у окна и присаживаюсь.

Клара врывается в зал, как фурия, сразу находит глазами меня и быстрой походкой подходит к столу.

Плюхнувшись на стул, она закидывает ногу на ногу и с вызовом смотрит. Мол, ну давай, выкладывай уже!

И я начинаю:

— Можешь меня поздравить. Я разведенная богатая женщина.

Она меняется в лице и восклицает:

— Чтоб я сдохла!

— Не надо. Ты мне нужна живой и невредимой, — с улыбкой отвечаю я.

— Та-а-а-ак! — тянет она. — А теперь давай с самого начала.

И я рассказываю.

Все началось чуть больше трёх лет назад, когда мы с Кларой на два дня раньше вернулись с Алтая. Я тогда позвонила Феде из такси, но когда приехала домой — поняла, что у него была любовница. В нашей с ним спальне! Он привел в наш дом, в нашу постель другую женщину.

Сказать, что у меня тогда был шок — ничего не сказать. Даже сейчас, вспоминая тот день, я не могу удержаться, и слезы предательски текут из глаз.

— Ну не плачь ты уже, хватит, — Клара берет салфетку и вытирает мне щеки, — я помню, как ты тогда спешила домой — к нему.

Да, я и правда тогда очень соскучилась по мужу. Моя любовь, видимо, действительно была безграничной, потому что любая другая бы уже точно устроила скандал, а я просто завернула картину в бумагу и отвезла в подвал к родителям.

— А что там было-то, на картине? — спрашивает Клара.

— Я писала ее на заказ по фотографии девушки. Заказал мне ее парень, попросил сделать похожей на картину голландского художника Яна Вермеера — “Девушка с жемчужной сережкой”. Там молодая женщина смотрит через плечо прямо на художника, на ее голове тюрбан. Ты сто процентов знаешь эту картину, — заверила я подругу.

— Да Бог с ней, дальше-то что было!

Я выдохнула. Вспоминать было неприятно.

— Единственное украшение, которое было на девушке — это большая жемчужная серьга. Вермееру понадобилось всего два мазка белой краски, ну, мне чуть больше, но когда я подошла к картине — меня ждал сюрприз. В ухо было приколота настоящая жемчужная сережка.

Я замолкаю и смотрю на подругу.

— А это не мог Федя купить и типа преподнести тебе как подарок? — выдвигает версию она.

Я горько улыбаюсь:

— Я, дурочка, тоже так сначала подумала. Правда, вторая мысль меня сразу остановила: он же никогда не интересовался тем, что я пишу, вообще не подходил к моим работам, да и вряд ли бы стал портить картину, знал, что я очень серьезно отношусь к этому. Серьгу вообще-то впихнули в ухо грубо, сделали с холсте большую дырку. А к вечеру я уже обнаружила вторую жемчужину под кроватью. Так сказать, под нашим семейным ложем.

Клара кивает:

— Понятно, тебе любовница подложила свинью. Передала, так сказать, приветик. То есть, в тот день ты впервые узнала об измене?

— Да. А потом всё вообще пошло по нарастающей, или это у меня глаза открылись, и я стала замечать этих свиней, как ты сказала, повсюду. Однажды я даже трусики в бардачке нашла! А года два назад мне вообще названивали и просили "отдать мужа, так как он меня не любит". В общем, я стала ходить к психологам и искать причины в себе.

— А мне ни разу не пожаловалась, — с упреком нахмурилась Клара.

— Стыдно было. К тому же я все думала, что мне удастся сохранить семью… — я прячу глаза, но потом все же поднимаю взгляд и спрашиваю: — А ты как узнала, что он мне изменяет?

Клара отмахивается:

— Когда ты исчезла, я весь город на уши поставила! У меня к вечеру уже было полное досье на твоего Полонского! Мой генерал-майор наконец-то и на меня поработал на славу, а не только на свой следственный комитет. Если бы ты не нашлась, Федя бы сдох где-то в тюряге, уверяю тебя! Я бы сама пробралась и лично бы его прикончила!

Глаза её сверкают решимостью даже теперь.

— Спасибо, — еле слышно произношу я.

— Ты знала про его капитал? — вдруг резко переводит тему подруга.

— Узнала, когда мы купили квартиру, и он там поставил сейф. Я спросила, какой там пин-код, но Федя отмахнулся, мол, сейф просто для антуража. С третьей попытки я его угадала — и нашла договор, по которому в случае развода я получу дырку от бублика. Подпись, кстати была моя, но это… я сразу вспомнила, как он мне подсунул пустые листы, так что в суде я мало бы что доказала…

Клара ахает:

— Вот же г@ндон!

Я улыбаюсь, слыша реакцию подруги. Да, она такая. Всегда говорит то, что думает!

— Но даже после этого я не ушла от него.

— Любовь зла, — хмурится подруга.

Но я качаю головой.

— Потому что поняла, что буду полной дурой, если не возьму своего.

Подруга сжимает мою ладонь, и я продолжаю рассказ.

Нет, я не долго готовилась. План созревал постепенно, но полностью сформировался, когда мы купили дом и стали приезжать туда на выходные. Сидя за рулем, я подмечала то, что могло бы мне помочь: где есть камеры и где их нет, вот густая лесопосадка, а вот безлюдная речка. Один раз я включила тостер, и в доме выбило пробки — и тогда я поняла, как можно обесточить все камеры.

На самом деле нет ничего сложного, когда есть цель и голова на плечах.

Это было субботнее утро, когда я приехала в дом, а Федя позвонил и сказал, что будет поздно ночью.

Произошел щелчок, и я сразу поняла, что этот день — последний в нашей семейной жизни.

Я раньше думала, что не смогу жить без Феди. Он был моим всем! Но когда любви много — она заполняет, заполняет сосуд, а потом она из него начинает выливаться. И ее не собрать, ее не вернуть. Много любви тоже плохо, ее совсем не остается на себя и других, и когда вся любовь в одном кувшине — другие стоят пустыми.

Не знаю, кто меня вел за руку, может, ангел-хранитель, но у меня все получилось четко.

Выбив пробки, я уехала в шопинг-молл, переоделась в туалете в мужскую одежду, нацепила бороду и на попутке добралась до речки. Испачкав ботинки мужа грязью и своей кровью, я вернулась, переоделась, пообедала в ресторане и купила красную куртку. Дома я сначала вырубила камеры, а затем включила питание и стала ждать мужа с работы.

В три утра я выехала на его “Майбахе” к речке. За рулем сидела я в красной куртке как у мужа, а на пассажирское сиденье усадила надувную куклу в белой шубе.

Когда горел любимый автомобиль мужа, я испытала кайф.

Я наблюдала за этим из лесопосадки, видела, как кто-то его даже пытался потушить. Жаль, что я не могла дождаться, пока он полностью сгорит. Мне нужно было спешить — уехать из города на попутке. Тут также пригодилась мужская одежда и борода.

Где-то я прочитала, что месть пахнет кровью.

Но нет, не только этим. Она пахнет эмоциями. Разными. И отчаяньем, и страхом, и сожалением, и удовлетворением.

Я заканчиваю свой рассказ и вижу, как моя подруга плачет.

— Клар, ну ты чего? — пугаюсь я.

— Я так горжусь тобой, Сонька, — шепчет она, — ты такая молодец!

Мы обнимаемся с ней, заказываем по стейку и строим планы совместного путешествия.

У меня на сегодня еще одно дело — увидеть родителей и сказать маме, что я все вспомнила. В общем, порадовать ее.

От родителей на ночь я все же собираюсь в свою квартиру.

— Да оставайся, — просит мама, — утром уже поедешь!

Но нет, мне хочется все сделать до конца этого дня. И хоть я понимаю, что адресат его получит не сегодня, а обязательно на какой-то праздник, закончить мне хочется именно сейчас.

Я спускаюсь в подвал, достаю ту картину с жемчужной серьгой и вместе с ней возвращаюсь в свою квартиру.

По дороге заказываю краски и кисти, и к моему возвращению они меня уже ждут у порога.

Я разрываю бумагу и смотрю на девушку. Жемчужная серьга почти вывалилась из ее уха. Я поправляю ее, беру краски и пишу большие цифры: 29-02-21

Два года спустя

Самое сложное в отношениях — привыкать к другим мужским рукам.

Вот он смотрит на меня, его глаза горят, у него красивые, по-настоящему мужские руки, но когда он дотрагивается до меня, просто приобнимает, когда мы заходим в ресторан — мне хочется увернуться.

Клара говорит, что я дура и зациклилась на том, на что вообще не стоит обращать внимание.

— Главное в мужчине — не руки, а…

Я закрываю ее рот ладонью и смеюсь:

— Стоп, я знаю, что в мужчине главное!

Мы сидим у меня в гостиной, едим пирог с вишней, пьем вино и в пятый раз смотрим “Титаник”. Не знаю, почему подруга любит этот фильм, но я никогда не отказываю ей в удовольствии вместе его посмотреть.

Клара вырывается и хохочет:

— Если ты знаешь, то смотри туда, а не на руки!

— Да я же не про них совсем. А про ощущения. Они чужие, понимаешь?

— Ну так привыкнешь, — рычит она. — Три года без секса, где такое видано? Красивая, молодая девушка — и без члена!

— Клара! — снова пытаюсь остановить ее я, смеясь, но она вдруг спрашивает:

— Кстати о члене! Как там Полонский? Больше не появлялся?

— После того, как купил квартиру с видом на Храм Христа и каждый день просит Бога, чтобы наши с ним дорожки не пересекались? — хихикаю я. — Нет, с тех пор он исправно молится, и Боженька его бережет.

Когда я два месяца назад открыла свою школу рисования, то думала, что он все же придет меня поздравить. Но нет, он или не следит за моей жизнью, или смертельно сильно обижен, что я отобрала у него половину состояния.

Я вдруг становлюсь серьезной, забываю про бывшего мужа и признаюсь подруге:

— Я знаю, почему так происходит! Я имею в виду чужих мужчин.

Она смотрит на меня распахнутыми глазами:

— Правда? Ну-ка, давай, очень интересненько!

Я облокачиваюсь на спинку дивана и выдаю свою версию, к которой пришла уже давно:

— Я их не подпускаю к себе из-за психологической проблемы.

— Ты опять ходишь к этим шарлатанам-психологам? — рычит подруга.

— Нет! Я сама до этого дошла! — гордо сообщаю я.

— А! Ну, тогда рассказывай! — дает отмашку Клара.

Я набираю воздух в легкие:

— Я чувствую за собой… — я смотрю на подругу и никак не могу подобрать слово.

Вину? Точно нет. Ошибку? Нехороший поступок? Тоже мимо.

Клара ждет, подняв две идеальные брови.

— Не знаю, как объяснить, но то, как я поступила с Федей, очень… — я снова пытаюсь подобрать слово, и на ум приходит только одно: — жестко.

— Я бы сказала, поучительно! — Клара поднимает указательный палец и машет им перед моим носом.

— Я думаю, что я боюсь, что мой новый мужчина узнает об этом — и сбежит от меня, — я вздыхаю и складываю руки на груди.

— Вот как? — удивляется подруга, но кивает. — Кстати, может быть.

Я радуюсь, что меня поняли. Ну правда, за последний год у меня было более двадцати первых свиданий. До вторых не дошло, и все по моей вине. Лично я бы вряд ли смогла довериться мужчине, который в прошлом вот так отомстил своей жене-изменнице и оставил ее с носом.

— Ну так это решить проще простого! — разводит руки в стороны Клара.

Я удивленно смотрю на нее:

— И как?

— Рассказать ему все!

— На первом свидании? — хлопаю глазами я.

— Можно на втором. Скажи, из тех, с кем ты была на первом, есть тот, которому ты готова признаться в этом?

Я делаю вид, что задумалась, хотя на самом деле этот мужчина, конечно же, сразу пришёл мне в голову.

Клара без слов все понимает и спрашивает:

— Как его зовут?

— Ты будешь смеяться, — хихикаю я.

— Имя, сестра! — прыскает она.

— Василий, — выдаю я уже сквозь хохот. — Он, кстати, никак не отстает и каждый день мне пишет.

Подруга заваливается на подушку:

— Федя, Вася, Коля, Петя, — она смеется, вытирая слезы, и добавляет: — Впрочем, я считаю, что женщина по имени Клара точно не имеет права судить этих мужчин.

Когда мы уже успокаиваемся, она тычет пальцем в мой телефон и приказывает:

— Давай, пиши ему!

— Что?

— Что ты наказала мужа-изменщика.

— И он тогда мне больше не напишет, — расстраиваюсь я.

— Вот и узнаем! — она снова указывает пальцем на мой смартфон. — Давай, я надиктую.

Я беру его в руки и смотрю на подругу.

Она устраивается поудобней и диктует:

— Привет, Вася. Ты мне очень нравишься, но у меня в прошлом неудачный брак. Мой муж мне изменял, и я его наказала, — Клара смотрит на меня, и мне ничего не остается, как быстренько набрать этот текст.

— Я подставила его и посадила за решетку на две недели, — продолжает она.

Я вздыхаю, но набираю этот текст. Самой интересно, что из этого выйдет.

Подруга молчит, и я не выдерживаю:

— Ну? Дальше?

Видно, что она продумывает всё в голове, прищуривается и продолжает:

— Если ты будешь мне изменять — я сделаю с тобой то же самое!

Мою серьезность снова как рукой снимает, но я набираю текст, хихикая и представляя себе, что он мне ответит.

Если, конечно, вообще ответит, а не заблокирует мой номер.

— Но если ты не будешь мне изменять — я готова пойти с тобой на второе свидание, — продолжает Клара, не обращая внимание на мое веселье.

Я печатаю текст и, чтобы не передумать, сразу отправляю.

— Ну все, пока, Вася! — одной рукой я машу телефону, а второй кладу его на столик.

Клара разливает остатки вина по бокалам, мы чокаемся, и в этот момент смартфон оповещает о новом сообщении.

Я хватаю свой новенький айфон, и мы с Кларой читаем ответ от Васи: “Время и место! Обожаю умных женщин!”

Мы переглядываемся с подругой, и она восхищенно, куда-то в потолок произносит:

— Кстати, отчество Васильевна для детей — очень даже ничего!

Два года спустя

Сегодня мы снова с мужиками встречаемся у меня дома.

У нас уже это вошло в привычку — первого числа каждого месяца они приезжают ко мне в дом, мы паримся, а потом за ужином делимся новостями.

Знаю, что сегодня мы будем обсуждать меня, а именно мое желание снова затянуть на своей шее аркан.

Да, кажется, я уже отошел от предательства Сони и снова готов нырнуть в семейную жизнь. Нет, предложение я еще не делал!

Если честно, то я Викторию еще даже к себе не приглашал. Встречались мы, в основном, у нее.

Вика очень отличается от Сони. На этот раз моя избранница и сама прекрасно зарабатывает, а не сидит дома и не изобретает планы, как отобрать у меня половину имущества. Такая — сама потребует брачный договор, и лучше все сразу решить на берегу, чем разбираться в шторм посреди моря.

Друзья приезжают к восьми, к тому времени моя домработница уже накрыла для нас стол в столовой, а я затопил баньку.

— Ну, что нового? — спрашивает Миша, растягиваясь на самой верхней полке.

Там жарит не по-детски, и мы с Ренатом все время удивляемся, как он так долго выдерживает.

— Ты тоже присядь, — указываю я на место рядом со мной Ренату.

Тот плюхается рядом, смеется и выдает:

— Видимо, новости такие, что нам всем лучше лечь!

Я молчу, но он продолжает:

— Наверное, жениться собрался?

Я его знаю два года, но он не перестает меня удивлять. У него не только острый ум, но и шикарная интуиция! Он считывает людей за секунду.

— Уже сделал предложение? — продолжает он бомбить вопросами.

— Нет. Но кольцо купил, — признаюсь я.

Ну, а чего тянуть. Мне уже действительно хочется, чтобы дома кто-то ждал. И детей хочется.

— Как зовут? Чем занимается? — спрашивает Миша.

— Финансовый аналитик. Зовут Виктория, — с гордостью отвечаю я.

— Виктории серьезные, напористые, их аналитический ум легко отделяет ложь и лесть от правды. Они тщательно планируют свою жизнь и не полагаются на случай, так что, если она с тобой, то поверь мне, это она выбрала тебя, а не ты ее, — ухмыляется Ренат.

Я вздыхаю:

— Умеешь ты испортить настроение.

— Да ладно, не бери в голову! — отмахивается он.

— Лучше познакомь нас, и тогда мы выдадим тебе полную картину будущего, — добавляет Миша.

— Ты Соню видел еще до того, как я на ней женился. И что? Почему не остановил? — не могу удержаться от упрека я.

— Э-э! Соню ты сам довел! — сразу же защищается Миша. — Она нормальная баба. Кстати, видел ее буквально на прошлой неделе — с каким-то мужиком в ресторане на Патриках.

— Очередной лох, который отстегнет ей с десяток лямов! — рычу я.

— Не похоже, что у него есть большие деньги, — отвечает Миша.

— Так ей и надо, — цежу сквозь зубы я.

Не могу я ее простить! Я ведь этот поддельный договор сделал всего лишь на всякий случай. Не собирался я его применять, если бы она нормально себя вела.

А она поступила подло! Кроме того, что оттяпала у меня половину только мной заработанного капитала, еще и на пятнадцать дней засадила в тюрьму. И я не знал, кончатся ли они, эти дни.

Ренат как-то сказал, что Соня достойна уважения: так идеально все спланировала и выполнила! Ну так давайте тогда дадим ей медаль и назовем ее: “За унижение мужа!”

Мне даже слышать это неприятно! Миша тоже спустя какое время чуть ли не восхищаться ею стал.

Я бы посмотрел, что они сказали, если бы посидели две недели в общей камере!

В общем, лучше бы я не начинал эти разговоры о бывшей! Весь вечер мне испортили мои друзья.

На следующий день я все же решаю не мешкать, не тянуть и звоню невесте с самого утра:

— Викуля, привет! Как ты смотришь на то, чтобы заглянуть в мое гнездышко сегодня и посмотреть, как живет старый холостяк?

— Я смотрю на это положительно, — коротко отвечает девушка.

— Отлично! Тогда я заеду за тобой к банку в шесть?

— Да, Федор, договорились!

Да, моя Вика не такая нежная и мягкая, как Соня, но как оказалась, бывшая-то и не была такой, а только играла роль!

Так что для девушки лучше быть честной и осторожной, чем казаться душкой и держать наготове нож, чтобы пырнуть им в спину!

Вечером я заезжаю за Викторией, и мы едем ко мне, в мою уже обжитую квартиру в Пожарском переулке.

Мы поднимаемся на последний этаж, заходим — и я вижу, что Вика улыбается.

— Нравится моя берлога? — довольный, усмехаюсь я.

— Тут явно хорошо поработал дизайнер, — отвечает она холодно.

Мы проходим из одной комнаты в другую, и в кабинете она останавливается перед картиной, которую мне подарила Соня.

Да, может, я действительно на всю голову отбитый, но я разместил её на видном месте в своем кабинете. Повесил для того, чтобы каждый день помнить, насколько коварны женщины и как сильно они умеют бить под дых.

— Эта картина явно появилась у тебя позже, — хмурится Вика.

— Можно узнать, почему ты пришла к этому умозаключению? — я улыбаюсь, чтобы не выдать свою злость.

— Она совершенно не вписывается в атмосферу твоей квартиры, — спокойно выдает Вика и подходит к ней ближе. — Это настоящая серьга?

Я киваю, сжимая пальцы в кулаки.

Надо было выкинуть эту картину на помойку в тот же день, когда мне ее принес курьер!

— А что значат эти цифры? — Вика подходит еще ближе и трогает их пальцем.

— Это дата смерти моей матери, — отвечаю я трагическим голосом.

Мама никогда не любила Соню и так и не приняла ее. Она считала, что жена меня недостойна. Хорошо, что она так и не узнала, что Соня не только не смогла родить мне ребенка, но и подло поступила со мной!

— Ой, прости, я не знала, — хмурится Вика. — Мне очень жаль.

Я продолжаю строить из себя мученика и предлагаю:

— Вернемся в гостиную?

Но Вика не спешит:

— Кто тебе подарил эту картину?

Я теряюсь, сглатываю и спрашиваю:

— Какое это имеет значение?

Девушка тянется и трогает пальцами жемчужину:

— Это картина явно что-то говорит, только я не могу понять что, — она поворачивается ко мне и спрашивает: — Не хочешь рассказать?

Я отрицательно мотаю головой и еле сдерживаю себе:

— Нет. Это мое прошлое. Я же не лезу в твое!

Да, видимо, это сказано очень резко, потому что Вика оборачивается, и я впервые вижу в ее глазах гнев.

Сглаживать не хочется. Если я сейчас все эту спущу, то завтра я буду у нее под каблуком.

— Эту картину подарила тебе твоя бывшая жена? — прищуривается Виктория.

— Да! — вырывается у меня.

Она улыбаясь, кивает:

— Я так и подумала! Только не могу понять, что ее связывает с этими ужасными цифрами.

Рассказать, что это был код от сейфа? Ни за что!

— Она недолюбливала мою мать, — коротко отвечаю я, но Вика мне не верит.

— Ты ей изменил, да?

На ее лице все еще улыбка, но она больше похожа на оскал. Хоть я и не спешу отвечать, Вика и так все понимает и добивает меня:

— Если я узнаю, что ты мне изменяешь — я оторву тебе яйца, понял?

Она поворачивается и уходит из кабинета.

Я провожаю ее стеклянным взглядом. Ноги практически не держат, и я присаживаюсь в кресло.

Что делать дальше — не знаю. Вика мне очень нравится, но зажимать себя и пугать я не позволю!

Пока я сижу и думаю, слышу, как Вика снова возвращается в кабинет.

Она заходит, качая шикарными бедрами, и теперь на ней одни шпильки.

— Раз ты не позаботился об ужине, то о нем позабочусь я.

Она проходит ближе ко мне, садится на стол и раздвигает ноги.

В голове почему-то звучит фраза “Кушать подано”. Мне за свои мысли даже немного обидно, но отказаться от того, что мне только что предложили, я точно не смогу.

Это очень красиво и, черт побери, я хочу эту женщину так, как никого никогда не хотел!

Я встаю и оказываюсь с ней практически нос к носу.

Вика тянется к пряжке и отщелкивает ее.

— Ты ведь будешь хорошим мальчиком, правда?

Я киваю. Меня ведет от ее запаха и наглости. Я наклоняюсь и прокладываю дорожку поцелуев по ее нежной шее.

— А эту картину мы оставим, — шепчет она мне в ухо.

— Зачем? — я выпрямляюсь, как струна.

Она тянет меня за галстук к себе:

— На добрую хорошую память…